Читать книгу: «Просто няня», страница 4
– Спасибо, Аркадий, – искренне поблагодарила я, уплетая второй. – Вы меня просто спасли от голодной и печальной смерти.
– Да ладно, – он махнул рукой. – Ты держись. Дети тут, конечно, дикие. Но они не злые, просто заброшенные. Отцу не до них, а няньки меняются, как перчатки. Может, у тебя и получится. Ты, я смотрю, с характером. Гаджеты-то у них с утра отняла, – он снова хитро подмигнул. – Я в камеру видел. Впервые за год завтракали, как люди, а не как зомби с телефонами вместо лиц.
Его слова были как бальзам на душу. Значит, у меня уже есть один союзник в этом страшном королевстве. Это обнадёживало.
Выйдя на задний двор, я столкнулась нос к носу с ещё одним обитателем этого мира. Из огромного гаража, похожего на ангар для самолёта, выезжал тот самый чёрный джип, на котором меня сюда привезли. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти, крепкий, молчаливый, с таким лицом, будто он всю жизнь проработал в спецслужбах и только вчера вышел на пенсию. Он остановил машину, опустил стекло и уставился на меня. Не поздоровался, не улыбнулся. Просто посмотрел. Пристально, оценивающе, будто сканировал на наличие оружия. Это, очевидно, был Григорий, водитель. Я кивнула ему, он в ответ лишь едва заметно дёрнул подбородком и, подняв стекло, уехал. От его взгляда мне стало неуютно. Этот точно не из тех, кто будет делиться секретными сырниками. Скорее, поделится секретной информацией с начальством.
Я пошла бродить по участку, который был размером с небольшой городской парк, и сама не заметила, как оказалась в саду. И здесь я, наконец, выдохнула. В отличие от стерильного дома, сад был живым. По всюду пышно цвели розы, благоухал только подстриженный газон и ещё чем-то пряным и летним. Среди пышных кустов возился пожилой мужчина в рабочем комбинезоне и старой соломенной шляпе.
– Здравствуйте, – поздоровалась я.
Он выпрямился, и я увидела доброе, обветренное лицо, испещрённое морщинками, и светлые, улыбающиеся глаза.
– И вам день добрый, барышня, – ответил он с приятной хрипотцой. – Я – Семён, здешний садовый мучитель. А вы, стало быть, новая воспитательница?
– Да, Дарья. Можно просто Даша.
– Очень приятно, Даша, – он вытер руку о штанину и протянул мне. Его ладонь была твёрдой и мозолистой. – Ну, как вам тут? Не испугались ещё нашего царства-государства?
– Есть немного, – честно призналась я.
Семён усмехнулся и показал на роскошный куст с капризно поникшими бутонами.
– Вот, гляди. Роза английская, сорт «Абрахам Дерби». Характер – хуже, чем у нашей Валентины Ивановны. Чуть что не по ней – сразу вешает бутоны и болеть начинает. То ей солнце слишком яркое, то вода слишком холодная. А на самом деле просто внимания требует. К каждому живому существу ведь свой подход нужен. Что к цветку, что к человеку, что к дитёнку. Главное – не бояться руки запачкать и душу вложить. Тогда любой, даже самый колючий зацветёт.
Он сказал это так просто, глядя на свою розу, но я поняла, что эти слова были для меня. Я посмотрела на свои руки, потом на его, испачканные в земле. И впервые за этот долгий, сумасшедший день почувствовала, что я на своём месте. Да, придётся запачкать руки. И вложить душу. Но, кажется, я была к этому готова. В конце концов, я же учительница, а не кисейная барышня. Прорвёмся.
Глава 5
После сытного обеда я совершила самую большую ошибку, какую только можно было придумать. Я решила, что немного мультиков не повредит, и включила огромный телевизор, похожий на экран в кинотеатре. И, конечно же, попала на рекламу, которая была настоящим гимном капитализму, ода розовому пластику и блестящим волосам из синтетики. С экрана на меня смотрела, подмигивала и пела тоненьким голоском кукла «Принцесса-Фея-Блёстка-Единорожка». Судя по рекламе, эта кукла умела говорить сто пятьдесят фраз на трёх языках, петь десять песен, подключаться к вайфаю, чтобы скачивать новые песни, и, кажется, могла бы самостоятельно баллотироваться в президенты.
– Хочу! – раздался рядом голосок, в котором звенел металл.
Я медленно повернула голову. Алина, которая секунду назад мирно догрызала яблоко, теперь смотрела на экран с таким священным трепетом, будто ей явился единорог лично. Её глаза горели.
– Хочу! Эту! Куклу! – отчеканила она, тыча пальчиком в экран. – Папа сказал, ты мне всё купишь, что я захочу! Поехали в магазин! Немедленно!
– Алин, солнышко моё, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее и слаще, как у феи из мультика, – давай посмотрим, у тебя же тут столько игрушек. Целая комната! Наверняка есть что-то похожее.
– Нету! – голосок стал пронзительным. – Эта новая! Она поёт про радугу! А мои не поют! Хочу-у-у!
И тут началось представление. Я, конечно, как учительница младших классов, к детским капризам привыкла. Но то, что устроила Алина, было уровнем «Оскар» за лучшую женскую роль в категории «Вселенская трагедия». Маленькая девочка в милом платьице с рёвом бросилась на мягкий ковёр, будто её как минимум предали все самые близкие люди. Она с силой заколотила по нему кулачками и ножками, что я испугалась за дорогой персидский ковёр. От её крика, казалось, вылетят все окна в этом огромном доме.
– А-а-а-а! Купи-и-и! Ты плохая! Я тебя ненавижу! Ты злая, злая, злая! Уезжай обратно в свой Ростов!
Я стояла посреди игровой комнаты и чувствовала себя очень странно. Комната больше походила на элитный филиал «Детского мира», причём после закрытия. Здесь было абсолютно всё, о чём только мог мечтать ребёнок. Огромные плюшевые медведи, которые смотрели на меня грустными глазами. Кукольные домики размером с мою прикроватную тумбочку в ростовской квартире. Целая железная дорога, которая занимала половину комнаты. Игрушки, игрушки, игрушки. Дорогие, красивые, идеальные. И почти все – нетронутые. Они стояли на полках, как музейные экспонаты. И посреди всего этого великолепия на полу билась в истерике маленькая девочка, которой для полного счастья не хватало ещё одной пластиковой куклы.
Я не стала её уговаривать. Не стала кричать в ответ или угрожать. Я просто сделала глубокий вдох, села на мягкий ковёр рядом с ней, скрестив ноги по-турецки, и стала ждать. Это был мой проверенный педагогический приём. Я просто смотрела, как она кричит, краснеет от натуги, захлёбывается слезами и икает от злости. Я просто была рядом, молча давая ей понять: я здесь, я тебя вижу, но твой концерт на меня не действует. Можешь стараться лучше.
Прошло минут десять, а может, и все пятнадцать. Буря потихоньку начала утихать. Пронзительный крик перешёл в громкие, надрывные всхлипы, а барабанная дробь по полу – в редкие подёргивания ножкой. Наконец Алина затихла и осталась лежать на животе, уткнувшись мокрым от слёз лицом в ковёр. Её маленькие плечики вздрагивали.
– Ну что, всё? – тихо спросила я. – Накричалась?
Она что-то неразборчиво промычала в ответ, не поднимая головы.
– Горло не болит? Может, водички принести?
Она отрицательно мотнула головой.
– Понятно, – я помолчала пару секунд, а потом достала из-за спины старую обувную коробку, которую предусмотрительно прихватила из своей комнаты. Это был мой личный «сундук с сокровищами», который путешествовал со мной из Ростова. – А хочешь, я тебе фокус покажу?
Алина не ответила, но всхлипывать перестала. Это был хороший знак.
– А фокус не простой, – заговорщицки прошептала я, – а с сокровищами.
Она медленно повернула ко мне своё заплаканное, красное и опухшее личико. В её голубых глазах, ещё мокрых от слёз, мелькнуло любопытство. Она приподнялась на локте и с недоверием посмотрела на мою потрёпанную коробку.
– Как это? – шмыгнув носом, спросила она.
– А вот так! – я торжественно открыла коробку. Внутри было моё богатство: разноцветные лоскутки ткани, старые пуговицы всех форм и размеров, мотки шерстяных ниток, обрезки кружева, ленточки. В общем, всё то, что любая нормальная хозяйка давно бы выбросила, а я, как Плюшкин, бережно хранила для поделок с детьми. – Хочешь, мы с тобой сами сделаем куклу? Такую, которой вообще ни у кого нет. Даже в рекламе по телевизору. Она будет только твоя. Самая особенная во всём мире.
Алина подползла поближе и заглянула в коробку.
– Сами? – недоверчиво переспросила она.
– Сами! – уверенно кивнула я и достала из коробки старый белый носок. Чистый, разумеется. – Смотри. Вот это будет тело. Сюда мы набьём ваты, чтобы она была мягонькая. А вот из этих пуговиц, – я высыпала на ковёр горсть разноцветных кругляшков, – можно сделать глазки. Какие выберешь? Голубые, как у тебя? Или зелёные? А может, один голубой, а другой красный? Будет пиратская кукла!
Алина, кажется, совсем забыла про слёзы. Она неуверенно ткнула пальчиком в две одинаковые синие пуговки.
– Эти.
– Отличный выбор! – похвалила я. – А волосы? Хочешь, сделаем ей рыжие волосы, как у меня? Вот из этих ниток. Будет у нас с тобой кукла-подружка.
Процесс нас так захватил, что мы и не заметили, как пролетел час. Алина уже и не вспоминала про свою «Принцессу-Фею-Блёстку». Она с горящими глазами выбирала лоскуток для платья, сама пыталась продеть толстую нитку в иголку с большим ушком, конечно, под моим строгим присмотром, и звонко хохотала, когда я пришивала кукле кривую улыбку красной ниткой. Наша кукла была смешная, нелепая, немного кривоватая, но она была… живая. В ней была душа, потому что мы вложили в неё своё время и смех.
Вечером, когда я уже укладывала Алину спать, в детскую заглянул Андрей. Как всегда, в строгом деловом костюме, уставший после работы. Он замер на пороге, и я увидела, как его лицо медленно меняется.
Его маленькая капризная принцесса, сидела на кровати в пижаме и, сосредоточенно высунув кончик языка, пыталась пришить к нашей самодельной тряпичной кукле ещё один карман. Криво, косо, огромными стежками, но сама. Она не хныкала, не требовала мультиков. Она была полностью поглощена своим делом. И она сжимала в руке нашу нелепую куклу из старого носка, как будто это было самое дорогое сокровище в мире.
Андрей молча смотрел на эту картину. Его взгляд скользнул с сияющего от счастья лица дочери на её руки, сжимающие иголку, потом на меня. Судя по взгляду, мир папы-олигарха с грохотом перевернулся. Он отчаянно пытался понять, почему ребёнок, окружённый игрушками на сотни тысяч, с таким обожанием смотрит на старый носок с пуговицами. Кажется, в этот момент до него начало доходить, что настоящую радость нельзя купить в магазине. Её можно только создать своими руками. Из старого носка, двух пуговиц и щепотки любви.
* * *
Конфликт, как это обычно и бывает в домах, где денег больше, чем душевного тепла, родился из ничего. Мы совершали обязательный послеобеденный моцион по идеальному, как на картинках саду.
В этой стерильной красоте гуляли мы: я, пятилетняя Алина и одиннадцатилетняя Кира. Точнее, гуляли я и Алина. Мы с ней увлечённо пытались соорудить нечто, отдалённо напоминающее шалаш, из идеально ровных веток, которые, видимо, тоже заказывали по каталогу. Кира же плелась метрах в десяти позади. Она не гуляла, она совершала паломничество в свой телефон, периодически проверяя на прочность лбом стволы вековых лип.
– Кирюш, – я предприняла очередную, кажется, пятую попытку достучаться до ребёнка, – солнышко, убери телефон, а? Ты сейчас не в дерево, а в любимую розу садовника Семёна въедешь. Он же нас с тобой вместо удобрений в неё закопает, честное слово.
Ноль реакции. То есть вообще. Она даже не замедлила шаг, просто что-то неопределённое промычала, не отрывая взгляда от светящегося прямоугольника.
– Кира, я не шучу. Давай вспомним наше правило номер два: на прогулке мы гуляем. Это значит, смотрим по сторонам, дышим воздухом и разговариваем. А телефоны в это время грустят в одиночестве дома.
И тут я, видимо, задела что-то очень важное. Она замерла как вкопанная. Подняла на меня глаза – точная копия отцовских, холодные и колючие – и выплюнула с такой ненавистью, будто я лично украла у неё самое дорогое:
– Вы не моя мама, чтобы мне указывать!
Развернулась на каблуках и, задрав подбородок так, что чуть не споткнулась, промаршировала в дом. Спустя минуту со второго этажа донёсся грохот, от которого, наверное, в соседнем посёлке сработала пара сигнализаций. Хлопнула дверь. А следом – тихий, но совершенно отчётливый щелчок замка. Всё, финиш. Представление окончено.
С младшей, Алиной, всё было в разы проще. Её истерики напоминали короткий летний ливень: шумно, мокро, сверкают молнии, но через десять минут уже снова светит солнце. Она выплачется, выкричится, и вот уже сидит на полу, хохочет и мастерит из моего носка какую-то невообразимую очередную куклу. С Кирой же разворачивалась настоящая холодная война. Без криков и слёз. Она просто молча возводила вокруг себя стены. Высокие, толстые, с бойницами. И вот сейчас она забаррикадировалась в своей главной башне.
Первым делом я уложила спать умотавшуюся Алину. Потом спустилась вниз, в гигантскую гостиную, где мебель, казалось, стояла не для людей, а для красоты. Я выбрала самый лёгкий на вид стул – хотя он всё равно весил как половина меня – и потащила его наверх, кряхтя и проклиная дизайнеров, создающих мебель, на которой нельзя сидеть и которую невозможно поднять. Поставила его прямо напротив двери в комнату Киры. Уселась. Приготовилась ждать.
В коридоре было тихо, доносился лишь один звук – внизу в гостиной тикают старинные часы. За дверью ни единого звука. Ни музыки, ни шагов, ни всхлипов. Как будто там и нет никого. Но я-то знала, что она там. Сидит в своей крепости и ждёт, когда я сдамся и уйду. Ну уж нет. Мы, Потапко, не сдаёмся.
– Знаешь, – мой голос в гулкой тишине прозвучал неожиданно громко и чужеродно, но я заставила себя продолжать, обращаясь к белой гладкой двери. – Когда мне было лет одиннадцать, как тебе сейчас, мы с моей лучшей подругой Танькой решили, что нам срочно нужен плот. Прямо как у Тома Сойера. Мы собирались переплыть на нём Дон. Не меньше!
Я говорила спокойно и негромко, словно рассказывала сказку на ночь самой себе.
– У Танькиного деда в сарае было полно всякого хлама. В том числе старые доски. Кривые, трухлявые, в занозах. Но для нас это был настоящий корабельный дуб! Мы почти неделю, тайком от всех, таскали эти доски к реке. Пытались связать их какой-то верёвкой, которую нашли там же в сарае. Она была такая старая, что рвалась от одного взгляда. Все руки у нас были в царапинах и занозах, коленки разбиты, но мы чувствовали себя великими кораблестроителями! Даже имя придумали нашему судну – «Непотопляемый–2». Потому что «Непотопляемый–1», видимо, уже утонул где-то до нас. А из старой простыни, которую Танька стянула у бабки с чердака, мы соорудили парус.
За дверью по-прежнему было тихо. Но у меня было стойкое ощущение, что там, за этой дверью, ко мне очень внимательно прислушиваются.
– В день икс мы притащили с собой провизию. Ну, как провизию… Главным был арбуз. Огромный, килограммов на десять, который мы купили на сэкономленные со школьных обедов деньги. Мы его вдвоём еле докатили до берега. И вот, торжественный спуск на воду! Наш «Непотопляемый–2», конечно, сразу зачерпнул воды и опасно накренился, но держался! Мы с победным визгом на него запрыгнули, кое-как приладили наш парус из простыни и оттолкнулись от берега длинной палкой.
Я невольно улыбнулась, вспоминая этот момент чистого, незамутнённого счастья.
– И вот мы плывём! Точнее, нас несёт течением. Мы сидим посреди Дона, солнце жарит, мы – настоящие пираты! И тут Танька говорит: «Пора есть арбуз!». А я что? Я всегда за! Мы уселись поудобнее, я достала нож, и мы с хрустом разрезали нашего полосатого друга. Боже, какой он был сладкий! Сахарный, сочный! Сок лился по рукам, по подбородку, капал на доски… И тут мы понимаем, что ноги у нас почему-то мокрые.
Я сделала паузу, давая воображению нарисовать картину.
– Опускаем глаза, а наш плот… того… тонет. Медленно, но очень уверенно. Верёвки размокли, доски начали расползаться в разные стороны. Наш «Непотопляемый–2» решил оправдать своё название с точностью до наоборот. До берега было метров пятьдесят. Плыть мы умели. Можно было бросить всё и грести к спасению. Но арбуз! Мы же на него месяц копили! И мы, две идиотки, остались сидеть на этом тонущем сооружении, уже по колено в воде, и с бешеной скоростью запихивать в себя этот арбуз. Потому что бросить его было выше наших сил. Это было бы предательство! Так и добирались до берега: вплавь, толкая перед собой остатки нашего корабля и недоеденную половину арбуза. Вылезли на берег мокрые, липкие от сока, замёрзшие, но ужасно гордые. Мы спасли арбуз!
