Читать книгу: «Никитский бульвар»

© Колодный Л.Е., 2014

© ООО «Издательский дом «Вече», 2014

* * *

Выражаю глубокую благодарность адресологу-консультанту «Московской энциклопедии» Дмитрию Иосифовичу Бонадаренко, сообщившему мне местожительство многих замечательных людей, обитавших на Никитском бульваре

Введение

Подобно всем московским бульварам Никитский – образован на месте срытого городского вала и разобранных стен и ворот Белого города. Приехавший в Москву Белинский увидел его обе линии по сторонам, состоящим «преимущественно из господских (московское слово!) домов». Его застроили по проектам лучших московских архитекторов самые знатные и богатые дворяне.

В двухэтажном особняке, каким выглядел до надстройки Дом печати – Центральный дом журналиста, в феврале 1831 года состоялся бал, где впервые после женитьбы Пушкин вывел в свет красавицу жену Наталью Гончарову.

Никитский бульвар не стал местом, где, по словам Батюшкова, «и франт, и кокетка, и старая вестовщица, и жирный откупщик скачут в первом часу утра с дальних концов Москвы», как соседний Тверской бульвар.

Путеводитель по Москве в ХIХ веке описывал Никитский бульвар такими словами: «Днем тут встретите исключительно гуляющих детей с их няньками и боннами; вечером же он служит большею частью для милых свиданий».

Среди опекаемых детей, старясь не привлекать к себе внимание, прогуливался сутулящийся Николай Гоголь, живший здесь после приезда из Италии. В особняке, сохранившемся до наших дней и ставшем музеем Николая Васильевича, как артист, читал он друзьям главы второго тома романа «Мертвые души», который ждала читающая Россия. Им восхищались Тургенев, Островский, Аксаков, Щепкин, и в этом доме, к их ужасу, рукопись недописанного романа сгорела в огне камина.

Когда особняк, где танцевал Пушкин, стал после революции Домом печати, в нем побывали самые известные писатели и журналисты времен СССР, начиная с Есенина и Маяковского, кончая Симоновым и Эренбургом.

В новом «Доме полярников», напоминающем итальянские дворцы эпохи Возрождения, поселились в 1937 году летчики, первые Герои Советского Союза. А в другом большом кирпичном доме, с контуром известной геометрической фигуры, жили Смоктуновский и Ефремов, пришедшие на смену «старикам» Малого и Художественного театра.

Никита и Федор. Предки Петра Великого

У древней Волоцкой дороги, которая вела к Волоколамску и далее к Великому Новгороду, поэтому наделенной вторым названием – Новгородской, знатный боярин Никита Романович Захарьин основал рядом, где жил, монастырь в честь своего небесного заступника Никиты Великомученика.

Святого Никиту нарекли Готфским по имени воинственного древнегерманского племени готфов (ныне их называют готами).

В стихотворении «Родрик», навеянным испанскими хрониками, Пушкин описал битву короля готфов с маврами, длившуюся восемь дней:

 
Готфы пали не бесславно:
Храбро билися они,
Долго мавры сомневались,
Одолеет кто кого…
 

Святой Никита, готский воин, принял крещение и обращал в христианство соплеменников, язычников, за что был ими истерзан и брошен в костер в 372 году. На иконах его изображают воином. На одной из них Никита в доспехах, с луком и стрелой, колчаном за спиной. На другой иконе карает цепью, ухватив за волосы, хвостатого черта.

Наш Никита Романович стал родоначальником династии Романовых. Родной брат царицы Анастасии, любимой жены Ивана Грозного, в его царствование возвысился на зависть многим боярам. По случаю свадьбы удостоился высокой чести – мылся с ним, ночевал у его постели. И при Федоре Ивановиче первенствовал, будучи двоюродным братом этого царя. Во втором браке боярин стал отцом десяти сыновей и дочерей. Старший сын Федор обладал многими достоинствами, слыл «любознательным и начитанным, веселым и приветливым, красивым и ловким». Любовь к книгам, знание латыни уживались с любовью к развлечениям и нарядам. Федор Романович имел шансы взойти на престол.

Царем, как известно, избрали Бориса Годунова, покаравшего Романовых. Федора Никитича заточили в северном монастыре. Там боярина насильно постригли в монахи под именем Филарета. Такая же участь постигла жену Федора. Малолетнего сына Михаила и дочь содержали в заточении на Белом озере.

Вернулся в Москву Федор-Филарет при Лжедмитрии I и обрел сан митрополита. Невзирая на сан, рискуя головой, он участвовал в заговорах, интриговал против царя Василия Шуйского. Во главе «великого посольства» склонялся было заключить договор с Польшей и признать русским царем сына польского короля. Но во время переговоров, происходивших у стен осажденного Смоленска, не согласился подписать договор, за что попал на восемь лет в польский плен. Филарета освободили из неволи, когда царем в Москве избрали не королевича Владислава, сына Сигизмунда III, а его малолетнего сына Михаила.

Торжественная встреча молодого царя с отцом произошла при всем народе у ворот Белого города на Волоцкой, Новгородской дороге. Бывшего пленника на радостях провозгласили Патриархом Московским и всея Руси и «великим государем». В память о былых страданиях и счастливом исходе Филарет основал у ворот Белого города Федоровский монастырь.

По указу царя Михаила Федоровича: «На том месте отцу нашему патриарху Филарету по его обещанию создати монастырь, а в нем храм воздвигнути во имя преподобного отца нашего Феодора Студийского». Главный престол храма посвящался Смоленской иконе Божьей Матери, с ее заступничеством связывал Филарет свой подвиг у Смоленска, где не подписал унизительный договор.

Спустя год по указу на этот раз самого «великого государя святейшего патриарха Филарета» было велено в монастыре «за Микицкими вортами» иконописцу Назарию Истомину написать «двери царские, да местные образы, да деисусы, да образ Пречистыя Богородицы запрестольныя, да крест запрестольный на золоте».

Судьба Федора Романовича напоминает судьбу настоятеля Студийского монастыря. Федора Студита изгоняли из монастыря и возвращали в обитель, заключали в темницу, ссылали на острова, а после освобождения встречали всем народом в Константинополе как мученика и чудотворца.

Так, волею основателя династии Романовых возник в Москве на дороге, ставшей Большой Никитской улицей, женский Никитский монастырь. А там, где улица уходила за стены Белого города, его сын патриарх Филарет основал мужской Федоровский монастырь.

Судьба монастырей печальна. Старинная стена келий Никитского монастыря тянулась вдоль Большой Никитской улицы. Кельи возвел архитектор князь Дмитрий Ухтомский при Елизавете Петровне. За стеной теснились храмы. Собор Никиты Великомученика появился в 1554 году. Церковь Дмитрия Солунского датировалась 1625 годом.

После пожара 1812 года в Никитском монастыре сохранились целыми две иконы. Все сгорело в огне пожара или разграбили французы. Как ни трудно было, но этот московский монастырь в отличие от других, сгоревших и разграбленных, возродили в силу «его древности и особого значения», связанного с именем Романовых.

Никитский монастырь соседствовал со зданиями Московского университета. Иван Гончаров, автор «Обломова», запомнил тот день, когда увидел в соборе монастыря Пушкина. Узнав о его гибели, студенты собрались, заказали хор певчих, свечи для полного освещения собора, но полиция не позволила отслужить панихиду.

Лев Толстой в «Анне Карениной», говоря о прогулке Константина Левина, писал, что «слепая стена монастыря, мимо которой, свистя, шел мальчик, и извозчик ехал ему навстречу в санях, почему-то осталась в его памяти».

Колокольня церкви Воскресения Словущего

В середине стены во второй половине ХIХ века выросла в классическом стиле башня-колокольня и появилась взамен прежней церковь Воскресения Словущего. Их создал самый известный тогда в городе архитектор Михаил Быковский, творец многих московских церквей и двух сохранившихся монастырей – Ивановского и Перервинского.

Колокольня на Большой Никитской походила на построенную им ранее колокольню Страстного монастыря на Тверской. Башня напоминала ступенчатую пирамиду. Ее образ противоречил средневековым храмам за стеной, но соотносился с классическими зданиями улицы. Нижний ярус служил палатами, проездными воротами и храмом. На втором ярусе висели редкого звучания колокола. Третий ярус выглядел часовой башней. Над ней кружилась ротонда под крестом на высоте 32 метра. (Это рост десятиэтажного дома.) Обе колокольни Михаила Быковского беспощадная к религии советская власть до войны разрушила.

«Древностью и особым значением» пренебрегли те, кто решал тогда судьбу церквей и колоколен. Никитский монастырь закрыли под предлогом «острой нужды в помещении библиотеки иностранной литературы Наркомпроса». А в 1933 году стерли с лица земли три храма, часовню и звонницу, сбросив на землю бесподобные колокола. На них играл, исполняя собственного сочинения композиции, живший поблизости в Малом Кисловском переулке гениальный музыкант Константин Сараджев, ценивший подбор колоколов, их тембр, окраску звуков. От всего монастыря сохранилась часть келий со стороны Большого Кисловского переулка.

Проходя по Большой Никитской мимо чахлого сквера, трудно предположить, что появившееся на месте монастыря многоэтажное здание в сером с вертикальными окнами – электрическая подстанция метрополитена. Конструктивизм в 1935 году попал под тотальный запрет. Архитектор, оглядываясь на классицизм, создал фасад с портиком из 8 крупных полуколонн. Капители, завершения полуколонн, напоминают буфер вагонов, выдавая суть здания. Статуи метростроевцев дополняют античное убранство фасада.

Серые стены противоречат светлой классике, что дало основание Илье Ильфу в записной книжке метнуть стрелу во «вдохновенное создание архитектора Фридмана». Иная оценка содержится в известной книге Петра Сытина «Из истории московских улиц»: «После Великого Октября снесены все здания Никитского монастыря и на их месте построено красивое здание подстанции метро». Когда она не станет необходимой, кто знает, не зазвонят ли на прежнем месте колокола…

Никитская электроподстанция метрополитена

О монастыре патриарха Филарета можно говорить в настоящем времени. За спиной барачного типа дома на углу Никитского бульвара и Большой Никитской улицы выглядывают церковь Федора Студита и колокольня бывшей обители.

В день празднования памяти Федора Студита 11 ноября 1480 года произошло историческое «стояние на Угре» русского и татарского воинства.

Когда «великий государь» патриарх Филарет решил основать монастырь, обветшавший древний храм разобрали. На его месте четыреста лет тому назад возник пятиглавый собор Федоровского Смоленского Богородицкого больничного монастыря. При обители устроили больницу для бедных, одну из первых в Москве.

Правнук Филарета Петр Первый упразднил патриаршество и закрыл патриарший монастырь, где любил уединяться его прадед. Собору придали статус приходского храма. В его приход попал дом на Большой Никитской, где жил, посещая Москву между походами, граф Рымникский князь Италийский, генералиссимус, не потерпевший в сражениях ни одного поражения. Солдаты отдавали любимому генералу почести, как императору. Имя его известно в России всем.

С трибуны мавзолея на параде Красной армии 7 ноября 1941 года Сталин первым назвал Александра Суворова в числе великих предков, призвав бойцов и командиров вдохновляться их подвигами. А было время, когда при советской власти Суворова всенародно осуждали как царского генерала за поимку Пугачева, взятие Варшавы.

Образ непобедимого полководца воодушевлял не только бойцов и командиров. В Кремле во время Великой Отечественной войны портрет Суворова попадал на глаза всех командующих фронтами и армиями в кабинете Верховного Главнокомандующего.

На фасаде особняка на Большой Никитской под уличным номером 42 до революции установили одну из первых в городе мемориальных досок в виде щита с барельефом полководца, гласящую, что здесь жил Александр Васильевич Суворов. Никитский бульвар переименовали в Суворовский.

Суворов жил в собственном доме и посещал службы в церкви Федора Студита. По преданиям, у стен храма похоронена его мать. Будучи любителем духовной музыки, Александр Васильевич пел в церковном хоре на клиросе, месте для певцов и чтецов.

Под сводами этой церкви Суворов венчался, как пишут, с «красавицей русского типа, полной статной румяной, но с умом ограниченным», и малообразованной. То была княгиня Варвара Ивановна Прозоровская, дочь генерал-аншефа. В браке первой родилась дочь Наташа, которую отец боготворил, называл Суворочкой, писал ей на привалах нежные письма.

Счастье в браке пожилого генерал-майора с молодой женой с разницей в возрасте в 20 лет длилось недолго. Через пять лет после венчания, по словам биографов, «нетерпеливый и горячий до вспышек бешенства, неуступчивый и деспотичный», пренебрегавший комфортом, «бережливый до скупости», не терпевший роскоши спартанец возненавидел красавицу. Характер жены «легкомысленный и избалованный с детства», твердый и неуступчивый, с привычкой «к мотовству и открытой жизни», привел к неминуемому разрыву.

Суворов обвинил жену в неверности, в прошении о разводе заявил, что она «отлучалась своевольно, употребляла развратные и соблазнительные обхождения, неприличные чести ее». Все инстанции – Духовная консистория, Синод, императрица Екатерина II развода не дали. Временное примирение привело к рождению сына Аркадия. Но и это обстоятельство не скрепило брак. Детей поделили. Дочь осталась с отцом, малолетний сын – с матерью, получившей от мужа «раздельное жительство» и «отдельное содержание». Дом на Большой Никитской улице принадлежал Суворову до 1800 года. В том году, в семьдесят лет, кумир армии и народа умер в Санкт-Петербурге, где похоронен под камнем с надписью «Здесь лежит Суворов».

С тех пор храм Федора Студита дошел до наших дней видоизмененный в силу разного рода переделок. После пожара 1812 года пять глав сменила одна, фасад церкви и приделов приобрел черты ампира, а позднее во второй половине ХIХ века – эклектики. При всем консерватизме православная церковь в сфере зодчества всегда шла в ногу со временем, градостроителям давала полную свободу творить храмы в том стиле, какой господствовал в светском обществе.

В пятую годовщину советской власти, в 1922 году, двери храма Федора Студита для верующих закрыли. Из оскверненных и опустошенных стен вывезли пуд с лишним серебра, сбили крест над главкой, сломали алтарь, запустили в помещение арендаторов, приспособивших здание под свои нужды.

В отличие от церкви колокольня Федора Студита оставалась триста лет такой, какой ее видел Филарет. Она напоминала шатер. В Москве насчитывалось всего две таких башни редкой архитектуры. Одна стояла на Лубянской площади у церкви Гребневской иконы Божьей Матери, ее разрушили. Ту, что у Никитских Ворот, разобрали на кирпич и поставили на ее месте уродливый жилой дом. Поэтому когда в наши дни решили воссоздать утраченную колокольню, ее пришлось установить на другом месте, где она сейчас видна вблизи храма. Церкви Федора Студита вернули пять глав и былой вид, так как она выглядела у каменных стен и ворот Белого города, когда не существовало Никитского бульвара.

У площади Никитские ворота по повелению Павла I по проекту петербургского архитектора Стасова появилась гостиница. На земле, где сейчас строения бульвара, историк Петр Сытин во времена Суворова насчитал шесть дворов служащих соседних церквей, четыре двора купцов, шесть дворов чиновников и знати. Их заполняли сплошь деревянные дома, лавки, харчевни, цирюльни. Все это многообразие сгорело при пожаре 1812 года.

После бурного возрождения Москвы картина резко изменилась. На месте разобранных стен Белого города и земляного вала поднялись в два ряда липы Никитского бульвара. Его проезды, внутренний и внешний, начали обживать самые знатные и состоятельные аристократы, заказывая проекты особняков лучшим архитекторам. Когда эта работа завершилась, увидевший Москву в первой половине ХIХ века Белинский заметил: «…обе линии по сторонам Тверского и Никитского бульваров состоят преимущественно из господских (московское слово!) домов».

Пройдем по сторонам бульвара, где сломали гостиницу времен Павла I и Суворова, но сохранились другие дома, где жили замечательные люди.

Сосед Никитского монастыря – Московский университет сохранил все свои здания на Большой Никитской улице. На углу с Романовым переулком, названным так в честь династии Романовых, в двухэтажном некогда жилом доме, находилось издательство МГУ, а в глубине двора помещалась типография университета.

Сюда весной 1956 года я принес отпечатанный на машинке диплом «Фельетоны газеты «Правда», откуда его, как полагалось перед защитой, унес в твердом переплете. Больше всех мне нравились фельетоны за подписью «Юрий Золотарев». Он состоял в узком кругу фельетонистов центральных газет, писавших по заданию «инстанций» пасквили, в частности на самых известных артистов, писателей, спортсменов – Марка Бернеса, Людмилу Гурченко, Эдуарда Стрельцова, чьим именем назвали в Москве стадион. После звонких публикаций делались «оргвыводы» и для героев фельетонов закрывались двери концертных залов, издательств, стадионов.

Спустя полтора года после защиты диплома меня зачислили в штат «Московской правды». И я вдруг стал соседом на этаже с матерым Юрием Леонидовичем Золотаревым, в 34 года казавшимся мне пожилым, плотной комплекции мужчиной, способным растоптать любую репутацию, единственным в редакции беллетристом, членом Союза писателей СССР.

29 мая 1958 года «вся Москва» читала его фельетон «Тузик в обмороке», посвященный Клавдии Шульженко, не забытой с тех пор народом, сочиненный по всем канонам партийной печати. Поводом послужила отмена ее концерта в клубе в связи со смертельной раной собаки – тибетского терьера, попавшего под колеса автомашины. Дирекция клуба написала жалобу в горком партии, оттуда последовало указание газете МГК КПСС наказать зазнавшуюся певицу. Его выполнил Юрий Золотарев, сочинив такие диалоги:

– Не подведите нас, – просит администрация клуба актрису, – вашими афишами оклеены все стены клуба. Народ ждет. Народ хочет слушать песни любви.

– И не просите. Прежде всего любовь к Тузику. А у него катастрофически поднимается температура. Я боюсь, что не переживу этого … Собака друг человека!

– Клавдия Ивановна! Приезжайте!

– Не могу. Тузик в обмороке.

После публикации актриса заболела и год не выходила на сцену. Я бы не стал вспоминать давнюю историю, если бы не узнал, чем она закончилась много лет спустя. Клавдию Ивановну по телефону попросил о встрече постаревший писатель Золотарев. Придя с букетом роз к ней домой, он стал на колени и покаялся за давний фельетон. У него самого умерла любимая собака, и только тогда он осознал, почему актриса не смогла выйти на сцену.

Золотарев издавал постоянно сборники фельетонов и юмористических рассказов, последний из них вышел в 1984 году в издательстве «Московский рабочий», которого больше нет. Как нет и фельетонов, подобных тем, что сочинял всю жизнь Юрий Леонидович. По натуре он был незлобивый честный человек, единственный, кто на собрании, где меня за не прошедшую ошибку в газете лишили зарплаты, промолчал. Не обвинял в «политической незрелости» за незнание того, что заместитель заведующего отделом пропаганды МГК КПСС получил накануне выхода номера газеты повышение по службе и должность заведующего отделом.

«Магниты очей» князя Потемкина-Таврического

По традиции каждый, кто пишет о старых московских улицах, непременно поминает Пушкина, все те места, где он бывал и жил. Конечно, Никитский бульвар Александр Сергеевич знал хорошо. Его проезды вели к друзьям и знакомым, в квартиру на Арбате, дому родителей Натальи Гончаровой.

Пушкинисты установили, что, приехав в Москву 6 декабря 1828 года, поэт встретил не только друзей, но и свою судьбу. Князь Петр Вяземский, друг Пушкина и поэт, спустя шесть дней после неожиданной радости писал жене:

«Здесь Александр Пушкин, я его совсем не ожидал. Он привез славную новую поэму “Мазепа”, но не Байроновского, а своего. Приехал он недели на три, как сказывает, еще ни в кого не влюбился, а старые любви его немного отшатнулись… Он вовсе не переменился, хоть, кажется, не так весел. Кончил он также и седьмую песню Онегина, но я еще не слышал».

Вскоре Вяземский о невлюбленности и невеселом настроении друга не мог бы так рассуждать: в том декабре на балу у танцмейстера Иогеля Пушкин впервые увидел юную красавицу Наталью Гончарову и влюбился в нее с первого взгляда.

Князь, переживший Пушкина на сорок лет, дал Москве характеристику, точно выражающую особенность ее застройки, и сегодня, как в пушкинские времена, поражающую контрастами.

 
Здесь чудо барские палаты
С гербом, где вписан славный род.
Вблизи на курьих ножках хаты
И с огурцами огород.
 

Судя по оценке поэмы, которая стала известна как «Полтава», Вяземский успел ее услышать в промежутке между днем приезда Пушкина и днем, когда датировано письмо жене – 12 декабря. Но где произошло это событие – не уточнил. Известна и другая запись князя, связанная с чтением поэмы в Москве, ее на этот раз он называет уже «Полтавой»:

«В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву” у Сергея Киселева при Американце Толстом и сыне Башилова». Графа Толстого по прозвищу Американец в молодости Пушкин вызывал на дуэль, потом помирился с ним, подружился даже и поручил роль свата, решив жениться на Гончаровой. Сын Башилова – молодой артиллерийский офицер и стихотворец, которому покровительствовал сочинитель «Полтавы». Сергей Киселев, полковник в отставке, часто встречался с Пушкиным в доме юных сестер Екатерины и Елизаветы Ушаковых. У них Пушкин бывал порой по два, три раза в день, блистал остроумием, писал стихи в альбом, рисовал и на его страницах оставил «донжуанский список» всех своих многочисленных романов.

До приезда в Москву в декабре увлечен был Пушкин старшей сестрой Екатериной. Перед смертью она сожгла письма влюбленного Александра Сергеевича, хранившиеся в шкатулке, и призналась дочери, просившей мать не делать этого. «Мы любили друг друга, это была наша сердечная тайна; пусть она умрет с нами».

К сестрам в дом на Пресню Пушкин приезжал верхом на белой лошади и рассказывал, что цыганка ему нагадала смерть от белой лошади или от белокурого человека из-за жены… Что, как известно, сбылось.

Младшая из сестер, Елизавета, вышла замуж вскоре после чтения «Полтавы» за полковника Киселева. А старшую сестру Екатерину из сердца Пушкина вытеснила Наталья Гончарова, увиденная на балу…

Полковник за два года до чтения «Полтавы» жил на Никитском бульваре в доме графини Головкиной. Это сохранившийся в перестроенном виде под номером 8а особняк Центрального дома журналиста. На этом основании, начиная с вышедшего к столетию со дня гибели поэта классического путеводителя «Пушкинская Москва», одни краеведы писали, что, возможно, и в декабре 1928 года Киселев снимал квартиру по этому адресу, и чтение поэмы состоялось здесь. Другие, как историк Петр Сытин, принимали это событие как установленный факт.

Разгадал загадку выдающийся знаток Москвы Сергей Романюк, автор книги «В поисках пушкинской Москвы». В архиве по хранившимся исповедальным книгам он установил: в декабре 1928 года полковник Киселев жил в приходе церкви Святых Бориса и Глеба на Поварской улице в доме графа Николая Шереметева. Занимал три комнаты на первом этаже, кухню и семь комнат, включая гостиную и кабинет, на втором этаже. Там и произошло первое чтение «Полтавы» в Москве.

Поэму часто цитировали в 2009 году, когда исполнилось 300 лет со дня триумфальной Полтавской битвы. Ее разыграли в Коломенском у стен воссозданного стараниями мэра Москвы Юрия Лужкова дворца царя Алексея Михайловича, где пировал царь по случаю победы над шведами и рождения дочери Елизаветы, будущей императрицы Елизаветы Петровны.

Об этих событиях весной 2009 года я напомнил мэру Москвы, и по его распоряжению 9 июля состоялось многолюдное театрализованное действо с участием конницы, артиллерии, русских и шведов. В тот день мэр, представив всем Петра Петровича Шереметева, потомка графа «Шереметева благородного», на радостях вместо речи прочел сочиненные по этому случаю стихи:

 
Полтава, поле нашей славы,
Несокрушимой, как гранит,
Три века память о Полтаве
Душа российская хранит…
 

На Никитском бульваре на месте Центрального дома журналиста и домов № 8 и 10 перед пожаром 1812 года простиралось владение князей Голицыных. Эта знатная фамилия пошла от боярина по прозвищу Голица – так называлась кожаная рукавица без подкладки. Его потомки роднились с Рюриковичами и Романовыми, служили воеводами, наместниками. А со времен Петра, по подсчетам Н.Н. Голицына, автора книги «Род князей Голицыных», из него вышли четыре генерал-губернатора, семь царских наместников, двенадцать губернаторов военных и гражданских.

В Смутное время князь Василий Васильевич Голицын считался одним из претендентов на осиротевший престол, затем томился в польском плену с Филаретом, будущим патриархом, основателем династии Романовых. Его полный тезка, незадачливый воевода и успешный дипломат, вошел в историю фаворитом царевны Софьи. Обоих лишил власти Борис Голицын, дядька-воспитатель Петра.

Внук фаворита Софьи – Михаил Голицын учился в Сорбонне, служил во флоте. Как паж царицы играл роль придворного шута Анны Иоанновны по прозвищу Квасник. Его насильно женили на любимице императрицы – шутихе калмычке. Свадьбу сыграли в Ледяном дворце. Эта история послужила сюжетом романа Ивана Лажечникова «Ледяной дом», многие его страницы, по словам Пушкина, «будут жить, доколе не забудется русский язык».

Генерал-губернатор Москвы в 1790 году доносил Екатерине II, что «генерал-майора князя С.Ф. Голицына супруга Варвара Васильевна и другие граждане просят дозволения строиться на месте “порозжих мест”, образовавшихся после сноса стен и вала Белого города. Племянница князя Потемкина Варвара Голицына домом на Никитском бульваре обзавелась». Она и три ее сестры, Екатерина, Александра, Татьяна, выросли в смоленской деревне. Когда их дядя Григорий, фаворит Екатерины II, достиг высшей власти, сестры переселились из провинции в Санкт-Петербург, стали фрейлинами императрицы. Три сестры, за исключением Татьяны, полюбились дяде, а «влюбиться, – как писал свидетель его амуров, – на языке Потемкина, значило наслаждаться плотью». После разной продолжительности романов дядя выдавал родственниц замуж, подбирал им видных и богатых женихов. Младшая из сестер, Екатерина, «ангел во плоти», самая красивая, «отдалась ему, не любя». Державин назвал девушку «магнитом очей». Дядя выдал эту племянницу за польского графа Скавронского, русского посла в Неаполе.

Вторая дочь сестры князя Александра Голицына высокая, стройная, с «царственной осанкой», осталась на всю жизнь лучшей подругой императрицы. Григория Потемкина Александра «сама не переставала страстно любить, и покинутая им» была выдана замуж за коронного польского гетмана и русского генерал-аншефа Браницкого. Когда Александра узнала о болезни дяди, поспешила к нему. Князь Потемкин-Таврический умер по дороге на ее руках в степи под Херсоном, где покоится в соборе основанного им города.

Однако не все потенциальные женихи шли навстречу желанию того, кто не только «разделял тяжесть власти», но и постель с Екатериной II. Одним из таких несговорчивых оказался дед графа Льва Толстого по материнской линии, о чем его внук вспоминал:

«Про деда я знаю то, что, достигнув высоких чинов генерал-аншефа при Екатерине, он вдруг потерял свое положение вследствие отказа жениться на племяннице и любовнице Потемкина, Вареньке Энгельгардт. На предложение Потемкина он отвечал: “с чего он взял, чтобы я женился на его б…”. За этот ответ его удалили из столицы и сослали воеводой в Архангельск. После отставки генерал поселился в Ясной Поляне».

На этом история его отношений с несостоявшейся женой Варварой не закончилась. Спустя годы, когда страсти улеглись, случилось то, что поразило Льва Толстого: «Странная судьба и самым странным образом свела его с той самой Варенькой Энгельгардт, за отказ от которой он пострадал во время своей службы. Варенька эта вышла за князя Сергея Федоровича Голицына, получившего вследствие этого всякого рода чины, ордена и награды. С этим-то Сергеем Федоровичем и с его семьей и, следовательно, с Варварой Васильевной сблизился мой дед до такой степени, что мать моя была в детства обручена одному из десяти сыновей Голицына».

Жену князя Сергея Голицына звали в молодости «рыжей Варенькой». Потемкин называл «улыбочкой». Она родила в браке десять сыновей. Все братья выросли, не умирали в младенчестве, как водилось в других семьях, храбро воевали, заслуживали высокие чины и награды, один из братьев в молодости погиб в битве с французами. Но никому не удалось превзойти отца, героя штурма Очакова, удостоенного всех высших российских орденов, золотой шпаги, алмазных и бриллиантовых знаков к орденам.

По словам литератора Филиппа Вигеля, знавшего семью князя Голицына с детства, «в нем билось истинно русское сердце, он был наружности приятен, был добр, умен и храбр. Все склонности у него были молодецкие». Среди них – азартная игра в карты. В молодости князь слыл отчаянным игроком, до последней копейки проигрывался, «пока фортуна не сделалась к нему благосклонней, и он несколько сот тысяч не приобрел игрой». После чего, как теперь выражаются «завязал», к картам не прикасался.

Постоянно брал карты в руки поселившийся в 1794 году в Москве Иван Крылов, в то время малоизвестный питерский литератор, бывший на учете у московской полиции как профессиональный игрок. Ничем другим он не занимался. Не исключено, что знакомство князя и классика русской литературы произошло на почве общей страсти.

Ивана Крылова занесли в реестр нежелательных игроков для проживания в Москве, представленный Екатерине II. После чего пришлось будущему баснописцу покинуть родной город. После смерти императрицы Крылова благосклонно принимает Павел I. Императору в знак благодарности преподносится трагедия «Клеопатра», явная отсылка к Екатерине II, невоздержанной в любви, как и легендарная египетская царица, покончившая жизнь самоубийством.

После аудиенции Крылов возвращается в Москву, поступает личным секретарем к князю Сергею Голицыну, живет летом в его поместье, зимой в доме на Никитском бульваре, где учит его младших сыновей русскому языку.

Центральный дом журналиста, бывший дом Голицыных, потом – дом графини Головкиной

Понять не могу, почему Ивану Крылову памятник установили у детской площадки на Патриарших прудах. С его жизнью связан Никитский бульвар, дом Голицыных, и Страстной бульвар, 6, дом И.И. Бенкендорфа, родственника шефа жандармов. Живя в Москве, наш великий баснописец не просто перевел с французского две басни Лафонтена, но и перевоплотил заморских персонажей в соотечественников. Представил их в обстоятельствах драматичных и злободневных, в стиле не классическом, не сентиментальном, не романтическом, а в естественном, реалистическом, как позволял себе до него разве что непечатный Иван Барков.

В первой басне вельможный «дуб» хвалился могуществом пред тонкой бедной «тростинкой», предрекал ей гибель в бурю. Но когда беда случилась, «тростиночка к земле припала», а ветер вырвал с корнем «того, кто небесам главой своей касался и в области теней пятою упирался». Во второй басне «разборчивая невеста год за годом отвергала завидных женихов, и все кончилось для нее печально: «За первого, кто к ней присватался, пошла: И рада, рада уж была, что вышла за калеку». Обе басни появились в январе 1806 года в журнале «Московский зритель». С ними вошел в русскую литературу Иван Андреевич Крылов.

Сергей Голицын умер до Отечественной войны 1812 года. Можно представить, какая библиотека сгорела у любителя книг, искусства и у его жены. Обоих в сообществе Потемкина и Екатерины II воспел в «Осени во время осады Очакова» Гавриил Державин. Описав подвиги русского воинства и Марса – Потемкина, обращался поэт к князю с такой просьбой:

 
И ты спеши скорей, Голицын!
Принесть в твой дом с оливой лавр.
Твоя супруга златовласа,
Пленира сердцем и лицом,
Давно желанного ждет гласа,
Когда ты к ней приедешь в дом.
 

«Златовласая Пленира», как многие русские дамы ее круга, увлекалась французскими романами. Один из них, «Заблуждения от любви», перевела на русский язык, посвятив перевод мужу. Книга вышла в Тамбове. Державину, служившему там губернатором, книга понравилась, и он послал роман в Москву Хераскову, слывшему тогда «русским Гомером».

Главноуправляющим имениями Голицыных служил подполковник в отставке Федор Андреевич Рылеев. Это был отец Кондратия Рылеева, принесший много горя жене и сыну при жизни деспотизмом и после смерти – начетом в 80 000 рублей. Выиграла иск по суду не кто иная, как «златовласая Пленира».

Я сомневаюсь, что в ее доме, как многие пишут, читал свои оды вольнолюбивый поэт, повешенный на кронверке Петропавловской крепости в числе пяти декабристов, возглавлявших восстание на Сенатской площади. До начала Отечественной войны юный Рылеев пребывал вдали от Москвы в кадетском корпусе, а его первые стихотворные опусы появились не позднее 1813 года, когда овдовевшая княгиня на Никитском бульваре не жила. Ее московский дворец после пожара стоял в руинах. Возрождать владение на Никитском бульваре княгиня не стала. Жила последние годы в своем имении, не в роскошном дворце, а в домике у сельской церкви и могилы мужа.

Разоренное гнездо Голицыных перешло в руки графини Головкиной. Москва узнала об этой фамилии при Алексее Михайловиче после женитьбы безвестного сына тульского помещика на родственнице жены царя Натальи Нарышкиной. Ее троюродный брат Гавриил в детстве подружился с Петром, сопровождал его в походах и боях, рубил корабли на заморских верфях, ведал внешней политикой империи при четырех императорах, был канцлером.

Сын канцлера Михаил сорвался с вершины власти и, после дворцового переворота приговоренный к смертной казни, был сослан и умер в Собачьем Остроге, в Якутии. Его родной брат Александр представлял Россию за границей. После опалы Михаила остался в Голландии, где и умер. Вернувшийся на родину внук канцлера Федор пошел по стопам отца и деда, служил посланником, в столице устраивал придворные церемонии и оставил потомкам ценимые историками «Записки» о царствовании Екатерины II и Павла I.

Графиня Головкина появилась хозяйкой на Никитском бульваре, когда ее муж умер и в Москве наместником царя служил генерал-губернатор князь Дмитрий Владимирович Голицын, герой Бородина, правивший городом почти четверть века. При нем, как писал очевидец, «давно мы уже не видим разоренных домов, напротив того, Москва возродилась, стала изящнее, стройнее, нежели была прежде. На тех местах, где многие еще помнят болота, явились прекрасные густые аллеи». Одной из таких аллей стал Никитский бульвар, рассказ о котором я продолжу далее.

«Соловьиный дом». Кто жил в нем?

Указом Павла I по проекту Василия Стасова у Арбатских ворот появилась одна из одиннадцати типовых гостиниц Москвы. Подобные ей двухэтажные здания в стиле классицизма встречали приезжих и у других ворот-площадей на месте сломанного Белого города. До наших дней сохранились три бывшие гостиницы – у Петровских, Сретенских и Покровских Ворот, но утратившие после перестроек классический наряд.

На Арбатской площади гостиницу ХVIII века сломали ради транспортного тоннеля, укоротившего бульвар, где росли деревья времен Александра I. В два ряда липы на аллее шириной около двадцати метров высадили после пожара 1812 года.

Путеводитель по Москве 1831 года описывал Никитский бульвар так: «Днем тут встретите исключительно гуляющих детей с их няньками; вечерами же он служит большей частью для милых свиданий». Ныне, рекламируя выставленные на продажу квартиры, пишут, что бульвар «выделяется обилием зелени и лавочек, а под сенью лип здесь любили гулять Пушкин, Гоголь, Островский и Чайковский».

Да, Пушкин не миновал Никитский бульвар. Когда здесь поселился Гоголь (о чем – далее), актерам Малого театра он блистательно читал «Ревизора», у него бывали Аксаковы, Тургенев. В особняк на бульваре напротив комнат Гоголя, когда там жил директор императорских театров Федор Кокошкин, постоянно наведывались все известные и начинающие актеры, литераторы и музыканты.

О прогулках Чайковского свидетельствует письмо Балакирева, где тот советовал молодому композитору, прежде чем сочинять музыку, «воспламениться планом». После чего предлагал: «Тогда вооружитесь мокроступами и с палкой отправляйтесь шествовать бульварами, начиная с Никитского, проникайтесь вашим планом, и я убежден, что, не доходя Сретенского бульвара, у вас уже будет какая-то тема или какой-нибудь эпизод». Возможно, этим советом Петр Ильич воспользовался.

Подобно Гоголевскому – Никитский бульвар со стороны центра, Белого города, большей частью остался приземистым, каким выглядел в ХIХ веке. А с другой стороны стал многоэтажным, что видно с первого взгляда.

Ворота и бульвар рушили в несколько приемов. В пятую годовщину советской власти, 5 октября 1922 года при жизни Ленина вышло решение исполкома Московского Совета «О сносе ц. Бориса и Глеба на Арбатской пл., как стесняющей движение, и в связи с новой планировкой города». Власти Хамовнического района этот акт вандализма лживо обосновывали интересами народа, утверждая, что «церковь расположена как бы на островке Арбатской площади, причем со всех сторон наблюдается усиленное и беспорядочное движение, грозящее жизни и безопасности проходящим гражданам».

Приговор привели в исполнение в 1930 году, когда началась прокладка линий метро. Первое упоминание о церкви Бориса и Глеба относится к 28 июля 1493 года. Под этим днем летописец помянул о большом московском пожаре: «…и выгоре посад за Неглимною от Духа Святого по Черторыю и по Борис Глеб на Арбате». Церковь Святого Духа стояла на месте наземного вестибюля станции метро «Кропоткинская». Вблизи нее протекал ручей Черторый, упрятанный в ХIХ веке в трубу. Каменной взамен деревянной церковь стала при отце Ивана Грозного, великом князе Василии III. Второй раз ее возвел в камне много строивший при Екатерине II потомственный архитектор Карл Бланк. Ему императрица заказывала в Москве церкви, поручила составить проект Воспитательного дома, самого грандиозного здания города, рассчитанного на десять тысяч подкидышей и сирот, живших с воспитателями и врачами под его крышей до совершеннолетия.

Церковь Бориса и Глеба на месте обветшавшего храма Карл Бланк построил «в ярких формах барокко», благодаря щедрому вкладу Алексея Бестужева-Рюмина, неподкупного вельможи, испытавшего на себе превратности судьбы. Его, вице-канцлера и канцлера, ведавшего дипломатией России, «не запятнавшего себя никакими осязательными доказательствами милостивого расположения иностранных дворов», дважды судили за мнимую государственную измену. Приговаривали к четвертованию и смертной казни. Из ссылки его вернула Екатерина II, пожаловавшая никогда не воевавшему дипломату звание генерал-фельдмаршала. На радостях семидесятилетний приверженец молодой царицы в память о случившемся чуде дал деньги на церковь.

Храм украшал Арбатскую площадь. Купол и шпиль колокольни поднимались над домами бульваров и улиц, окружавших площадь. Борис Пастернак, в молодости живший поблизости, незадолго до смерти помянул церковь в «Вакханалии»:

 
Город. Зимнее небо.
Тьма. Пролеты ворот.
У Бориса и Глеба
Свет и служба идет.
 

Это стихотворение-воспоминание он первоначально сочинил в другом размере, с деталями былой жизни, в которой участвовал и как стихотворец, и как прихожанин, ощущая при богослужении запах сосны от шушунов молящихся старух и любуясь золотом риз в «полутьме дымно-сизой»:

 
В городе хмурится зимнее небо,
Ветер врывается в арки ворот,
Тянутся люди к Борису и Глебу,
Слышится пенье и служба идет…
 

Шла насильно оборванная служба, как легко подсчитать, 437 лет.

Храм Бориса и Глеба, когда владения на улицах города пронумеровали, получил номер 4. Начинал бульвар с четной стороны дом под номером 2, принадлежавший подмосковной Давыдовской пустыни, старинному монастырю на реке Лопасне у нынешнего города Чехова. Антон Павлович, живший поблизости, приглашая побывать в монастыре, писал: «Поедем в красивую Давыдову пустынь». Ее прелесть, в отличие от красоты храма Бориса и Глеба, сохранилась до наших дней.

Арендовал квартиру в доме № 2 некто Антон Григорьевич Бланк, занимавшийся набивкой чучел и «торговлей птиц», живший здесь с женой и дочерью. Сведений о других обитателях не сохранилось.

В поле зрения фотографов, снимавших лучшие виды Москвы, дом не попадал, его прикрывали стены и купола храма Бориса и Глеба и другой церкви на площади в честь святого Тихона, разделившей участь сотен разрушенных храмов.

О доме на Никитском бульваре, 6, заговорили громко, когда его начали ломать, чтобы построить девятиэтажную гостиницу. Четырехэтажное здание с аркой во двор, декорированное карнизами и лепниной в стиле модерн, стали оплакивать под именем «Соловьиного дома». В прошлом так его никто не звал.

В ХVIII веке владение принадлежало князю Шаховскому Алексею Ивановичу, жившему в 1690–1737 годах, одно время правившему Малороссией, то есть Украиной. Этот князь взял на воспитание осиротевшего племянника Якова, будущего обер-прокурора Синода и генерал-прокурора, автора «Записок». Его признают одним из честнейших сановников своего времени, «примером добродетели». Описывая его жизнь, Александр Радищев в качестве эпиграфа использовал строки Державина:

 
Закону Божьему послушен,
Чувствителен, великодушен,
Не горд, не подл и не труслив,
К себе строжее, чем к другому,
К поступкам хитрым не ревнив,
Идет лишь по пути прямому.
 

После пожара Москвы владение принадлежало Федору Федоровичу Кокошкину, драматургу, актеру, переводчику, ревнителю театра. Это имя не кануло в Лету. За молодого дворянина вышла замуж, дочь Ивана Петровича Архарова Варвара. В день коронации Павел I назначил его военным губернатором Москвы, командиром восьми батальонов московского гарнизона. Всего год управлял генерал Москвой, внезапно сосланный императором в деревню без права появления в столицах. Но в историю успели войти «архаровцы», подчиненные губернатора, рьяно исполнявшие не только военные, но и полицейские обязанности. Дом генерала на Пречистенке, по описаниям современников, «был открыт для всех знакомых с утра до вечера. Каждый день у них обедало не менее сорока человек, а по воскресеньям давались балы».

Прославился в Москве хлебосольством и дом его зятя, Федора. Известность принес ему перевод и переделка в стихах комедии Мольера «Мизантроп». Действие заканчивалось словами героя: «Пойду искать по свету…», предвосхитившими слова Чацкого в «Горе от ума»: «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок». На французский язык он перевел элегию Пушкина «Запоздалый лист», написанную поэтом в 22 года:

 
Я пережил свои желанья,
Я разлюбил свои мечты;
Остались мне одни страданья,
Плоды сердечной пустоты…
 

Когда «Горе от ума», считавшееся «пасквилем на Москву», в театрах ставить запрещалось, Кокошкин читал комедию в присутствии автора и друзей. Его исполнение пользовалось успехом у самой взыскательной публики, включая членов императорской фамилии.

Записанный в четыре года в сержанты Преображенского полка, Кокошкин недолго числился в армии и вышел в отставку по болезни. Страстью была литература и театр. Его большой гостеприимный дом, где проходили репетиции, ставились пьесы, шла азартная карточная игра, называли «храмом Талии и Мельпомены и вместе с тем богатою гастрономической отелью». У Кокошкина до переезда в Петербург снимал квартиру Николай Карамзин в доме на Воздвиженке, где разросся сквер у «Художественного». Дом на углу этой улицы и Никитском бульваре Кокошкин приобрел позднее, став директором императорских театров.

Вершина жизни пришлась на десять лет, когда Кокошкин руководил Большим и Малым театрами, «выказывая большую энергию и любовь к делу, которому служил». При нем театральное искусство в Москве процветало. Стараниями директора восстановили долго стоявший в руинах сгоревший в 1812 году Петровский театр. Однажды, услышав восторженные отзывы о певчем Новоспасского монастыря, которым оказался помощник приказчика лесного склада, директор императорских театров посетил службу. И уговорил певца учиться вокалу, поселил бедняка в своем доме. Спустя год публика рукоплескала новоявленному кумиру – Николаю Лаврову, исполнявшему баритональные и басовые партии.

Директор дружил с великими актерами Мочаловым, Живокини, Щепкиным, которого пригласил на сцену Малого театра. Занимался устройством театральной школы, существующей поныне, образованием и воспитанием актеров. Кокошкин пленился талантом молодой актрисы Марии Львовой-Синицкой, влюбился в нее, дал ей квартиру в своем доме, открыв путь на сцену. Она играла на редкость долго, свыше тридцати лет. Для ее бенефиса, первого выступления в Москве, Грибоедов и Вяземский написали по просьбе директора водевиль «Кто брат, кто сестра», где Мария сыграла и женскую, и мужскую роль.

К неудовольствию генерал-губернатора Москвы и знати, говорившей и думавшей на французском языке, Кококшин противился приезду на гастроли в Москву французских трупп. Всему иностранному в искусстве предпочитал, невзирая на веские доводы, отечественное, став в обществе героем анекдотов. Так, Кокошкин заверял собеседников «своей честью», что Уильям Шекспир ничего хорошего не написал, «хотя его не читал». В других вариантах анекдотов фигурировали Фридрих Шиллер и Вальтер Скотт.

Разменяв седьмой десяток, Кокошкин женился на возлюбленной, актрисе Потанчиковой, родившей ему сына и дочь. Спустя четыре года после брака, скончавшегося от паралича великого театрала в возрасте 65 лет похоронили в Донском монастыре.

Дом на Никитском бульваре, 6 выглядел невысоким, как все другие дворянские особняки в стиле ампир. В нем пролетели лучшие годы жизни композитора и певца, страстного игрока в карты Александра Варламова. Природа наградила сына титулярного советника, родившегося в Москве, голосом и страстью к музыке. Он сам научился играть на скрипке, виолончели, фортепиано и гитаре. В десять лет его взяли в придворную певческую капеллу. После Петербурга в Гааге, где жила вышедшая за голландского кронпринца сестра Александра I, Варламов служил регентом придворной русской церкви. Вращаясь в кругу оперных артистов, овладел «искусством пения», стал автором первой методики по вокалу «Полной школы пения», последнее издание которой вышло в 1953 году век спустя после смерти автора.

Живя в кругу богемы, Варламов заимел привычку, как писали в «Биографиях» Брокгауз и Эфрон, «к беспорядочной и рассеянной жизни», там же его называют «известным композитором-дилетантом». Иную оценку дал академик и композитор Асафьев, назвав Варламова «выдающимся преобразователем романсной мелодики», обладающей «глубоким дыханием, разнообразием и пластичностью».

Все эти качества проявились, когда Варламову пришлось из Европы вернуться на родину, где состоялся бракоразводный процесс с беспутной матерью четверых его детей. В Москве новая жизнь началась в должности помощника капельмейстера императорских театров, актеры под его аккомпанемент разучивали оперные партии, учились петь.

В тридцать лет Варламов встретил Марию Львову-Синицкую и безнадежно влюбился. По ее совету сочинил музыку на стихи умершего поэта и друга Николая Цыганова. Так появился «Музыкальный альбом на 1833 год» из девяти романсов. Один из них начинался словами: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан». Это песня девушки, не желавшей идти замуж, чему сопутствовало шитье красного сарафана, стала народной.

 
Не шей ты мне, матушка, красный сарафан,
Не входи, родимая, попусту в изъян.
Рано мою косыньку на две расплетать.
Прикажи мне русую в ленту убирать!
 

Варламов посвятил романс любимой женщине Марии Львовой-Синецкой. Мелодия покорила не только Россию, но и Европу, исполнив роль, подобную той, какую сыграли «Подмосковные вечера» в ХХ веке.

По словам очевидца, романс «произвел фурор и пелся везде и всеми, словом, сделался общей песней. Он был певаем всеми сословиями – и в гостиной вельможи, и в курной избе мужика». Пушкину «Красный сарафан» пела до замужества Наталья Гончарова, волнуя до слез. Гоголь в «Ревизоре» заставил напевать романс Хлестакова. Возлюбленная Тургенева певица Полина Виардо постоянно исполняла этот шедевр в концертах. В романе Голсуорси «Конец главы» неоднократная игра на фортепиано «Красного сарафана» заворожила мужа героини.

Вся Россия пела романсы «Что отуманилась зоренька ясная», «На заре ты ее не буди», «Вдоль по улице метелица метет» и многие другие. На музыку романса «Не бил барабан перед смутным полком» сочинили другой текст, ставший траурной песней революционеров «Вы жертвою пали борьбы роковой». Ее пели на похоронах «борцов за народное дело».

Из дома на Никитском бульваре Варламов с молодой женой, родившей ему двоих детей, уехал в Петербург, где умер за карточным столом. О нем, Львовой-Синицкой и Лаврове, живших под одной крышей, писатель Нина Молева рассказала в главе «Соловьиный дом» своей книги о Москве. Очевидно, с ее легкой руки этот образ овладел умами масс. Но я понять не могу, почему «Соловьиный дом», а не «Сарафанный». Ведь романс «Соловей» написал другой замечательный композитор.

И еще меня волнует вопрос: когда Россия снова запоет романсы?

На Арбатской площади в память о древней церкви Бориса и Глеба воздвигнута часовня. Памятная доска у входа в нее гласит, что появилась она при патриархе Алексии II и президенте России Ельцине.

Когда летописи упоминали о закладке новых храмов в Москве, они непременно называли Патриарха Московского и всея Руси и царя. Трудно поверить, что бывший первый секретарь Уральского обкома, Московского горкома, секретарь ЦК партии и кандидат в члены Политбюро, сдав партийный билет, уверовал в Бога, в то, что его новорожденного внука, названного Глебом, возьмет под небесное крыло святой Глеб, киевский князь, сотни лет тому назад убитый родным братом в борьбе за престол и объявленный Русской православной церковью святым. То была форма религиозного популизма сродни политическому, в котором проявил себя Борис Николаевич.

По его наводке моя родная газета «Московская правда» наносила удары по спецшколам и спецбольницам, которые радовали всю Москву. И в один прекрасный день в кабинете редактора газеты в дверном проеме показался первый секретарь МГК партии Ельцин, чего никогда прежде не наблюдалось за всю историю ее существования. Пришел в сопровождении заведующей идеологическим отделом МГК, молча сидевшей в углу зала, пока Ельцин выслушивал всех журналистов, сидевших за большим столом. Каждый говорил о наболевшем. Олег, сын автора школьного учебника по истории, Базилевича, давно рвался свести счеты с первым секретарем Фрунзенского райкома партии. Писал он не об истории СССР, как отец, а о торговле. И на руку сам был нечист, вымогал взятки.

Секретарей райкома, тем более первых, орган МГК никогда не задевал. Базилевич разрешение тотчас получил. Борис Николаевич за короткий срок пребывания на Старой площади многих первых секретарей райкомов Москвы снял, в некоторых районах успел сделать это дважды, и не раз секретари райкомов кончали жизнь самоубийством.

Председатель месткома Наташа (будущий главный редактор «Российской газеты») жаловалась, что не выделяют землю под дачи, медленно движется очередь на автомашины, и заказы продуктовые плохие, «ножек» не дают, а в праздник на стол хочется поставить холодец. Ельцин все всем обещал. Я обратил его внимание, что в центре города ЦК партии, Министерство обороны, КГБ строят большие административные здания, а старая Москва разрушается.

Сидели мы, не вставая из-за стола, часа четыре. Ельцин никого не перебивал, умел слушать. Разговор заключил словами, что нами доволен, «коллектив боевой». Но вскоре сменил главного редактора. Про обещанные блага – дачи, машины и заказы – забыл.

Протягивая ноги волейболиста сборной СССР в «москвич», Ельцин, отстраненный от власти, ездил по Москве, ходил в районную поликлинику, демонстрируя демократизм. Никто не подозревал, на какие иномарки он пересядет, какими врачи попользуется, в какие школы пойдут его внуки.

«Соловьиный дом», Никитский бульвар, 6

Между снесенным «Соловьиным домом» и доходным многоэтажным домом № 8 притаился за оградой под номером 8а Центральный дом журналиста. Войти в него, не так как сейчас, мог в прошлом только обладатель членского билета Союза журналистов СССР. Пивной зал в подвале с настенными рисунками датского карикатуриста Бидструпа всегда был полон. Пиво, самое лучшее, наливали из бочек. В ресторан дома, филиал «Праги», часто приходили Юрий Григорович, Расул Гамзатов, Белла Ахмадуллина, Людмила Зыкина, Эдуард Хиль, зять Хрущева Алексей Аджубей, когда был редактором «Комсомольской правды» и «Известий»… Фирменное блюдо, поджарка по-суворовски их трех сортов мяса, подавалась на огне, горевшем под сковородкой.

О подземных залах ресторана в сводчатых подвалах ХVIII века журналисты не догадывались. Туда я попал впервые, когда там принимали начальника Главного управления общественного питания, чему я поспособствовал. У него просили хорошую посуду, приборы, скатерти. Купить все это в магазине было невозможно. В тех залах принимали, как сейчас говорят, исключительно «випов», важных персон. Все, что говорили подвыпившие журналисты и гости, на Лубянке знали. Для этого в ЦДЖ существовала тайная комната со всегда закрытой дверью, не бывшая секретом для сотрудников, где стояла звукозаписывающая аппаратура.

Из западни на Запад. Судьба гениев Никитского бульвара

В одном доме, на Никитском бульваре, 6, жили в советской Москве два выдающихся артиста. Один из них играл в театре и кино, создал систему обучения актеров, успешно конкурирующую с системой Станиславского. Второй стал новатором в музыке, создал первый симфонический оркестр, игравший без дирижера. Он воспитал знаменитых учеников, судьбы которых удивительны. Кто они?

Из дома на Никитском бульваре в 1928 году, пока еще «железный занавес» не опустился, уехал на лечение в Германию Михаил Чехов, признанный лучшим актером России. На тех, кто его видел, «ошеломляющее впечатление» произвело исполнение ролей Хлестакова и Гамлета. С одинаковой силой он воплощал на сцене комедийные и трагические образы.

После генеральной репетиции «Ревизора» один из ведущих актеров МХАТа Лужский, выступавший в нем со дня открытия, в дневнике записал: «Громадный успех, такой, какой не видел еще ни один актер на сцене МХАТ». А видел он Качалова, Москвина, Леонидова, всех основателей Художественного театра. Но народным артистом СССР, лауреатом Сталинских премий, орденоносцем и любимцем вождя, как великие «старики» из Камергерского переулка, Михаил Чехов не стал. Потому что страшился ареста и не вернулся в Москву.

…Его великий дядя, чье имя носит Художественный театр, обратил внимание на племянника, сына старшего брата Александра, когда малышу исполнилось четыре года. «Миша удивительный мальчик. В его глазах блестит нервность. Я думаю, – писал Антон Чехов сестре, – что из него выйдет талантливый человек». Ребенок родился нервным, врачи поставили диагноз «гиперемия мозга». Отец, литератор, страдавший алкоголизмом, писал книги о вреде пьянства, и сам же приучил сына пить, давал деньги на проституток.

В 1912 году Станиславский, прослушав монологи Михаила Чехова, игравшего до тех пор в Петербурге, пришел к выводу: «Без всяких сомнений, талантлив, обаятелен. Одна из настоящих надежд будущего». Поначалу, как всех новичков, занимал его в массовых, народных сценах, поручал эпизодические роли.

Нервы не позволили сыграть роль самоубийцы. В тот день, когда Михаил Чехов, одолеваемый страхами, сбежал с репетиции «Чайки», взятым тайно у него пистолетом застрелился его двоюродный брат. Страдание усилилось разрывом с женой.

Выйти из кризиса помогли лечение и занятия с актерами. В конце концов Михаил Чехов возглавил 1-ю студию Художественного театра, преобразованную во МХАТ-2. За исполнение роли Гамлета нарком Луначарский вручил ему грамоту заслуженного артиста республики.

Казалось бы, все складывается замечательно. Несмотря на страхи, страсть к картам и вину, Михаил Чехов успевал играть на сцене и в кино, заниматься философией, писал статьи и книгу «Путь актера». Прочитав ее, Зинаида Райх, актриса и жена Мейерхольда, писала автору: «Я пьяна вашей книжкой. В ней коротенькой я почувствовала длинную замечательную жизнь, Вас замечательного».

М.А. Чехов

Но МХАТ-2 раскололся. Михаил Чехов, уехав со второй женой из СССР на два месяца, продлил пребывание за границей на год. Потом, опасаясь возможного ареста, о чем ему стало известно, в Москву не вернулся, успешно выступал в разных городах Европы. Когда запахло войной, переплыл океан. В Голливуде снимался в кино, годами занимался с Мэрилин Монро, Грегори Пеком и другими кинозвездами Америки, ставил спектакли в Лабораторном театре Голливуда, читал лекции. И таким образом дал основание американцам признать: «Режиссура гениальна. Влияние Чехова на американский театр гораздо более значительно, чем на русский театр, его имя получило мировую известность после того, как стало известно в Америке».

Как многие в США, жил в собственном доме. По описанию очевидца, «дом Чехова был небольшой. Но какой-то удивительно складный и удобный. Гостиная, где принимались все посетители, ученики, актеры, знакомые. Это была самая большая комната в доме, с хорошей английской мебелью… Следующая большая вместительная комната служила столовой. И потом – коридор, по коридору – три спальни… Коридор кончался довольно большой застекленной террасой, которая выходила в сад и была приспособлена как кабинет и библиотека». Дом Чехов завещал дочери Ольге. Умер Михаил Чехов в 1955 году.

Другой жилец дома на Никитском бульваре, 6 виртуозно играл на скрипке, множил в классе Московской консерватории лауреатов международных премий, славивших СССР. Постоянным жителем Москвы Лев Цейтлин стал не сразу, после учения в Петербурге проявил себя как скрипач в Европе, где впервые исполнил с Бартоком его сонату № 1 для скрипки и фортепиано. Раньше всех сыграл концерт Сибелиуса и «Поэму» Шоссона.

Революцию 1917 года преуспевавший музыкант встретил как концертмейстер оркестра Большого театра и первая скрипка созданного им квартета. Год спустя после захвата власти коммунистами организовал струнный квартет имени В.И. Ленина. В голодной и холодной советской столице подобные квартеты – имени Страдивари, Музыкального отдела Наркомпроса, Бородина, Бетховена и так далее – возникали часто, как в наши дни рок-группы.

За свою жизнь Цейтлин создал три квартета и один уникальный симфонический оркестр, игравший без дирижера. Пишут: якобы такое беспрецедентное явление в мировом искусстве возникло под «влиянием большевистской идеи коллективного труда». По-моему, все объясняется без политики партии. В ее ряды, разменяв шестой десяток, музыкант вступил в 1941 году, когда разразилась война и членский билет ВКП(б) заслуженному деятелю искусств РСФСР, профессору и заведующему кафедрой Московской консерватории, доктору искусствоведения благ и привилегий дать не мог. По-моему, все дело заключалось в идее жизнерадостного молодого музыканта создать оркестр, который бы существовал как сообщество единомышленников, без дирижера. Например, в квартете четыре музыканта (две скрипки, альт и виолончель) перед выступлением на публике часами репетируют и решают, как и что им играть. Подобным образом поступали артисты оркестра. На концертах, глядя не на дирижера, а друг другу в глаза, они знали без взмаха руки, как им играть.

Так в пролетарской столице в 1922 году появился Первый симфонический ансамбль Моссовета, сокращенно – «Персимфанс». Цейтлин пригласил участвовать в нем лучших музыкантов Большого театра, профессоров и студентов Московской консерватории. С «Персимфансом» исполняли концерты Игумнов, Нейгауз, Софроницкий, иностранные гастролеры, пели Нежданова, Обухова, Козловский. Оркестру без дирижера доверяли первое исполнение композиторы.

«Персимфанс» Сергей Прокофьев назвал «одним из лучших в мире» оркестров. Вернувшись на родину из Парижа в 1927 году, он позволил впервые исполнить Третий концерт для фортепиано с оркестром. В дневнике Прокофьев подробно описал встречу с оркестром, сыгравшим в его честь марш. Понравилась репетиция, которую вел Цейтлин, поразился, что мог «встать второй тромбон или третья валторна и говорить: «Товарищи, здесь надо сделать то-то и то-то…»

После репетиции Прокофьев прошел в правление «Персимфанса», оказавшееся этажом ниже в здании Московской консерватории «в комнатке, которая в одно время служит жилищем Цейтлину и его жене, спавшим за занавеской». В ней увидел два стула и два стола.

По примеру «Персимфанса» возникли оркестры без дирижеров в Ленинграде и других городах СССР, за границей – в Лейпциге и Нью-Йорке. Первому симфоническому ансамблю единодушия хватило на десять лет. Он распался в 1932 году, после того как Лев Цейтлин покинул оркестр. Демократию музыкантов победила диктатура дирижеров.

После войны профессор ютился в крошечной комнате на Конюшковской улице, настолько маленькой, что, как пишет его ученик, приглашенный однажды здесь переночевать, раскладушку профессор снял со стены. На ней висели за недостатком места складные стулья.

Из скрипичного класса Льва Цейтлина, где царили дружелюбие и единодушие, вышли прославленные скрипачи, чьи имена до недавних лет украшали афиши Москвы и городов мира. Самый легендарный из них не заслужил на родине орденов и почетных званий. В 1974 году отодвинутый на обочину искусства, «забитый и забытый» солист Московской консерватории Борис Гольдштейн с женой и детьми эмигрировал из СССР в Западную Германию. Там сразу занял место профессора одной из высших музыкальных школ, стал выступать по всему миру, вызывая до последних дней жизни восторг слушателей и музыкальных критиков.

Впервые вся страна узнала о нем в 1933 году. В одиннадцать лет мальчик из Одессы по имени Буся, ученик легендарного Столярского, очаровал слушателей в Большом зале Московской консерватории на заключительном концерте Первого Всесоюзного конкурса скрипачей, на котором присутствовал Сталин с соратниками.

Согласно легенде, после выступления вождь пригласил мальчика в ложу и похвалил: «Ты, Буся, играл лучше всех».

Писатель Анри Барбюс в известной книге «Сталин» факт той встречи подтверждает: «Как сейчас вижу восторг двух маленьких чародеев – пианиста Арнольда Каплана и скрипача Буси Гольдштейна, рассказывавших мне, как они после своего триумфа в консерватории были у Сталина». По словам племянника пианиста Льва Харитона, Сталин сказал безмерно обрадованным мальчишкам:

– Вот от меня награда. Когда вырастете, не зазнавайтесь. Увидите меня на улице, остановитесь и поздоровайтесь.

Согласно другой легенде, где фигурирует один Буся, после выступления в Кремле и премии, 5000 рублей, Сталин пошутил: «Ну, Буся, теперь ты стал капиталистом, наверное, настолько зазнаешься, что не захочешь пригласить нас в гости». И услышал якобы неожиданно в ответ: «Я бы с большой радостью пригласил вас к себе, но мы живем в тесной квартире, и вас негде будет посадить». Не миф, а факт: квартиру в Москве 13-летний скрипач получил в новом доме на Земляном Валу, 14–16, построенном в 1934 году.

О Бусе, как о Чапаеве, слагали анекдоты. Ходил он якобы до старости в коротких штанишках. В тех, в которых выступал перед Сталиным. Сочиняли анекдоты о его маме, говорившей в кабинетах начальников, якобы как еврейки на одесском Привозе. Пишут, что талант вундеркинда угас. Поводы для легенд и анекдотов были.

До войны, в 13 и 15 лет, Гольдштейн возвращался в Москву лауреатом международных конкурсов. Ввойну, будучи студентом, выезжал на фронта. Когда играл музыку Бетховена и громкоговорители доносили звуки скрипки до германских окопов, немцы прекращали стрелять. Полгода выступал на Северном флоте. Запустил учебу, не сдал экзамен по истории ВКП(б). Его исключили из Московской консерватории и восстановили спустя десять лет, в год смерти Сталина.

За тридцать пять лет солист Московской филармонии в капиталистической стране выступил единственный раз. Студия записи «Мелодия» годами не записывала игру Буси – Бориса Гольдштейна, которая поражала уникальным звуком, «нежным и резким, мягким и жестким, смелым и застенчивым». (Заступился за него Шостакович.) Ему не давали в концертных залах Москвы играть то, что любил. Отправляли на гастроли туда, где мало кто хотел слушать классическую музыку.

Почему? Его биограф пишет, что разгадку травли надо искать в архивах Министерства культуры. Мне кажется, причина дискриминации на поверхности, и не в «пятом пункте», как можно подумать. Причину назвал Лев Харитон. Его отец, адвокат, восемь раз выступал в судах, разводивших «доброго, мягкого и простодушного» Бориса с женами. «Газеты, – по его словам, – стали писать о “развратнике”. Был жуткий фельетон в “Комсомольской правде”, который читала тогда вся Москва». За подобное «моральное разложение» после публикации пасквилей загнали в угол замечательного артиста.

Арнольд Каплан (справа) и скрипач Борис Гольдштейн

Из западни вышел способом, которым при Брежневе воспользовались многие евреи в СССР. Начал новую жизнь в 52 года на Западе и быстро завоевал признание. В начале 1987 года, после гастролей в Испании, музыкальный критик задал вопрос: «Почему нам никто не сказал, что так можно играть на скрипке?» В марте того года не «забитый и забытый» дал последний концерт в Иерусалиме и полгода спустя умер.

«Больше чем любовь». Заветная звезда адмирала Колчака

В отличие от первого в Москве Тверского бульвара, разбитого летом 1796 года, не известно точно в каком году зазеленели липы на Никитском бульваре. Прошло четверть века, прежде чем взамен разобранных стен Белого города центр Москвы стянули полукольцом десять разросшихся аллей. С тех пор их начали упоминать путеводители и писатели.

Одним из первых это сделал литератор Сергей Глинка, старший брат Федора Глинки, оставившего нам незабываемые романсы «Не слышно шума городского» и «Вот мчится тройка удалая вдоль по дорожке столбовой». На его слова вслед за Верстовским, жившим на Никитском бульваре, писали музыку другие композиторы. Стало хрестоматийным его стихотворение «Москва»:

 
Город чудный. Город древний.
Ты вместил в свои концы
И посады, и деревни,
И палаты, и дворцы!
 

За двести лет до появления в наши дни «Русского журнала» и «Русского репортера» Сергей Глинка издавал в Москве «Русский вестник» в пику «Вестнику Европы» Карамзина. Современникам писатель был известен тем, что отпустил на волю своих крепостных, первый записался в московское ополчение 1812 года, словами и делами заслужил звание «народного трибуна». О себе писал, что в Москве «жил с народом на улицах и площадях, на рынках». С французского первый перевел «Марсельезу» и написал путеводитель по Москве, где бульварам, ставшим достопримечательностью, посвящено несколько строк: «Бульвары простираются полукругом около Белого города, и оба конца их прилегают к Москве-реке».

В московском альманахе 1829 года появилась похвала Сергея Глинки идее Екатерины II, реализованной в царствование ее сына Павла I и внука Александра I:

«Устройство бульваров есть щастливая выдумка, ибо это придало неимоверную красоту древней нашей столице». Белинский, «неистовый Виссарион», властитель дум читающей России и «революционный демократ», сравнивая Петербург и Москву, писал в 1845 году, что истинный петербуржец не удержался бы от громкого междометия, «если бы, пройдя круг опоясывающих Москву бульваров, – лучшего ее украшения, которому Петербург имеет полное право завидовать, – он, то спускаясь под гору, то подымаясь в гору, видел бы со всех сторон амфитеатры крыш, перемешанных с зеленью садов».

Другой московский литератор, Михаил Дмитриев, обвинивший Белинского в «покушении на лучшие традиции русской литературы», проявил с ним единодушие по отношению к бульварам. В полемическом стихотворении «Московская жизнь», датированном 15 июля 1845 года, помянул их в одном ряду с Кремлем и садами:

 
Кремль же седой наш? —
старик величав, а смотрите как весел!
Где его рвы и валы?
– Да завалены рвы под садами;
Срыты валы —
И на них как зеленая лента бульвары.
 

Спустя год, впервые увидавший Москву Николай Чернышевский, другой чтимый в русской истории и литературе «революционный демократ», поплатившийся свободой за призыв: «К топору зовите Русь», – подобно Белинскому поразился представшим к тому времени во всей красе липам: «Особую прелесть придают городу бульвары, густота деревьев удивительна».

По-видимому, при суровом Николае I порядка на улицах Москвы было больше, чем после воцарения либерального Александра II. После отмены крепостного права в 1862 году перед приездом в Москву императора генерал-губернатор Павел Тучков распорядился осмотреть бульвары, к тому времени запущенные. Зрелище предстало безотрадное. По словам газеты «Московские ведомости», осмотр «открыл большие беспорядки: деревьев не досчитывалось тысячами, барьер был поломан, газон измят, дорожки неудобны для ходьбы, на бульварах гуляли домашние животные окрестных владельцев, а зимой некоторые из последних сваливали на бульвары сорный снег с мостовых».

В результате после принятых мер появилась новая ограда, цветники, посажены молодые деревья, бульвары перешли в ведение появившейся Московской городской думы и стали неизменным местом прогулок и свиданий.

Большие перемены происходили по сторонам проездов. Во второй половине ХIХ века усадьбы в духе классицизма, где проживала одна семья с дворней, исчезали. Их вытесняли доходные дома в стилях, возникших в Европе: эклектики и модерна. Сады во дворах вырубались, новые здания становились выше и больше. Квартиры заселяли расплодившиеся чиновники, присяжные поверенные, врачи, профессора, преуспевавшие артисты и литераторы. Вдоль оград бульваров протянулись рельсы, покатили по ним вагоны на конной тяге.

В отличие от особняков ХVIII–ХIХ веков доходные дома, считавшиеся «буржуазными», советское государство не охраняло. До последних лет их фасады при капитальном ремонте лишались лица, здания сносили, чему способствовал установившийся взгляд на эклектику и модерн как на явления упадка. «Романтические ампирные особняки начала ХIХ века либо перестраиваются до неузнаваемости, либо уступают место громоздким домам-сундукам», – писал автор советского путеводителя «Московские бульвары» Юрий Федосюк. Как только он обращал внимание на доходный дом, так тотчас находил для него унижающие определения: «отделка домов богатая, но маловыразительная», они «вычурные», у них «тяжелые надоконные украшения» и так далее.

Дойдя до так называемого «Соловьиного дома» на Никитском бульваре, 6, не преминул высказаться, что «в архитектурном отношении дом № 6 невыразителен». Это здание, появившееся между бульваром и Калашным переулком, ничем не напоминало ампирный особняк. Протяженные выступы, карнизы, членили фасад на четыре этажа, заимствованный у классики руст, имитирующий кладку стен из крупных камней, выделял нижний этаж, все это и другие детали фасада выдавали столетний возраст здания и стиль, достойный уважения и охраны.

Дом за сто лет капитально не ремонтировался, обветшал настолько, что в другом путеводителе по Москве назван «неприглядным». Строение не имело статуса памятника архитекторы. Жильцов насильно отселили в «смутные годы», и дом разрушили в конце ХХ века, когда все еще не установилось ясного понимания ценности эклектики. А как бы к ней ни относились, именно она и модерн придали центру Москвы неповторимость и красоту.

Прав автор «Московских бульваров» в одном: «история здания интересна». В конце ХIХ века на месте бывшего особняка княгини Варвары Голицыной и директора императорских театров Федора Кокошкина появился доходный дом. Им владел инженер путей сообщения Александр Шмит, строитель железной дороги между Петербургом и Москвой. Он унаследовал на Пресне, на Прудовой улице, ныне Дружиниковской, мебельную фабрику, основанную в 1817 году Матвеем Шмитом, выходцем из Риги. На воротах каменного здания фабрики вывеска гласила: «Поставщик двора Его Императорского Величества». Мебелью Шмита из красного дерева пополнялись царские дворцы и богатые дома. За инженера-фабриканта вышла замуж Вера Викуловна Морозова. Таким образом, потомок латыша породнился с «Викулычами», одной из ветвей династии Морозовых – богатейших текстильных фабрикантов России. Сын Александра Шмита Николай в 21 год, будучи студентом Московского университета, унаследовал фабрику на Пресне.

Развивать семейное дело Николай не стремился. Подобно дяде Савве Морозову вносил крупные суммы в партийную кассу большевиков. Максим Горький представил «фабриканта-революционера» Ленину. Николай Шмит вооружил боевую дружину из своих рабочих маузерами, которых не было у московской полиции. Учился с ними в подвале машинного зала фабрики стрелять по мишеням, а в дни революции 1905 года убивал полицейских. Они прозвали фабрику, где засела дружина, «чертовым гнездом». На кладбищах Москвы хоронили в те дни убитых. Вместо мебели фабрика делала гробы. Артиллерия Семеновского полка сровняла с землей «чертово гнездо», а хозяин фабрики попал в Бутырскую тюрьму. По волеизъявлению, заверенному нотариусом тюрьмы, унаследованные капиталы Шмит, договорившись с сестрами, завещал партии Ленина. Перед выходом на поруки его нашли в камере с перерезанным осколком разбитого оконного стекла горлом. В честь «фабриканта-революционера»» назван Шмитовский проезд, в его начале барельеф в бронзе на камне памятника увековечил в студенческой тужурке профиль юного Николая.

В энциклопедии «Москва» 1980 года ему посвящена прочувствованная статья «Шмит, Николай Павлович». В энциклопедии «Москва» 1997 года – о нем ни слова. Кем был Шмит – героем или тем, кого надо забыть? Ясно мне одно, что если фабриканты вооружали рабочих, значит, революция была неизбежна. О бывшем доме Шмита на Никитском бульваре, 6, писал Александр Родин, живший в нем с 1914 года до кончины в 1963 году. Посмертно, в годы «оттепели», вышли его воспоминания «Из минувшего». Родин закончил в 1917 году Коммерческий институт, призванием его была педагогика, история, когда заниматься ею в СССР, как политикой, стало опасно для жизни. Историков сажали в тюрьмы, судили, расстреливали, ссылали в лагеря, а тех, кому повезло, возвращали на кафедры.

– После того как меня арестовали и допрашивали на Лубянке, – рассказал мне историк-москвовед Владимир Брониславович Муравьев, в молодости попавший в лагерь, на лесоповал, – следователи, судя по их вопросам, пытались и Родина посадить. Досье на него и учеников на Лубянке завели».

Навсегда запомнилась Муравьеву зима 1941 года. Город на осадном положении. Кто мог – эвакуировался. Уроки в школе отменили, ходил он голодный в холодный дворец пионеров в переулке Стопани. Занятия исторического кружка вел Родин, свидетель мировой войны и трех революций. Водил Александр Феоктистович учеников в Московский областной архив, там снял копии с исповедальных записей церкви, упоминавших семью Александра Суворова. Родину на глаза попался документ, написанный рукой отца генералиссимуса, позволивший точно установить, что его великий сын родился 13 ноября 1729 года, а не 1730 года, как считалось.

– Когда редакторы воспоминаний спрашивали у Родина: «Из какого источника вы это взяли», – он отвечал: «Я сам источник!» – вспомнил автор книг о Москве Сигурд Оттович Шмидт. По его словам, когда дом на Никитском бульваре, 6 в 1997 году сносили и выселяли жильцов, семья Родина, жена и дочь, не смогла сохранить архив. Небольшая его часть попала ему в руки.

«Мужественным и стойким» назвал Родина, сравнивая с лжецами-историками, другой ученик, запомнивший, как занесенной снегом Москвой ходил в кружок и домой к учителю, где можно было рыться в книгах библиотеки.

В доме на Никитском бульваре, 6 жил до переезда в 1901 году на казенную квартиру в новом здании Московской консерватории дирижер Василий Сафонов. О нем пишут в энциклопедии «Москва»: «сын казачьего офицера», а на самом деле генерал-лейтенанта, командира Терской казачьей дивизии. В 33 года профессора Петербургской консерватории, в детстве ученика Александра Виллуана, воспитавшего Антона и Григория Рубинштейнов, в Москву пригласил Чайковский. Из фортепианного класса Сафонова вышли Скрябин, Метнер, сестры Елена и Евгения Гнесины…

Обладая выдающимся талантом организатора, профессор стал директором Московской консерватории и возглавил комиссию, задавшуюся целью построить на Большой Никитской улице новое здание и Большой концертный зал с органом. Сафонов сумел привлечь деньги меценатов (купец Солодовников пожертвовал 100 000 рублей) и казны, чему способствовала жена, дочь министра финансов Вышеградского. Студенты острили:

 
Казак терский,
Зять министерский…
 

С лучшей в мире акустикой Большой зал открылся выступлением симфонического оркестра, которым дирижировал Сафонов, к удивлению публики, без палочки.

В годы революции 1905 года свободолюбивые студенты сочли директора, убежденного монархиста, «черносотенцем», устроили ему обструкцию. Подавший в отставку и уехавший из Москвы Сафонов прославился в Европе и Америке как дирижер. Три года возглавлял Нью-Йоркский симфонический оркестр и Нью-Йоркскую консерваторию.

Жена Сафонова родила десять детей. Дочь Анна появилась на свет в июле 1893 года, когда семья занимала квартиру в доме на Никитском бульваре, а на лето уезжала на родину отца. Анна училась рисованию и живописи. В восемнадцать лет, окончив московскую гимназию, вышла замуж за морского офицера Сергея Темирева, будущего адмирала. На Балтике, где зимовал российский флот, она встречает капитана первого ранга Колчака.

Это имя в школе я запомнил в связи с частушкой, услышанной на уроке истории:

 
Мундир английский,
Табак японский,
Патрон французский,
Правитель омский.
 

Учил, что адмирал Колчак, как генерал Деникин, барон Врангель, враг революции и народа, разбитый Красной армией. Не знал, что адмирал в числе первых исследовал Арктику, открытые им острова называли именем Колчака и его невесты Софьи, что адмирал блестяще командовал Черноморским флотом, базировавшимся в Севастополе.

Начавшийся на Балтике с Анной «почтовый» роман в письмах стал явным для жены адмирала. «Я вас больше чем люблю», – признался сорокалетний адмирал двадцатилетней женщине, влюбившейся в него с первого взгляда. В Гражданскую войну в Омске роман оборвался в час ареста адмирала, за которым последовала казнь.

А.В. Колчак в полярной экспедиции

Никогда Анна Темирева не жалела, что связала свою судьбу с возлюбленным, расстрелянным на льду Ангары. По легенде, якобы перед расстрелом Колчак запел «любимый романс»:

 
Гори, гори, моя звезда,
Гори, звезда приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда.
 

«Заветная звезда» после гибели адмирала сияла в ссылке за сто первым километром от Москвы, в сибирской тайге, везде, где несла свой крест Анна. Уходя на расстрел, адмирал в записке, сохранившейся в деле о казни Верховного правителя России, назвал ее «моей голубкой», «обожаемой», писал: «Я думаю только о тебе и твоей участи…».

А.В. Темирева в старости

Участь оказалась незавидная. Тридцать пять лет тюрем, лагерей, ссылки. И все эти годы – не угасающая любовь в душе и стихах.

 
Наперекор тюрьме и горю,
Утратам, смерти, седине,
К ночному северному морю
Все возвращаюсь я во сне…
 

Сегодня о том романе знают по книгам, стихам Анны Темиревой, фильму «Адмиралъ». Вдова жила после освобождения из лагеря на Плющихе, 32, в комнате коммунальной квартиры, умерла в 1975 году. Шостакович и другие музыканты выхлопотали ей у советской власти пенсию как дочери великого Сафонова, в сумме 45 рублей. Могилу ее отца и деда, генерал-лейтенанта, в Кисловодске сравняли с землей, взорвав собор и затоптав кладбище.

«Клеопатра пролеткульта» и злодейства, раскрытые литераторами

В ХIХ веке на Никитском бульваре жил и умер Гоголь. В наше время классики здесь не замечены. Много обитало актеров, потому что театры поблизости. Пешком ходил на репетиции и спектакли Александр Ханов. Играл много лет характерные роли этот жилец дома № 6, ставшего перед сносом «Соловьиным». Его талант заметил Сергей Эйзенштейн и пригласил, перед тем как уйти в кино, в Первый рабочий театр Пролеткульта. Заявила о себе эта труппа в саду «Эрмитаж». Обосновалась в «Колизее», кинотеатре на Чистых прудах, где сейчас «Современник».

Идеологи Пролеткульта, старые большевики, интеллектуалы, стремились в «государстве рабочих и крестьян» утвердить «пролетарскую культуру». Один из них, сын учителя Александр Богданов, врач, философ, экономист, автор утопических романов, ведал в 1905 году, будучи членом ЦК партии, боевой организацией большевиков. Ее дела и сейчас нераскрытая до конца тайна. Уйдя из политики, разойдясь во взглядах с Лениным, Богданов основал в советской Москве первый в мире институт переливания крови, существующий поныне. Поставил на себе 11 экспериментов. На двенадцатом – погиб в 1926 году как герой науки.

Другой руководитель Пролеткульта, сын учителя, поэт, философ Алексей Гастев, занимался в Московском учительском институте и Высшей школе социальных наук в Париже. Основал в советской Москве первый в мире институт труда, здравствующий в наши дни. Расстрелян в 1938 году как «враг народа». Оба идеолога Пролеткульта сочиняли стихи. Пролетарскую прозу и поэзию Богданова и Гастева забыли, научные труды и в ХХI веке чтят.

Ничего пролетарского у родившегося в Риге сына инженера-немца и русской купчихи Сергея Эйзенштейна ни в биографии, ни искусстве нет. Рвавшиеся к сцене бедняки, одни по рождению, другие обездоленные революцией, шли к нему в ученики: Иван Пырьев, Георгий Александров, творцы чудных музыкальных кинокомедий, Михаил Штраух, в числе первых сыгравший Ленина, все они – будущие лауреаты Сталинских премий, народные артисты СССР.

Шестьдесят часов в неделю ученики (рабочая неделя во Франции – 35 часов) до изнеможения овладевали «биомеханикой», занимались по системе Мейерхольда техникой игры. Ей способствовали бокс, фехтование, балет, танцы, акробатика, жонглирование, пение, декламация. И теория всех видов творчества. Усвоенная техника позволила Александрову поставить сцену «Драки музыкантов» в фильме «Веселые ребята».

Александр Ханов попал в труппу Сергея Эйзенштейна, где царила, согласно трудовой книжке, «дочь рабочего из Могилева» с незаконченным средним образованием «Клеопатра Пролеткульта» Вера Янукова. Потрясающей красоты актриса владела сердцами многих, включая влюбленного главного режиссера. В его спектакле она карабкалась на цирковой шест высотой 8 метров. Его держал другой актер, проносивший Веру по проходу зала до балкона, куда она переходила и посылала привет восторженным зрителям. «В это время, – вспоминал Эйзенштейн, – оба мы с Александровым были влюблены в Янукову… оба боялись за нее. (Риск упасть и расшибиться в пух и прах действительно был громадным)». Пока Вера парила в зале, «Эйзен», как называли режиссера актеры, «блуждал, нервничая, по подвалам, не будучи в состоянии глядеть на номер». Подруга Януковой, актриса Юдифь Глизер, в книге «Эйзенштейн и женщины» считает, что Вера была «трепетной, может быть по-настоящему первой любовью» режиссера. После того как любовный роман оборвался, Эйзенштейн «не хотел никого видеть», «стонал и метался по полу».

С.М. Эйзенштейн

Когда театр Пролеткульта партия закрыла, актрису пригласил на главные роли другой ее поклонник, режиссер и актер Алексей Дикий, будущий Сталинский лауреат и народный артист СССР. С ним она сыграла героиню в фильме «Восстание рыбаков». Его поставил германский режиссер коммунист Эрвин Пискатор. Потомок профессора теологии после лекций в университете грезил, как многие европейцы тогда, о пролетарской революции. В его авангардных спектаклях, «документальных драмах», загоралась на сцене красная звезда, на экране перед матросами выступал Ленин. Очарованные Гитлером немцы охладели к драмам, окрашенным в красный цвет. Режиссер эмигрировал в «столицу мирового пролетариата», где прожил несколько лет. Вера влюбилась в него и страдала, когда полный радужных планов Эрвин, председатель Международного объединения рабочих самодеятельных театров, пообещав ей и правительству СССР вернуться из Парижа через 2–3 недели, навсегда остался на Западе.

«Вообще в ней было то, что называется: «Поди сюда!» – писала игравшая с Верой на одной сцене Юдифь. В числе тех, кого покорила ее подруга, она называет Николая Охлопкова. Этот режиссер взял Янукову на главные роли в свой Реалистический театр. На главную роль Анюты в «Веселых ребятах» хотел пригласить Георгий Александров, но прославил в этой роли Любовь Орлову, ставшую его женой.

Ютилась прима на квадратных метрах Никитского бульвара. Помог ей «улучить жилищные условия» другой поклонник – покоритель Северного полюса Герой Советского Союза Михаил Водопьянов. Вера играла героиню в пьесе, поставленной по книге летчика. Умерла красавица молодой, не успев получить государственных наград. Их удостоился ее партнер Александр Ханов. В кино за роль Кузьмы Минина он получил Сталинскую премию. Две другие медали лауреата Сталинской премии увенчали его за роли в театре Николая Охлопкова, которому актер не изменил до конца жизни. Умер в старости в своей постели.

В.Д. Янукова – «Клеопатра Пролеткульта»

Такую возможность советская власть дала не всем. Нет в центре старой Москвы ни одной улицы, ни одного большого дома, куда опричники Сталина не приезжали бы ночью с ордерами на обыск и арест. «Соловьиный дом» не стал исключением из жуткого правила. В списках погибших числится 63 фамилии жителей 25 владений Никитского бульвара. Не считая тех, кто мучился и умирал в лагерях.

Взяли в числе первых профессора Дмитрия Ершова, крупнейшего ученого в области геодезии. Занимал он две командные должности – одну на службе гражданской в Московском геодезическом институте, другую – в Военно-топографическом управлении Красной армии. Это самый высокопоставленный жилец дома. Три других – ничем особенным себя не проявили. Один работал в цехе очистки воды Рублевской насосной станции, другой на вагоноремонтном заводе, третий – в производственном отделе фабрики «Совкино». Их накрыл девятый вал казней, павших на 1937–1938 годы. Тогда, как стало известно на июньском Пленуме ЦК КПСС 1957 года, в СССР расстреляли 681 692 человека! «Масштабы государственного террора, – пишут историки, – в годы “великой чистки” не имеют аналога в человеческой истории».

Где вершились чудовищные казни? До последних дней СССР упорно скрывались адреса «специальных объектов» НКВД, где приводились в исполнение смертные приговоры. Они не упоминались ни в предписаниях расстрельным командам, ни в протоколах допросов, которым подвергли после смерти Сталина уцелевших карателей. Но они ведь были! Честь открытия тайны принадлежит журналисту, начавшему поиск «специальных объектов» раньше всех. «Пепел Клааса» стучал в сердце Александра Мильчакова, сына репрессированного генерального секретаря ЦК ВЛКСМ. Отец принес новорожденного в квартиру «Дома на набережной» в марте 1931 года. Сын от соседей, кто не попал в мясорубку, и отца, вернувшегося с Колымы, узнал то, о чем Юрий Трифонов написал в романе «Дом на набережной и о чем не написал. Соседу, начальнику Московского управления НКВД Реденсу, родственнику Сталина, доставляли на дом в обеденный перерыв смертные приговоры. Он, не теряя аппетит, их подписывал каждодневно, пока сам не попал в проскрипционные списки.

В Московский университет Александру, сыну репрессированного, путь был закрыт. Мильчаков стал инженером, но на заводе работал недолго, хотел писать. Его я встретил на Чистых прудах в редакции «Московской правды», когда случилась вспышка холеры в Москве. Ее не разглашали. Знал о ней Геннадий Проценко, заведующий отделом информации, мой молодой начальник, но написать о холере в органе МГК партии не мог.

– Напиши ты, – дружески посоветовал Мильчакову.

Того словно ветром сдуло. Он провел журналистское расследование, сочинил повесть и сценарий фильма «В город пришла беда». По нему Киевская студия имени Довженко сняла картину, которая на экраны Москвы, как мне помнится, так и не вышла.

То было первое расследование журналиста. Мильчаков написал за свою жизнь много очерков, рассказов, повестей. Помнить будут его не за беллетристику, а за основанный им «Фонд поиска тайных мест захоронения жертв массовых репрессий». Никто до него не знал, где таились фабрики смерти, где братские могилы. Мильчаков понимал, искать надо за чертой Москвы. Известных кладбищ, Донского крематория не могло хватить: в день убивали десятки и сотни приговоренных к смерти. НКВД, карательному Наркомату внутренних дел, принадлежали земли к югу от города, где простирались подсобные хозяйства чекистов, дача наркома НКВД, стрельбище, конюшни в бывшем помещичьем имении Бутово. Там Мильчаков и увидел обнесенный забором с колючей проволокой безлюдный «специальный объект». Пройти за ограду не позволила охрана. Он забор сфотографировал. Другой «объект» обнаружил в десяти километрах от Бутова на землях совхоза НКВД «Коммунарка». Палачи стреляли из наганов в затылок. Хоронили во рвах. Бульдозером засыпали ямы землей.

Зловещий забор в дни перестройки и гласности Мильчаков показал по телевидению, написал обо всем, что узнал, в январе 1990 года в «Вечерней Москве». После запрета КПСС и распада СССР новая власть начала делать то, к чему призывал журналист: открывать архивы, искать документы, согласно которым в одном Бутове расстреляли 20 675 человек.

Сегодня каждый может проехать к расстрельному полигону. Там на политой кровью земле установлен красный камень. Возведен храм в честь Новомучеников. Опубликованы списки убитых. Составлена Книга памяти. Патриарх Алексий II назвал полигон «Русской Голгофой». На братские могилы родственники кладут цветы, зажигают свечи. Всему этому положил начало журналист, умерший в 2004 году, не дождавшийся награды государства.

Подобный подвиг совершил писатель и журналист Гелий Рябов. Его фильмы о милиции шли на большом экране, за картину «Рожденная революцией» получил Государственную премию, знак «Заслуженного работника МВД СССР». С женами мы с ним однажды возвращались поездом в Москву из дома отдыха журналистов в Варне. В пути разговорились, он, глядя на мою малую дочь, сокрушался, что его взрослая дочь в «Эрмитаже» интересовалась не картинами, а туфлями на платформе. О раскрытой им жуткой тайне промолчал. Скрывал ее ото всех, даже самых близких.

Главную тему жизни подсказал ему не редактор газеты. Сам, очевидно, того не ведая, сделал это министр МВД СССР Николай Щелоков. Тот самый, кто, надев парадный мундир генерала армии с орденами и медалями, из охотничьего ружья застрелился. С этим ружьем генерал охотился с покойным другом Брежневым. Командируя Гелия Рябова, личного консультанта по печати и кино, в Свердловск на совещание, министр неожиданно признался, что заходил в бывший дом инженера Ипатьева: «Захотел постоять на том месте, где упали Романовы».

Прибыв в столицу Урала, консультант министра, немедля направился к «приземистому дому с двумя ризолитами и полуподвальным этажом», о котором помянул министр. Спустился по 23 ступенькам в полуподвал, где изрешетили пулями Романовых, не пощадив ни детей, ни слуг, ни врача. Прочел выцарапанную надпись на побелке: «Саря русского николу за х… сдернули с престолу» и подобные гнусные перлы фольклора.

Ночью в гостинице осенила мысль: «Судьба подарила мне совершенно невероятную возможность. Когда-то купец Шлиман решил отыскать Трою. Посвятил этому поиску жизнь и нашел. И я найду».

В Москве прочел в спецхране «Убийство царской семьи» следователя Соколова, который по поручению адмирала Колчака искал и не смог найти захоронение семьи Романовых. Увидел след у Маяковского в строчках стихотворения «Император»:

 
За Иветью, где шахты и кручи,
За Иветью, где ветер свистел,
Приумолк исполкомовский кучер
И встал на девятой версте.
 

Пройдя на эту версту, начал Гелий долгий поиск Романовых. Он убедил взяться за это дело местного краеведа геофизика и его друга геолога, добывшего снаряжение, инструменты и разрешение на поиски в тайге. Пользуясь содействием министра, получил Гелий засекреченные крупномасштабные планы окрестностей Свердловска. В архиве нашел обрывок бумаги, где Николая II написал то ли свои, то ли чужие стихи:

 
Не видать земли ни пяди.
Все смешалось: кони, бляди.
С красным знаменем вперед
Оголтелый прет народ.
 
 
Нет ни совести, ни чести,
Все с говном смешалось вместе.
Лишь одно могу сказать:
«Дождались е… мать».
 

В Ленинграде разыскал Рябов адмирала Юровского, сына коменданта дома, того, кто с командой из 12 палачей расстреливал семью. Получил копию секретной справки, составленной со слов его отца историком академиком Покровским. Из нее узнал: зарыли облитых серной кислотой раздетых донага Романовых посреди тракта у железной дороги. Довезти их до заброшенной шахты не смогли, застряв в лесу. Выкопали неглубокую яму, придавили могилу попавшими под руку шпалами, утрамбовали колесами грузовика. Образовался мосток из шпал у железнодорожного переезда 184.

Прокурор Соколов его сфотографировал. Проводил поблизости раскопки. Но не догадался, что зарыли убитых посреди дороги под мостком. Гелий Рябов это определил теоретически. Практически шпалы быстро нашли у переезда. Пробили под ними скважины, и 31 мая 1979 года нашли могилу императора и его семьи. (Наследника престола мальчика-инвалида Алексея и его сестру Марию сожгли. Зарыли их в шестидесяти метрах от мостка. Нашли их позднее другие энтузиасты).

К тому времени дом инженера Ипатьева исчез по инициативе местной власти, Свердловского обкома партии, которым руководил будущий президент России. Московским комсомольцам вандализм Ельцин в свойственной ему манере невнятно объяснил так: «Как только какое-нибудь событие, неважно какое, или наш какой-нибудь праздник, или еще что-нибудь, за границей вокруг этого крупные спекуляции… А там все это, вся эта грязь импровизировалась, и все время нагнеталось, нагнеталось. Тогда было принято решение. Оно было принято здесь и письменно поступило туда. Вот и все. Решение было выполнено».

Особняк Ипатьева Борис Ельцин взорвал.

В руках Гелия Рябова и его помощников оказались вещественные доказательства преступления: пули, черепа, кости, черепки от горшков с синильной кислотой… Обратите внимание на дату открытия – 1979 год. СССР на подъеме. Столица строит Олимпийский крытый стадион, восемьдесят объектов Игр. А консультант министра СССР тайком вскрывает могилу бывшего императора России и копает яму государству, которое отстаивал воевавший с белыми его отец, заслуживший в награду квартиру в сталинском доме на улице Горького, 4.

Что побудило преуспевавшего литератора, дипломированного юриста, знавшего закон, запрещавший без санкции прокурора вскрывать могилы, рисковать намного лет свободой. Лютая казнь семьи императора в подвале и гибель Романовых в шахте, куда живыми сбросили великих князей, княгиню Елизавету Федоровну, переродила «советского человека». Он из красного стал белым, из коммуниста – монархистом, из атеиста – верующим во Христа. «Пепел Семьи» стучал в груди и дал силы раскрыть тайну века.

На траурной церемонии в Петропавловском соборе первооткрывателя не заметили. Кручинился у останков Ельцин, взорвавший дом Ипатьева. Награды родины Гелий Рябов не получил. Его обвиняли в кощунстве, мол, не имел права вести раскопки, хотел продать останки в Лондоне. Законники обвиняли и меня, что не имел права один идентифицировать найденные рукописи «Тихого Дона», торговал ими и хотел продать в Израиле…

Ученые и заключенные. Кому товарищ серый брянский волк

В начале Никитского бульвара разрушили старинные дома. Но особняк Центрального дома журналиста уцелел. Его унизили, не ломая. Во дворике, где памятник погибшим фронтовым корреспондентам и фотокорреспондентам, прорыта глубокая траншея, ведущая в подвальные залы, ставшие автономным рестораном.

До революции особняк принадлежал купчихе Макеевой Софье Александровне, о которой справочно-адресная книга «Вся Москва» за 1917 год сообщала, что это ее «собственное домовладение». За сто лет до нее после пожара 1812 года участок перешел в руки графини Натальи Петровны Головкиной, ничем особенным себя не проявившей, в отличие от ее родственников, о которых я писал ранее.

Дом графини снимал в середине 20-х годов ХIХ века полковник в отставке Сергей Дмитриевич Киселев, столь же знатной фамилии. В «Общем гербовнике дворянских родов Всероссийской империи» вписано, что «предок фамилии Киселевых, Свентольдий Кисель, в древнейшие времена при владении Российского великого князя Владимира Мономаха был полководцем и оказал знатные заслуги». В Средние века Киселевы служили воеводами. При взятии Казани пали на поле боя семь Киселевых. Но род не угас.

У отца полковника родились две дочери и три сына – Павел, Сергей и Николай. На службе военной и гражданской преуспел генерал от инфантерии Павел Киселев. В Отечественной войне 1812 года молодой офицер отличился в 25 сражениях, заслужив золотую шпагу «За храбрость». Позднее получил все высшие российские ордена и золотую шпагу с бриллиантами. Он представил в 1816 году Александру I записку «О постепенном уничтожении рабства в России», что произошло в 1861 году.

Николай I называл Павла Киселева «начальником моего штаба по крестьянскому вопросу». А Пушкин считал «самым замечательным из наших государственных деятелей». Киселев одно время умело управлял Молдавией и Валахией, много лет состоял министром государственных имуществ, назначался послом в Париже. В его душе сочеталась искренняя преданность монарху и любовь к отечеству. Как образно выразился о нем известный адвокат Анатолий Федорович Кони, автор воспоминаний «На жизненном пути»: «Он был усерден, неподкупен, царю наперсник, но не раб». Умер генерал в 85 лет в Париже, похоронен в Москве в Донском монастыре. Николай Киселев, подобно брату, служил послом в Париже, представлял Россию в разных итальянских государствах и в объединенной Италии в Риме.

О.А. Кипренский. Портрет А.С. Пушкина

А Сергей Киселев в 28 лет в чине полковника покинул родной лейб-гвардии Егерский полк и зажил в Москве. Женился по взаимной любви на красавице Елизавете Ушаковой. Ее сестре Екатерине в девичий альбом со стихами и рисунками вписал Александр Сергеевич легендарный «донжуанский список» из 37 имен женщин, раскрывавших ему объятия, где значились Катерина I, Катерина II, Катерина III и Катерина IV. Пятой Катериной Ушакова в список не попала. Пушкин женился на Наталье. В год его смерти полковник Киселев решил вернуться на службу и стал московским вице-губернатором.

Этот персонаж литературоведам известен тем, что в его доме в декабре 1828 года Пушкин впервые читал друзьям романтическую поэму «Полтава». До недавних лет полагали: мол, чтение состоялось в особняке, занимаемом ЦДЖ. Что, сказано выше, оказалось не так. Но Пушкин в этом особняке точно бывал, о чем скажу чуть ниже.

Поэма «Полтава» стала стихотворным памятником Петру и героям Полтавской битвы, «птенцам гнезда Петрова». Тогда впервые Москва услышала:

 
Но близок, близок миг победы,
Ура! мы ломим; гнутся шведы.
О славный час! о славный вид!
Еще напор – и враг бежит…
 

Исполнилось триста лет со дня Полтавской битвы, равной по значению Куликовской битве. А светских памятников этим великим победам в Москве – нет…

После полковника Киселева особняк на Никитском бульваре снимала вдова бригадира княгиня Анастасия Михайловна Щербинина. Выглядел тогда дом как соседние невысокие строения, появившиеся после пожара 1812 года. Фасад в стиле ампир, по всей вероятности, украшался портиком. Под крышей дома 20 февраля 1831 года хозяйка дала бал, где впервые Пушкин два дня спустя после свадьбы представил свету жену Наталью Гончарову, славившуюся необыкновенной красотой.

Пушкин на балу не только танцевал. Запоминал все, что рассказывала княгиня. Ей было что вспомнить. Матерью вдовы бригадира была Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова, одна из самых известных фигур ХVIII века. Девочкой, оставшаяся без матери, Екатерина росла в доме дяди – канцлера Михаила Воронцова, определявшего внешнюю политику России. Природа поскупилась ей красотой и грацией, но наделила «умом и огнем», способностью очаровывать собеседников «блестящим остроумием и особенной приветливостью». Перечитав книги домашней библиотеки, просмотрев бумаги в кабинете канцлера, она к 14 годам знала три иностранных языка, поражала гостей ранней зрелостью, эрудицией. Как все девушки ее круга, умела рисовать, танцевать.

Подростком впервые встретила тридцатилетнюю великую княгиню Екатерину, будущую императрицу, и «навсегда отдала ей… сердце». Они сблизились, часто виделись, отправляли письма друг другу. Воронцова-Дашкова сохранила сорок шесть писем императрицы. К ее портрету сделала надпись в стихах:

 
Природа, в свет тебя стараясь произвесть,
Дары свои на тя едину истощила,
Чтобы наверх тебя величия возвесть,
И, награждая всем, она нас наградила.
 

В 16 лет девушка влюбилась и вышла замуж за юного князя Михаила Дашкова, «единственного представителя древнего княжеского рода Рюриковичей». Он первый высказал великой княгине смертельно-опасную идею – свергнуть ненавистного верхам и низам ее непредсказуемого мужа с престола. На глазах у придворных император Петр III, пренебрегая молодой женой, в Зимнем дворце жил с родной сестрой Екатерины – Елизаветой Воронцовой.

Е.Р. Воронцова-Дашкова. Художник Д.Г. Левицкий

В отличие от сестры Елизавета выросла в Зимнем дворце. «Очень некрасивым, крайне нечистоплотным ребенком» стала фрейлиной будущей царицы. На ее глазах выросла «толстой и нескладной», «широкорожей», «с обрюзглым лицом». Однако именно к ней Петр III «не скрывал ни перед кем непомерной своей любви». По иронии судьбы Екатерина плела нити заговора против императора и тем самым рыла яму родной сестре, Елизавете, в которой император души не чаял.

Восторженную Воронцову-Дашкову в мундире Преображенского полка с саблей видели рядом с Екатериной и гвардейцами Измайловского полка, скакавшими к царскому дворцу, где великую княгиню провозгласили императрицей. Свергнутая с вершины власти Елизавета молила на коленях победителей позволить ей последовать за Петром в Голштинию, откуда тот прибыл в Россию с голштинскими солдатами. Император ушел их жизни при обстоятельствах, по сию пору не проясненных. Бывшую фаворитку отправили в подмосковную деревню. Но Екатерине Романовне стать командиром Преображенского полка не удалось. Место у трона заняли другие участники заговора.

Обиженная, рано овдовевшая Воронцова-Дашкова покинула столицу. Долго жила за границей, занималась воспитанием сына. Встречалась с Фридрихом Великим, Вольтером, Дидро, Адамом Смитом. Вернулась в Петербург спустя двадцать лет, когда страсти улеглись, прохладные отношения с императрицей потеплели. К тому времени бывшая фаворитка удачно вышла замуж. Непомнившая зла Екатерина II разрешила ей жить в столице. Судя по сохранившимся письмам Елизаветы, они «мало уступают французскому слогу ее ученой сестры».

Беседуя с Пушкиным, княгиня вспоминала об умершем молодым отце князе Дашкове и тетке Елизавете Романовне. С помощью всесильной сестры она выхлопотала у царствовавшего недолго Петра III место посла в Константинополе для мужа, чтобы в случае провала заговора он бы не пострадал.

После встречи с хозяйкой бала у Пушкина в «Застольных разговорах», куда заносил услышанные анекдоты, воспоминания, остроты в свете, появилась на русском и французском языке запись: «Разумовский, Никита Панин, заговорщики. Г. Дашков, посол в Константинополе. Влюблен в Екатерину. Петр III ревнует Елизавету». И сослался на источник сообщения – «Г-жа Щербинина».

Чем интересна была для Пушкинаисторика эта информация? Деталями, о которых мало кто тогда знал. В своих «Записках» Анастасия Щербинина утаила, что ее отец влюбился в великую княгиню Екатерину, жену Петра III, а тот, в свою очередь, ревновал фаворитку к графу Воронцову. Ее мать вовлекла в заговор Кирилла Разумовского, командира гвардейского Измайловского полка. С ним заодно оказался помянутый в «Застольных разговорах» граф Панин, воспитатель наследника престола Павла.

Бал на Никитском бульваре состоялся в феврале 1831 года, а в июле автор «Записок» Анастасия Щербинина скончалась. Екатерина Романовна умерла перед войной 1812 года. Исключая императриц, ни одна женщина в России в ХVIII и ХIХ веках не занимала столь высокого положения в государстве, как Воронцова-Дашкова. Одиннадцать лет она стояла во главе Российской академии наук и художеств, основанной Петром, и Российской академии, созданной ею для изучения «русского слова». Воронцова-Дашкова писала статьи, пьесы. Выпускала журналы, где печатались Державин и Фонвизин. Опубликовала «Записки о русской истории» Екатерины II, ее «Были и небылицы», полное собрание сочинений Ломоносова.

Главный труд Российской академии «Толковый словарь русского языка», изданный в 1789–1794 годы, я читал в кабинете русского языка филологического факультета Московского университета. Он мог быть, думал я, в руках Лермонтова и Белинского. Завещанная университету большая библиотека княгини Воронцовой-Дашковой сгорела в 1812 году. На полках в открытом доступе теснились фолианты в кожаных переплетах, шесть томов большого формата. Екатерина Романовна собирала для словаря слова на буквы «Ч», «Ш» и «Щ», трактовала слова и на другие буквы. По русским словарям ХVIII века на первом курсе я писал курсовую работу, сдавал на пятерки экзамены по литературе и языку профессорам, авторам учебников – Кокореву, Бонди, Чемоданову…

В кабинет русского языка у лестницы Аудиторного корпуса заходил между занятиями похожий бородой на Карла Маркса корифей российской фонетики профессор Сергей Бернштейн. Подобно английскому профессору Хиггинсу, герою пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион», слушая незнакомцев, он мог определить, откуда кто родом. Всю жизнь профессор изучал акустические и артикуляционные особенности произношения русского языка. Его учителями были отцы петербургской лингвистической школы Бодуэн де Куртенэ, Шахматов, Щерба.

В молодости Бернштейн заведовал существовавшей в Петрограде лабораторией фонетики института живого слова, недолго финансируемого молодой советской властью. До революции по просьбе американского великого изобретателя звукозаписи Эдисона удалось увековечить голос Льва Толстого. Были и другие записи литераторов. Бернштейн первый начал систематически консервировать на валиках фонографа голоса русских поэтов. Сумел сохранить для потомков авторское исполнение стихов Блоком, Андреем Белым, Маяковским, Николаем Гумилевым, Михаилом Кузьминым, Николаем Клюевым.

В семинаре профессора занимался студент, признанный великим архивистом звука Лев Шилов, недавно умерший. Он запечатлел в исполнении Анны Ахматовой «Реквием», первый записал декламацию Иосифа Бродского. По интонации мог опередить авторство любой поэтической записи.

Когда я увидел профессора, партия громила безродных космополитов, евреев тож, Бернштейну пришлось сочинить для академического журнала статью «Против идеализма в фонетике». Но с факультета его не изгнали.

Кафедрой славянской филологии заведовал его однофамилец, знаток болгарского языка профессор Самуил Бернштейн. Я не знал, что он был первым деканом возрожденного филологического факультета, который большевики после революции разогнали за буржуазность. Как ему, явному «космополиту», удалось пережить грозу? Тем более, что Самуил Бернштейн никогда не скрывал неприязни к «марксистскому учению о языке» академика Марра, господствовавшему в СССР. На его счастье все газеты напечатали статью Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», прозвучавшую как гром среди ясного неба в разоренной войной стране. Вождь вмешался в дискуссию филологов и подверг беспощадной критике взгляды академика Марра и его учеников. Они намеревались изгнать из университета Самуила Бернштейна, но неожиданно поменялись с ним ролями. Преследовать начали тех, кто годами рассуждал на лекциях о «классовости языка», «надстройке над базисом» и подобном абсурде. Учеников покойного академика переводили из Московского университета в другие институты, с дневного на заочное отделение МГУ, прорабатывали на партийных собраниях.

О пережитой драме профессор Самуил Бернштейн рассказал в «Зигзагах памяти», выдержках из дневника, который вел всю жизнь. А Юз Алешковский по поводу дискуссии о языке с участием вождя сочинил песню:

 
Товарищ Сталин, вы большой учёный —
В языкознанье знаете вы толк,
А я простой советский заключённый,
И мне товарищ – серый брянский волк.
 

На втором курсе журналисты отпочковалось от филологов, пришлось мне в качестве курсовой работы писать о статьях Ленина «Как нам организовать соревнование» и «Великий почин», ссылаясь на Сталина. В коридорах факультета журналистики появились свежеиспеченные доценты, бывшие редактора партийных газет, не умевшие ни говорить грамотно по-русски, ни писать. Один такой лектор на кафедре предлог «чтобы» постоянно произносил как «штабы», пока один из студентов с места злорадно не спросил: «Какие штабы?» И все услышали доцента Софронова, заставившего аудиторию хохотать. В его ответе «чтобы» с твердым шипящим меняло ударение, но звучало с мягким шипящим звуком: «Молодой человек, я говорю “штабы” не в смысле “штабы”, а в смысле “штабы”».

«Неисправимый оптимист» и страдалица Мария

В истоке Никитского бульвара сломали все, когда прокладывали Новый Арбат. В доме, № 3, согласно «Всей Москве» за 1928 год, проживали сестры Анна и Мария Вейцман. У их отца, чиновника конторы по сплаву леса, родились пятнадцать детей. Трое умерли младенцами. Все остальные выросли. Из-за пресловутой «процентной нормы» братья и сестры Вейцман учились за границей. В Россию вернулись трое с высшим образованием и правом жить в Москве. – Анна – с дипломом биохимика, Мария с дипломом врача. Их брат Самуил окончил политехнический институт в Швейцарии. Убежденного социал-демократа, состоявшего до революции в Бунде, как «английского шпиона» расстреляли в годы «большого террора».

Анне удалось до выстрела в Кирова эмигрировать в Палестину, к матери и родным. В Москве осталась из всей большой семьи одна Мария, жена Василия Михайловича Савицкого, уроженца Самары. Врач Госстраха и инженер треста «Союзшахтоосушение» Министерства угольной промышленности пережили войну. Возможно, их бы и дальше не преследовали, не допрашивали на Лубянке, не судили. Но среди многочисленных родственников Марии за границей оказался родной брат Хаим, больше всех в семье преуспевший в науке и политике. За годы службы в английских университетах и лаборатории Адмиралтейства он получил сто патентов в области химии. Один из них помог в годы Первой мировой войны быстро получать ацетон для производства боеприпасов.

Профессор Хаим Вейцман вошел в историю ХХ века как один из основателей Государства Израиль. Его на беду сестры Марии избрали первым президентом страны в 1948 году. Тогда-то и началась в Москве «оперативная разработка» сестры президента «через агентуру и путем секретного подслушивания», как сказано в секретном донесении Лубянки, направленном секретарю ЦК. Министр госбезопасности доложил Сталину и его окружению, что в прошлом Мария лестно отзывалась о Троцком и Радеке: «Умнее их нет в СССР людей». За одно такое признание любого могли сгноить в лагере. С погибшим Карлом Радеком, членом ЦК партии и секретарем Исполкома Коминтерна, Мария виделась дома у брата Самуила. А «в последнее время, – как значилось в докладной записке, – стала выражать стремление выехать в Палестину». Что тоже считалось преступлением, изменой Родине.

Первым отправили в лагерь Василия Савицкого. Дали ему пять лет. Поседевшую от горя Марию доставили на Лубянку спустя три года, за месяц до смерти Сталина. Он гневно сказал соратникам, после того как Израиль победил в войне с арабами оружием, закупленным у чехов при содействии СССР, и склонился к капитализму: «Пора кончать с этими израильскими предателями. Мы им помогли в 1948 году. Мы, конечно, рассчитывали, что большинство сионистских лидеров – выходцев из России – называют себя социалистами, а они оказались обманщиками и вместо создания социалистического государства пошли на сближение с США. Надо их жестоко наказать».

Как расправились с известными поэтами, учеными, писателями, травили «безродных космополитов», мучили «убийц в белых халатах» – известно. После них решили разобраться с родной сестрой покойного президента Израиля.

– Вы арестованы за вражескую работу, которую проводили против советского государства. Рассказывайте о ней, – потребовал от Марии следователь, начав допрос в полночь за 10 минут до боя курантов Спасской башни. Допрашивал всю ночь. Закончил пытку в шесть утра, когда по радио прозвучал гимн.

Последний раз страдалицу Марию Вейцман допросили 4 марта 1953 года. К тому времени в ее деле скопилась пачка протоколов, где она признавалась в клевете на руководителей партии и правительства, в желании убить Сталина. Но вождь, оставшийся без наблюдения арестованных врачей, скоропостижно скончался 3 марта на даче и не успел «жестоко наказать израильских предателей», врачей Кремлевской больницы. В число «предателей» попала несчастная пожилая женщина. Сталин считал, что среди врачей много евреев-националистов, а любой еврей-националист – агент американской разведки. Сестру умершего президента осудили на пять лет лагерей и тут же амнистировали.

К родным в Израиль Мария убыла вдовой. Муж погиб в лагере.

* * *

Примыкающий к почте Нового Арбата облицованный серой глазурованной плиткой доходный дом под номером 5 построил архитектор Леонид Стеженский в 1911 году. В начале ХХ века до начала Первой мировой войны он успел возвести в Москве в стиле модерн четырнадцать жилых зданий в центре города, гимназию в Кривоарбатском переулке, 15. В войну служил архитектором Покровской общины сестер милосердия, для нее создал больницу с часовней в память 300-летия дома Романовых на Сокольническом поле, нынешней улице Гастелло. Удивительно: все дома этого архитектора сохранись. После революции Стеженский разделил судьбу зодчих, отверженных новой властью. Когда умер, где покоится – неизвестно.

Дом № 5 на Никитском бульваре, принадлежавший Зачатьевскому монастырю, в советские годы нарастили двумя этажами с балконами. В его квартирах жили известные в свое время врачи, но не только они.

В «Дневнике» Корнея Чуковского за 15 февраля 1923 года есть запись: «Из Дома Печати мы всей ватагой… пошли к Васе Каменскому: он живет наискосок через дорогу». То есть наведались писатели в дом № 5, расположенный наискосок от Центрального дома журналиста, бывшего Дома печати. Чуковского поразила комната, оклеенная типографскими афишами, где фигурировала одна фамилия – Каменского. Вместе с самодельными афишами, склеенными из разноцветных бумажек, они «придавали комнате веселый, нарядный вид; комната похожа на Васины стихи. С потолка свешивается желтое полотнище:

– Это поднесли мне рабочие бумазейного треста – на рубаху.

Вася умеет говорить только о себе, простосердечно восхищаясь собой и своей приятной судьбой, а неприятного он не умеет заметить».

В тот вечер хозяин комнаты играл на гармошке, показал друзьям письмо от Давида Бурлюка из Японии. Письмо повесил, как картинку, на стенку. Художник и поэт Бурлюк первый, услышав Маяковского, сделал открытие, что перед ним гений. «Великим русским поэтом-футуристом» признавал Давид друга Васю.

Сын смотрителя золотых приисков родился на Каме, по версии Каменского, на пароходе в каюте деда капитана речного корабля. Вырос в Перми на берегу среди грузчиков, матросов. Недоучившись, служил в конторе железной дороге. В 1905 году, как все, бунтовал, за что отсидел как «президент забастовщиков» в уральской тюрьме.

Экзамены на аттестат зрелости сдал экстерном, поступил на высшие сельскохозяйственные курсы. Но с дипломом агронома в деревню не уехал.

Василий Каменский. Художник Д.Д. Бурлюк

В Петербурге, столице Серебряного века, зажил свободным художником в общении с Александром Блоком, Леонидом Андреевым, Ильей Репиным. Выставлялся рядом с картинами Малевича, Татлина, Филонова. Участвовал в знаменитой выставке «Бубновый валет» 1910 года. Тогда же издал повесть «Землянка» и цикл стихотворений в альманахе «Садок судей», где заявили о себе кубофутуристы. Из всех «будетлян» выделялся «неисправимым оптимизмом». В поэзии «песнепьянствовал», играл словами. На вопрос: «Кто я» отвечал:

 
Я – вроде небожаворонка,
Над в тишине полями
СЛУШАЙ ЧУТКО:
Я звеню солнцелучами.
 

Войдя в круг самых известных русских творцов, он неожиданно покинул их и стал профессиональным летчиком. В числе первых в России получил диплом пилота.

До революции у Каменского хватало денег не только на рубаху из бумазеи. Увиденные Корнеем Ивановичем афиши, где «фигурировала одна фамилия Каменского», напоминали о его показательных полетах в разных городах России. Он научился летать, подобно другим русским пионерам, авиации во Франции. Купил пользовавшийся тогда славой новый французский самолет «Блерио». Вызывал восторг толп на ипподромах, пока его легкокрылая машина не рухнула под порывом ветра в болото. Десятки дам, при виде гибнувшего героя, потеряли сознание.

 
В разлив весенний в Пермь на пароходе
Я возвращаюсь в город мой.
Я весь в своем родном народе,
Я еду лето жить домой.
 

Домом стала не Пермь. Поэт, пилот и агроном купил на заработанные в небе деньги срубы дома и конюшни, живность, орудия труда и 50 десятин земли с полями, лугами, речкой и горным лесом у притока Камы. (Одна хозяйственная, владельческая десятина равна приблизительно полутора гектарам.) Хутор Каменка поэт и бывший авиатор быстро превратил в образцовое имение.

В Перми разбитый аэроплан превратил в глиссер, скользивший по воде и снегу. Варлам Шаламов, пораженный универсализмом Каменского, свойственным людям эпохи Возрождения, сравнивал его в этом отношении с Леонардо да Винчи. Гениальный художник конструировал летательные аппараты, парашюты. Каменский летал и прыгал с парашютом, писал картины, стихи, прозу, научные статьи.

Из Каменки вернулся в Москву к друзьям-футуристам. С Маяковским и братьями Бурлюк поехал по городам России, эпатируя народ экстравагантными нарядами и необыкновенными стихами.

Артистичный, статный голубоглазый блондин пользовался успехом у публики и у женщин. В стихотворении, посвященном актрисе Алисе Коонен, признался:

 
Все девушки босиком —
Все на свете –
Все возлюбленные невесты мои.
 

Женился четыре раза. Одна из самых ярких и жарких звезд, светившая Сальвадору Дали под именем Гала, на родине, будучи Еленой Дьяконовой, как утверждает Виктор Соснора, успела обогреть и нашего поэта, слыла «Васиной любовью».

Каменский выпускал сборники стихов с шокирующими названиями: «Танго с коровами», «Девушки босиком», «Звучаль веснянки». На долгие годы его главным героем стал Степан Разин. Сначала вышел роман о нем, потом поэма «Сердце народное – Степан Разин». Ее переделали в пьесу, она после революции шла в театрах и клубах всей России. Стали крылатыми слова:

 
Сарынь на кичку,
Ядреный лапоть
Пошел шататься
По берегам…
 

В свои 33 года власть большевиков Каменский, как другие авангардисты, встретил с энтузиазмом. Его стихотворный «Декрет о заборной литературе» расклеили по всей покрасневшей Москве. Футуриста и депутата Московского Совета видели и слышали на митингах, где выступали Ленин и Свердлов. Глава советского парламента знал, живя на Урале, Каменского как хозяина образцового имения. И рассказал о нем главе правительства. После чего Ленин, встретив Каменского на митинге, протянул ему руку со словами: – Здравствуйте, середнячок!

Не считая себя заурядным поэтом, автор «Биографии великого футуриста» расстроился. Успокоился, когда узнал, что Ленин оценил не его стихи, а имение с точки зрения автора монографии «Развитие капитализма в России».

В Гражданской войне Каменского, «культурного работника» Красной армии, взяли в плен на Южном фронте белые. После ялтинской тюрьмы отогрелся на Кавказе и вернулся в имение, которым управлял брат. Владел им, пока не наступила «сплошная коллективизация», добравшаяся до Урала. Пришлось Каменку добровольно «раскулачить». Хутор со всем, что нажил, подарил новоявленному колхозу. Взамен получил пустовавший большой дом (с восемью печами) священника в соседнем селе Троица. Стены расписал и превратил в подобие корабля с капитанской рубкой и флагштоком, где поднимался флаг при появлении хозяина с наступлением тепла.

Каменский не страдал от потери Каменки. Помогал колхозникам всем, чем мог. И писал неустанно стихи, поэмы, мемуары. Юбилей, 25 лет творчества, прошел на Урале как народный праздник. В Москве о нем писал нарком Луначарский, пресса. В селе его именем назвали колхоз, школу, клуб. По Каме ходил пароход «Василий Каменский».

В разгар «большого террора» чекисты Урала запросили у Москвы санкцию на арест. Нарком внутренних дел зловещий Ежов направил Сталину служебную записку: «Направляю сообщение начальника Управления НКВД по Свердловской области тов. Дмитриева о писателе Каменском В.В. от 4 июля 1937 года. Каменского В.В. считаю необходимым арестовать. Прошу Вашей санкции».

Санкцию не получил. Как мне думается, друга «лучшего и талантливейшего поэта нашей эпохи», автора стихотворений, поэмы, воспоминаний о Маяковском Сталин не дал «изолировать», как других писателей.

Каменский жил, как всегда, занимаясь литературой, рыбалкой, охотой, окруженный друзьями. Написал либретто оперы «Емельян Пугачев». За нее композитор и эвакуированный в Пермь Ленинградский театр оперы и балеты, ныне вновь Мариинский, получил Сталинскую премию высшей степени в 1942 году.

Первая жена, Валентина Козлова, вернулась к поэту, когда силы начали его покидать. «Неисправимому оптимисту» ампутировали в конце войны обе ноги. Научился ходить на протезах. Последний раз выступил в Москве с воспоминаниями о Маяковском в 1948 году. Вскоре инсульт лишил дара речи и парализовал. Страдание длилось тринадцать лет. Побывавшего в Москве на правах туриста из США старого друга Давида Бурлюка не принял, стесняясь нищеты, немощи, коммуналки. Лиля Брик подарила телевизор, скрасивший остаток дней. Он увидел Юрия Гагарина и умер, получив за год до смерти квартиру в типовом доме на Звездном бульваре, 5.

В Перми именем Каменского назвали улицу. По реке ходит корабль «Василий Каменский». В доме-корабле в Троице открыт государственный музей. В Москве недавно вышла книга прозы. Вряд ли в наш век проявится былой интерес к новациям футуристов и обезглавленным бунтарям – Болотникову, Разину, Пугачеву, которых героизировал Василий Каменский. Но того, кто первый назвал аэроплан самолетом, – литературоведы не забывают.

Забвенье и память. Под сводами одного дома

Последний раз Александр Сергеевич Пушкин посетил дом на Никитском бульваре, где впервые показал свету жену, 15 мая 1836 года, когда в нем жил другие интересные люди. Об этом сообщила в письме своему жениху сестра поэта Николая Языкова:

«Пушкин, которого я видела в пятницу у Свербеевых, очаровал меня решительно. Жаль, что он дня через два едет, но впрочем, он обещал возвратиться к моей свадьбе и будет очень мил, если сдержит слово». Через два дня Пушкин не покинул Москвы, жил до конца мая. Посещал Свербеевых не раз, поскольку жила эта многодетная семья «открытым домом».

Дмитрий Николаевич Свербеев, ровесник Александра Сергеевича, пережил его на 37 лет. Образование получил в Московском университете, где один профессор-филолог убедил его не предаваться «рифмобесию», сочинению стихов, другой профессор-юрист научил писать «отчетливо и ясно». Природа наделила его даром пародиста. Пожелав «остаться неизвестным», он подарил сборник пародий историку, издателю журнала «Русский архив» Петру Бартеневу, часть которых тот опубликовал.

Д.Н. Свербеев. Неизвестный художник

Славянофила Константина Аксакова представил так:

 
Нововведений всех опасный, явный враг,
Ты возродил браду, возненавидел фрак».
 

Нечто подобное адресовалось славянофилу Хомякову:

 
Рубаха, мурмолка, поддевка,
Не удались; нам в них неловко.
 

Свербеев служил с «архивными юношами» в Московском архиве Министерства иностранных дел, в дипломатических миссиях России, занимался историей Петра. После отставки решил постоянно жить в Москве, чему порадовался Николай Языков. В послании «К ***» поэт назвал троюродного брата «любезным гражданином Москвы».

Все знали гостеприимный дом, где по пятницам собирались яркие личности, невзирая на идейные разногласия. В салоне царила жена Свербеева, красавица Екатерина, в которую безнадежно влюблялись, «оспаривая право на безраздельное внимание» хозяйки салона, Вяземский, Чаадаев, Александр Тургенев… «Приветливого нрава» Екатерина тяготела к славянофилам, хозяин дома слыл более западником.

В «открытом доме» поживший в Европе бывший дипломат угощал не по-московски с переменой блюд. Подавал чай, печенье, холодный ростбиф. К нему наведывались в разное время Боратынский, Лермонтов, Щепкин, Гоголь, профессора Московского университета, самые известные фигуры обеих столиц. У Свербеевых читались и обсуждались «Философические письма» Чаадаева, «Игроки» Гоголя, статьи славянофилов, пьеса Погодина…

Не признавая за собой права на известность, более того, «нисколько ее не желая», Свербеев прослыл персоной известной задолго до того, как проявил себя в 57 лет замечательным литератором. Яркие воспоминания о друге Чаадаеве написал по настоянию все того же Петра Бартенева.

В 70 лет, живя на покое вдали от Москвы в Швейцарии, он начал главное дело жизни, сам того не ведая. По его признанию, «без всяких притязаний на авторство и без нужды на успех», побуждаемый дочерью, стал диктовать воспоминания. По словам Свербеева, она «понукала меня ежедневно к этому труду». Свои записки предназначал для семьи, детей (их родилось десять), многочисленных внуков. Заинтересовали мемуары читающую Россию. Перед собой Свербеев поставил цель – сохранить в памяти образ старой Москвы, описать быт, нравы, привычки общества разных социальных слоев. Поражает, как ему удалось в старости не забыть так много умерших лиц и мельчайших деталей былой жизни. «Как теперь гляжу я на эту милую старушку, скромную, но всегда опрятно одетую, низенькую ростом, худенькую, в белом как снег, накрахмаленном чепчике, из-под которого виднелись слегка напудренные волосы, сидящую за своим столом с книжкою или за гран-пасьянсом». Так вспоминал Свербеев спустя полвека после смерти Марию Перекусихину, постоянную спутницу, любимую прислугу Екатерины II, на руках которой императрица умерла.

«Ясно и отчетливо» написал Свербеев о бывшем начальнике статс-секретаре Комиссии прошений Петре Кикине, подавшем императору мысль о сооружении храма Христа Спасителя в Москве: «Русскую юриспруденцию, все наше судопроизводство, всю переписку к нему относящуюся, или так называемое делопроизводство, все это он почитал какими-то элевзинскими таинствами, профанам недоступными. В древней Греции в городе Элевзине вблизи Афин устраивались ежегодно в строгой тайне религиозные обряды. Чем туманнее и недоступнее бывала какая-нибудь бумага, тем казалась она ему дельнее».

Дмитрий Свербеев запечатлел в «Записках» выдающихся современников и «чудаков», «оригиналов», людей удивительных судеб. Ему хотелось показать «русского человека», «во всех его видах и со всеми качествами», «противоречиями». Что вполне ему удалось, о чем сам он не узнал. В двух томах «Записки. 1799–1826» вышли в Москве спустя четверть века после смерти автора, к столетию со дня его рождения в 1899 году. Если эти «Записки» переиздать, они нашли бы снова читателей-покупателей.

Ударив «одним концом по барину, другим по мужику», реформы Александра II вынудили князей и графов, владевших строениями и землей на Никитском бульваре, продавать их удачливым предпринимателям, купцам, мануфактуристам. Особняком владел с 1872 года купец Александр Никифорович Прибылов, сказочно разбогатевший на производстве полушерстяных и бумажных тканей. В том же году приобрел он колоссальный надел земли с Гольяновым, Никольским и другими деревнями под Москвой (ныне в черте города, застроенные типовыми домами).

Старинный двухэтажный особняк с портиком при купце подрос на этаж, поменял фасад, стал таким, каким мы его видим. Проект выполнил архитектор Александр Вивьен, построивший в Камергерском переулке дом, превратившийся позднее гением Федора Шехтеля в Художественный театр. Последняя хозяйка дома № 8а на Никитском бульваре ничем особенным не проявившая себя Софья Алексеевна Макеева с мужем дожила свой век при советской власти на оставленных им скудных квадратных метрах.

Кого принимали купцы, как использовали парадные залы второго этажа – загадка. Картина проясняется с марта 1920 года, когда особняк распоряжением наркома просвещения Луначарского передается Дому печати. Почему не Дому журналиста? В Москве, спустя год после революции, бывшее здание Российского общества застрахованных капиталов и доходов на Малой Лубянке, 16 занял учрежденный большевиками Союз советских журналистов. Под № 75 в списке членов значился публицист, подавший заявление: «Прошу зачислить меня в члены профессионального Союза советских журналистов. В.И. Ульянов (Ленин)». Его примеру последовали многие партийцы, до прихода во власть занимавшиеся исключительно журналистикой. Но союз распался. Поэтому по предложению Луначарского, явно согласованного с членом союза № 175, взамен него организовали Коммунистический союз работников печати. И этот союз развалился.

Но Дом печати открылся. «Известия» сообщили «труженикам пера», что находится он в «особняке номер 8 по Никитскому бульвару, имеет четырнадцать комнат, предназначенных для читальни, библиотеки, собраний кружков и занятий, столовую, буфетную, зрительный зал со сценой на 350 человек и т. д.».

Как пишет очевидец, открытие прошло в дружеской обстановке. После речей ораторов, среди которых выделялся Маяковский, приглашенные «перешли из зрительного зала в уютную столовую, где была устроена роскошная по тем временам трапеза, состоявшая из чая, ломтика черного хлеба, кусочка селедки и еще какого-то яства в том же роде». Члены дома имели право в голодающей Москве получить бесплатно два бутерброда. Поэт Арго, некогда популярный пародист, по этому поводу сочинил эпиграмму:

 
Печати дом краса природы,
Дают там по два бутерброда.
Но все же, господи прости!
Я съел не менее шести.
 

Основал Дом печати не Луначарский, а другой эрудированный «старый большевик» Платон Керженцев, руководитель РОСТА, Российского телеграфного агентства, предшественника ТАСС и ИТАР-ТАСС. За два года на этом посту, как писал он в автобиографии для энциклопедического словаря Гранат, «превратил этот аппарат во всереспубликанский, создав до сотни отделений, 200 газет, ежедневную “Агит-Роста”, окна сатиры и проч.».

П.М. Керженцев. Неизвестный художник

Сын врача, депутата разогнанной царем Государственной думы Лебедева, жил под псевдонимом, заимствованным у притока Волги – Керженца, где в густых прибрежных лесах обитали старообрядцы. Выпускник историко-филологического факультета Московского университета второе образование получил в Таганской тюрьме, «лучшем университете в моей жизни». Вышел из камеры большевиком. В родные края вернулся после долгих лет жизни в положении нелегала и эмигранта в больших культурных городах – Питере, Киеве, Лондоне, Париже, Нью-Йорке. В Стокгольме и Риме служил полномочным представителем – послом РСФСР и СССР. В Москве занимал высокие должности в ЦК партии, других инстанциях. Много видел, знал, много сочинил статей и книг, в том числе пережившие автора труды по научной организации труда. Его слова: «Всякий плохо завинченный винтик способен повлечь крушение». Главной книгой эрудита считалось «Творчество театра». Написанная в 1917 году книга неоднократно переиздавалась и переводилась в Европе. При всем при том, помнить о Керженцеве, возглавлявшем Комитет по делам искусств, будут как о душителе искусства.

Начну со смешного. Леонид Утесов рассказывал, как Керженцев его предупредил: «Если вы еще раз где-нибудь споете “С одесского кичмана”, это будет ваша лебединая песня». Поэтому, когда Утесова неожиданно попросили на правительственном приеме в Кремле в честь героев-полярников исполнить именно эту приблатненную песенку, он решился запеть не сразу, признался, что ее запретил «товарищ Керженцев». Услышал в ответ: «Товарищ Сталин просит».

«Когда я кончил, – вспоминал артист, – он курил трубку. Я не знал, на каком я свете. И вдруг он поднял свои ладони и они – и этот, с каменным лбом в пенсне, и этот лысый в железнодорожной форме, и этот всесоюзный староста, и этот щербатый в военной форме с портупеей (Молотов, Каганович, Калинин и Ворошилов. – Л. К.) – начали аплодировать бешено, будто с цепи сорвались. А наши герои-полярники в унтах вскочили на столы! – тарелки, бокалы полетели на пол, и стали топать. Три раза я пел в этот вечер “С одесского кичмана”, меня вызывали на “бис”, и три раза все повторялось сначала».

В историю России, возглавив Комитет по делам искусств, Керженцев вошел инквизитором Булгакова, Шостаковича, Мейерхольда, тех, кого никогда не забудут. Он добивался запрета «Дней Турбиных». Похоронил «Мольера» Булгакова в Художественном театре. Как доносил тайный осведомитель: «О Керженцеве Б<улгаков> говорил, что никто не ожидал, что этот умный человек так жестоко нагадит в литературе».

Слушал Платон Михайлович в правительственной ложе Большого театра, сидя рядом со Сталиным и его соратниками, оперу Шостаковича «Катерина Измайлова», внимал репликам вождей. После чего появилась в «Правде» безымянная статья «Сумбур вместо музыки». Оперу запретили.

Статья Керженцева, опубликованная 17 декабря 1937 года в «Правде» под названием «Чужой театр», поставила крест на театре Всеволода Мейрхольда. То был смертный приговор и самому режиссеру, чьим талантом лично «старый большевик» многие годы восхищался.

Спустя месяц после публикации пал автор статьи, названный публично «коммивояжером». Его заместителей в комитете арестовали. Керженцеву дали умереть в должности главного редактора Малой советской энциклопедии.

Дом печати никогда не закрывался. В зрительном зале в два раза меньше мест, чем сообщалось в «Известиях». Но его сцена стала желанной для многих артистов. На ней выступал постоянно, пока не получил стены на Арбате, популярный театр «Мастфор». Для него писал пародии Владимир Масс, заведовавший литературной частью театра. Он же позднее сочинял сценки с Николаем Эрдманом. Соавторов шуток и басен арестовали. Масса выслали в Сибирь без права жить в Москве. Запрет сняли в 1944 году. Тогда его соавтором стал фронтовик ленинградский инженер Михаил Червинский, после госпиталя оставшийся жить в Москве. Они сочиняли для Аркадия Райкина прославившие его программы, их имена годами значились на афишах театров оперетты и эстрады.

Кто из зрителей помнит сегодня Арго, Масса, Червинского? Слава пародистов, самая громкая, недолговечна. Их забывают быстрее, чем артистов – исполнителей чужих слов. Журналисты в этом отношении сродни пародистам, откликающимся на злобу дня.

После открытия Дом печати слыл клубом скорее литераторов, чем журналистов. Валерий Брюсов прочел в нем пьесу «Диктатор», он же сделал доклад о мистике и иррациональном в жизни и литературе. В этих стенах прошла дискуссия об имажинизме, защищали этот яркий стиль Сергей Есенин и его друзья. В последний приезд в Москву в 1921 году выступал здесь Александр Блок. Слушали его Пастернак, Маяковский, Корней Чуковский и те, кто решил устроить поэту обструкцию, что им вполне удалось.

В статье «Умер Александр Блок» Маяковский писал: «Я слушал его в мае этого года в Москве в полупустом зале, молчавшем кладбищем, он тихо и грустно читал старые строчки о цыганском пении, о любви, о Прекрасной Даме – дальше дороги не было. Дальше смерть».

Последний раз Москва слышала в Доме печати Сергея Есенина, читавшего «Цветы». Через три месяца цветы несли к его гробу. Над входом надписали: «Тело великого русского национального поэта покоится здесь».

На сцене Дома после триумфов на международных конкурсах исполнителей выступали лауреаты. Играл Театр обозрений. В нем заведовал музыкальной частью Матвей Блантер, автор славной «Катюши».

Центральным домом журналиста особняк назвали до войны. На фронт отсюда из газет и журналов ушли многие и не все вернулись. О чем напоминает памятник и мемориальная доска с именами тех, о ком в конце победных приказов Сталина диктор Левитан по радио после паузы чеканил слова: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины». А Твардовский помянул: «Страна родная! Каких и скольких сыновей не досчиталась ты, рыдая, под гром победных батарей».