Читать книгу: «Дом стыда»

Name: Дом стыда
Author: Лин Йоварт
ISBN: 978-5-04-251597-2

Лин Йоварт

Шрифт:

Lyn Yeowart

The Hollow Girl

* * *

Между идеей
И реальностью
Между помыслом
И действием
Упала Тень
Т. С. Элиот. Полые люди¹

Не проходите мимо! Посмотрите на удивительную Дырявую девушку! Всего шесть пенсов! Девушка с дырой прямо посредине туловища. Встаньте перед ней, и вы увидите через дыру красный бархатный занавес позади. Если хотите, просуньте руку. Думаете, это какой-то фокус? Надувательство? Что такого не может быть? Ошибаетесь! Вы такого никогда раньше не видели и никогда больше не увидите. Не проходите мимо! Удивительная Дырявая девушка! Всего шесть пенсов!

Пролог

Последнее убийство

1977 год

Он имеет наглость смеяться, словно они не убийца и жертва, а старые друзья.

– Мне кажется, если б вы отравили меня, я бы это почувствовал.

Тем не менее он вытирает краешки рта полотняной салфеткой, водит языком внутри по щекам, облизывает губы. О боже, да, что-то такое есть. Что-то горькое, едкое, резкое. Жжет? Почему он сразу не заметил? Сердцебиение учащается. Зачем он согласился прийти на этот ужин? Из самомнения?.. Он выплевывает остатки еды изо рта, отодвигает тарелку. Хмурится, моргает. Почему все плывет перед глазами?

Инстинктивно тянется за вином, чтобы очистить от яда рот, горло, легкие, вены, нервы, кости, клетки, атомы, но рука застывает, когда в мыслях возникает оглушительная дилемма: яд, возможно, содержится как раз в вине.

– Вы хотите денег? В этом все дело? У меня есть деньги. Много денег. Вам хватило бы до конца жизни.

– Нет, деньги мне не нужны.

Он пытается осмыслить заключенную в этих словах нелепость. Разве есть люди, не нуждающиеся в деньгах?. Голова работает с трудом – словно трутся одна о другую полоски темно-синего бархата или передние лапки навозной мухи. Нужно сосредоточиться. Включить мозги. Как в тот раз.

Желудок пронзает острая, как нож, боль, но он заставляет себя задать очередной логический вопрос:

– Тогда что вам нужно?

В ответ – молчание.

Он пытается зайти с другой стороны:

– Но это же глупо. Вас поймают.

– Странно такое слышать, особенно от вас. Кого-кого, а меня точно не поймают. – В воздухе повисает указательный палец в перчатке. – Вообще-то мне действительно кое-что от вас нужно…

Он держится за живот. Нестерпимая боль.

– Что? Чего вы хотите?

– Сначала посмотрите, что у меня с собой.

Тревога ледяными струйками растекается по венам, но он как завороженный смотрит на коричневую бутылочку, стоящую на краю стола.

– Это противоядие.

Он пытается схватить флакон, но его пальцы, точно резиновые, промахнувшись, шлепают по столу рядом с тарелкой. Стол, помещение, чужие руки в перчатках начинают странно раскачиваться, словно кабинка канатной дороги на слабом ветру.

– Я отдам вам то, что вам нужно… этот пузырек, если вы дадите взамен то, что требуется мне. Договорились?

Он пытается встать, но еще один приступ боли заставляет его согнуться пополам. Приходится хватать ртом воздух, словно пловцу, вынырнувшему из-под воды. Он издает мучительный стон, приподнимает голову, чтобы не дать мозгам развалиться на части.

С другой стороны стола слышится:

– Так мы договорились?

Он кивает. Разве у него есть выбор?

– Прекрасно. Согласно «Справочнику домашних ядов Фоулера», галлюцинации и боль закончатся через… – Они оба поворачивают головы к часам на стене – тик-так, тик-так, все громче и быстрее, все громче и быстрее, стрелки то приближаются, то отдаляются. – Примерно через полчаса. Закончится и ваша жизнь. Если, конечно, вы не проглотите вот это. – Рука в перчатке помахивает бутылочкой вне досягаемости. – Так что не пытайтесь хитрить, хорошо?

Боль и страх становятся такими нестерпимыми, что теперь уж над ним любой сжалился бы. Любой, кому неведомо, что он совершил.

– Хорошо, хорошо, я ничего не буду делать… Просто поторопитесь…

Ответ проникает в мозг вяло и мучительно медленно. Желто-зеленый воск в ушах плавится, накатывает и отступает волнами, слова застревают в этой трясине, их приходится выковыривать, как муравьев из банки с медом.

Неточные подробности, пусть мелкие, все еще нервируют его, искажают представление о его блестящих способностях. Да никто и не станет читать этот бред. Все до смешного просто: как только он проглотит антидот, он немедленно уничтожит документ и убьет несостоявшегося убийцу. Поправка: сначала убьет убийцу, а потом уничтожит документ.

Откладывая авторучку и поднимая голову, чтобы произнести: «Я выполнил уговор, теперь очередь за вами», он уже планирует реванш. Но при этом пыхтит от страха и облегчения – руки в перчатках приближаются, протягивая бесценную коричневую бутылочку.

Он хватает ее и поспешно отвинчивает крышку, однако подносит ко рту медленно, чтобы не расплескать ни капли спасительной жидкости. Запрокинув голову, выливает в горло все содержимое и облизывает край. Густая маслянистая жидкость охлаждает глотку, проникает в вены – тяжелая и быстрая, словно ртуть.

Отпустило. Ура, отпустило!

Странно – средство имеет и запах, и вкус мяты…

Поняв, что произошло, он приходит в ужас.

– Ох, прошу прощения… Вы подумали, что это противоядие? Ошибочка вышла, как сказали бы вы.

Чужой голос то отдаляется, то приближается, словно эхо. Бьет то в один висок, то в другой.

– Но ужин действительно был отравлен, можете не сомневаться. Средством для чистки духовок с добавкой некоторого количества средства для чистки унитазов. Разумеется, согласно «Справочнику Фоулера», вы оклемались бы через час с небольшим, сильно проблевавшись. А вот бутылочка, которую вы только что осушили… Смертельная доза масла мяты болотной, причем вы выпили ее добровольно и даже с жадностью. Так что в любую секунду сейчас начнется настоящая агония, и боюсь, – послышался вздох, – что единственный антидот от этого яда – смерть.

В рассыпающейся мозаике последних слов звучит неприкрытый ужас:

– Что я… вам… сделал?

Часть I. Первое убийство

Джейн

1961 год

Миссис Алисия Уайтхолл была одной из тех женщин, которые не потерпели бы на свадьбе дочери ничего шумного и вульгарного. Если не считать таковым мистера Уайтхолла, самого богатого человека региона, сколотившего состояние на выгодной торговле пестицидами. Поэтому гостям приходилось громко смеяться над шутками в до одурения длинной речи отца невесты. Каждая вторая фраза заканчивалась намеками на события, которым предстояло произойти в супружеской постели Гейл² и Джеффа.

А я, бог мой, стояла там, как наивная дурочка, мне было всего четырнадцать лет, и до меня не доходил смысл ни одной из его шуток. Однако в тот вечер я узнала мистера Уайтхолла совсем с другой стороны.

На дурацкой свадьбе я оказалась по единственной причине – моя подруга Люси была сестрой невесты и придумала способ, как меня туда протащить. Прекрасно изучив принцип работы мозгов своей матери, Люси дождалась момента, когда до свадьбы осталось всего две недели и невеста в возбуждении вертелась перед зеркалом, окруженная пеной белоснежных нижних юбок. Миссис Уайтхолл визгливо крикнула: «Стой смирно, Гейл!», пытаясь прицепить фату к цветочной клумбе на голове дочери. Выбрав подходящий момент, Люси плюхнулась на кровать сестры и заскулила: «Такая ску-у-ука! Одно старичье. Можно Джейн придет со мной на свадьбу?» Она ныла и ныла, пока миссис Уайтхолл не проскрипела: «Ладно, приводи свою глупую маленькую подружку. Но я не стану заказывать лишнюю порцию жареной курятины, слышишь?»

Когда Люси рассказала эту историю, мы чуть не надорвали животы от смеха. Люси умела передразнивать мать, как настоящая актриса, хотя могла бы лишний раз не изображать, как та называла меня «глупой».

На свадьбе я до этого ни разу не бывала, поэтому по совету мистера Батлера, которому я рассказала эту историю, постаралась засунуть слова о «глупой маленькой подружке» в дальний угол сознания, да только у меня ничего не вышло. Они отказывались испустить дух, словно живучая крыса, чью лапу прищемило в мышеловке. Слова эти метались туда-сюда и скалили на меня зубы.

Короче, в десять вечера великого события я сидела за одним из столов, расставленных вокруг площадки для танцев в банкетном зале «Балларат». Одна. Букет невесты попугаем упорхнул к гостям, свидетель жениха пообнимался с унитазом, а счастливые молодожены ушли наверх переодеться в наряды для брачного путешествия одинакового фасона. Нам бы с Люси бегать вокруг столов, хватать куски торта и допивать оставшееся на донышке шампанское, чуть-чуть пьянея, – но нет, я сидела сама по себе, в то время как Люси топталась на танцплощадке среди других пар с тем самым свидетелем жениха. Всякий раз, когда они приближались, я пыталась поймать взгляд Люси и показать ей глазами, что пора, мол, и честь знать, но она смотрела в лицо партнера так, словно всю жизнь мечтала вальсировать с ухмыляющимся, тощим, прыщавым девятнадцатилетним юнцом. А так как они танцевали уже пятый раунд (я считала), мне стало ясно, что Люси, погрузившись в розовый туман, променяла меня на Рвотного мальчика.

Тем не менее я не могла отвести от них глаз. Вот почему подскочила, когда на стул, где положено было сидеть Люси, опустился мистер Уайтхолл и, наклонившись ко мне, спросил:

– Чего такая красивая девочка повесила нос, а?

Я не поняла, зачем он сел рядом. Он и миссис Уайтхолл мнили себя выше всех, потому что бизнес принес им неожиданное богатство. Раньше он со мной вообще не разговаривал, хотя я бывала у них кучу раз. Люси объясняла такое отношение тем, что мой отец умер три года назад, но это, конечно, фигня.

От мистера Уайтхолла разило пивом и чем-то еще – может быть, ядовитыми инсектицидами и той дрянью, которую он продавал фермерам и садоводам по всей Австралии. Я отклонила туловище немного в сторону, надеясь, что он не заметит и не обидится.

– Нет, со мной всё в порядке, мистер Уайтхолл. Просто… – я пожала плечами, – я наблюдаю за Люси.

Перехватив мой взгляд, он рассмеялся.

– Ты скоро сама будешь танцевать на своей свадьбе и готовиться… – Его голос стал ниже, и он заговорил медленнее, словно что-то застряло у него во рту: – К су-пру-жес-кой постели.

Мистер Уайтхолл запрокинул голову и допил пиво, дождавшись, когда последние капли стекут по стенкам бокала и упадут ему в глотку.

Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел. Нет, правда, хотела. Клянусь. Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично. На меня никто не обращал внимания. В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить.

И это, конечно, было первой ошибкой.

– О да, – сказал он нормальным голосом, поставив пустой бокал на стол, – ты такая симпатичная… Тебя в два счета заграбастают.

Попытался щелкнуть пальцами, но они были мокрые после бокала. Тогда мистер Уайтхолл поднес пальцы к глазам и попытался щелкнуть ими еще раз, озабоченно хмурясь, как будто на свадьбе дочери для него не было дела важнее. Сдавшись, он махнул рукой и положил ладонь на спинку моего стула.

– Такая симпатичная… – прошептал он и добавил громче: – Эй, ты почему ничего не пьешь? Так не пойдет. Я кучу денег потратил на это гульбище. Тебе надо выпить. – Он взял пустой бокал и озадаченно пробормотал: – Мне, кажется, тоже. Ну, тогда… – Он взял со стола карточку для рассадки гостей и вскинул указательный палец. – Джейн Макэвой, что ты будешь пить?

– Э-э… лимонад.

– Не, – сказал он, встал со стула и, взяв меня за руку, тоже заставил подняться. – Пошли. Есть отличное шампанское. – Неопределенно махнул в сторону двери. – Я для себя припас. И для тебя.

Я взглянула на танцплощадку. Играла медленная ритмичная музыка, танцующие пары, обнявшись, двигались в унисон, словно связанные одной нитью, за которую дергал кто-то невидимый. Голова Люси покоилась на плече Рвотного мальчика, глаза были закрыты, парень придерживал ее голову сверху красной мосластой лапой.

Ну вот, а говорила «ску-у-ука»…

– Ты любишь шампанское? – спросил мистер Уайтхолл, не выпуская мою ладонь из влажной руки. – Конечно, любишь. Кто не любит шампанское?

Он засмеялся. Но, даже смеясь, смотрел не в лицо, а на мое платье. Мне его смех показался немного грустным, и у меня по спине пробежал холодок сострадания. Тем более что в этот момент на нас посмотрела хмурая миссис Уайтхолл.

«Глупая маленькая подружка» – так называла меня миссис Алисия Уайтхолл. Миссис Бисли рассказывала, что миссис Уайтхолл настоящая корова – при тебе сладенькая, как вафли в шоколаде, а стоит тебе уйти, тут же начинает хаять твою одежду, прическу, манеру говорить, твое неумение зарабатывать – и все это с такой кислой рожей, словно ей выжали в рот целый лимон.

Бедный мистер Уайтхолл. С кем ему приходится жить…

Я позволила бедному мистеру Уайтхоллу увести себя с танцплощадки в маленький коридор, а оттуда – в дверь, за которой не ожидала увидеть что-то интересное, пока он не открыл ее. В секретной комнате стоял огромный бильярдный стол, над ним висел плафон из матового стекла почти такого же размера, целую стену занимала барная стойка с зеркалами, по обе стороны большого кофейного столика стояли два мягких кожаных дивана. Когда он закрыл дверь, в нос мне ударил теплый запах – так пахнут сладкие мускусные палочки и банановое мороженое «Паддл поп».

– Ты сядь там, – он махнул рукой на один из диванов, направляясь к стойке, – а я пойду налью нам выпить по бокальчику. Или по три, – хохотнув, добавил он.

Мистер Уайтхолл открыл холодильник и достал два широких бокала для шампанского – точно такие же, какие официантка составила в гигантскую пирамиду, когда Джефф и Гейл, закончив фотосессию, явились в банкетный зал. Под одобрительные крики официантка выстрелила пробкой из одной бутылки, потом из второй, потом из третьей, непрерывно наливая шампанское в самый верхний бокал, так что вино, переливаясь через край, каскадом падало в нижние бокалы.

Мистер Уайтхолл не смог эффектно повторить фокус официантки, хотя пытался примостить всего два бокала, поставив их один на другой. Наконец это ему удалось. Он открыл бутылку шампанского и наполнил верхний бокал до краев, а нижний – больше чем на половину.

– Работа мастера, а?

Он протянул мне верхний бокал – тот, что был наполнен до краев. Шампанское пролилось мне на платье. Второй осушил одним глотком, налил снова, сел рядом со мной на диван и чокнулся с моим бокалом, отчего мой подол опять залило шампанским.

– Выпьем за…

Я так и не узнала, за что предлагал выпить мистер Уайтхолл, потому что он вдруг начал всхлипывать.

Разумеется, в этот момент я должна была встать и позвать миссис Уайтхолл. Или сказать мистеру Уайтхоллу, что пора возвращаться к остальным, чтобы не пропустить, как Джефф и Гейл отправятся на Голд-Кост в новеньком желтом «Холдене ФБ» Джеффа. Сзади должны были громыхать пустые жестяные банки с надписью «Новобрачные» и развеваться вылетающие из багажника ленты туалетной бумаги. Мне очень хотелось посмотреть – Люси обещала, что это будет умора.

Беда была в том, что я ни разу до этого не пила шампанское, Люси улетела на седьмое небо с Рвотным мальчиком, а бедный мистер Уайтхолл плакал.

Я положила ему руку на плечо – хотела утешить.

Это была моя вторая ошибка.

Мэрилин

1961 год

Миссис Дениз Монтагью из Хэрроуфорд-Холла сидела за столом в высоком черном кожаном кресле и читала вслух одну инструкцию за другой, четко выговаривая слова и сдабривая их капелькой язвительности.

С другой стороны стола дрожала девочка в форме Хэрроуфорд-Холла с табличкой на груди на имя Мэрилин Дженевив Поллард, чей выпирающий живот уже ничто не могло скрыть.

Покончив с чтением правил, старшая медсестра сцепила пальцы поверх крышки стола, надменно приподняла бровь и, растягивая слова, словно обращалась к слабоумной, спросила: «Ты все поняла?»

Мэрилин кивнула. Еще бы не понять. Она уже усвоила, что овальная вывеска на входной двери с надписью «Хэрроуфорд-Холл, приют для девушек в кризисной ситуации» – ложь. Единственная разница между стоящей перед ней женщиной и всеми другими людьми, презиравшими и бранившими ее за то, что она «залетела», заключалась в том, что власти у старшей медсестры было больше, чем у всех остальных, вместе взятых.

А еще она поняла, что посетителей Хэрроуфорда, ступавших на сверкающую черно-белую плитку внушительного вестибюля и восхищенных видом блестящих круглых столов красного дерева с вазами роз, срезанных в огромном саду, дурят по-черному. Она и сама попалась на эту удочку.

К тому времени, когда посетители доходили до застеленного ковром восточного крыла первого этажа и большого кабинета заведующей с внушительной вереницей шкафов для документации, они были не просто обмануты, а проникались благоговением. И ощущением надежности. Неудивительно, что после этого они радостно подмахивали официальные бумаги и получали на руки сияющего, новенького младенца, которого очень кстати произвела на свет одна из девушек в «кризисной ситуации».

Как корова теленка.

Разумеется, в свой первый день в Хэрроуфорде стоявшая перед заведующей Мэрилин Дженевив Поллард ничего этого не знала. Озябшая, сбитая с толку, напуганная кошмаром, в который она вляпалась, и бесконечным списком правил, что еще могла она сделать, если не кивнуть в ответ на вопрос начальницы приюта, все ли она поняла?

Но со временем даже дрожащая наивная Мэрилин сумела соединить все маленькие черные точки и понять: наружная сторона Хэрроуфорд-Холла – не более чем вывеска, начищенная до блеска не хуже стоявших в фойе столов из красного дерева.

А что касается миссис Дениз Монтагью… из нее невозможно было вытянуть ни слова правды о том, что происходило в Хэрроуфорд-Холле, так что она определенно получила по заслугам.

Элеонора

1973 год

– Ты убийство хотела? Считай, что сегодня тебе улыбнулась удача.

Детектив-сержант уголовной полиции Элеонора Смит подскочила, когда босс рявкнул ей прямо в ухо и хлопнул по столу листком бумаги. На нем каракулями начальника было написано: «Подозрение на убийство, Хэрроуфорд-Холл, Хоршем». Нахмурившись, Элеонора посмотрела на суперинтенданта Коттера.

– Да-да, ты правильно поняла – Хоршем. Так что ноги в руки и вперед. – Коттер постучал по циферблату часов, словно она уже опаздывала. – Убита медсестра. Видать, достала любовника до печенок, вот он ее и кокнул… Просто как дважды два, даже для тебя. Но я приставляю к тебе еще одну пару глаз и ушей, поскольку…

– А что местные…

Начальник выставил ладонь с растопыренными пальцами прямо перед лицом подчиненной.

– Не перебивай, Смит. Я только что хотел сказать, что в Хоршеме на весь район всего два сыща. Оба из кожи вон лезут, пытаясь установить, кто устроил пожар, в котором погибло несколько человек. Они не только сотрудника прислать – вздохнуть не могут. И смотри не запори дело! – Коттер наклонился достаточно близко, чтобы почуять пахнувшую из его рта табачную вонь. – Усекла?

– Так точно, сэр.

Он был прав. Элеонора не могла позволить себе ошибку. Два года назад, в первый день после назначения сыщем – так Коттер называл сыщиков, – она явилась в отдел уголовного розыска полиции Балларата, где Коттер во всеуслышание – а присутствовал практически весь состав отдела – заявил, что женщинам для раскрытия убийств не хватает мозгов. Эту присказку он повторял еще не один раз.

В итоге Элеонора на два долгих года застряла на мелких происшествиях, которые неохотно подбрасывал ей Коттер. Раскрывать их было легче, чем чистить вареные яйца. Настоящее издевательство. А когда он однажды поручил ей немного более запутанное дело – кражу со взломом, – то снял ее быстрее, чем срывал целлофановую обертку с пачки любимых сигарет, как только выяснилось, что преступление было частью серии вымогательств в преступном мире. В своей типичной манере начальник объявил об этом в присутствии всех сотрудников. «Я хочу, чтобы это дело было раскрыто раньше, Смит, чем ты сделаешь себе новую стрижку, так что тебя заменит Боб», – заявил Коттер. Сияя, как новенький тюбик зубной пасты, он обвел присутствующих взглядом; остальные сыщи захихикали. А ведь именно она установила, что на самом деле стояло за кражей со взломом. И предложила, чтобы Боб Патерсон провел повторный опрос свидетельницы. Пересмотр ее показаний сдвинул дело с мертвой точки. Патерсон обещал, что не забудет вклад Элеоноры, но, получив повышение по службе, на торжестве, устроенном по этому случаю Коттером, даже не смотрел на нее, не говоря уже о том, чтобы упомянуть ее заслуги.

Привычка Коттера поручать «сочные» дела сыщам мужского пола имела и положительную сторону: Элеонора прошла все имевшиеся курсы повышения квалификации, отчего ее разум был до отказа набит фактами и цифрами, связанными с ее страстью – расследованием убийств и поиском убийц.

Таким образом, предположение, что ей понадобится «помощь» в первом порученном расследовании убийства, означало двойное оскорбление. Однако ехать до Хоршема предстояло почти два с половиной часа, и попутчик ей не помешал бы… Так она думала, пока Коттер не представил вторую «пару глаз и ушей» – констебля Роланда Огье (почему-то «г» в его имени все произносили как «ж»). Роланд смахивал скорее на выпускника школы, чем академии полиции, и вряд ли имел квалификацию детектива. Оказалось, что Элеонора была права и одновременно ошибалась. Парень выпустился из академии всего три дня назад, то есть подать заявку на курсы детективов он мог только через два года. Однако министр полиции, который сам – не удивляйтесь! – никогда в ней не служил, придумал новенькую – пальчики оближешь! – программу с жутко профессиональным названием «Возьми след», по которой каждый выпускник академии, прежде чем приступить к исполнению непосредственных обязанностей, должен был месяц путаться под ногами у опытного сотрудника в избранной области специализации. Свежеиспеченный констебль Ожье избрал уголовный розыск и был отправлен в Балларат.

«Какая там, нафиг, вторая пара глаз и ушей! – подумала Элеонора. – Просто Коттер не желает позволять мне делать что-либо самой, без мужиков».

И вот спустя несколько часов они стоят и смотрят на жертву убийства в Хэрроуфорд-Холле.

– Вы увидите, – поучающим тоном сообщила Элеонора напарнику, – что яд в качестве орудия убийства обычно предпочитают женщины.

Ожье открыл блокнот и записал высказывание старшего партнера. Слово в слово, как догадалась Элеонора. Напарник с первой минуты после отправления из Балларата непрерывно все записывал, что одновременно и льстило, и раздражало. Вспомнив, что даже депутаты парламента порой несут откровенный бред, Элеонора уверенно предположила, что молодой сотрудник ровным счетом ничего не знает об убийствах и ядах. Поэтому по меньшей мере могла поделиться своими обширными познаниями.

Правда, особых навыков для понимания того, что жертву отравили, не требовалось. Опухший язык, остатки белой пены в уголках рта, застывший на лице ужас – чем не пример из учебника криминалистики?

Элеонора продолжила лекцию:

– Итак… вы можете спросить, почему именно яд является для женщин любимым орудием убийства. Для начала: массу сногсшибательных возможностей можно обнаружить в самом обычном кухонном шкафу под раковиной, в прачечной, садовом сарае или в аптечке.

Ожье тут же сделал пометку в блокноте.

– Но истинное притяжение яда… – Элеонора подошла к окну, взглянула на сплошную стену дождя и, увидев по ту сторону старого проволочного забора расплывшиеся очертания кладбища, нахмурилась, – состоит в том, что убийце не требуется вступать с жертвой в физический контакт, чтобы воспользоваться ножом, огнестрельным оружием или, боже упаси, каким-нибудь неандертальским орудием вроде молотка.

Она фактически цитировала материалы первого короткого курса, который прошла уже квалифицированным следователем, под названием «Сумасшествие и жестокость. Женщины-убийцы», и была рада, что память сохранила так много подробностей.

Элеонора поежилась. В комнате стоял ледяной холод, вид заросшего сорняками кладбища с серыми покосившимися надгробиями тоже не поднимал настроения.

– Смышленая женщина-убийца может добавить пару капель куда надо – а потом просто сидеть и хладнокровно, словно работник морга, наблюдать, как он испускает дух у нее на глазах.

– Или, – Ожье ткнул шариковой ручкой в воздух, – если ей требуется железобетонное алиби на момент смерти пострадавшего, тайком добавить щепоть или каплю яда в виски или конфитюр, а сама укатить за тысячу километров еще до того, как он их проглотит.

– Ну да, – согласилась Элеонора, несколько раздраженная тем, что ее перебили, поскольку сама собиралась добавить именно эту подробность. Подойдя к трупу, она продолжила: – Я говорю «он», потому что жертвами убийств, совершенных женщинами, почти всегда являются мужчины. – Детектив махнула рукой в перчатке в сторону тела, словно предлагая открыть приз на телевикторине «Выбери коробку»³. – Тем не менее…

– …жертва не мужчина, – закончил вместо нее Ожье.

Вот почему Коттер поручил дело единственному сыщику женского пола в отделе. Убийство произошло в приюте для женщин и грудных детей. Разве от него можно было ожидать чего-то другого? Особенно учитывая, что присутствие женщины-сыщика в его коллективе было для него как бельмо на глазу, а место преступления находилось достаточно далеко, что позволяло на несколько дней убрать ее с глаз долой.

– Тем не менее отравление налицо, – продолжил Ожье. – Если только пена у рта не остатки зубной пасты… Может, она решила почистить зубы перед отправлением в рай? – Он хохотнул, но Элеонора не поддержала шутку. Интересно, стал бы он зубоскалить, если б пена текла изо рта мужчины?

Она хотела было задать этот вопрос вслух, однако решила проявить снисхождение. Стажер явно пытался восстановить свое мужское достоинство после только что случившегося позорного инцидента. Когда местная полицейская, констебль Клэр О’Салливан, к кому Ожье, похоже, сразу же воспылал симпатией, подвела его к комнате, где лежал труп, в конце восточного крыла Хэрроуфорд-Холла, практикант быстро заглянул в нее, тут же отвернулся и поспешно подавил рвотные позывы, замаскировав их под приступ кашля. Затем, покраснев, отступил на шаг.

Элеонора не стала из-за этого думать о напарнике хуже. Ее не тошнило, но сдержать стон ужаса ей тоже не удалось. Комната выглядела как камера пыток: повсюду лежали блестящие хромированные медицинские инструменты, здесь же стояли эмалированные весы для взвешивания пациентов и странного вида диагностический стол. Жертва лежала на столе, предплечья и кисти были зафиксированы ремнями, ноги закинуты в кожаные «стремена», свисающие с хромированных стержней по бокам стола. Более гротескного места преступления Элеонора еще не видела. Сравнивать, правда, было особо не с чем – до сих пор самым страшным местом преступления, куда ее направлял Коттер, была комната, набитая изрезанными в тонкую лапшу журналами бухучета.

Босс явно ошибся: дело отнюдь не выглядело простым как дважды два.

Хотя Хэрроуфорд был приютом для матерей с грудными детьми, это место, похоже, никогда не отличалось особой красотой. По дороге Ожье рассказал краткую историю заведения. Стажер неплохо подготовился. Следовательно, скотина Коттер назначил пацана на расследование дела раньше Элеоноры.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Не отрывая взгляда от дороги, Элеонора спросила:

– Вам родители не рассказывали, как делаются дети? Что танго танцуют вдвоем и все такое?

– Вы поняли, что я хотел сказать, мэм.

– Дам вам один совет, Ожье. Когда мы приедем в Хэрроуфорд, не бросайтесь фразами вроде «незаконнорожденные дети», хорошо? И не называйте меня «мэм». Это смешно. «Босс» вполне сгодится. Что еще вы знаете о Хэрроуфорде?

Напарник пролистал несколько страниц, что лишний раз подтверждало: он узнал о деле намного раньше ее.

– Приют расположен практически в центре региона Виммера, владелец по-прежнему правительство штата Виктория. Девушек присылают сюда со всего штата, а если кто-то не желает оставлять ребенка себе, его отдают на усыновление. Помимо этого, сведений мало. Убийств раньше не случалось, нападений, краж со взломом, жалоб от соседей тоже – вообще ничего. Приют находится в такой глуши, что здесь и соседей-то, наверное, нет.

Он оказался прав. Когда они остановились у полицейского участка в Хоршеме и под почти горизонтально хлещущим дождем побежали спросить дорогу, им сказали, что до Хэрроуфорда ехать еще сорок пять минут, а также попросили устроить временный офис в мотеле, потому что все столы, рабочие доски и пишущие машинки были заняты сотрудниками, расследовавшими поджог.

Чем дальше они отъезжали от города, тем больше холодало и тем сильнее Элеонора жалела, что согласилась взяться за это дело. Хоршем считался чуть ли не субтропиками – они только что проехали мимо щита, объявлявшего, что Малая пустыня находится всего в тринадцати километрах, – но, как видно, теплая погода не распространялась на зимний период. Элеонора терпеть не могла холод и пришла в ужас, когда после окончания курсов детективов получила назначение в Балларат, региональный город, славившийся отвратительным климатом и богатой историей времен золотой лихорадки. Ей удалось найти небольшой коттедж с камином – оказалось, что запас дров и растопочных таблеток неплохо справлялся с ненавистным холодом. За исключением нескольких летних недель, она почти каждый вечер сидела у огня, перечитывая конспекты последнего курса.

Но сейчас машина уезжала все дальше от Хоршема, дождь молотил по крыше, от холода сводило зубы и стыли кости. Элеонора врубила обогреватель до отказа, а дворники – на максимальную скорость. Огромные поля по обе стороны дороги со множеством овец и посевов пшеницы вызывали недоумение – как пшеница могла быть такой желтой под проливным дождем?

Когда они наконец разыскали Хэрроуфорд, ей показалось, что это заведение сошло со страниц рассказа Эдгара Аллана По. Ожье толкнул высокие кованые ворота, и те громко заскрипели. По периметру территории приюта тянулась густая живая изгородь с узловатыми сучками. Дорожка огибала высохший грязный фонтан, половина крыльев украшавших его драконов была обломана и валялась на дне пустой бетонной чаши. Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Круто, – бросил Ожье, когда она выключила зажигание. Элеонора решила, что он так шутит.

Как и предупреждали в полицейском участке Хоршема, у входа их ждала констебль О’Салливан. Коллега провела сыщиков по мощенной плиткой прихожей и длинному коридору с двойными дверями в самый конец здания.

– Погибшая – Стелла Мари Чэпмен, тридцати восьми лет, не замужем. Жила одна, родители умерли, братьев и сестер нет, работала здесь медсестрой.

Когда они подошли к нужной двери, констебль повернулась и предупредила: «Убийство довольно зверское», после чего открыла дверь и отступила в сторону.

Именно в этот момент Ожье чуть не вырвало.

Торопливый стук каблуков заставил их оторваться от созерцания сцены преступления. По коридору приближалась женщина, одетая в черное платье, достававшее почти до щиколоток.

– Миссис Дениз Монтагью, – пробормотала О’Салливан. – Местная шишка, обнаружившая труп.

По-видимому, в коридоре была отличная акустика, потому что женщина еще за несколько шагов неодобрительно глянула на О’Салливан и медленно произнесла:

– Я не шишка. – Она повернулась к Ожье и смерила его взглядом. – Я заведующая и старшая медсестра центра Хэрроуфорд-Холл. Проводя расследование, вы без меня не обойдетесь. – Она кивнула в направлении трупа. – Ужасная трагедия. – Элеоноре не показалось, что старшая медсестра так уж сильно расстроена. – Да еще в родильном отделении…

Ожье скривился.

– В родильном? Это место скорее похоже на психушку, где людей мучают электротоком.

– Констебль Ожье! – одернула его Элеонора. – Займитесь ведением записей, а свои мысли оставьте при себе. – Она повернулась к начальнице приюта. – Миссис Монтагью, я детектив, назначенная расследовать это убийство. Констебль Ожье – мой помощник.

Монтагью криво улыбнулась.

– Вот как?

– Расскажите, когда вы обнаружили труп.

Заведующая проглотила слюну, вздернула подбородок и сложила руки на груди.

– Сегодня утром, ровно в восемь тридцать шесть.

Элеонора буквально почуяла исходивший от нее страх. Она в панике. Вполне нормальная реакция, когда у тебя на работе происходит убийство. Однако убийцам не впервой «находить» тело и вызывать полицию. И еще одна примета: старшая медсестра нервно постукивала пальцем по предплечью, за которое держалась. Бессознательный тик; виновные часто так делают, сами того не сознавая. Элеонора бросила взгляд на Ожье, чтобы убедиться, ведет ли он запись. Он вел, но тик, похоже, не заметил.

– Что вы можете рассказать о погибшей?

– Ее звали Стелла Чэпмен. Одна из медсестер, которые раньше здесь работали.

– Раньше?

Монтагью скривила губы.

– Хэрроуфорд-Холл прекратил работу.

Это объясняло запущенное состояние фасада, вот только Ожье, собирая информацию, не обнаружил этого факта.

– Когда закрылся центр?

– Последняя девушка покинула его две недели назад. Сегодня последний день работы сотрудников, они пришли закрыть некоторые… – заведующая сделала паузу, – административные вопросы. – Когда она посмотрела на тело Стеллы Чэпмен, у нее на шее напряглись жилы. – Как вы можете себе представить, у меня целая куча дел. Вы найдете меня в моем кабинете, если я вам буду нужна.

Она ушла и скрылась за одной из дверей, выходивших в коридор.

– Вы ее просто так отпускаете, босс? – спросил Ожье, держа авторучку на весу. – Вы заметили, как она нервничала? Как будто ей совершенно ни к чему, чтобы копы лазили по ее заведению, несмотря на то что убита одна из ее подчиненных.

Элеонора была довольна, что стажер заметил нервозность начальницы центра, но ее раздражало, что тот тычет ее носом в очевидное.

– Я не просто так ее отпустила. – Она указала на блокнот Ожье. – Запишите для начала: правило номер один в беседе с подозреваемыми…

Ожье энергично кивнул и принялся быстро писать.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх.

– Значит, она на подозрении?

– В настоящий момент – во главе списка.

– А правило номер два?

– Выждав, наносите решающий удар.

Джейн

1961 год

– Не хочешь посмотреть на фотки Гейл? – предложила Люси по дороге к автобусной остановке. – Они вчера вечером вернулись из свадебной поездки.

– А твой папа тоже там будет?

Не успев задать этот вопрос, я мгновенно поняла, что мне лучше было держать свой глупый язык на привязи. Люси скривилась и спросила:

– А он-то тебе зачем?

– Низачем, – поспешно ответила я. Слишком поспешно. – То есть мне все равно, будет он дома или нет.

На самом деле я не хотела больше видеть мистера Уайтхолла никогда в жизни.

– Странная ты, – буркнула Люси.

Маленькая глупенькая подружка…

Люси закатила глаза.

– Не хочу тебя разочаровывать, но отец не появляется дома до вечернего чая, а то и позже.

Кончилось тем, что я пошла с Люси смотреть фотки. Я ожидала увидеть снимки, сделанные во время свадебного путешествия, но там были только фотографии самой свадьбы. Почти на каждой красовался мистер Уайтхолл. А на тех, где его не было, Гейл и Джефф целовались и чокались бокалами шампанского. Я поклялась никогда в жизни не притрагиваться к шампанскому. Вид этой дряни вызвал у меня такую тошноту, что я побежала в туалет, где меня вырвало.

Пока я обдумывала предлог для ухода, вдруг позвонили в дверь. На долю секунды я решила, что пришел мистер Уайтхолл и мне сейчас придется сказать: «Здравствуйте, мистер Уайтхолл! Рада снова видеть вас». Тогда все немедленно поймут, что произошло в ту ночь, и я умру от жуткого стыда, который будет душить меня с упорством заклинившей молнии на юбке.

Но тут я сообразила, что мистер Уайтхолл не стал бы звонить в дверь собственного дома. Господи, какая же я была тогда дура…

Пока миссис Уайтхолл ходила открывать, Гейл вытащила меня и Люси во дворик, отхлебнула розового вина, глянула на черный вход и прошипела:

– Вы двое… мне плевать, что вам только по четырнадцать лет. Если хотите побольше узнать про пестики и тычинки, спросите у меня, хорошо? Потому что… офигеть.

Она прикурила сигарету и глубоко затянулась, прежде чем выпалить:

– Знаете, что меня реально бесит? – И, не дожидаясь ответа: – С момента твоего рождения любой чмошный дядюшка и сосед обмусоливают тебя с ног до головы, но, стоит тебе подрасти до шестилетнего возраста, гоняют тебя одну в молочный бар за куревом. – Она откинула голову назад и выпустила из блестящих алых губ струйку дыма. – Их не колышет, кто присвистывает тебе вслед или называет тебя всякими липкими прозвищами. – Еще одна струя дыма. – А потом, когда тебе уже пятнадцать, смеются, если ты заявишь, что у тебя есть парень. – Гейл тряхнула головой, опять выпустив облако дыма. Мы с Люси только переглянулись, не понимая, куда она клонит. – Но, судя по всему, тебе не положено знать о чертовых пестиках и тычинках до девятнадцати лет, пока до твоего чертова медового месяца не останется всего пара часов. Что это, черт возьми, за порядки такие?

Гейл взяла бокал с вином, сделала еще один глоток и растопырила пальцы левой руки, любуясь обручальным кольцом с маленьким бриллиантом.

– Я, возможно, уже забрюхатела. Чертов Джефф такой… – Она фыркнула и на секунду отвернулась. – Короче, как я уже говорила, когда захотите узнать про пестики с тычинками, спросите у меня. Могу прямо сейчас рассказать, если вам интересно.

Люси пожала плечами. В этот момент миссис Уайтхолл противным скрипучим голосом крикнула с кухни:

– Гейл, иди сюда, расскажи тете Айрис, как ты плавала с маской и трубкой на Голд-Косте. И лучше не кури там. Тем более без пепельницы.

– Гос-с-спади, – прошипела Гейл и крикнула в сторону кухни: – Ладно!

Она выбросила недокуренную сигарету, затоптала ее и, повернувшись к нам, объявила:

– Не забывайте, хорошо? Потому что я теперь ходячий эксперт по этому вопросу.

Когда за Гейл захлопнулась сетчатая дверь, я спросила Люси:

– О чем это она?

Люси пожала плечами.

– Гейл всего на пять лет старше меня, но та еще чудила.

* * *

Несколько недель спустя мама со стуком бросила нож и вилку на стол и спросила:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Не думаю, – соврала я и напустила на себя непринужденный вид, надеясь, что не покраснею, и опасаясь, что до нее могли дойти какие-нибудь сплетни обо мне и мистере Уайтхолле. – О чем?

– Например, о том, почему у тебя два месяца не было месячных?

И это всё? Я почувствовала такое облегчение, что громко рассмеялась. Однако маме было не до смеха.

– Посмотри мне в глаза и скажи прямо: ты не отмочила какую-нибудь глупость?

– Глупость? – постаралась ответить я невинным тоном. – Ха-ха. С чего начинать?

Ох, с чего начинать, я, конечно, прекрасно знала. С самого глупого поступка в моей жизни. С уединения с бедным мистером Уайтхоллом в той комнате тем вечером. Сидя в мокром от шампанского платье на диване наедине с ним и его жалким хныканьем, я ощутила, как по моему телу разливается бурлящее сочувствие. Перестав всхлипывать, он стал говорить сладкие, как яблочное пюре, слова. С каждым новым большим глотком шампанского моя легкая поддатость все больше тяжелела; я делала вид, что смеюсь глупым шуткам мистера Уайтхолла, не задерживавшимся в моей пьяной головке. Потом позволила ему навалиться и поцеловать меня мокрыми резиновыми старческими губами. Только мистер Уайтхолл и я. Одна я и мистер Уайтхолл. Я очнулась, не помня, где я и сколько сейчас времени, волнуясь, как хрюшка, которую вот-вот почикают на бекон. Мистера Уайтхолла рядом не было – остался только его мокрый, как мое платье, бумажник, застрявший между подушками. Я натянула платье, хотя оно еще не просохло, и почувствовала волну облегчения, обнаружив прямо у выхода стоянку такси. Водителя я попросила остановиться за два квартала до моего дома, чтобы он не узнал мой адрес, а мама не догадалась, что меня не подвезли подружки Гейл, как обещали, и расплатилась деньгами мистера Уайтхолла как своими. Едва такси уехало, меня стошнило в канаву.

Я поступила не просто глупо – неправильно. Неправильно с заглавной буквы Н. Все, абсолютно все было НЕ-ПРА-ВИЛЬ-НО!

– Джейн? Отвечай! Отмочила или нет?

Я проглотила ком в горле, облизнула губы и попыталась привести мысли в порядок. Я же никого не убила? В тюрьму меня не посадят? Или посадят? В любом случае как это связано с пропуском пары «кровавых Мэри»?

– Нет, – снова засмеялась я. – Конечно, нет.

– Это не шутки. – Мать шумно дышала. – Ты с кем-нибудь встречалась? С каким-нибудь мальчиком?

Я затрясла головой.

– Нет, мам, честно.

Это как раз было правдой. Я определенно не встречалась ни с каким мальчиком. И хотя Гейл так и не рассказала нам в тот вечер о пестиках и тычинках, я понимала, что мать имела в виду поцелуи и все такое. Я точно не целовалась и не делала ничего такого с мальчиками.

Она поджала губы.

– Ну хорошо. Скажешь мне, когда начнется. Когда появятся хорошие новости, поняла?

Почему она считала, что «кровавая Мэри» – хорошая новость, мне было невдомек, но через два дня я сказала ей: «У меня хорошая новость». Мать обняла меня и ответила: «Я знала, что ты порядочная девочка».

Через десять дней я призналась, что соврала.

Она посмотрела на меня так, словно я дала ей пощечину.

Мэрилин

1961 год

Заведующая провела Мэрилин, как быка за вдетое в нос кольцо, по коридору, через мощенную кафелем прихожую и еще один коридор в форме буквы Г в столовую, где на новенькую угрюмо уставились около сорока других девушек. Все были одеты в такое же платье, как у Мэрилин, у всех та же грубая короткая стрижка, только волосы отросли на разную длину. Несколько рядов девушек за четырьмя прямоугольными столами – словно никому не нужные куклы на полках магазина.

Мэрилин испугалась, что ее сейчас начнут обзывать, но плотную тишину не нарушил ни один звук.

Ясно. Первое же правило, прочитанное заведующей, гласило: никаких разговоров, вообще никаких. За исключением чрезвычайных ситуаций.

Мэрилин проследовала за начальницей приюта к ближайшему столу, где та, сделав размашистый жест, приказала девушкам подвинуться. Питомицы заерзали, освобождая место на скамье и передвигая тарелки. Мэрилин присела с краю, заведующая опустилась за обеденный стол, стоявший на невысоком помосте в дальнем конце столовой. За ее столом сидели восемь женщин, в том числе сестра Чэпмен, полчаса назад остригшая волосы Мэрилин.

Она почувствовала, что девушка напротив смотрит на нее, поэтому сидела опустив голову, но, не удержавшись, скосила глаза влево на тарелки с рагу, быстро исчезавшем в жадных ртах. Постоянный стук ножей и вилок о тарелки давил на мозги.

Когда девушка напротив вновь принялась за еду, Мэрилин отважилась немного поднять взгляд и прочитала имя на табличке – Глория Брауни.

Подняв глаза выше, Мэрилин увидела, что Глория Брауни с ухмылкой смотрит на нее в упор. Мэрилин словно ударили под дых – она хорошо знала, что за птица сидит напротив. В любой школе наберется десяток таких, как Глория Брауни. Задиры, нападающие стаей и заставляющие почувствовать себя маленькой, бесполезной, уродливой и глупой. Они добивались эффекта тем, что смотрели на тебя, смеялись над тобой и швыряли тебе в лицо вопросы, на которые ты не могла ответить. Например: «Он что, твой парень?» Что бы ты ни ответила – «да», «нет», «не знаю», «оставьте меня в покое», – они покатывались со смеху. Как противно они смеялись… Будто знали о тебе что-то такое, чего ты сама не знаешь.

Мэрилин испытывала кипящую, адскую ненависть к любой Глории Брауни, попадавшейся на ее пути. И эта, ухмыляющаяся с другой стороны стола, не составляла исключения. Тем более что у нее на тарелке лежала еда, а желудок Мэрилин скручивало от голода. Она ничего не ела много часов, а ребенок у нее в животе – как бишь о нем говорят? – да, верно, высасывал из нее все соки.

Она сцепилась взглядом с девушкой напротив. Глория Брауни была от силы на год старше ее, да и то вряд ли, но вела себя так, как будто их разделяли десять лет. Она в типичной для забияк манере презрительно вскинула брови. И вдруг передвинула тарелку поближе к Мэрилин, заставив ее усомниться в своей оценке. Правда, тарелка, проделав путь в десять сантиметров, остановилась, и Глория Брауни демонстративно воткнула вилку в кусочек моркови, потом еще в один, обмакнула их в подливу, поставила локти на стол, на секунду поднесла вилку к Мэрилин, потом отклонилась назад и медленно сунула ее себе в рот. Прожевав и проглотив, она в притворном наслаждении закатила глаза, как какая-нибудь графиня на званом ужине. Затем небрежно нанизала на вилку кусочек мяса и повторила спектакль еще раз, не отводя взгляда.

Сука!

Мэрилин почувствовала, как к ее руке, лежащей на столе, прикоснулся какой-то предмет. Соседка – судя по именной табличке, ее звали Нора-Сара Тейлор – пододвинула к ней свою тарелку и кивнула на нее головой с короткими колючими волосами, словно говоря: «Ешь!»

Мэрилин посмотрела на еду. Какие-то белые и оранжевые комки в серой подливе. В животе ныло от голода, но есть с чужой тарелки грязными приборами?..

Однако еда хорошо пахла, пусть на тарелке ее оставалось мало. Мэрилин набила рот, а подобрав последний кусочек картофельного пюре, провела четырьмя пальцами по тарелке, собирая остатки подливы, и лихорадочно их облизала. Все это время Глория Брауни продолжала ухмыляться.

Почему обидчикам все всегда сходит с рук? Почему Глорию Брауни и других нахалок не привлекают к ответу за то, что они делают с людьми вроде Мэрилин? Не воздают им по заслугам? Она мельком взглянула на Глорию Брауни, уплетавшую лимонный пудинг и все еще пялившуюся на Мэрилин. Хотя они не обменялись ни единым словом и, возможно, никогда не обменяются, Мэрилин уже возненавидела Глорию Брауни и все, что за ней стояло.

В тот день, сжавшись от страха и кипя от ненависти, она не знала, что Глория Брауни получит куда больше, чем заслужила. Однако все это произойдет много позже, когда Мэрилин перестанет различать, где правда, где ложь, а где игра воображения.

Элеонора

1973 год

– Женщины всегда рожают у вас в такой позе? – Элеонора махнула в сторону родильного зала.

Она и Ожье сидели на жестких стульях напротив миссис Монтагью за ее рабочим столом. Заведующая приютом откинулась на спинку кожаного кресла, плотно сжимая обеими руками пресс-папье. Она приподняла подбородок – ровно настолько, чтобы взглянуть сверху вниз поверх длинного угловатого носа на Элеонору, – и заговорила в своей манере – быстро, но тщательно выговаривая все согласные:

– Все женщины в наше время рожают в этой позе.

Монтагью скользнула взглядом по руке детектива, которой та указывала на родильный зал. По левой руке.

– Полагаю, деторождение – это та область, в которой у вас мало опыта?

Элеонора про себя отметила, что в кабинете благодаря обогревателю было не так холодно, и решила пропустить шпильку мимо ушей.

– Почему вы не отправляли девушек рожать в Хоршем? В городе такого размера наверняка должна быть хорошо оборудованная больница, разве не так?

Заведующая демонстративно повернулась к Ожье.

– Причин много. Но ни одна из них не имеет отношения к смерти медсестры Чэпмен.

– Вы шутите? – спросила Элеонора. – Одна из ваших медсестер найдена убитой в родильном зале, привязанной к родильному столу в позе для родов, а вы не находите никакой связи с тем, что здесь, на этом же столе, в этой же позе рожали детей другие женщины?

Монтагью со вздохом продолжила, по-прежнему обращаясь к Ожье:

– Роды принимались здесь, чтобы не возить пациенток в базовую больницу Виммеры. Если честно, то роженицы в больнице не хотели делить отделение с… такими персонами, какие обычно попадали в Хэрроуфорд. Кроме того, так было элементарно удобнее – для всех.

– Не сомневаюсь. – Элеонора постаралась спрятать сарказм, но, похоже, у нее плохо получилось. – Вот только в больнице родильные столы не снабжают кожаными ремнями.

Миссис Монтагью зыркнула на Элеонору и снова перевела взгляд на Ожье.

– Иногда роженицу приходится усмирять… – Она моргнула, прежде чем продолжить: – Чтобы защитить и ее саму, и ребенка.

Ожье неуклюже кашлянул и спросил:

– От чего?

– Многие наши подопечные имеют в анамнезе случаи насилия и даже попыток самоубийства. Сам факт, что их поместили в Хэрроуфорд-Холл, вам ни о чем не говорит?

Заведующая слегка приподняла брови и улыбнулась, словно включая стажера в круг посвященных.

– Здесь приют для незамужних матерей, а не для незамужних преступниц, не так ли? – спросила Элеонора.

Уголок рта старшей медсестры едва заметно дернулся. Детектив понадеялась, что эта маленькая, но важная деталь не ускользнула от внимания Ожье. Она, конечно, ничего не доказывает, зато позволяет заглянуть в характер подозреваемой, чего занесенные в протокол слова не позволяют сделать.

– На мой взгляд, разницы никакой. – Монтагью продолжала говорить только с Ожье. – Местных пациенток и матерями-то трудно назвать. Ни одна из них не похожа на вашу скромную маленькую соседку. – Она вздохнула, давая понять, как ее утомили все эти объяснения. – Их затруднительное положение само по себе наглядно показывает, насколько они не уважают правила и порядки нашего общества. Или, как в некоторых случаях, показывает их абсолютную неспособность понимать эти правила, не говоря уже о том, чтобы им следовать. Так или иначе, таким персонам нельзя доверять воспитание детей. Хэрроуфорд существует именно по этой причине. По той же причине обитательницы центра соглашаются отдавать своих детей на усыновление. – Старшая медсестра постучала кончиками пальцев друг о друга. – Если б они, как все мы, были законопослушными порядочными гражданками, заботящимися о ценностях и нормах общественной жизни или хотя бы о собственном благополучии, не говоря уже о благополучии своего потомства, то в Хэрроуфорде не было бы нужды.

На этот раз Элеонора даже не пыталась скрыть сарказм:

– Почему же тогда Хэрроуфорд закрыли?

Монтагью снова вздернула подбородок.

– Я уверена, что уж вы точно слышали, как один бестолковый судья проявил безграничную мудрость и решил, что врачам теперь позволено прерывать беременность в законном порядке, когда вздумается. – Она тряхнула головой, словно попыталась выбросить из нее досадную мысль. – В итоге женщины, которые попали бы в Хэрроуфорд, которым потребовался бы уход и которые могли бы произвести на свет ребенка для усыновления, осчастливив какую-нибудь бездетную пару, теперь бегут и делают аборт, задумываясь об этом не больше нас, когда мы решаем, готовить ли воскресное жаркое с горохом или с бобами.

– Надо думать, контрацептивы тоже сыграли свою роль? – вставил Ожье.

Элеонора метнула на стажера гневный взгляд. «Ты на чьей стороне, черт возьми?»

Монтагью печально покачала головой.

– Вы совершенно правы, детектив. Еще как сыграли. Короче говоря, такие вещи приводят цивилизованное общество на грань развала. – Она взяла авторучку. – Если у вас все, у меня еще много работы – как наверняка и у вас.

Элеоноре было не впервой сталкиваться с настоянной на сексизме игрой в кошки-мышки, в которую играла Монтагью. За пятнадцать лет службы в полиции, будучи всего двенадцатой женщиной-детективом в штате Виктория, она встречала сотни таких Монтагью мужского и женского пола. Получив немного власти и войдя во вкус, они самодовольно занимали позицию морального превосходства. Большинство из них, в том числе женщины, терпеть не могли, когда их опрашивала детектив женского пола, и предпочитали, как это делала Монтагью, отвечать, обращаясь к мужчине, даже если он был младшим по чину. Элеонора буквально читала их мысли: «Женщинам не пристало играть в сыщиков и воров». Многие говорили это вслух. Несмотря на сексуальную революцию шестидесятых годов, для сорокалетней женщины-детектива, не отвечавшей расхожим стереотипам – без губной помады, прически, скрепленной литром лака для волос, и обручального кольца, – ровным счетом ничего не изменилось.

Тем не менее осаживать их или спорить с ними не было никакого смысла. От детектива требовалось рыть землю и придерживаться фактов.

– Миссис Монтагью, женщина под вашим началом была убита на вашем рабочем месте, – напомнила Элеонора. – Учитывая, что это вы обнаружили труп, но, похоже, мало встревожены убийством и не опасаетесь за свою безопасность или чью-либо еще безопасность в Хэрроуфорде, у меня нет другого выбора, кроме как поместить вас в самый верх списка подозреваемых.

Краем глаза она заметила, что Ожье усердно строчит – несомненно, под рубрикой «Решающий удар».

Монтагью повернулась к Элеоноре, презрительно прищурив глаза.

– Если б эту глупую корову убила я, то с какой стати стала бы звонить в полицию?

– Глупую корову? – переспросила Элеонора, твердо глядя на подозреваемую.

– Ой, какого черта! Я использую это выражение метафорически. Скорее из-за самого факта убийства. Может быть, она вовсе не глупая, а непризнанный гений ядерной физики – откуда мне знать? Но что касается меня… – она дернула головой и обвела жестом горку конвертов на столе, – мой день полностью испорчен.

– А уж как ее день испорчен и говорить нечего.

– Ну, я для нее больше ничего не могу сделать, не так ли? А по поводу тревоги о себе и медсестрах, то даже вам должно быть очевидно, что это убийство совершено по личным мотивам.

– Боюсь, когда речь идет об убийстве, ничего нельзя считать очевидным, миссис Монтагью. Мне вот совершенно непонятно, что мисс Чэпмен делала здесь в такую рань. Как вы думаете, почему она приехала сюда еще до вас?

– Откуда я знаю? – Заведующая повернулась к Ожье. – Здесь тысяча дел требуют моего внимания. Если вы хотите подробнее расспросить меня, может быть, вам лучше приехать завтра, когда я покончу с этой… – она еще раз обвела стол широким жестом, – бюрократической канителью?

Заведующая встала и выпрямилась, упершись ладонями в стол. Она, несомненно, тысячу раз применяла этот прием раньше в качестве устрашения.

– Сядьте, миссис Монтагью, – твердо приказала Элеонора. – Ваша бюрократическая канитель до завтра никуда не убежит, а вот убийца мисс Чэпмен может успеть скрыться.

Монтагью была готова взорваться, но тут Ожье вежливо произнес:

– Всего пара вопросов.

Фыркнув, она села.

– Только побыстрее.

– Продолжайте, – кивнула Элеонора стажеру и демонстративно откинулась на твердую спинку стула. Если Монтагью предпочитает отвечать молодому полицейскому в форме – флаг ей в руки. Она посидит и понаблюдает. Потому что, невзирая на всю нахрапистость заведующей, Элеонора чувствовала, что та что-то скрывает. Возможно, дело вовсе не в том, что ее опрашивала женщина, а в том, что Монтагью стремилась отвлечь внимание от преступления как такового. Мозгов ей не занимать. Если она действительно убила Стеллу, то тщательно продумала, какой стратегии придерживаться во время опроса, и, возможно, почувствовала облегчение, а то и обрадовалась, увидев зеленого констебля.

Бросив на босса быстрый взгляд, Ожье начал задавать обычные вопросы, какие задают копы в телесериалах, в то время как Элеонора внимательно следила за ответами Монтагью, ее жестами и мимикой.

Нет, она не знает, зачем кому-то убивать Стеллу. Да, Стелла работала в Хэрроуфорде долгое время – более десяти лет, – и ее все любили. Нет, посторонние не могут проникнуть в родильный зал просто так, он всегда закрыт на ключ. Да, у них хранятся медикаменты – в шкафу, который тоже запирается на ключ. Нет, она не проверяла, всё ли на месте. Да, она, разумеется, знает, у кого есть ключ – у нее самой и у врачей, принимавших роды; она уже посмотрела – ее ключ не пропал, он по-прежнему заперт в ящике стола. Нет, ни у кого больше ключа не было. Да (она закатила глаза), у нее, разумеется, есть список адресов и телефонов всех врачей. Нет, она ничего не знала о личной жизни медсестры Чэпмен или, если на то пошло, любой из медсестер. Да, она обнаружила труп, прибыв в Хэрроуфорд рано утром и посетив родильный зал для решения кое-каких административных вопросов. Нет, ей больше нечего добавить.

И еще раз закатив глаза: да, она предоставит им помещение для опроса других сотрудниц, «если это абсолютно необходимо».

Ответы перемежались возмущенными вздохами и хмурыми взглядами, показывавшими, как много неудобства доставляет ей вся эта процедура, однако Элеонора также подметила, что заведующая быстро постукивала указательным пальцем по тыльной части ладони другой руки – тем же пальцем, которым прежде постукивала по предплечью, сложив руки на груди. В ходе курса «Психология преступного лжесвидетельства», который Элеонора закончила несколько недель назад, преподаватель говорил, что такие симптомы указывают на то, что человек что-то пытается отчаянно скрыть, выглядя при этом невиновным. Отчаянно пытаются выглядеть невиновными только те, кто чувствует себя виноватым.

Однако, если Монтагью действительно убила Стеллу, зачем она оставила жертву в такой позе? Почему не выбросила труп за много километров отсюда и не сделала вид, будто не понимает причину невыхода Стеллы на работу? Какой в этом смысл? Естественно, мертвое тело не так-то просто загрузить в машину – многие убийцы об этом не задумываются, пока не столкнутся с реальностью, – но труп не менее трудно взвалить и на родильный стол. Так что…

Ход мыслей Элеоноры нарушил голос Монтагью:

– Как я уже говорила, если б ее убила я, то не стала бы не только звонить в полицию, но и вести себя как убийца.

Элеонора вспомнила горячие уверения преподавателя курса «Смерть и уловки» в том, что убийцы делают всё, что в их силах, дабы выставить виноватым кого-нибудь другого. Сотни, тысячи убийц гневно настаивают, что изобличающие их улики на самом деле доказывают их невиновность. Они с возмущением оскорбленной невинности кричат: «Вы что, не видите? Разве это не очевидно? Меня подставили – жена / муж / партнер по бизнесу / бывший любовник / начальник / друг. С какой стати я оставил или оставила бы свой велосипед / губную помаду / зажигалку / ботинки / ключи, чтобы навести на себя подозрение? Я не настолько глуп / глупа».

Как объяснил преподаватель, большинство преступников действительно глупы и неизбежно допускают не одну, а несколько ошибок. Однако они всегда убеждены в своей непогрешимости и превосходстве и питают иллюзию, что никогда не попадутся. Преподаватель упомянул еще один парадокс: для того чтобы кого-то подставить, требуется намного больше планирования, хитрости и ума, чем для убийства.

Элеонора взвесила известные факты. Монтагью обнаружила мертвое тело, у нее были ключи от шкафа с медикаментами и родильного зала, она заняла оборонительную (граничащую с агрессией) позицию и в лоб заявила, что раз она похожа на убийцу, то это «доказывает» ее невиновность.

Детектив взглянула на часы. Где чертова бригада криминалистов, которая, по словам констебля О’Салливан, уже выехала? Необходимо установить, отравлена ли сестра Чэпмен медикаментами, хранившимися в родильном зале, или чем-то еще. Элеоноре, конечно, придется опросить всех врачей, у кого имелся ключ, а также других сотрудниц, друзей Стеллы, членов ее семьи, но в поведении Монтагью наблюдалось нечто явно подозрительное. Нечто такое, отчего у Элеоноры волосы на затылке ощетинивались, как шерсть на загривке животного.

Ожье задал еще один вопрос:

– Вы живете в Хэрроуфорде, миссис Монтагью?

– Жила. Когда приют покинули последние жившие здесь сотрудники, я тоже съехала. Скопила немного денег, пока тут работала, и купила небольшой домик в Хоршеме. Могу заранее ответить на ваш следующий вопрос: последнюю ночь я провела дома. Одна. – Она соизволила взглянуть на Элеонору. – Так что у меня нет алиби. Но вас-то это как раз устраивает, не правда ли?

Элеонора выдержала взгляд. Эта женщина сильно ей не нравилась. В материалах курса «Поиск подозреваемого» говорилось, что субъективные оценки не должны влиять на ход расследования, но даже если Монтагью не виновата в смерти Стеллы, то как пить дать виновата в чем-то еще.

И Элеонора твердо решила выяснить в чем.

Джейн

1961 год

Когда мама потащила меня на следующий день к доктору Ланкастеру, у нее все еще был такой вид, будто я дала ей пощечину. Она не изменила выражения лица, даже заметив мистера Батлера, смотревшего на нас из окна своего дома.

– Старый сплетник, – только и пробормотала мама.

Мы не впервые отправлялись к доктору Ланкастеру. С тех пор как начались «кровавые Мэри» – мне было всего двенадцать лет, – меня мучила невыносимая резь, словно в живот по бокам вонзали раскаленные ножи. Держась за живот руками, я каталась по полу гостиной, вопя, воя и скуля от боли. После третьего мучительного приступа миссис Уайтхолл посоветовала маме обратиться к доктору в Арарате, чинившему «женские передки», и двумя днями позже мы приехали к нему на прием. Нам пришлось долго трястись в автобусе, но миссис Уайтхолл заверила, что доктор стоит потраченного времени.

Я никогда в жизни не испытывала худшего унижения. Мне достаточно стыдно обсуждать «кровавые Мэри» с матерью, но рассказывать о них мужчине, которого я вижу впервые в жизни?.. Если б термометр, который он сунул мне под язык, измерял не температуру, а степень унижения, он взорвался бы и разлетелся на миллион крохотных кусочков.

На каждом приеме доктор говорил маме, чтобы я сидела дома во время месячных, а мне: «Лежи в кровати с горячей грелкой и пакетиком леденцов из ячменного сахара. И не действуй матери весь день на нервы своим нытьем». Я никогда раньше не слышала о таких средствах, но ячменные леденцы действительно помогали. По крайней мере, пока у меня разрывались внутренности, меня не заставляли решать дроби или бегать по стадиону.

Думаю, эти выгоды компенсировали все остальные пытки, которые мне приходилось переносить в его кабинете. Например, стыд, когда он приказывал лечь голой на кушетку, накрывшись одной простынкой: «Согни колени, пятки прижми к заду, раздвинь колени как можно шире».

Всякий раз, лежа, я читала и перечитывала два свидетельства, висевшие на стене рядом с диагностическим столом. Из них я узнала, что доктор Говард Руперт Ланкастер окончил Мельбурнский университет в качестве бакалавра медицины и бакалавра хирургии в 1946 году и что он был «надлежащим образом принят» в Королевскую коллегию акушеров и гинекологов в 1955 году. Свидетельство было подписано президентом коллегии (скука!), зато вторая подпись принадлежала попечителю коллегии (о боже, вот Люси удивится, когда услышит!), Ее величеству вдовствующей королеве. Я закрыла глаза и вообразила королевских лакеев в ярко-синих бриджах, белых чулках и ботинках с пряжками, распахивающих двери коллегии, чтобы вдовствующая королева в розовато-лиловом туалете со шляпкой в тон, на которой развевались свисающие на лоб перья, могла «принять» доктора Ланкастера в коллегию и угостить его в королевской гостиной чаем со сконами.

Поэтому, когда мне становилось невмоготу от унижения, я убеждала себя: все хорошо, ведь способность доктора Ланкастера чинить «женские передки» подтвердила вдовствующая королева. Да и сам доктор говорил: «Сейчас проверим, что там у тебя, чтобы все было чики-пуки».

Доктор Ланкастер частенько использовал это словечко, но не в тот день, когда мы приехали к нему на прием через несколько недель после свадьбы Гейл.

– Ага, – встретил он нас улыбкой, – вас опять беспокоят месячные?

Я быстро покачала головой, а мама сказала:

– У нее их нет уже некоторое время.

Ее голос с каждым словом становился все выше и на слове «время» сорвался почти на визг, после чего она шмыгнула носом.

В эту секунду улыбка доктора Ланкастера съежилась и испустила дух. У него вырвалось единственное, полное отвращения слово: «Что-о?»

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне и моем «передке», схватил ручку и рявкнул:

– Сколько месяцев, Айрин?

Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила:

– Я что, больна?

Меня никто не удостоил ответом.

Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья.

– Два. Может быть, три.

Доктор посмотрел на меня – в его глазах ворочалось негодование, – потом на маму.

– Так сколько, Айрин? Два или три?

– Я не знаю, – пропищала мать. Ей было страшно, потому что таким доктора Ланкастера мы еще не видели. Это был вовсе не тот доктор Ланкастер, пресный, как картонные папки на его столе. И не тот, кто на втором приеме, когда мать пролепетала извинения («Прошу прощения, но ваш счет, наверное, потерялся на почте»), со спокойным добродушием ответил: «Я не высылал вам счет, Айрин, и не собираюсь этого делать впредь. У меня есть очень богатые пациентки, которым наплевать, беру я с них оплату по таксе или выставляю счет в два раза выше. – После чего подмигнул, наклонил голову и добавил: – Что я и делаю. Поэтому мне нет нужды заставлять платить таких, как вы, людей, находящихся в зоне финансового дискомфорта».

Мать открыла было рот, чтобы возразить, но из него лишь вырвалось коротенькое «о!», и она с облегчением защелкнула сумочку.

Нет, эту сторону доктора Ланкастера мы определенно еще не видели. Лицо покраснело, губы выпятились, и он сделал такой мощный выдох, что воздуха хватило бы надуть целый воздушный шар. Когда он полностью опорожнил легкие, я думала, он скажет: «Беспокоиться не о чем. Все чики-пуки», но вместо этого он вскинул брови, вздохнул еще раз и произнес:

– Должен признаться, Айрин, я шокирован. – Потер затылок. – Если честно, – покачал головой и нахмурился, – я в ужасе.

– Я тоже, – глухо, словно с морского дна, ответила мать. – Просто я не помню, когда у нее были последние месячные. – Она повернулась ко мне. – А ты помнишь?

Я открыла рот и выдавила хриплое «нет».

У меня почему-то не получалось перестать лгать. Ведь я прекрасно помнила, как Люси приставала ко мне: пойдем да пойдем выберем розовое «свадебное» платье, как она его называла, но, когда настал срок, я в очередной раз валялась в кровати с адской «кровавой Мэри», прижимая к животу горячую грелку и сося один леденец из ячменного сахара за другим. После этого месячных у меня не было.

Доктор Ланкастер с отвращением покачал головой, вздохнул и принял будничный вид, как будто решил, что гневом делу не поможешь.

– Хорошо, не будем забегать наперед, Айрин. Не исключено, что возникла простая задержка. Мы сделаем анализы, лады?

Он выдвинул ящик стола, вручил мне маленькую баночку с желтой крышкой и отправил меня в туалет «побрызгать».

Я не поняла, что от меня хотят. Мать прошептала:

– Тебе надо в нее пописать.

Я раньше не знала, что раздражение можно выражать и шепотом тоже.

Пока я «брызгала», регистраторша доктора Ланкастера ждала за дверью туалета с розовыми резиновыми перчатками на руках и презрительной усмешкой на губах. Когда я подала ей баночку, она взяла ее большим и указательным пальцами, отодвинув остальные пальцы на максимальное расстояние.

Доктор Ланкастер сообщил маме, что мои «брызги» отправят в лабораторию, где введут шприцем лягушке женского пола.

– Это новый метод, Айрин. Он чрезвычайно точен.

– Лягушке? – пискнула я. – Зачем?

Оба не обратили на меня никакого внимания.

– Если лягушка отложит икру, – продолжал доктор Ланкастер, глядя только на маму, – вам придется принимать серьезное решение, Айрин. Не отложит, – он громко вздохнул, – тогда все, как я бы сказал, чики-пуки. Результат будет известен завтра. Уходя, попросите Тину назначить для вас время приема после двух пополудни. А пока что предлагаю об этом помалкивать.

* * *

По дороге домой я хотела спросить маму, что за серьезное решение нам пришлось бы принимать. Я понятия не имела о том, что могла, по выражению Гейл, забрюхатеть, однако мать, покинув кабинет врача, не обменялась со мной ни единым словом. Тогда я тоже застегнула рот на замок на все время, пока мы возвращались на автобусе домой, и даже до той минуты, когда вошли в дом и мать в сердцах хлопнула дверью. Через час я услышала, что она поставила чайник и моет овощи, и отважилась прийти на кухню. Не глядя на меня, мать положила на тарелку немного жаркого и картофельного пюре, ушла к себе в комнату и закрыла за собой дверь.

Я сделала то же самое.

Не успела я проглотить хотя бы ложку, как у входной двери постучали. Я знала, что это явился мистер Батлер попросить взаймы яйцо, несколько ломтей хлеба или стакан молока. У него никогда не получалось накупить продуктов так, чтобы хватило на всю неделю, и вечно что-нибудь кончалось. Мать его жалела, потому что жена мистера Батлера погибла незадолго до их переезда на нашу улицу и он поселился здесь уже вдовцом. Он всегда в точности возвращал все, что брал взаймы, а пока я была маленькой, иногда сидел со мной. Ему, по словам мамы, требовалась компания, а я возвращалась из школы раньше, чем мать могла уйти с работы. Ей не нравилось просить соседа присматривать за дочерью, поэтому она и запустила надомный бизнес по пошиву одежды.

Самой выгодной чертой мистера Батлера было наличие телевизора, он приглашал нас смотреть его любимые передачи. Когда показывали «Каков ваш приговор?», мама говорила: «Ох, это моя любимая», но мистер Батлер отвечал: «А моя любимая – вот где» – и гладил меня по голове, отчего и я, и мама всегда смеялись. Мне эта передача тоже не нравилась, поэтому, пока мама смотрела телевизор, мы с мистером Батлером играли в «Монополию», пили «Кока-колу» и закатывали глаза, услышав очередной дурацкий приговор.

Маме нравился мистер Батлер, но сегодня она не вышла бы из своей комнаты даже ради него, поэтому я встала и пошла открывать. Сосед улыбался, держа половину упаковки яиц. Обычно, увидев меня, он говорил: «Ага, вот моя любимица»; сегодня, бросив взгляд на мое лицо, мистер Батлер нахмурился и спросил: «Что стряслось, Джейн? Тебе нехорошо?»

Это еще одна черта мистера Батлера – он умел, что называется, читать людей. Особенно легко он читал меня. Мистер Батлер, разумеется, видел, как сегодня утром мама тащила меня за собой, выходя за ворота, и понял: тут что-то не так. Не могла же я ему сказать, что мы ждем, отложит ли лягушка икру после того, как ей впрыснут мою мочу. Я попыталась вести себя как ни в чем не бывало, но по его глазам поняла, что он, похоже, уже что-то пронюхал. Я сморозила какую-то чушь насчет того, что мы с мамой поругались из-за моего домашнего задания, взяла яйца и сказала: «Извините, мне нужно идти, мистер Батлер».

Не дослушав «передай привет своей маме», я закрыла дверь прямо у него перед носом. Мне потом долго было стыдно.

* * *

Когда на следующий день мы вновь приехали к доктору Ланкастеру, тот пошел позвонить в лабораторию, чтобы узнать, отложила лягушка икру или нет. Телефонный аппарат стоял у него на столе. Почему он не позвонил прямо из кабинета, я не могла понять. Может быть, с него нельзя было делать междугородние звонки? У меня ходила ходуном правая коленка – вверх-вниз, вверх-вниз. Мама непрерывно щелкала замком сумочки – то откроет, то закроет. Мне хотелось крикнуть: «Да оставь ты в покое свою сумочку!», но она не перестала бы щелкать и даже не ответила бы мне, поэтому я просто смотрела на сумочку, а коленка все дергалась.

Нервная дрожь прекратилась только с появлением доктора. Мамина сумочка осталась широко открытой – как ее рот.

Врач, ничего не говоря, обошел вокруг рабочего стола, присел, обхватил ладонями пресс-папье и, сложив губы в узкую линию, посмотрел на маму.

Я по сей день жалею, что Вселенная не взорвалась и не разлетелась на кусочки в ту самую минуту. Потому что тогда я не услышала бы ужасные слова доктора Ланкастера: «Я крайне сожалею, Айрин».

Мэрилин

1961 год

Мэрилин не успела до конца облизать подливу с пальцев, как вдруг раздалась команда: «Ладно, за работу!»

Девушки встали. Мэрилин встала вместе со всеми. Из столовой они прошли по короткому коридору мимо огромной кухни, где девушки в фартуках мыли посуду, и спустились по каменным ступеням в подвал. Все шли, медленно передвигая ноги в резиновых сапогах, в желудках булькало рагу. Пухлые животы разных размеров делали их обладательниц медлительными и неповоротливыми. Мэрилин слепо следовала за ними жалкой, неприметной тенью.

Сзади нее шла сестра Чэпмен.

Когда Мэрилин спустилась на последнюю ступеньку, сестра Чэпмен схватила ее за руку у плеча и указала на стену, вдоль которой выстроился длинный ряд железных баков для стирки. Возле каждого стояло бетонное корыто.

– Итак, – неторопливо произнесла сестра Чэпмен, – твое рабочее место – у бака, так что смотри и учись.

Большинство девушек разошлись и встали у разных баков, погрузили деревянные мешалки в воду или склонились над корытами, двигая руками – вверх-вниз, вверх-вниз. Один из баков с корытом остался незанятым. Сестра Чэпмен указала пальцем и развернула Мэрилин в сторону, где у противоположной стены стояли большие плетеные корзины с выцветшей синей трафаретной надписью «Базовая больница Виммеры».

– Берешь оттуда простыни и стираешь их, пока не станут белыми. Ослепительно-белыми. Ясно?

Руке было больно – завтра как пить дать появится синяк. Мэрилин заскулила и попыталась вывернуться, но сестра только крепче сжала пальцы.

– Постиранное белье повесишь на веревку вон там. – Она указала на шесть ступеней в другом конце подвала, ведущих к выходу во двор. – Высохшие принесешь, свернешь и положишь вот сюда. – Показала на глубокую полку рядом с дверью в конце вереницы эмалированных гладильных устройств в центре прачечной. – Не отлынивать и не болтать. Ты должна помалкивать – как все остальные шалавы, усекла? Я буду наблюдать и слушать. Ясно? – Отпустила руку Мэрилин, подтолкнула ее к корзинам и сказала: – Если хочешь все делать правильно – а ты будешь хотеть, можешь мне поверить, – то делай как она. – И резко кивнула в сторону девушки, шаркавшей к корзинам в резиновых сапогах, которые были велики ей на три размера.

Мэрилин, спотыкаясь, подошла и, подражая девушке, вытащила из корзины окровавленную простыню. Когда та вытащила еще одну, Мэрилин сделала то же самое. Когда девушка засунула простыни в бак, Мэрилин повторила ее действия, заняв пустующее рабочее место. Затем так же, как она, наполнила бак горячей водой из шланга, прикрепленного к соседнему корыту. Когда девушка бросила в бак черпак мыльной стружки и ложку щипавшей ноздри хлорки, Мэрилин повторила операцию. Соседка сунула в воду мешалку с торчащими под углом рожками и стала поворачивать ее туда-сюда, затем приподняла ее, сунула обратно, покрутила, приподняла, сунула обратно, покрутила – и так раз за разом. Мэрилин все делала точь-в-точь как она.

Сестра Чэпмен, сидя в большом кресле с подлокотниками рядом с лестницей, читала. Электрический вентилятор обдувал ветерком ее лицо, рядом стояла прислоненная к стене деревянная палка. Мэрилин сначала решила, что палка нужна сестре при ходьбе, однако она была слишком длинная, прямая и с гладко обтесанными сторонами шириной два-три сантиметра.

Время от времени сестра Чэпмен отрывалась от книги, обводила взглядом подвал и морщила нос, словно крыса, почуявшая запах тухлого мяса. Каждые десять минут она вставала, прогуливалась туда-сюда вдоль баков и останавливалась в дальнем конце подвала, чтобы выглянуть в окошко рядом с ведущими к выходу ступенями. Расхаживая по прачечной, постукивала палкой по базальтовому полу. Мэрилин ворочала мешалку, стараясь не обращать внимания на мерный стук, но тот, казалось, усиливался с каждым шагом, превращаясь в слова, звучащие в уме Мэрилин: «За-мол-чи, шма-ра. За-мол-чи, шма-ра».

Когда палка и сестра Чэпмен приближались к ней, Мэрилин наклоняла голову и крутила мешалку быстрее и сильнее, быстрее и сильнее, быстрее и сильнее. И помалкивала.

* * *

Руки ныли. Ступни замерзли и покрылись волдырями. По горячему лбу стекали капли пота. Узел в желудке после приезда в Хэрроуфорд как будто удвоился в размерах. Поясница болела, точно ее придавило валуном. Во рту пересохло. Спутанные волосы намокли. Хлорка разъедала ноздри. Жар проникал в кости, словно термиты в сухую древесину. Клубы пара окутывали гладильные прессы, за которыми девушки сворачивали простыни в уменьшающиеся прямоугольники. Эмалированные машины шипели и глухо стучали, словно ожившие горгульи.

Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели.

Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей.

* * *

Мэрилин поглубже засунула мешалку в серую воду, крутнула туда-сюда. Быстрее, яростнее. Не отлынивать! Быстрее, яростнее. Быстрее, яростнее. Вода казалась ей песком, а собственные руки – сделанными из пастилы. Медленнее… гуще. Медленнее… гуще.

Разве можно настолько устать, просто двигая палку вверх-вниз в баке с водой?

Другие девушки тоже еле ползали. Ворочали, потели, толкли, таскали. Казалось, что подвал набит густой невидимой мелассой.

Шлеп-шлеп-шлеп, «за-мол-чи, шма-ра».

Мэрилин срочно требовалась передышка. Она покрепче взялась за ручки мешалки и немного наклонилась вперед, чтобы перенести на нее часть своего веса. Часы над дверью, ведущей во двор, показывали пять минут второго. Не может быть! Наверняка больше. Кто-то решил жестоко над ними подшутить.

Минутная стрелка передвинулась на шесть минут второго. Мэрилин прищурилась, чтобы рассмотреть, действительно ли секундная стрелка движется каждую секунду. Тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре…

Ладони соскользнули с мешалки, и Мэрилин, вскрикнув, схватилась за плечо, запылавшее огнем.

– Я предупреждала – не отлынивать! – рыкнула сестра Чэпмен.

Резко обернувшись, Мэрилин почувствовала, как из прямоугольной вмятины, оставленной на плече палкой, потекла кровь.

Остальные молча смотрели и ждали, что будет дальше.

Глория Брауни презрительно покачала головой.

Мэрилин хотела крикнуть: «Я устала. Вымоталась. Это несправедливо. Почему вы со мной так поступаете?» Но слова застряли у нее в глотке. Нет, Глория Брауни не качала головой с презрением – она давала Мэрилин знак, чтобы та помалкивала.

Сестра Чэпмен похлопала палкой по ладони левой руки. Раз, два, три.

– Тебе не хватает ума, чтобы понять правила? – Она немного наклонилась, чтобы прочитать табличку. – Мэрилин Дженевив Поллард?

Мэрилин окаменела. Забудь боль в руках, тяжесть в животе, горячий воздух и даже плачущие базальтовые стены. Она сжала челюсти и покачала головой. Быстро-быстро покачала.

– Ну что ж, посмотрим. Я взяла тебя на примету, Мэрилин Дженевив Поллард. И не скоро забуду.

Возвращаясь к креслу, сестра волочила конец палки по полу. Звук – как гвоздем по стеклу.

Руки девушек, словно заведенные, снова замелькали над баками, корытами и у гладильных прессов.

Сестра Чэпмен не дошла до кресла пяти шагов, как вдруг в воздухе прошелестел почти беззвучный шепот: «Она такая жестокая». Чэпмен замерла на месте и медленно развернулась, скрипнув подошвами коричневых шнурованных ботинок по полу.

– Какая грязная шмара это сказала?

В этот момент красная секундная стрелка остановилась прямо между секундными делениями. И пока весь остальной мир продолжал свое беззаботное существование, подвал и всё внутри него – от грязных шмар до аккуратных прямоугольников выглаженных простыней – застряло в странном искривленном пространстве, потеряв связь со временем и Вселенной. Девушки застыли, как одна затаили дыхание. Боялись даже моргнуть. Кровь в жилах и та прекратила свой бег.

Мэрилин слышала только дыхание сестры Чэпмен.

Вдох.

Выдох.

Глаза надзирательницы ощупывали одно лицо за другим.

Вдох.

Выдох.

Одно пустое лицо за другим.

Пока не остановились на девушке с пегими волосами, пододвинувшей Мэрилин свою тарелку во время обеда. Она стояла, положив руку на рукоять гладильного пресса, на вид не старше двенадцати лет, но живот у нее выпирал намного больше, чем у Мэрилин. Когда взгляд сестры Чэпмен уперся ей в лицо, девушка на полсекунды прикрыла глаза, закусила нижнюю губу и опустила глаза в пол.

– Нора-Сара Тейлор, – процедила сестра Чэпмен, – ну и ну… В отличие от этой грязной шмары, – она кивнула в сторону Мэрилин, – ты, похоже, не понимаешь правил. – Волоча за собой палку, сестра Чэпмен медленно подошла к Норе сзади. – Или я ошибаюсь? Я ошибаюсь, Нора-Сара Тейлор? Ты понимаешь правила?

Нора кивнула. И кивала не переставая. Глупая головка колыхалась, как у куклы чревовещателя. Словно ничто в мире не могло ее остановить.

Сестра Чэпмен подняла палку.

Нора скривилась, зажмурилась, но продолжала кивать. Чэпмен опустила палку – медленно-медленно – на плечо девушки.

Нора перестала кивать и заскулила.

– Никакой болтовни. Скажи, Нора-Сара Тейлор, сколько раз мне еще повторять?

Глаза Норы широко раскрылись, а с ними и рот. Что она сейчас ответит? Один раз? Два раза? Три? Кроме того, любой ответ сам по себе означал нарушение правил.

Жирными гусеницами ползли секунды.

Нора ничего не говорила.

Мэрилин посмотрела на окружающие лица, которые могла видеть, не поворачивая головы. На них застыло безразличие, даже скука.

Сестра Чэпмен медленно убрала палку с плеча Норы, лицо сестры исказила кривая улыбка.

– Видишь, оказывается, это не так уж сложно. Даже для тебя. Не правда ли?

Мэрилин заметила, что Нора сглотнула слюну, прежде чем кивнуть еще несколько раз.

Сестра Чэпмен отвернулась, девушки и машины возобновили работу, словно кто-то нажал общий выключатель.

Сестра Чэпмен села в кресло, аккуратно прислонила палку к стене, поправила вентилятор и открыла книгу.

Мэрилин взглянула на часы. Нет еще даже десяти минут второго.

Когда простыни стали чистыми с виду, Мэрилин повторила все, что делали другие. Вытащила одну простыню, заправила ее между валиками каландра над баком и начала крутить ржавую ручку, отжимая из простыни воду. Потом бросила ее в бельевую корзину. То же самое со второй простыней. Затем поднялась по ступеням к двери, ведущей во двор. Во дворе между деревьями была натянута длинная бельевая веревка, поддерживаемая каждые три метра вбитыми в землю двумя наклонными кольями.

Еще одна девушка, стоя спиной к подвалу и Мэрилин, уже вешала простыни на веревку.

Мэрилин ногой закрыла дверь. Девушка обернулась. Глория Брауни. Скривившись, она отвернулась и, яростно насадив на простыню пару прищепок, прошипела:

– Ты что, дура? Сюда выходят по одной. Ни слова!

Мэрилин остановилась. Откуда ей было знать, что сюда ходят только по одной? Сестра Чэпмен этого не говорила. Может быть, заведующая упоминала? На нее вывалили такой ворох правил, что все сразу не запомнишь. Однако теперь в уме мелькнуло смутное воспоминание – что-то о бельевой веревке и правиле выходить по одной все-таки говорилось.

Когда она повернула назад, в спину ей бросили:

– Попадешь в немилость к Чэпмен – тебе крышка. Так что будь умнее.

Мэрилин открыла дверь, спустилась по ступеням и опустила тяжелую корзину рядом с баком. Щеки дрожали от унижения. Она вытащила из корзины с грязным бельем еще две простыни и начала весь процесс заново.

Через несколько минут Глория Брауни появилась в подвале. Мэрилин вернулась во двор с полной корзиной и повесила простыни на просушку. Вернувшись к баку, украдкой глянула на часы. Даже двух еще нет.

Мэрилин погрузила мешалку в воду и начала ее крутить. За спиной раздавался постук палки сестры Чэпмен: «за-мол-чи, шма-ра».

Мэрилин опустила в бак еще одну ложку хлорки, стараясь не вдыхать пары.

И услышала вой.

Элеонора

1973 год

Элеонора замерла у окна маленького кабинета, неохотно выделенного Монтагью, и смотрела на сплошную стену проливного дождя, потирая предплечья и ощущая явный дискомфорт. Во-первых, в комнате стоял собачий холод. Нужно послать Ожье найти какой-нибудь обогреватель. Такой, какой стоял в кабинете заведующей, вполне подошел бы. Проводить опрос на месте намного удобнее, чем таскать сотрудниц в один из номеров маленького обшарпанного мотеля. Кроме того, бригада криминалистов все еще не прибыла.

На нервы действовало не только неожиданное столкновение с холодом. Элеонору смущала гротескная поза медсестры Чэпмен. Неприятно, но следовало признать: Монтагью права – преступление явно совершено по личным мотивам, причем с приличной дозой мстительности. А тут еще Коттер с его полным отсутствием веры в нее. Если ее так сильно тревожат холод и неприглядность смерти, то, может быть, суперинтендант действительно прав и ей не дано расследовать убийства?

Наконец, беспокоил вид кладбища по ту сторону высокого проволочного забора. Во время семинара «Одиозные тайны» лектор рассказывал о детских приютах в Ирландии и Канаде, где над брошенными детьми измывались, а трупы малышей хоронили в братских могилах. Однако при этом он подчеркнул, что в Австралии такого не случалось. Имена и происхождение таких детей не просто исчезали, не оставив заметного следа в истории, – они вообще не попадали в ее анналы.

– Вы в порядке, босс?

Элеонора резко вскинула голову. В кабинет вошел Ожье с приготовленным на кухне чаем.

– Конечно. С чего мне быть не в порядке? – Она отхлебнула из чашки. Чай был слишком слабым, но хотя бы горячим. – Нам нужен обогреватель.

Ожье кивнул и сделал пометку в блокноте.

– Хорошо. Займемся делом, – объявила Элеонора. – Стелла Чэпмен найдена убитой, предположительно отравленной в этой камере пыток. Впрочем, может быть, ее привезли сюда уже мертвой, а очаровательная миссис Монтагью недовольна лишь тем, что инцидент доставил ей неудобства. Почему она не требует, чтобы мы побыстрее нашли человека, совершившего столь омерзительное преступление? Почему не злится? Не подавляет рвотные позывы… – Ожье скорчил извиняющуюся гримасу, – как нормальный человек?

– Потому что она не нормальный человек?

– Вы попали в точку. – Элеонора опять зябко повела плечами. – Она похожа на чертову миссис Дэнверс из «Ребекки»⁴. Такое же черное платье до горла, волосы, собранные в узел на затылке… Кто так одевается в наше время? – Ожье сделал очередную пометку. Если он решил прочитать «Ребекку», это пойдет ему на пользу. – А помимо всего прочего, она явно что-то скрывает.

– Точно? Почему вы так думаете?

Элеонора рассказала о приметах, стажер все записал в блокнот.

– И что же она скрывает? – спросил он.

– Я не умею читать мысли. Откуда мне знать? Но даже вы, я думаю, заметили, как она отвечала на ваши вопросы. Ни разу не сбилась и не занервничала.

– Ну да. Разве это не показатель невиновности? Будь она в чем-то виновата, она бы как раз сбивалась и нервничала. Не так ли?

Боже, почему Коттер не поставил с ней в пару кого-нибудь поопытнее? Вместо ведения расследования приходится объяснять Ожье очевидные вещи.

– Так думают большинство людей, включая самих преступников. На самом деле происходит прямо противоположное. Обычный невиновный человек тщательно прикидывает, что сказать полиции, особенно когда его опрашивают в связи с убийством. Он нервничает, запинается, не уверен в том, что видел и слышал, старается не ошибиться в показаниях. А все почему? Потому что невиновные не продумывают свои ответы на вопросы полиции заранее. Понимая, насколько важно дать правильный ответ, они теряются, потому как искренне желают помочь. Если они что-то забудут или расскажут не то или не так, злоумышленник, возможно, избежит наказания, и виноваты в этом будут они. С другой стороны, преступник или преступница верят, что на шаг опережают нас, потому что много раз отрепетировали свои ответы – не исключено, что еще в момент совершения преступления, – поэтому ведут себя заносчиво и самоуверенно. Слова гладко слетают у них с языка. Как у Монтагью.

Ожье оторвался от блокнота.

– Как, на ваш взгляд, мистер Монтагью уживается с такой персоной?

– А-а… никакого мистера Монтагью нет и в помине. Она заведовала приютом для незамужних матерей, поэтому должна была выглядеть респектабельно, высоконравственно, праведно. Для женщины это означает, что она должна быть замужем. Иначе как она может позволить себе воротить нос от тех, кто дожил до двадцати пяти лет, но так и не вступил в брак, особенно от матерей-одиночек? Сами подумайте: если Дениз Монтагью жила в приюте, пока тут работала, где тогда жил мистер Монтагью? И где он сейчас?

Ожье почесал висок авторучкой.

– Может, умер и она вдова? – Он вдруг насторожился. – Уж не думаете ли вы, что она его тоже убила?

– Я вас вот о чем попрошу, – сказала Элеонора, указав на блокнот. – Когда мы вернемся в город, установите, был ли у нее муж и что с ним произошло. – Ожье быстро записал распоряжение. Элеонора подумала, что он, должно быть, привез с собой целый чемодан блокнотов. – И еще…

– Да, босс? – Ручка повисла в воздухе.

– Если в будущем кто-то решит говорить со свежим выпускником академии в форме вместо детектива в гражданском, ведущей расследование, постарайтесь выскочить из своих до блеска начищенных туфель и сообщить им, чтобы они отвечали мне, а не вам.

Ожье кивнул, но на этот раз записывать не стал. После неловкой паузы он произнес:

– Теперь мы опросим персонал и посмотрим, что они скажут о жертве?

Элеонора сделала глоток чая и кивнула.

– И что скажут о нашей подозреваемой номер один.

Джейн

1961 год

Мама разревелась еще до того, как доктор Ланкастер закончил говорить. Всхлипывая, она подняла голову и посмотрела на него.

– Вы уверены? Может, лягушка так и так собиралась отложить икру?

– Прошу прощения, Айрин, – ответил доктор Ланкастер. – Как я сказал еще вчера, тест чрезвычайно точен. Никаких сомнений нет.

– Сомнений? Насчет чего? – промямлила я.

Доктор Ланкастер нахмурился.

– Она что, не понимает? – спросил он ломким от усилия сдерживаться голосом, жилы на его шее вздулись.

Мама покачала головой и между всхлипами сказала:

– Боже мой, ей всего четырнадцать… Кому в этом возрасте рассказывают о тычинках и пестиках?

Она высморкалась.

Я то ли застонала, то ли захныкала.

Врач с досадой потрогал указательным пальцем промежуток между сведенными бровями и вздохнул.

– Вы забеременели, моя милая. – Он замолчал, но, когда я ничего не ответила, добавил: – У вас будет ребенок.

Мать издала громкий вопль. Слова вываливались у меня изо рта, словно комья мокрого песка:

– У меня не может быть ребенка. Я еще маленькая. И я не замужем.

Доктор презрительно скривил губы, по-прежнему не глядя на меня.

– В том-то и дело.

Мать еще раз высморкалась и покачала головой. Врач обратился к ней:

– Знаете ли, Айрин, это случается чаще, чем вы думаете. Некоторые девочки просто не в силах утерпеть… – Он быстро покачал головой, прищелкнув языком.

Мать шмыгнула носом и подняла голову.

– А как насчет… Ведь у нее пока небольшой срок?

Кадык доктора скакнул вверх-вниз, прежде чем он медленно покачал головой.

– Это запрещено законом, Айрин.

– Прошу вас, доктор! Ей всего четырнадцать!

– Не могу. Меня лишат лицензии. Обещайте, что ни к кому не пойдете. Эти мошенники, действующие на дому… они такое творят… – Он еще раз покачал головой. – Варвары! Не обращайтесь к ним.

Мама запричитала:

– Что-я-буду-делать? Стыд-то-какой. Я-со-стыда-умру, доктор. Не-знаю-что-людям-говорить. Какое-унижение.

В эту минуту я вдруг поняла, что речь шла вовсе не обо мне. Мама спрашивала, что ей делать. Это она умирала от стыда. Она не знала, что ей говорить. Это ее унизили.

Сочувственно кивнув, доктор Ланкастер пробормотал:

– На вашу долю выпало ужасное испытание, Айрин. – И, видя, что она не перестала всхлипывать, добавил – Очень жаль. Я был о девочке лучшего мнения.

Он шумно выдохнул воздух и долго качал головой.

Доктор и мать словно соревновались за присуждение титула «Тот, кому больше стыдно за Джейн Макэвой».

Они продолжали перебрасываться словами, как игроки в теннис – мячом, будто меня там вообще не было. Доктор говорил, что он к услугам матери и что всему свое время. Мать твердила, как ей стыдно, и подлизывалась к доктору. Отвратительно. К тому же они полностью меня игнорировали.

Я хотела, чтобы они поговорили со мной, пожалели меня. Но больше всего мне хотелось вернуться в прошлое и не дать чертовой лягушке откладывать икру, остановить момент, когда ребенок поселился в моем чреве, и позволить доктору Ланкастеру снова сказать «чики-пуки».

Я громко, изо всех сил крикнула, прервав этот словесный пинг-понг:

– Вы можете что-нибудь сделать? – Я намеревалась придать голосу злости, но получилось глупое девчоночье нытье. – Я не хочу иметь ребенка.

Доктор Ланкастер что-то писал в моей папке. Его густые черные брови взлетели, и он пробормотал:

– Ну, ты маленько опоздала.

Мама опять завыла. Доктор плотно сжал губы.

– Айрин, теперь главное, чтобы не пострадал ребенок.

Он наконец остановил на мне взгляд, каким зрители в цирке пялятся на уродцев, – любопытство пополам с отвращением. Нет, скорее десять процентов любопытства и девяносто – отвращения.

– Тебе сейчас нужно думать о ребенке. Так что делай то, что мы тебе говорим, ради ребенка, даже если тебя саму не волнует, что с тобой будет.

Мне хотелось закричать: «Неправда! Меня волнует, что со мной будет!» Однако было ясно, что мое мнение их не интересует.

Врач повернулся к маме:

– Существует только один вариант действий, Айрин.

Мама кивнула между всхлипами, и доктор объяснил, что для меня будет лучше не ходить в школу, сидеть дома, не высовывать носа, помогать с шитьем, чтобы никто не видел, как у меня растет живот. Доктор Ланкастер даже нацарапал справку для предъявления в школе. Мама так часто кивала, пряча справку в сумочку, что напомнила мне мою старую куклу с огромными глазами и длинной пластмассовой шеей, вставленной в пластмассовое туловище. Если взять ее в руки, она принималась непрестанно кивать – совсем как мама. Да, доктор Ланкастер. Нет, доктор Ланкастер. Совершенно верно, доктор Ланкастер.

– С сегодняшнего дня, – он постучал ручкой по листу бумаги, – приводите ее сюда раз в месяц, чтобы я мог проверить, всё ли чики… нормально ли протекает процесс и все ли идет по плану.

«Протекает процесс», «идет по плану»? Обо мне говорили как о каком-то эксперименте.

Мама опять закивала – ну еще бы! – и опять зашмыгала носом.

– Честное слово, если кто-нибудь узнает, я умру от стыда…

Когда мы вышли на улицу мимо прямой, как палка, Тины, клацающей на пишущей машинке, и вернулись на автобусную остановку, мама пошла впереди, делая вид, что мы не знакомы. Мне тоже пришлось изображать, что я сама по себе. Хотя больше всего мне хотелось, чтобы все было как раньше и мама не презирала меня, мы отдалялись друг от друга все больше и больше. К тому времени, когда мы подошли к автобусной остановке и сели на разные концы скамьи, казалось, что мы каждая со своей стороны возводим разделяющую нас стену. Мать укладывала ряд кирпичей и отворачивалась, я укладывала свой ряд и тоже отворачивалась. Потом еще ряд и еще. Она не смотрела на меня, а я – на нее. Мать не разговаривала со мной, я тоже не пыталась заговорить.

Когда мы вернулись домой, мать первым делом подошла к телефону, позвонила в школу и серым, стальным голосом сообщила, что я сильно больна и не буду долгое время посещать уроки. Послушав немного, она огрызнулась:

– У меня есть справка от врача. Это все, что вам необходимо знать.

Новая пауза.

– Если так нужно, принесу на следующей неделе.

Повесив трубку, она заварила чашку чая, унесла ее в спальню и закрыла за собой дверь.

Остаток вечера я просидела в своей комнате, не решаясь постучать в дверь матери, чересчур злясь, чтобы спросить ее, что происходит, и слишком стыдясь, чтобы поинтересоваться, как получилось, что внутри меня теперь зреет ребенок.

Я все ждала и ждала, сама не зная чего.

Кирпичная стена между нами становилась все выше и выше.

На часах было шесть, а мама все не выходила из спальни. Я подошла к ее двери и позвала: «Ма-ам?» Но у меня получилось не так, как я задумала. Вместо робкого, примирительного и просительного возглас получился злым и отрывистым, даже где-то чокнутым – «мам!».

Несколько секунд она не отвечала. Потом хрипло проговорила: «Я не знаю, кем тебя теперь считать». Голос матери набрал силы и резкости и полоснул, как острые ножницы шелк: «Видеть тебя не могу».

Господи! Как я ненавидела эту мерзкую лягушку… И доктора Ланкастера. И Тину с ее ухмылками и перчатками на руках.

Даже маму.

Мне казалось, что я никого не смогу ненавидеть сильнее.

Я сильно ошибалась.

Мэрилин

1961 год

Мэрилин резко обернулась в сторону, откуда раздался вой.

Выла девушка с пегими волосами, Нора-Сара Тейлор. Ее левая рука была зажата под крышкой гладильного пресса, из-под которой валил пар. Звериный крик почти заглушал злобное шипение машины.

Сестра Чэпмен яростно подскочила, рывком открыла крышку и крикнула: «Глупая чертова шмара!»

Мэрилин увидела пурпурно-красную руку Норы даже издалека – и помимо воли сцепила собственные руки. Остальные девушки повторили жест, как куклы в хороводе.

Вопли Норы рикошетили от плачущих стен. Сестра Чэпмен схватила Нору-Сару Тейлор за кисть, подтащила к корыту, оттолкнула зазевавшуюся девушку, открыла кран и сунула обожженную руку под струю воды, не обращая внимания на вопли, всхлипы и сопротивление Норы. На фоне шума воды сестра обернулась и крикнула: «Вам кто-то разрешил прекратить работу?»

Мэрилин опустила голову, уставившись на серую воду в баке, опуская и поднимая мешалку – вниз-вверх, вниз-вверх. Что это было? Она слегка повернула голову и увидела, что сестра Чэпмен закрыла кран и потащила Нору наверх по ступеням, по-прежнему цепко держа ее за кисть.

Мэрилин согнулась пополам над баком, ее вырвало. Она посмотрела вниз – вода, мыло, простыни, серые комья рагу…

Накатил новый позыв к рвоте, но тут кто-то оттолкнул ее в сторону. Мэрилин замерла, боясь открыть рот и что-то сказать. Глория Брауни опустошила ее бак, вытащила простыни, сполоснула их в корыте и сунула обратно, попутно пробормотав: «Что я тебе говорила?»

К тому времени, когда сестра Чэпмен вернулась и взяла свою книгу и палку, Мэрилин уже пропускала одну из простыней через каландр. Смысл сказанного Глорией Брауни дошел до нее только тогда, когда она вытаскивала из корзины новую порцию грязного белья.

Но ведь это абсурд! Сестра Чэпмен подняла крышку пресса, а не опустила ее. А потом сунула руку Норы под холодную воду и увела ее, чтобы оказать первую помощь.

Мэрилин вертела мешалкой в баке, оттирая пятна с простыней.

Да. Логично.

Она сполоснула белье в корыте.

Да, сестра Чэпмен спасла бедную Нору.

Заправила простыни в каландр.

А сейчас о Норе кто-то заботится и лечит ее пурпурно-красную руку.

По ступеням наверх, к бельевой веревке.

Да, Нора в безопасности.

Назад в прачечную. Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Нет никаких причин считать, что сестра Чэпмен нарочно опустила пресс на руку Норы.

Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Но лучше помалкивать.

Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Шмарам не разрешается болтать.

* * *

Стрелки лживых часов с каждой минутой двигались все медленнее, каждая окровавленная простыня весила больше предыдущей, каждый поворот мешалки давался все тяжелее. Сестру Чэпмен сменила сестра Уильямс. Она расхаживала взад-вперед по прачечной, кривя лицо, словно демонстрируя, какую степень отвращения вызывала у нее каждая из девушек по отдельности. Сестра Уильямс постукивала палкой по полу точно так же, как это делала сестра Чэпмен. «За-мол-чи, шма-ра. За-мол-чи, шма-ра».

Минуты продирались через слой мелассы. Наконец сестре Уильямс надоело ходить и стучать, и она опустилась в кресло. У нее не было с собой книги. Поэтому она просто смотрела и постукивала палкой по полу, пока не задремала и палка не упала на базальтовый пол.

Мэрилин решила, что сейчас все начнут разговаривать или хотя бы шептаться. Что кто-нибудь подойдет к ней и скажет… что скажет? Что все в порядке? Что работают они в прачечной только по вторникам, а остальное время с ними нянчатся, как с принцессами? Что девушки часто по неосторожности суют руки под гладильный пресс?

В любом случае ее ожиданиям, желаниям и мыслям не суждено было сбыться, потому что все тупо продолжали работать. И молчать.

Мэрилин заправила под валки очередную простыню, гадая, когда Нора вернется в прачечную.

Стрелки часов доползли до 6:30 вечера, а Нора так и не вернулась. Не вернулась даже после того, как все они, кряхтя, поднялись по ступенькам подвала и получили по порции водянистого рыбного рагу на жестяной тарелке.

Только тогда до Мэрилин дошло: травма Норы настолько серьезна, что ее увезли в основную больницу Виммеры. Насколько могла себе представить Мэрилин, бедная Нора сейчас лежала в безопасности между двумя простынями, которые сама же только вчера погладила. Так что не такая уж она «бедная». Норе повезло. Лежит на чистом, прихлебывает куриный бульон, обожженная рука намазана болеутоляющим кремом и замотана в мягкие повязки, голова покоится на больших подушках… Мэрилин проглотила комок рыбного рагу и едва не пожелала себе тоже обжечь руку, лишь бы ее отправили на несколько дней в больницу.

Она выпрямила пальцы на левой руке и повращала кистью. Однако перед глазами стояли вспухшая багровая рука и разинутый в крике рот Норы-Сары Тейлор.

Да еще ладонь взбешенной сестры Чэпмен на крышке пресса.

Элеонора

1973 год

Ожье одну за другой привел в промерзший кабинет для опроса пять медсестер Хэрроуфорда, и все пять одна за другой в слезах и соплях в промежутках между вопросами, не объявился ли в окрестностях какой-нибудь бешеный маньяк, подтвердили все, что Монтагью говорила о Стелле. А когда Элеонора спрашивала их, каково работать с Монтагью, они, расширив глаза от тревоги, говорили: «О, она хорошая. Немного… ну, знаете… любит покомандовать, но у нее работа такая. Она и мухи не обидит».

«И мухи не обидит» – эту фразу повторили все пятеро.

Когда детектив спросила, где они провели предыдущий вечер, все выложили примерно одинаковую версию событий: «Мы пошли в “Ла Фонтану”, это танцевальный клуб такой, типа отметить последний день работы в Хэрроуфорде. Были в клубе до самого закрытия – там всегда полно молодых людей, с кем можно потанцевать. А в полночь я просто пошла домой».

Однако каждая, нахмурившись, добавляла: «Стеллы с нами не было. Она сказала, что занята. Больше ничего не объяснила. Мы все решили, что ее пригласили на свиданку». После чего охали: «Ой, а не ухажер ли этот ее убил?»

Закрыв дверь за последней свидетельницей, Ожье изрек:

– Мощное коллективное алиби. А насчет этого «не обидит и мухи» – вам не кажется, что Монтагью успела подговорить их и даже подбросить им идейку насчет убившего Стеллу ухажера?

– Если выяснится, что Стелла умерла после полуночи, алиби рассыплется в прах, – заметила Элеонора. – Кроме того, кто может поручиться, что они провели в клубе весь вечер? Одна из них могла покинуть клуб, убить Стеллу и вернуться в город. – Она вздохнула. – Уверена, что работники клуба подтвердят их показания, потому что, даже если какая-то медсестра улизнула, откуда об этом знать персоналу клуба? Особенно если они тоже танцевали и обжимались?

Ожье нахмурился.

– Хэрроуфорд далеко от города. Приехать туда, убить Стеллу, положить ее на стол в такой позе и вернуться слишком сложно. – Он проверил записи. – Кто-нибудь из посетителей «Ла Фонтаны» точно заметил бы, что одной из медсестер долго не было на месте.

– Если только они не провернули все это сообща. Приехали в центр вместе со Стеллой, у которой не было никакого свидания, убили ее, затем вернулись в «Ла Фонтану» и плясали весь вечер на виду у персонала.

– Ну вы даете, босс. Это уж… чересчур. И какой у них мотив?

«Господи, опять он меня допрашивает…»

– Все они значительно моложе Стеллы. Может быть, она их вконец достала?

– Но чтобы сразу убивать… – Стажер покачал головой. – Даже если так, после сегодняшнего дня они уже не работали бы вместе. Какой смысл убивать ее именно сейчас?

– Согласна, – вздохнула Элеонора. – Поэтому Монтагью по-прежнему наша подозреваемая номер один. Однако медсестры коллективно занимают второе место. – Она просмотрела список сотрудниц. – Одна осталась. Посмотрим, что скажет повариха.

Ожье ввел невысокую, приземистую женщину с красными руками, не скрывавшую своего восторга по поводу опроса полицией. В дополнение к восхищению в глазах и румянцу на щеках, у Обри Уоттл имелось неоспоримое алиби.

– Была весь вечер дома с мужем, смотрела телик – свою любимую программу «Кто убийца?», – весело сообщила она. – Ох, детектив Маккей знатно утер им нос! Вы же знаете, что сериал основан на реальных событиях? – Она тут же зажала рот рукой. – О господи!

– Что такое? – Ожье приготовился записывать.

– Мы сидели и смотрели «Кто убийца?», а прямо здесь происходило настоящее убийство… – Повариха посмотрела в окно на кладбище, несколько раз моргнула и передернула плечами. – Смотришь телик, думаешь, что все это выдумка и что настоящих людей не убивают – по крайней мере, тех, кого ты знаешь, – а тут убийство прямо под боком… И где? В Хэрроуфорде. А ведь прошлым вечером мы закончили последний рабочий день. Это тоже что-то да значит?

– Возможно, – ответил Ожье, не в силах скрыть отвращение. – Скажите, миссис Уоттл, каково было работать с миссис Монтагью?

Вопрос стажера смутил повариху.

– Вы не хотите спросить меня, кто, на мой взгляд, убил Стеллу? – Она посмотрела на Элеонору, потом опять на Ожье, зажала рот ладонью и драматическим жестом прижала ее к груди, растопырив пальцы. – Неужели вы думаете, что Дениз… Нет, да ведь она…

– …и мухи не обидит? – закончил вместо нее Ожье. – Это она просила вас так говорить?

Миссис Уоттл оскорбленно нахмурилась, словно вдруг засомневалась, можно ли доверять молодому полицейскому.

– Да. Она никому не дает спуску и любит, чтобы все ходили по струнке. Нагоняет на некоторых просто дьявольский страх. Да что там говорить – почти на всех. Но это не делает из нее убийцу. Я вам честно заявляю и денег не попрошу. – Повариха откинулась назад и сложила руки на груди. – Дениз Монтагью виновата не больше, чем я.

Элеонора заподозрила, что некоторые фразы повариха позаимствовала прямиком из сериала «Кто убийца?».

– Да что вы говорите, – сказала она. – То есть если вы обе виноваты и обе замешаны в этом деле, то ваши слова можно расценить как правдивые, но в то же время вводящие в заблуждение?

– Что? – Бедная женщина переполошилась. – Нет, вы меня не так поняли. Я не это имела в виду. – Она стряхнула с передника воображаемую муку, посмотрела на часы и поднялась. – Мне надо всех обедом кормить. – Нервно улыбнулась. – Я сегодня расстаралась, ведь это наш последний день в Хэрроуфорде… Требуха в белом соусе. – Она сделала паузу и вздохнула. – Вы же составите нам компанию?

Элеонора побоялась, что стажера опять одолеют рвотные позывы, но тот лишь посмотрел на повариху с выражением безграничного отвращения. Детектив покачала головой и тактично ответила:

– Прошу нас извинить. Нам нужно вернуться в полицейский участок Хоршема. Много бумажной работы.

Когда повариха ушла, Ожье буркнул:

– Все эти сказки про «не обидит и мухи» – фигня на постном масле. Монтагью каждой втемяшила повторять эти слова, причем настолько, что они боятся что-то сболтнуть от себя.

– Похоже на то… Хорошо, давайте проработаем гипотезу, что Стеллу убила Монтагью. Повторю ваш собственный вопрос: какой у нее мотив?

Ожье посмотрел по сторонам.

– В таком месте каждый кирпич хранит какой-нибудь секрет. Сотни и сотни секретов. Все эти дешевые шалавы… – он быстро поправился, – все эти девушки, скрывшие от своих парней или родителей, что нагуляли ребенка, сделают что угодно, лишь бы люди ничего не узнали. Стелла Чэпмен провела здесь столько времени, что вволю на них насмотрелась.

– Говоря «на них», вы имеете в виду секреты или дешевых шалав?

Ожье на секунду замялся.

– Секреты. Могу поспорить, что Стелла пригрозила что-нибудь выболтать о какой-нибудь подопечной, родившей здесь ребенка. Какой-нибудь сегодняшней знаменитости вроде кинозвезды. И когда Стелла начала ее шантажировать, той пришлось от нее избавиться.

Элеонора не могла исключить такую возможность. Если так, они будут иметь дело не с одной подозреваемой и небольшой группой, имеющей алиби, а потенциально с сотнями, если не с тысячами подозреваемых, желавших смерти Стеллы. Такое нельзя докладывать Коттеру сегодня вечером. В большом количестве подозреваемых ее вины, естественно, не было, однако Коттер обязательно спросит, почему она не сузила круг до одного-двух человек. Что совершенно нереально сделать. Но попробуйте объяснить это Коттеру, который только и ждет, чтобы ее срезать.

Элеонора не сомневалась в одном: если она не раскроет убийство Стеллы, начальник позаботится, чтобы ее никогда больше не назначали на расследование убийств. Или хотя бы краж со взломом. Остаток службы она проведет в архиве, чем он не раз ей угрожал. Как и все другие детективы, она прошла обязательную двухчасовую практику архивной работы и ненавидела каждую минуту этой тягомотины.

– Надо поговорить с друзьями Стеллы, установить, с кем она встречалась вчера вечером, – предложила Элеонора. – Проверить, всё ли на месте в шкафу с медикаментами. Вы с вашей новой подружкой констеблем О’Салливан осмотрите каждый ящик стола, каждый шкаф и каждую комнату в этом здании. Затем – каждый куст, каждую травинку и каждый камешек на гравиевой дорожке.

– Что мы ищем, босс?

– Сама была бы рада знать. Я уверена, что Монтагью и ее шайка подголосков с их железными алиби и россказнями про «не обидит и мухи» определенно что-то скрывают, и я хочу узнать, что именно.

Ожье кивал и записывал, записывал и кивал.

– Что-нибудь еще, босс?

Элеонора указала на окно.

– Да. Первым делом мы с вами сходим на кладбище. Лучшего места, чтобы запрятать секреты поглубже, просто не найти.

Джейн

1961 год

Наступил первый день моего вынужденного затворничества, предписанного доктором Ланкастером и проводимого в жизнь моей молчаливой матерью.

Сначала я подумала: «Могло быть и хуже». Ни школы, ни домашних заданий – делай что хочешь. Но, когда я поднялась утром, мать уже сидела за швейной машинкой, а меня ждал ворох одежды. К каждой вещи была приколота бумажка с инструкциями.

Мама наконец заговорила со мной:

– Не надейся, что весь день будешь лодырничать. Сидеть дома и не ходить в школу – не награда, а наказание. – Она указала на кучу одежды. – Все края надо обметать. Кое-где пришить пуговицы или заштопать. – Да, она говорила со мной, но ее голос напоминал раскисший картон. – Выполняй работу не торопясь, на совесть, по одному идеальному стежку за раз. Я не хочу всё за тобой переделывать. Закончишь одну вещь – передавай ее мне для проверки. Всё поняла?

Я даже не стала кивать – что толку? Кроме того, когда мама начала снова строчить на машинке, мне показалось, что она заодно зашила себе губы. После того как я обметала первое платье, мать придирчиво осмотрела его, словно я пришивала стразы на бальный наряд королевы, затем, ничего не говоря, повесила на плечики и села обратно за машинку.

Каждая секунда молчания, нежелания смотреть на меня и говорить со мной – еще один кирпич в стене. Я же была так расстроена и так стыдилась неизвестно чего, что тоже избегала на нее смотреть. Или говорить с ней.

Кирпич за кирпичом.

Еще и еще.

В моей душе вступили в поединок две Джейн. Мягкосердечная Джейн была похожа на кисель, хотела, чтобы мама обняла ее и в слезах сказала «прости», и тогда размякшая Джейн тоже смогла бы сказать «прости». Хотя и непонятно, за что именно. Дело только было в том, что если она не сказала этого сейчас, то уже никогда не скажет. Я даже репетировала эту фразу в уме. Начать было легко, но закончить не получалось: «Прости, что я…»

А все потому, что другая Джейн, сделанная из бетона, становилась все жестче и жестче, холоднее и холоднее, не позволяя размякшей Джейн закончить фразу. И та ничего не могла с этим поделать.

В итоге кирпичная стена росла и росла с каждым дурацким моментом упрямства.

Все это время мамина швейная машинка стрекотала без остановки, как будто у нее был свой разум и она понимала, насколько этот звук неприятен чужим ушам. Как будто смеялась надо мной или ухмылялась, как регистраторша Тина.

Я пыталась мысленно отгородиться от стрекота, сосредоточиться на вдевании нити и протаскивании иглы, следила за тем, чтобы стежки получались ровными, незаметными, идеальными. Если будет получаться, надеялась я, мама, возможно, перестанет считать меня позором семьи. Увы, как бы идеально я ни шила, это не играло никакой роли. Всякий раз, когда я заканчивала обметку края, замену пуговиц или штопку прорехи и передавала вещь маме, она рассматривала ее так, словно старалась найти изъян, затем морщилась, фыркала, вешала ее в шкаф и садилась обратно за машинку. И все это не проронив ни слова.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Я брала следующее платье, требующее обметки, вдевала нитку в иголку, протыкала ей ткань, вытягивала.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Иголка туда, иголка обратно.

Кирпич за чертовым кирпичом.

Все было неправильно. Непрерывный шум машинки, бесконечная гора одежды, пальцы Тины в резиновых перчатках, лягушечья икра, отвращение доктора Ланкастера. Но больше всего – зашитые губы матери. С таким же успехом она могла бы вывесить на входной двери щит: «Мне стыдно за свою дочь».

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Громкий стук в дверь. Мама резко обернулась и зыркнула на меня, быстро приложив указательный палец к губам, а взмахом другой руки подав знак, чтобы я удалилась в свою комнату.

Когда я закрыла за собой дверь, она вышла в прихожую.

– Доброе утро, миссис Уортингтон. Как дела? Заходите, заходите… Ваше платье готово.

По звуку ее голоса я поняла, что мать говорит с улыбкой, заготовленной для клиентов, особенно богатых.

Сидя на кровати и дыша все чаще и чаще, я прислушивалась к их дурацкому трепу. Меня бесило, насколько обходительно мать относилась к клиентам, даже к тем, кого она не любила. «Они платят по счету, – всегда говорила она, – поэтому заказывают музыку». Все равно противно. Точно так же мама вела себя с доктором Ланкастером.

– Я как раз собиралась заваривать чай. Хотите чашечку?

Чай, ореховое печенье, глупая болтовня.

Когда за миссис Уортингтон наконец закрылась дверь, я вяло вернулась в гостиную. Мама уже сидела за швейной машинкой – тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р – и не удостоила меня даже взглядом. Я взяла платье, над которым работала, тоже стараясь на нее не смотреть.

В тот день мне приходилось прятаться в своей спальне еще три раза. И потом каждый день одно и то же: клиенты приходили и просили укоротить юбку, пришить недостающие пуговицы, вставить новую молнию в брюки, починить кружевную кайму на скатерти, заштопать дыру в одеяле, блузке, платье, занавеске, рубашке, шляпе, жакете, нижней юбке…

Приходившие никогда не говорили «пожалуйста» или «спасибо». В лучшем случае иногда бросали: «У вас хорошие способности к рукоделию, миссис Макэвой». А миссис Уайтхолл даже заявила: «Слава богу, что вы такая умелая швея. Я бы не смогла заниматься столь нудной и скучной работой».

На любые высокомерные и пошлые высказывания мать неизменно отвечала: «Да, миссис Купер», «Нет, миссис Нильсен», «Все будет в наилучшем виде, миссис Леонард». У меня кровь кипела в жилах, особенно когда приходилось торчать в своей комнате, лишь бы мама не умерла от стыда.

И так день за днем. Мама играет в молчанку, я прячусь в спальне. Вечное, непрерывное, бесконечное «тр-р-р» швейной машинки.

На четвертый день, как только мама нажала на педаль и снова застрекотала машинка, треск ввинтился в мои уши и череп с такой силой, что я поняла: моя голова сейчас взорвется и тысячи мелких осколков черепа и серых комочков мозгового вещества разлетятся по комнате и заляпают все вокруг. Маме придется собирать их с наваленных повсюду куч одежды и из маленьких коробочек с булавками, иглами, нитками, молниями, наперстками, пуговицами, кнопками, ножничками для распарывания, нитковдевателями, английскими булавками, мелками, сантиметрами, портновскими ножницами, булавочными подушками и тысячами других мерзких инструментов ее ремесла. Весь дом был набит чужеродными предметами и пронизан треском, на который я прежде не обращала внимания.

Я застыла, на мгновение забыв о платье на коленях. Собрав все кусочки моих мозгов и черепной коробки, мама, понятное дело, начнет по одному скреплять их вместе, поворачивая мою голову так и сяк под прижимной лапкой машинки, словно пришивая мудреный карман к брюкам. Но, как только она нажмет на педаль и машинка застрекочет, мой мозг опять взорвется. Ей придется собирать кусочки по-новому. Ясное дело, она захочет опять их соединить – на этот раз вручную, втыкая и вытаскивая иглу, втыкая и вытаскивая, укалывая мой мозг снова и снова, и каждое рьяное протаскивание нитки я буду ощущать как движение червя, пожирающего мои мозги. Отрезав нить, она пробормочет фразу, которую всегда произносит, заканчивая трудную работу: «Ну вот, теперь долго будет держаться…»

Но она ошибается. Потому что, если я не выберусь отсюда и машинка будет по-прежнему стрекотать, моя голова будет день за днем взрываться, и, сколько бы раз мама ни пришивала ее обратно, она опять будет разлетаться на куски, отчего я в конце концов сойду с ума.

А ведь с начала моего заточения прошло всего четыре дня.

Мэрилин

1961 год

Все уже закончили пить чай, а Нора-Сара Тейлор так и не появилась. Мэрилин стояла в очереди, растянувшейся от столовой до фойе. У основания лестницы, ведущей в спальные покои, возле трех тележек со стаканами молока ждала сестра Чэпмен с палкой. Девушки по очереди подходили к ней, и она пальцами в резиновых перчатках опускала в протянутую ладонь пурпурную таблетку. Девушки совали таблетку в рот и запивали молоком, до конца осушая стакан, затем открывали рот, высовывали язык и поднимались по лестнице в спальню.

Заведующая четко объяснила, что ежевечернее глотание таблетки – еще одно правило, которое положено неукоснительно соблюдать, и кивком указала на окно. Мэрилин с ужасом увидела заросшее сорняками кладбище.

– На каждом надгробии написано имя ребенка, – сообщила старшая медсестра. – Ребенка, не получившего необходимые витамины.

Однако Мэрилин была не настолько глупа. Наблюдая, как девушки с мертвыми глазами, точно полусонные мухи, ползают в густых мелассах, она сообразила, что виноваты таблетки. Чем еще можно объяснить такое поведение? Любой слышал о таблетках, которые аптекари выдают скучающим или истеричным домохозяйкам. Мэрилин решила, что не будет глотать эту дрянь и не превратится в шмару, покорную воле старшей медсестры.

Однако она стояла в очереди, и впереди нее оставались всего три девушки. Надо быстрее придумать, как не проглотить таблетку. Спрятаться? Она повертела головой, осматривая холл. Прятаться негде. Убежать? Проскочить мимо сестры Чэпмен в коридор и оттуда на улицу через парадную дверь? А потом что?

Оставались две девушки.

Просто отказаться? Вежливо, конечно. «Нет, спасибо, сестра Чэпмен». Нельзя – им не разрешалось открывать рта, за исключением экстренных ситуаций. Значит, придется вежливо покачать головой и угодливо улыбнуться.

Одна девушка.

О том, чтобы ослушаться сестру Чэпмен, не могло быть и речи. Придется спрятать таблетку под языком и потом выплюнуть.

Стоявшая впереди девушка послушно высунула язык и направилась к лестнице.

Мэрилин, дрожа, протянула ладонь и загнула кончик языка подальше к нёбу. Сунув таблетку в рот, опустила язык. Набрав в рот молока, попыталась покрепче прижать таблетку языком. Вроде бы получается.

Но, попытавшись проглотить молоко, она подавилась и закашлялась. Молоко хлынуло изо рта. Вместе с таблеткой.

Сестра Чэпмен посмотрела на влажный пурпурный комочек на полу, потом на все еще давящуюся молоком Мэрилин.

Задыхаясь, Мэрилин увидела, как сестра схватила палку, и поэтому быстро протянула руку к миске за еще одной таблеткой. Остается единственный выход: выблевать таблетку, когда она поднимется наверх.

На полпути к миске по протянутой руке шлепнула палка. От удара таблетки в миске подпрыгнули.

– По одной таблетке в день для каждой шмары, – процедила сестра Чэпмен и кивнула подбородком на пол. – А эта… – она понизила голос до шепота, – твоя.

* * *

Поднимаясь за другими девушками наверх и все еще чувствуя вкус мокрой рассыпчатой таблетки на языке, Мэрилин уже начала составлять план побега. Сначала надо отрыгнуть таблетку в туалете или из окна спальни. Потом, когда все заснут, она потихоньку спустится по лестнице, выйдет из парадной двери, пройдет по дорожке к воротам и пешком доберется до вокзала в Хоршеме. Даже если придется топать до самого утра, даже если прохудятся подошвы туфель или подошвы собственных ног, она ни за что не остановится. На вокзале купит билет на первый же поезд – неважно куда. Она просто не выдержит еще одного дня работы в прачечной – не полдня, как сегодня, а целого дня, – еще одного дня стука палки по полу подвала, еще одного дня наблюдения за девушками с мертвыми глазами, еще одного дня жалкой баланды, еще одного дня приема таблеток. Она не станет терпеть и вести себя как другие девушки «в кризисной ситуации». И уж точно не превратится в калеку с опухшей саднящей рукой.

В своей комнате Мэрилин открыла узкий однодверный шкаф, чтобы достать чемодан. В шкафу висели два платья – такие же, как на ней.

Чемодана там не было.

Она заглянула под кровать. Там его тоже нет.

Хорошо, значит, бежать придется в этом жутком балахоне. Местные могли сообразить, что появившаяся на вокзале девушка в форме Хэрроуфорда и резиновых сапогах, не говоря уже о выпирающем животе, – одна из грязных шмар. Но, даже если они сложат два и два, что с того? В конце концов, на дворе шестьдесят первый год.

Она снова открыла шкаф. Сумочка тоже пропала. Мэрилин ощупала злым взглядом всю комнату. Выдвинула ящик прикроватной тумбочки. Что-то вроде ночнушки… Такой же покрой, как у платья, только без рукавов и воротника. И еще нижнее белье в тон. Фу! А сумочки нигде нет. Значит, и денег на покупку билета тоже нет…

Из динамика над дверью прямо в уши ворвался громкий звук сирены – одна пронзительная нота. Старшая медсестра рассказывала о сиренах. Эта предупреждала, что через две минуты выключат свет. Вторая утром означала подъем.

Высокий резкий звук напомнил Мэрилин вой Норы-Сары Тейлор. Даже когда он прекратился, разум Мэрилин не желал расстаться с образом Норы. Или со сценой, в которой сестра Чэпмен поднимала крышку гладильного пресса. В ушах все еще звучало шипение машины, прижигающей живую плоть, и шипение Глории Брауни: «Что я говорила…»

Но что может знать Глория Брауни? Ведь сестра Чэпмен спасла Нору-Сару Тейлор. Спасла.

В любом случае Норе повезло. Она теперь нежится где-то в тепле и уюте, пусть даже ее рука побагровела и распухла.

Мэрилин воочию представила себе пульсирующую багровую руку и даже услышала, как та ритмично пульсирует… Нет, звук доносился из коридора. Этот ритм задавала не рука Норы. Мэрилин узнала нарастающий противный стук.

«За-мол-чи, шма-ра».

По полу коридора стучала палка – сама по себе, как живая.

Мэрилин зажала уши руками, однако не смогла подавить звук полностью. Она буквально видела ее – вертикальную, прямую, злую, – стучащую по полу из твердого дерева, подпрыгивающую и подлетающую все ближе к ее комнате. Стук-стук, все ближе и ближе.

Палка пришла по ее душу.

Плечо еще болело, но это, конечно, пустяки по сравнению с обожженной рукой Норы.

Стук-стук-стук.

«За-мол-чи, шма-ра».

Стук.

Шум прекратился.

Прямо за ее дверью.

Дверная ручка повернулась, на пол упал круг света, потом свет полыхнул прямо в глаза.

Мэрилин сощурилась и закрыла лицо локтем. Ей показалось, что она увидела за пятном света силуэт медсестры. Дверь захлопнулась.

Мэрилин ожидала, что в замке повернется ключ, но из коридора опять послышались мерное постукивание и шаги, потом звук других открываемых дверей и снова постукивание и шаги.

И наконец тишина.

Дверь не заперта – сбежать проще простого.

Подходящий момент наступил, действовать надо быстро, уходить как можно скорее. Хотя разумнее все-таки немного подождать. Час, два или три… Кто знает, когда заведующая и медсестры ложатся спать? И где они спят? Какая разница. Главное – самой не задремать и сделать ноги, пока темнота, тишина и поздний час позволяют улизнуть незамеченной.

Тут она вспомнила о таблетке и о том, что должна сунуть пальцы в горло и выблевать ее. Надо сделать это в туалете, который находился в коридоре, но сначала дождаться, когда сестра и палка закончат обход.

Мэрилин терпела, пока стук окончательно не утих. Прислушалась к тишине.

Абсолютное безмолвие, абсолютная темнота.

Она подкралась к двери и приоткрыла ее. Туалет находился через две двери от нее. Мэрилин на ощупь прошла мимо одной, потом второй двери и открыла третью. Став на колени, наклонилась над унитазом и засунула пальцы в рот.

Начала давиться.

Она вспомнила шепот сестры Чэпмен: «А эта твоя» – и засунула пальцы глубже. Наконец желудок сократился и выбросил наружу поток рвоты.

Вернувшись в спальню, Мэрилин вытерла губы ночнушкой и сунула ее обратно в ящик. Утром кто-нибудь найдет ночную рубашку во время обыска, она задубеет от высохшей рвоты и станет розоватой от остатков таблетки. Было бы здорово, если б ее нашла сестра Чэпмен.

Сев на кровать, Мэрилин заставила себя медленно досчитать до трех тысяч шестисот, поднимаясь и потягиваясь каждые шестьдесят секунд.

Ровно час.

Другие девушки наверняка уже спят.

Но для верности она решила отсчитать еще один час.

Даже считая, Мэрилин не могла перестать думать о Норе-Саре Тейлор, о том, с каким злорадством шипел пресс, поймавший живую добычу, и о поднятой вверх распухшей багровой руке.

Два часа.

Пора.

Мэрилин нащупала под кроватью резиновые сапоги, вытащила их и накинула на плечи одеяло. В непроницаемой темноте осторожно подошла к двери и медленно нажала на ручку. Задержав ее в нажатом положении, немного подождала, сосчитала до двадцати. Тихо.

Приоткрыла дверь на пару сантиметров, подождала, сосчитала до пятидесяти. Тихо.

Открыла дверь шире, вышла в темный коридор и аккуратно закрыла за собой дверь.

Выставив руки вперед, пересекла коридор и ухватилась за перила, чтобы на ощупь найти поворот лестницы на верхней площадке.

Спустившись по лестнице и боясь дышать, ступила на мощенный плиткой пол фойе. Темно, хоть глаз выколи, поэтому она прошла по стенке к столовой, к спуску в прачечную и, миновав их, – к парадной двери.

Уверившись, что скоро окажется на улице, на пути к свободе, Мэрилин затрепетала от предвкушения.

У парадной двери она положила ладонь на круглую ручку и медленно повернула ее, опасаясь, что дверь вдруг закричит: «Она пытается сбежать!» – и сестра Чэпмен с палкой выскочит из потайного укрытия, чтобы превратить руку, коснувшуюся входной двери, в дрожащее красное месиво, как у Норы.

А может быть, парадная дверь и вместе с ней дверь черного входа просто окажутся запертыми, отрезав все пути для побега…

Ручка повернулась, в фойе даже проник блеклый лунный свет.

Вот и всё. Побег удался. Через несколько часов она будет дома.

Элеонора

1973 год

Здесь похоронен

безымянный ребенок Дженнифер О’Коннелл

14/08/59 – 14/08/59

Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла

Покойся с миром

Элеонора дрожала и охала, не находя себе места от уличного холода. Когда она опустилась на колени, чтобы раздвинуть высокую траву и прочитать надпись на могильной плите, капли дождя попали на затылок и скатились за шиворот.

Ожье констатировал очевидное:

– Могил здесь сотни, и все заросли сорняками.

Встав, Элеонора указала на макушку холма.

– Давайте проверим вон там. Надо найти самые свежие.

Тяжело ступая, они поднялись на холм. Элеонора, проклиная дождь и холод, от которого сводило зубы и спину, насчитала двадцать три ряда надгробий. Первый надгробный камень в последнем ряду возвещал: «Филиппа Уитт, ребенок Элоизы Уитт, родился и умер 12 июня 1973 года».

Везде одно и то же – дети, родившиеся и умершие в тот же день. Некоторые со своими именами, большинство – с именем и фамилией матери.

Элеонора перевела взгляд на дальний конец ряда могил и быстро подсчитала в уме:

– На кладбище похоронено около шестисот детей.

Ожье пролистал назад несколько страниц блокнота.

– Хэрроуфорд открылся в июле пятьдесят девятого года; значит, всего…

– С тех пор прошло примерно семьсот недель, то есть практически каждую неделю по мертвому ребенку. Сколько спален мы осмотрели?

Ожье проверил записи.

– Сорок восемь, босс.

– Ну что ж, я не эксперт в этой области, но можно предположить, что девушки поступали сюда где-то на четвертом месяце, так что…

Ожье перебил ее, прочитав запись в блокноте:

– Вообще-то их привозили с любым сроком – начиная с четвертого месяца и кончая девятым.

– Хорошо. Значит, здесь почти в любое время находились сорок восемь девушек. Допустим, каждую неделю рождались четверо-пятеро детей. Надо проверить, но выглядит допустимо. Если я права, то уровень смертности среди здешних детей составлял почти двадцать процентов. – Элеонора обернулась и посмотрела на массивное здание по другую сторону забора. – Как только я увидела эти ворота из новеллы Эдгара Аллана По, сразу почуяла: здесь что-то не в порядке. Теперь ясно что.

– Дети ведь всегда умирали, не так ли? – спросил Ожье, наклонившись над блокнотом, чтобы его не намочило дождем.

Элеонора окончила курс «Инфантицид и неонатицид» чуть больше года назад, но навсегда запомнила, как лектор втолковывал: «Некоторые дети умирают независимо от степени порядочности или безнадежности родителей». А именно около 1, 7 процента детей. После окончания Второй мировой войны, во время которой этот показатель был почти вдвое выше, он постоянно снижался.

– Сейчас на дворе семидесятые годы двадцатого века, Ожье, а не каменный век. В наше время умирает только каждый шестидесятый ребенок или около того.

Пока Ожье записывал, Элеонора посмотрела на могилку Филиппы, затем на бесконечные ряды всеми забытых и заросших сорняками серых надгробных плит. Из закутков памяти неожиданно выскочило слово, которое она не слышала с момента окончания курса.

– Талидомид.

– Что вы сказали, босс?

Она посмотрела на Ожье.

– Талидомид. Это лекарство давали беременным женщинам, чтобы их не тошнило по утрам. Их не тошнило, но многие дети из-за него рождались без рук или без ног, с сильными дефектами или вообще мертвыми.

– Вы думаете, все они умерли от этого? – Ожье неопределенно обвел рукой кладбище.

Элеонора покачала головой.

– Не знаю. Многовато даже для талидомида. – Она замолчала. В голове шевелилась еще одна мысль – нелепая. Преподаватель курса шокировал ее, рассказывая о причинах, времени и способах убийства младенцев, перечисляя подробности – одну печальнее другой. – Для детей с видимыми дефектами, я думаю, трудно было находить приемных родителей.

– Ух ты! – Ожье перестал писать. – Вы хотите сказать, что они убивали детей, потому что их никто не хотел брать?

Элеонора посмотрела на здание, где родились все эти младенцы, – громадное, холодное, зловещее. В нем были спальни для беременных девушек, камера пыток под названием «родильный зал», комната, куда приходили супружеские пары за усыновленным ребенком, – но не было ни детской комнаты, ни палаты по уходу за новорожденными. По сути, единственным свидетельством того, что ребенок вообще появлялся на свет в этом месте, служила эмалированная детская колыбель в углу родильного зала. Значит, приемные родители забирали детей, когда им было всего несколько часов от роду. А если в очереди не было желающих забрать младенца домой? Что тогда?

Она повернулась к стажеру.

– Хорошо. Что, по-вашему, в таком месте, как Хэрроуфорд, делали с ребенком, если он никому не был нужен?

– Неужели убивали?

– Они, конечно, не называли это убийством. – Элеонора навсегда запомнила, каким термином преподаватель назвал убийство десятимесячной девочки, совершенное в 1948 году в Америке. Отец ребенка, которому надоел постоянный плач, оставил дочь в гараже, где она подхватила воспаление легких и умерла. – Есть технический термин: пассивный инфантицид.

– А на нормальном языке?

– Отсутствие каких-либо действий в отношении ребенка. Абсолютное бездействие в полном смысле слова. То есть ребенка не кормят, не согревают, вообще ничего не делают. Или просто оставляют в гараже, где стоит лютый холод. – Она поежилась и подняла воротник куртки. – Все всегда представляют себе убийство как действие… когда что-то делают – например, суют яд в рот медсестре Чэпмен. Или бьют ножом, душат, топят… Грудных детей обычно душат. Вы будете удивлены, узнав, как много людей считают, что их не посадят за убийство ребенка, если они не пользовались руками или каким-то орудием. Как, например, одна нищая семья, бросившая своего десятого ребенка в мусорный бак, надеясь, что он потихоньку умрет еще до того, как из бака вытряхнут мусор.

Ожье, похоже, был близок к рвотному приступу.

– То есть вы думаете, что дефективных детей в Хэрроуфорде выносили на улицу и ждали, пока они не перестанут плакать? Пока не умрут? И затем хоронили на этом кладбище? – Он встревоженно выкатил глаза. – О боже, а что, если их закапывали еще живыми?

Элеонора не ответила.

Они молча стояли над детскими могилами; капли дождя стекали по шее за шиворот, зубы стучали от холода. Наконец Элеонора вздохнула.

– Мне кажется, назначив себя блюстителем морали и порядочности, даже наша заведующая не стала бы хоронить детей живьем. Возможно, мы делаем поспешные выводы и дело не в талидомиде, жестоком обращении или каких-то ухищрениях. Однако от целого кладбища мертвых грудных детей трудно отмахнуться. Особенно когда по соседству лежит труп убитой Стеллы Чэпмен. Надо быть полным кретином, чтобы отрицать наличие связи между ее смертью и смертью шестисот младенцев.

Ожье с готовностью закивал.

– Может быть, Стелла обнаружила, как умирали эти дети, и была убита, потому что пригрозила обратиться в полицию? Звучит, возможно, слишком банально, но я готов поставить на эту версию.

Элеонора поджала губы. Для человека, только что окончившего академию и ни разу не сталкивавшегося с убийством, Ожье отнюдь не стеснялся высказывать свои соображения вслух.

– Все может быть. Однако как она могла проработать здесь столько лет и до сих пор не обнаружить, что здесь творилось? А остальные медсестры?.. Их тоже надо расспросить о том, что они знали о мертвых детях. Кому, как не им, знать, что здесь происходило и почему умирало так много детей. – Детектив обернулась на рык грузовика на подъездной дорожке. – Бригада криминалистов. Давно пора. Пока они будут устанавливать обстоятельства смерти Стеллы, мы с вами выясним, каким образом умерли все эти дети.

Джейн

1961 год

Я настолько привыкла убегать в спальню всякий раз, когда стучали в парадную дверь, что могла бы дать фору собакам Павлова. Сидя на кровати, я старалась не прислушиваться к дурацкой болтовне мамы с очередной клиенткой, к которой она подлизывалась, и желала в душе всем им провалиться сквозь землю.

И тут наступил день, все перевернувший с ног на голову. В тот момент я ничего не подозревала, а теперь понимаю, что должна была сразу почуять неладное, как только мама открыла рот и заговорила громким голосом: «Люси! Люси Уайтхолл! Что ты здесь делаешь?»

Я сползла с кровати и прижала ухо к двери – как преступница в бегах.

Мама немного пришла в себя и быстро спросила:

– Как ты, Люси?

– Со мной всё в порядке, миссис Макэвой. Я волнуюсь, все ли хорошо у Джейн. Она не появлялась в школе целую вечность.

Люси не заметила, что мама промедлила с ответом едва ли не секунду и что голос у нее стал вязким.

– Ее здесь нет – уехала ухаживать за своей тетей. В Брум, в Западную Австралию. За сестрой ее отца Молли. Она заболела. Молли, я имею в виду. Молли заболела, а не Джейн. Джейн поехала помогать ей, и я не знаю, когда она вернется. Как твои дела, Люси?

Очевидно, моя подруга поверила чепухе, выдуманной на ходу мамой, потому что начала болтать о Рвотном мальчике. Его звали Уолтер.

– …а вчера вечером он пригласил меня на «Завтрак у Тиффани».

– Да ну? – спросила мама таким тоном, словно хотела сказать «какая скука».

– Мы встретились на свадьбе Гейл, – сладким, словно ее рот был набит тортом, голоском продолжала Люси. – Мы все время танцевали. Вчера у него был день рождения. Ему исполнилось двадцать.

Мамина скука улетучилась.

– Сколько-сколько? А он не староват для тебя?

Я воочию представила себе, как Люси пожимает плечами.

– Мне уже почти пятнадцать. Мама говорила, что ей было столько же, когда она начала встречаться с папой.

О боже… Мамины мысли, должно быть, застрекотали быстрее швейной машинки.

– Джейн тоже кого-то встретила на свадьбе?

– Не-е. Сидела и кисла за столом весь вечер.

– Одна?

Я представила себе, как Люси закатывает глаза.

– Почти все время одна. Папа пришел и немного посидел с ней.

– О, очень мило с его стороны… Ладно. Люси, извини, но у меня много работы. Передавай привет маме; скажи ей, что она может забрать свое платье через несколько дней.

Выходя из спальни, я ожидала застать мать за швейной машинкой, стрекочущей еще быстрее и неистовее, чем прежде. Однако она сидела на своем стуле, повернувшись ко мне лицом, сложив руки на груди и поджав губы.

– Выходит, у Люси Уайтхолл теперь есть парень.

Я пожала плечами. Мама соизволила заговорить со мной. Но я не желала с ней разговаривать. Я присела и взяла платье, у которого обметывала подол, и проткнула иголкой изнутри подогнутую кайму на расстоянии полутора миллиметров от края, чтобы шов получился идеальным и невидимым.

– Она встретилась с ним на свадьбе Гейл.

Я даже пожимать плечами не стала, лишь аккуратно вытащила иглу с другой стороны, натягивая нитку, но не слишком туго, чтобы на розовом атласе не осталось крохотной морщинки.

– А как было дело с тобой? Мне кажется, пора бы уже рассказать, кто твой парень.

– У меня нет парня.

Я попыталась придать голосу оттенок безразличия, словно мне не было дела до походов Люси в кино с Рвотным мальчиком, в то время как я сижу дома с растущим ребенком в животе напротив вечно стрекочущей швейной машинки.

Мама несколько секунд помолчала и рявкнула:

– Брось ты это платье и посмотри мне в глаза!

Я продела иглу наполовину, чтобы торчал кончик, как она меня учила, и опустила платье на колени. Мне хотелось выдержать ее взгляд с наклоном головы и немым, типичным для подростков высокомерным вопросом «чего еще?» на лице. Но у меня не получалось оторвать взгляд от торчащего из платья кончика иглы. Я нутром чувствовала, что мать сейчас спросит меня насчет мистера Уайтхолла – спасибо болтушке Люси! Что мне, черт возьми, отвечать? Надо было давно рассказать ей о том, что произошло в тот вечер, но я не рассказала, а теперь поезд ушел. К тому же события того вечера никак не связаны с дурацкой лягушкой, доктором Ланкастером и ребенком, зреющим в моей утробе.

– Хорошо, – медленно произнесла мама. Даже обращаясь ко мне, она по-прежнему выкладывала на стену новые кирпичи, покрепче прижимая их к раствору, который мгновенно застывал до каменного состояния. – Если у тебя нет парня, как ты умудрилась забеременеть?

Сердце у меня запрыгало, как всегда делает, когда становится страшно. Я понятия не имела, как забеременела. Я в то время вообще не знала, как беременеют. Поэтому просто сидела с дурацким видом и молчала.

– Собираешься помалкивать? Он взял с тебя обещание, что ты никому ничего не скажешь? Чтобы выйти сухим из воды? Мне приходится всем врать о твоем местонахождении и занятиях, в то время как ты, как маленькая шалава, прячешься у себя в комнате! Бог знает, что мы будем делать, когда этот ребенок появится на свет… Послушай, девочка моя, забудь обещания, которые ты ему давала.

Слова матери вертелись у меня в уме, вызывая растерянность. На этот раз были зашиты мои губы.

– Какого черта! – воскликнула мама. – Почему ты не говоришь, кто он?

Я поняла, что настало время признаться. Мне было непонятно, почему все на меня так ополчились. Поэтому я со скрипом выдавила из себя три слова, комкая лежащее у меня на коленях атласное платье:

– Я не знаю.

В душе я с облегчением вздохнула оттого, что мне не пришлось упоминать о мистере Уайтхолле.

Глаза матери сузились.

– Ты не знаешь, кто отец ребенка? Ох, какого черта! – Ее взгляд остановился на моих руках. – И прекрати, ради бога, портить платье.

Я перестала теребить ткань, но по-прежнему не решалась посмотреть на мать.

Кирпичная стена стала еще выше.

– Я сдаюсь, – сказала она. – Сама заварила кашу, сама и расхлебывай. – И швейная машинка снова застрекотала.

Тр-р-р-р…

Час за часом.

День за днем.

Все это время мать сидела по другую сторону кирпичной стены, безмолвная, как комок сырой глины. А я непрерывно думала, что меня ждет в будущем.

Мэрилин

1961 год

Мэрилин вышла из парадной двери Хэрроуфорд-Холла, ступила на гравий и, ориентируясь на большие темные силуэты кустов, окружающие фонтан, добралась до прямой части дорожки, ведущей к дороге.

И к свободе.

С каждым шагом, однако, ее охватывала все бо́льшая тревога. Что-то здесь было не так. Слишком уж все просто.

Пологий подъем давал о себе знать, как и натирающие ноги резиновые сапоги, но всякий раз, когда ей хотелось сделать передышку, всякий раз, когда она думала, не лучше ли вернуться в спальню и прачечную, потому что найти в темноте дорогу в Хоршем и приобрести билет без денег не представлялось возможным, Мэрилин вспоминала удар палкой по плечу и раздавленную руку Норы.

Впереди возникли массивные кованые ворота с круглыми фонарями на кирпичных стойках. Еще двадцать-тридцать шагов, и она выйдет на дорогу, вдохнет другой воздух – и тогда решит, в какую сторону свернуть.

Мэрилин ускорила шаг, взялась за ворота в центральной части, где сходились створки, и нажала. Они с громким скрежетом сдвинулись на сантиметр. Мэрилин опустила глаза и в слабом свете увидела, что воротам не дает открыться щеколда с цепью и висячим замком, делающая препятствие непреодолимым. Рыча от отчаяния, она подергала створки туда-сюда.

Ворота были по меньшей мере в два раза выше ее. Промежутки между прутьями составляли не больше семи-восьми сантиметров – ни пролезть между ними, ни перелезть через верх невозможно.

Кирпичные стойки были еще выше, каждую окружала густая колючая живая изгородь. Мэрилин прошла двадцать-тридцать шагов вдоль границы участка, время от времени засовывая руку в гущу зелени, и пальцы всякий раз натыкались на шипы. Не получалось засунуть до конца даже кисть руки, не говоря уже о том, чтобы пролезть самой. Заросли продолжались в обе стороны, насколько хватало глаз.

Преграда почище запертых дверей.

Облака тихо отползли, обнажив луну, осветившую подъездную дорожку. Мэрилин повернула назад и пошла к зданию.

* * *

Когда в ушах взорвалась утренняя сирена, Мэрилин втянула в легкие холодный воздух пополам с паникой, и в голове замелькали картинки: заведующая, сестра Чэпмен, бьющая по плечу палка, Нора-Сара Тейлор, долгий путь к воротам, впивающиеся в ладони шипы…

Ей нужно быть далеко отсюда, на поезде, идущем в какой-нибудь – любой – город. А она, дура, решила, что сбежать проще простого, что заведующая оставит незапертыми все двери и ворота, как будто здесь не тюрьма для малолетних шмар…

Но ведь живая изгородь состоит всего лишь из веточек и шипов, не из железа или стали. А значит, с ней справятся нож или ножницы. Надо действовать умнее и осторожнее, придумать способ, как прорезать в изгороди дыру и выбраться из Хэрроуфорда, даже если побег станет последним поступком в ее жизни.

Мэрилин зажала уши ладонями. Сирена орала в два раза громче, чем вечером, жалила мозги, как острые шипы жалили пальцы. Когда она наконец заткнулась – заведующая говорила, что ее включают на пять минут, – в коридоре послышался топот. Резиновые сапоги проходили мимо дверей ее спальни и спускались по лестнице.

Последняя пара резиновых сапог, спустившихся в столовую, принадлежала ей самой.

Мэрилин чувствовала себя паршивой овцой.

Получив от девушек, работавших на кухне, тарелку с кашей, она быстро проглотила еду. С кашей выдали тосты, намазанные сливочным маслом и джемом. По два толстеньких ломтя хлеба. Остывшие, но какая разница?

Каша, тосты, масло и джем есть, а Норы-Сары Тейлор нет.

К началу работы Мэрилин была хотя бы не голодна.

Как и вчера, она встала и проследовала за другими девушками в подвал, ничем не привлекая к себе внимания. Она делала то, что от нее хотела – нет, требовала – заведующая. Нагрела воды в том же баке, возле которого работала вчера, словно это место теперь было закреплено за ней, вытащила из корзины несколько окровавленных простыней, вертела и дергала мешалку, пока кровь не отмылась от ткани, пропустила простыни через каландр и повесила их сушиться на веревку.

Снова и снова.

Как будто всю жизнь не делала ничего другого.

Не говоря ни слова. Не издавая ни звука. Не глядя на часы.

Как и вчера, сестра Чэпмен сидела и читала, время от времени поднимая голову. Иногда вставала и, волоча за собой палку, подходила к окну проверить, вешают ли девушки белье поодиночке. Медленно расхаживала, постукивая палкой. «За-мол-чи, шма-ра».

Когда Мэрилин стирала третий или, может быть, сотый комплект простыней за утро, сестра Чэпмен подошла и остановилась напротив нее.

Мэрилин выпрямила спину, начала вертеть мешалкой с дополнительным усердием и постаралась не показывать охватившее ее глухое отчаяние. Ей хотелось продемонстрировать сестре Чэпмен, как хорошо она отстирывает кровавые и желтые пятна сомнительного происхождения. Пусть сестра Чэпмен видит, что она ни с кем не разговаривает и следит за тем, чтобы выходить к бельевой веревке, когда там нет других работниц. Пусть думает, что Мэрилин лучшая среди всех шмар Хэрроуфорд-Холла.

Сестра Чэпмен только поморщилась и неторопливо вернулась к своему стулу, волоча за собой палку.

Мэрилин решила стать хорошей шмарой, чтобы сестра Чэпмен ни за что не догадалась о тайных планах совершения побега. Вечером, во время чаепития, она незаметно опустит в большой карман платья нож, потом отрыгнет таблетку и, когда все заснут, вернется к воротам, отсчитает сто шагов от правой стойки и начнет резать ветки живой изгороди. Она будет возвращаться туда каждую ночь, пока не проделает дыру или, скорее, туннель, через который можно будет выбраться наружу.

Она положила руку на выпуклый живот. Сколько времени уйдет на то, чтобы проделать дыру такого размера? Нет ли какого-нибудь способа ускорить процесс?

Мэрилин растопырила пальцы, поднесла руку к лицу и посмотрела на каландр. Сломанные кости и раздавленная плоть, конечно, то еще удовольствие, зато ее погрузят в скорую, увезут отсюда и поместят в больницу. Тогда не придется лезть посреди ночи через дыру в живой изгороди.

Из больницы намного легче сбежать.

Возможно, Нора-Сара Тейлор не так уж глупа, как думает сестра Чэпмен…

Мэрилин поводила глазами по сторонам, не поворачивая головы. Какая у них у всех пустота во взгляде… Они не поняли, что вчера произошло. До них не дошел смысл поступка Норы. Или суть плана Мэрилин. Она прикрыла глаза, положила обе руки на мешалку, продолжая вращать простыни в баке с водой.

Нет, даже думать об этом не хочется…

Значит, придется провести в Хэрроуфорде еще один день.

Мэрилин достала простыню из воды и подвела ее левой рукой к валкам каландра, взявшись правой за ручку. Провернула ручку от себя. Валки втягивали полотно сантиметр за сантиметром. Она уже усвоила: чем лучше расправлена простыня, тем проще пропускать ее через каландр, тем полнее отжималась вода и тем легче вешать постиранное белье на веревку. Если как следует следить, то полотно выходит из каландра практически сухим – настолько тесно прилегали валки.

Мэрилин сделала медленный вдох и выдох. Покрепче взялась за ручку. Прокрутила ее назад. Да, валки способны крутиться в обратном направлении – простыня выскользнула.

Она позволила почти всей простыне окунуться обратно в бак и расправила ее перед валками в один слой. Положила левую руку – да, лучше левую – таким образом, чтобы кончик среднего пальца немного прикасался к холодной белой резине между валками.

Вряд ли потребуется большое усилие. Должно хватить четверти оборота.

Какое зловещее название – каландр…

Или пол-оборота? Чтобы уж наверняка?

И один палец, а не все пять.

Но из-за одного раздавленного пальца ее могут отказаться везти в больницу… Нет, придется давить все пять. Или хотя бы четыре.

Нет, пять и часть ладони в придачу. Чтобы уж на сто процентов. Значит, определенно пол-оборота.

Надо все сделать быстро, как Нора, чтобы не успеть передумать.

Мэрилин немного наклонила ладонь.

Сглотнула слюну.

Закусила нижнюю губу.

Вытянула пальцы и слегка прижала их к мокрой простыне. Выпрямила их до боли в суставах. Так будет легче.

Стиснув ручку каландра, она сдвинула ее с места.

Быстрее! Пока не передумала!

Элеонора

1973 год

Монтагью сидела в кабинете, на рабочем столе громоздилась куча желтых картонных папок. Одна из них, раскрытая, лежала прямо перед ней. Когда вошли Элеонора и Ожье, заведующая быстро закрыла папку и подняла голову.

– Вы умеете стучаться, детектив?

Элеонора сразу взяла быка за рога:

– Почему в Хэрроуфорде умирало так много детей?

Монтагью выпрямила спину, свела руки вместе и начала постукивать пальцем одной руки о другую.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?

Тон был недовольный, но Элеонора заметила, как одно плечо заведующей выдвинулось вперед – классическая оборонительная поза, о которой говорили на курсе «Искусство и наука мимики и жестов».

– Прошу вас не играть со мной в игры, миссис Монтагью. На кладбище полно мертвых детей, родившихся в Хэрроуфорде. Их там сотни. Поэтому я желаю знать, что здесь происходило.

– Здесь ничего не «происходило», детектив. – Монтагью выдержала взгляд Элеоноры со спокойным, уверенным лицом. – В Хэрроуфорде родились более трех тысяч детей, так что эти могилы – вовсе не свидетельство нашей халатности.

– Три тысячи детей родились, и шесть сотен или около того умерли. Каждый пятый ребенок, – словно ненароком заметила Элеонора. – А я-то действительно подумала, прочитав вывеску, что здесь приют для девушек в кризисной ситуации…

Монтагью подошла к шкафу для бумаг и достала из ящика еще одну желтую папку. Вернувшись за стол, она открыла ее и пододвинула к Элеоноре какой-то документ.

Им оказалось медицинское заключение о причине смерти, выданное на ребенка, родившегося в Хэрроуфорде в мае 1970 года. В документе говорилось, что ребенок умер от гипоплазии левой половины сердца. Подпись принадлежала доктору Ланкастеру – с ним тоже еще предстояло встретиться.

Монтагью выгнула брови.

– Дети, знаете ли, иногда умирают, причем по самым разным причинам. Надеюсь, даже вы понимаете, что девушки, содержавшиеся в Хэрроуфорде, не представляли собой стандартный срез общества. У всех родившихся здесь детей, в том числе у тех, чьи имена высечены на надгробных плитах, есть одна общая черта. Они родились у незамужних женщин.

Элеонора не поверила своим ушам.

– Вы хотите сказать, что дети умирали, потому что их матери не были замужем?

Монтагью достала из ящика стола толстую брошюру с темно-зеленым льняным корешком и зеленой обложкой из плотного картона, раскрыла ее на странице с закладкой и постучала пальцем по предложению, подчеркнутому красной шариковой ручкой. Элеонора, наклонившись, прочитала:

«Несомненно, большой процент летальных исходов в данном случае вызван врожденной слабостью, врожденными пороками или другими антенатальными причинами, которые можно проследить и связать с условиями жизни и незавидной участью незамужних матерей».

Элеонора закрыла брошюру, прочитала название и вскинула брови.

– Этот отчет издан в тысяча девятьсот тридцать пятом году в Ирландии.

Монтагью фыркнула.

– И что? Вы думаете, за тридцать пять лет многое изменилось? Или что такого не бывает в Австралии? На самом деле дети, рожденные вне брака и умершие вскоре после рождения, – давняя история. Место и время составления отчета ровным счетом ничего не меняют. Подобные дети умирают от ряда врожденных или приобретенных причин – такова жестокая реальность, нравится это кому-то или нет.

– Вы хотите сказать, что в смерти ребенка виновата мать, которая не вышла замуж?

– Незамужние беременные женщины, – трескучим голосом объявила Монтагью, – физически, эмоционально и нравственно неполноценны. Во многих случаях они также неполноценны умственно. Это хорошо известный факт. – Она постучала пальцем по обложке отчета. – Некоторые вообще не попадают в Хэрроуфорд, потому что еще раньше убивают ребенка. И от методов, какими они при этом пользуются, волосы дыбом встают. В ход идут проволочные вешалки, вязальные спицы, бутылки джина… – Она едва заметно тряхнула головой. – Или скипидар. Иногда они случайно гибнут сами, а иногда… не случайно. Многие из попавших сюда пытались избавиться от плода. Вы себе представляете, в каком состоянии находился их нерожденный ребенок? Почти каждая прибывает крайне худосочной, страдает от легкой или тяжелой умственной отсталости либо от еще какого-нибудь патологического состояния, влияющего на здоровье зародыша. – Заведующая развела руками. – Мы делаем всё, что в наших силах, но, как говорит автор этого отчета, когда умирает ребенок, зачатый вне брака, то не без оснований можно считать…

1.Пер. с англ. В. Постникова.

2.Сокращенное имя Эбигейл.

3.Викторина «Выбери коробку» (PickaBox) проводилась на телевидении Австралии с 1957 по 1971 год. Участникам, правильно ответившим на ряд вопросов, предлагали выбрать приз в коробке или деньги. Приз мог быть очень ценным или пустяковым, а денежная сумма могла быть намного выше или ниже стоимости приза.

4.Героиня романа «Ребекка» английской писательницы Д. Дюморье.

Бесплатный фрагмент закончился.