Читать книгу: «Ткач историй»
Глава
ГЛАВА 1. ДОЖДЬ И ПИВО
Дождь шёл третий день.
Не тот дождь, что бывает летом — тёплый, скорый, после которого пахнет землёй и детством. Нет. Этот дождь был из тех, что приходят осенью и остаются до весны, как незваный гость, которому постелили, а он решил, что теперь тут живёт. Он лил ровно, нудно, без ярости. Просто брал и лил. Как будто у неба было время.
Аркадия тонула.
Верхние ярусы — те, где жили люди с деньгами и чистые улицы, — ещё держались. Там вода уходила в трубы, трубы — в стоки, стоки — вниз, к тем, кому не повезло. А внизу вода не уходила никуда. Она стояла. В ней плавали дохлые крысы, обрывки афиш, чьи-то сны. В Нижних Ярусах говорили, что если долго смотреть в лужу, можно увидеть себя настоящего. Элиан не проверял. Он и так знал, кем был.
Он сидел в корчме «Три Пера» — заведении, которое держалось на честном слове, дешёвом пиве и упрямстве хозяина. Корчма стояла на самой границе между ярусами: одной стеной — на твёрдом, другой — над пропастью. Как и большинство в этом городе, она балансировала на грани и делала вид, что так и надо.
Элиан пил.
Пиво было кислое. Не то чтобы плохое — просто честное. Такое пиво не притворяется вином. Оно говорит тебе прямо: я — пойло для тех, у кого нет денег на лучшее, и я этим горжусь. Элиан уважал честность. В пиве. В людях — реже.
Он сидел в углу, спиной к стене, лицом к двери. Привычка. Не паранойя — ремесло. Когда ты зарабатываешь тем, что чинишь порванные истории, ты быстро учишься: неприятности приходят через дверь. И почти всегда — с улыбкой.
Перед ним на столе лежала игла.
Длинная, тонкая, с ушком, в которое можно продеть не нить, а чужую жизнь. Игла была старая. Металл потемнел, рукоять стёрлась там, где её держали пальцы. Много пальцев. Долго. Элиан не помнил, откуда она у него. Как и многое другое. Память — как решето: что-то держится, что-то уходит. Он давно перестал пытаться удержать.
За соседним столом сидел мужик.
Мужик был большой — не толстый, а именно большой, как шкаф, который решил стать человеком. Борода, руки как лопаты, глаза как у собаки, которую слишком часто били. Он пил водку. Не пиво — водку. Уже третью. И рассказывал.
— …и вот, значит, — говорил он, глядя не на Элиана, а куда-то в стену, — иду я через лес. Ночью. А лес — он же не спит. Он смотрит. Ты идёшь, а он смотрит. И вот слышу — плачет кто-то. Тонко так. Как ребёнок. Я туда. А там…
Он замолчал. Отхлебнул. Вытер рот рукавом.
— Там баба сидит. На пне. Волосы распущены, белые, до земли. И плачет. А рядом — куклы. Много. Из веток, из тряпок, из чего придётся. И все — как живые. Головы повёрнуты. Глаза есть. Рты есть. Я смотрю — и понимаю: это не куклы. Это люди. Маленькие. Сморщенные. Но люди.
Элиан не поднял глаз. Он смотрел на иглу.
— А баба поднимает голову, — продолжал мужик, и голос его стал тише, — и говорит: «Хочешь, я и тебя сплету? Будешь хороший. Послушный. Не будешь пить». И улыбается. А у неё во рту — нитки. Вместо зубов. Нитки.
Он замолчал окончательно. Допил. Поставил стакан. Руки у него тряслись.
— Ткачиха, — сказал он. — Вот как её зовут. Ткачиха. Она завелась в лесу за Гнилыми Бродами. Мужики ходили — не вернулись. Бабы ходили — не вернулись. Я один вернулся. И то — не помню как.
Элиан поднял голову.
— И что ты хочешь? — спросил он. Голос у него был ровный. Как у человека, который давно ничему не удивляется.
Мужик посмотрел на него. Долго. Как будто решал — стоит ли говорить дальше.
— Ничего, — сказал он наконец. — Я просто… Я не могу молчать. Понимаешь? Она там. Она ждёт. И если никто не пойдёт — она придёт сюда. В город. И тогда…
Он не закончил. Не надо было.
Элиан вздохнул. Взял иглу. Убрал в рукав — в специальный карман, пришитый изнутри. Привычным движением, которое не требует мысли.
— Ещё пива? — спросил корчмарь. Он стоял за стойкой — тощий, лысый, с лицом человека, который видел всё и не удивился бы даже концу света. — Или уже на выход?
— На выход, — сказал Элиан.
Он встал. Бросил на стол монету. Не глядя — сколько. Он никогда не считал. Деньги — не то, ради чего стоит напрягаться.
— Эй, — окликнул его мужик. — Ты… ты идёшь туда? К ней?
Элиан не ответил. Он уже надевал плащ — тяжёлый, промасленный, не пропускающий воду. Такой плащ — единственное, что стоит иметь в этом городе. Плащ и игла.
— Она убьёт тебя, — сказал мужик.
— Возможно, — сказал Элиан.
Он толкнул дверь. Дождь ударил в лицо. Холодный, злой, честный. Элиан вышел.
На пороге он остановился.
Не потому, что что-то почувствовал. Не потому, что услышал. Просто нога не пошла дальше. Как будто воздух стал плотнее. Как будто мир сказал: подожди.
Он посмотрел вниз.
На ступеньке лежала девушка.
Молодая. Лет двадцати. Может, меньше. Мокрая насквозь, волосы прилипли к лицу, платье — дешёвое, серое, из тех, что носят служанки в Нижних Ярусах. Она лежала на боку, поджав колени. Как будто заснула. Как будто просто устала и решила отдохнуть.
Но она не спала.
Элиан присел. Не потому, что хотел помочь — помочь было уже нельзя. Просто ремесло. Смотреть. Запоминать. Понимать.
Он убрал волосы с её лица.
И замер.
Глаз у неё не было.
Вместо глаз — нити.
Тонкие, чёрные, блестящие от дождя. Они выходили из глазниц и уходили куда-то внутрь, в череп, в мозг, в то место, где у людей живёт душа. Или то, что от неё остаётся. Нити не шевелились. Они просто были. Как будто так и надо. Как будто это нормально — иметь вместо глаз нити.
Элиан смотрел долго. Дождь стучал по его спине. Где-то в корчме мужик заказывал ещё водки. Где-то внизу, в Нижних Ярусах, кто-то умирал. Мир шёл своим чередом.
Элиан протянул руку.
Не к лицу. К руке.
Девушка сжимала что-то в кулаке. Крепко. Так, как сжимают не деньги, не украшение. Так сжимают то, за что умер.
Элиан разжал её пальцы.
На ладони лежала монета.
Старая. Потемневшая. С гербом.
Элиан знал этот герб.
Его не существовало двадцать лет.
Он держал монету в руке, и дождь смывал с неё грязь, и постепенно проступало изображение: игла, пронзающая книгу. Простое. Понятное. Символ тех, кто плел истории. Символ тех, кого больше нет.
Гильдия.
Элиан сжал монету в кулаке. Крепко. Так, как сжимают то, за что умерли.
— Ну что ж, — сказал он тихо. Не ей. Себе. — Значит, всё-таки началось.
Он встал. Посмотрел на девушку. Она лежала в луже, и дождь смывал её лицо, и нити в глазницах блестели, как слёзы.
Элиан не был добрым человеком. Он не собирался её хоронить. Он не собирался мстить. Он вообще ничего не собирался. Он просто хотел допить пиво и уйти в дождь.
Но монета жгла ладонь.
И где-то в глубине, там, где он давно похоронил всё, что могло болеть, что-то шевельнулось.
Элиан повернулся и пошёл в дождь.
Он не оглянулся.
Но за его спиной, в луже, девушка открыла глаза.
Нити в её глазницах натянулись.
И одна из них — тонкая, чёрная, живая — потянулась следом.
Конец первой главы.
ГЛАВА 2. ЗАКАЗ
Лес за Гнилыми Бродами начинался сразу за городской стеной — но не той, что из камня, а той, что из страха. Дальше не ходили. Дальше — не возвращались. Элиан шёл уже два часа, и лес не кончался.
Он не боялся.
Это было не мужество. Мужество — когда есть что терять. Элиан потерял всё давно, и лес это чувствовал. Деревья расступались перед ним, как слуги перед хозяином, которого не любят, но уважают. Ветви не хлестали по лицу. Корни не хватали за ноги. Даже дождь здесь был тише — как будто боялся помешать.
Элиан шёл и смотрел.
Лес был болен. Он видел это так же ясно, как видел бы гниющую рану на теле. Кора на деревьях шла трещинами, из которых сочилась тёмная смола — густая, чёрная, похожая на кровь. Листья были не зелёные, а серые, как пепел. Птицы молчали. Их не было. Вообще не было. Ни одной. Элиан не слышал ни единого звука, кроме собственных шагов и дождя.
А потом он услышал плач.
Тонкий. Детский. Он шёл откуда-то слева, из глубины, где деревья стояли так плотно, что не было видно неба. Элиан остановился. Прислушался.
Плач не приближался. Не удалялся. Он просто был. Как будто лес плакал сам. Как будто сама земля — эта земля — не могла больше молчать.
Элиан достал иглу.
Не потому, что собирался драться. Игла — не оружие. Игла — инструмент. Но иногда инструмент — единственное, что у тебя есть.
Он пошёл на плач.
Через сотню шагов деревья расступились. Перед ним открылась поляна — идеально круглая, как будто кто-то вырезал её ножом из тела леса. В центре стоял пень. Огромный, старый, с чёрными корнями, уходящими в землю. На пне сидела женщина.
Она была красива.
Не той красотой, что продают в борделях Верхних Ярусов. Не той, что рисуют на иконах. Это была красота дикая, страшная, как гроза. Волосы — белые, длинные, до земли. Кожа — бледная, почти прозрачная. Платье — из чего-то серого, бесформенного, как паутина. Она сидела, склонив голову, и плакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы катились по щекам и падали на пень, и там, где они падали, вырастали цветы. Маленькие. Белые. Мёртвые.
Вокруг неё сидели куклы.
Мужик в корчме не соврал. Куклы были везде. На поляне, на корнях, на ветвях. Из веток, из тряпок, из костей. Маленькие. Сморщенные. С руками, ногами, головами. С глазами. С ртами. С лицами.
Элиан посмотрел внимательнее.
Лица были человеческие.
Женщина подняла голову.
Глаза у неё были чёрные. Не как у девушки на пороге — не нити. Просто чёрные. Как два колодца. Как две дыры в мир. Она посмотрела на Элиана, и он почувствовал, как что-то внутри сжалось. Не страх. Хуже. Узнавание.
— Ты пришёл, — сказала она.
Голос был мягкий. Женский. Знакомый.
Элиан не ответил. Он стоял и смотрел.
— Я знала, что ты придёшь, — продолжала она. — Они все приходят. Рано или поздно. Ты — позже, чем я думала. Но лучше поздно, чем никогда.
Она улыбнулась. Улыбка была хорошая. Тёплая. Как у матери. Как у жены.
Элиан сжал иглу.
— Ты — ткачиха, — сказал он.
— Я — то, что от неё осталось, — ответила она. — А ты — то, что осталось от тебя. Мы похожи. Оба — обрывки. Оба — незаконченные истории.
Она встала. Плавно. Как вода. Как дым.
— Я не хочу тебя убивать, — сказала она. — Я хочу тебя сплести. Заново. Из ничего. Из боли. Из пустоты. Ты будешь счастлив. Я обещаю.
Элиан сделал шаг вперёд.
— Ты не можешь дать мне счастье, — сказал он. — Ты — не она.
Женщина замерла.
А потом заговорила другим голосом.
— Элиан.
Он узнал его.
Он узнал бы его где угодно. В любом мире. В любой жизни. Этот голос говорил ему «доброе утро». Этот голос смеялся над его шутками. Этот голос шептал его имя ночью. Этот голос умер двадцать лет назад.
Лиана.
— Элиан, — повторила ткачиха её голосом. — Не надо. Опусти иглу. Ты же знаешь, что я не хочу тебе зла. Я никогда не хотела тебе зла.
Элиан смотрел на неё. На женщину с белыми волосами и чёрными глазами. На куклы вокруг. На мёртвые цветы.
— Ты не Лиана, — сказал он. Голос не дрогнул. — Лиана мертва. Я убил её.
— Ты не убивал, — сказала ткачиха. — Ты забыл.
Элиан ударил.
Игла вошла ей в грудь, прямо под левую ключицу, туда, где у людей сердце. Если оно у них есть. Ткачиха не закричала. Она посмотрела на него. Удивлённо. Как будто не ожидала. Как будто он сделал что-то неприличное. Нарушил правило.
— Ты… — начала она.
— Я знаю, — сказал Элиан. — Я всегда знаю.
Он вытащил иглу. Из раны не потекла кровь. Потекли нити. Чёрные, тонкие, бесконечные. Они выползали из её тела, как змеи, и падали на землю, и там, где падали, земля чернела.
Ткачиха оседала. Медленно. Как тряпичная кукла, из которой вытащили набивку.
— Ты… ещё… вернёшься, — прошептала она. — Ты… всегда… возвращаешься.
Она упала.
Куклы вокруг замерли. А потом начали падать. Одна за другой. Беззвучно. Как срубленные деревья. Их лица — человеческие лица — смотрели в небо, и в глазах у них не было ничего. Ни страха. Ни боли. Ничего.
Элиан стоял. Смотрел. Игла в его руке была чёрной. Он вытер её о плащ. Убрал в рукав.
— Одна, — сказал он тихо. — Минус одна.
Он повернулся, чтобы уйти.
И увидел девушку.
Она стояла на краю поляны. Молодая. Лет двадцати. Волосы мокрые, платье серое, лицо злое. В руке — нож. Обычный, кухонный, но заточенный до бритвенной остроты.
— Ты, — сказала она. — Это ты её убил.
Элиан посмотрел на неё. На нож. На злость в глазах.
— А ты кто? — спросил он.
Она шагнула вперёд.
— Я — та, кто тебя искала.
Конец второй главы.
ГЛАВА 3. МИРА
Она не стала его убивать.
Элиан был готов. Он всегда готов. Игла в рукаве, плащ на плечах, память — в кулаке. Если она бросится — он встретит. Но она не бросилась. Она стояла. Держала нож. Смотрела на него так, как смотрят на человека, которого ненавидят и боятся одновременно.
— Ты её знал? — спросил Элиан.
— Нет, — сказала она. — Но я знаю, кем она была. До того, как стать этим.
Она кивнула на тело. Ткачиха лежала на пне. Волосы её потускнели, стали серыми. Черты лица стёрлись. Она больше не была красивой. Она была просто мёртвой. Как всё в этом лесу.
— И кем она была? — спросил Элиан.
— Женщиной, — сказала девушка. — Обычной. У неё был сын. Мальчик. Лет пяти. Он умер. От лихорадки. Зимой. Она не смогла смириться. И тогда…
Она замолчала.
— Тогда что? — спросил Элиан.
— Тогда она пошла в Нижние Ярусы, — сказала девушка. — К тем, кто умеет плести. Она хотела вернуть сына. Они сказали, что могут. Они соврали.
Элиан посмотрел на куклы. Маленькие. Сморщенные. С человеческими лицами.
— Это не её сын, — сказала девушка, как будто прочитала его мысли. — Это все те, кого она пыталась вернуть. Она не могла остановиться. Она думала, что если сплетёт достаточно — найдёт правильную нить. Найдёт его.
— И не нашла.
— Нет.
Она опустила нож. Не убрала — опустила. Как будто устала держать.
— Её звали Нара, — сказала она. — Она была хорошей. До того, как сломалась.
Элиан ничего не сказал. Он думал о том, что все сломанные когда-то были хорошими. А потом перестали. А потом стали тем, что он убивает за деньги.
— Ты — Элиан, — сказала девушка. — Ткач. Последний.
— Уже нет, — сказал он. — Дар ушёл. Осталось ремесло.
— Ты убил её иглой. Без дара ты бы не смог.
Элиан посмотрел на неё. Внимательнее. Она знала слишком много. Слишком правильно говорила. Слишком уверенно стояла. Как человек, который давно шёл по этому лесу и не заблудился.
— Кто ты? — спросил он.
— Мира.
— Это имя или титул?
— Имя.
— Что тебе нужно?
Она подняла нож. Элиан напрягся. Но она не бросила его. Она повернула рукоятью вперёд.
На рукояти была татуировка.
Маленькая. Чёрная. Игла, пронзающая книгу.
Герб Гильдии.
Элиан смотрел на него долго. Дождь капал с листьев. Где-то в глубине леса что-то ухнуло — первый звук за всё время, кроме плача. Лес оживал. Медленно. Нехотя. Как будто смерть ткачихи сняла с него проклятие.
— Этого не может быть, — сказал Элиан.
— Может, — сказала Мира. — Гильдия не погибла. Она ушла в тень. Я — одна из последних. Меня послали найти тебя.
— Кто послал?
Она улыбнулась. Криво. Без веселья.
— Ты не поверишь.
— Попробуй.
— Твой наставник.
Элиан замер.
Наставник. Слово ударило в грудь, как молот. Он не думал о нём двадцать лет. Заставлял себя не думать. Получалось. Почти.
— Он мёртв, — сказал Элиан.
— Нет, — сказала Мира. — Он жив. И он ждёт.
— Где?
— Внизу. В Нижних Ярусах. Там, где всё началось.
Элиан посмотрел на неё. На нож. На татуировку. На злость в глазах, которая никуда не ушла — просто спряталась.
— Ты врёшь, — сказал он.
— Нет, — сказала она. — Но я не всё говорю.
— Тогда говори всё.
Она покачала головой.
— Не здесь. Не сейчас. Сначала — выживем. Потом — поговорим.
Она убрала нож. Повернулась. Пошла к деревьям. Через десять шагов остановилась. Обернулась.
— Ты идёшь?
Элиан стоял.
Он мог уйти. Мог вернуться в город. Мог допить пиво. Мог забыть. Это было просто. Он умел забывать. Двадцать лет практики.
Но монета в кармане жгла. И слово «наставник» жгло. И девушка на пороге — с нитями вместо глаз — жгла. Всё жгло. Всё требовало. Всё звало.
Элиан вздохнул.
— Иду, — сказал он.
И пошёл.
Конец третьей главы.
ГЛАВА 4. СЛЕД
Они шли молча.
Лес менялся. Медленно, но верно. Кора на деревьях светлела. Листья наливались цветом — не зелёным, но хотя бы серо-зелёным. Где-то вдалеке крикнула птица. Первая. Робкая. Как будто проверяла: можно? Не убьют?
Элиан смотрел на спину Миры. Она шла быстро, уверенно. Не оглядывалась. Не проверяла, идёт ли он. Знала, что идёт. Это раздражало. И уважалось.
— Ты давно в Гильдии? — спросил он.
— Всю жизнь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я родилась там.
— Гильдии нет двадцать лет.
— Гильдии нет на бумаге. В тени — есть.
— Сколько вас?
— Мало. И с каждым днём меньше.
Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на него. Внимательно. Как будто решала — говорить или нет.
— Ткачиха — не первая, — сказала она. — За последний год их было семь. В разных местах. В разных городах. Все — женщины. Все — потерявшие детей. Все — обратившиеся в Нижние Ярусы за помощью.
— И все — искажения, — сказал Элиан.
— Да.
— Кто-то их создаёт.
— Да.
— Кто?
Мира отвернулась. Пошла дальше.
— Тот, кто хочет разорвать мир, — сказала она. — Тот, кто рвёт истории. Тот, кто превращает горе в монстров.
— И кто это?
Она не ответила.
Элиан догнал её. Взял за плечо. Она остановилась. Посмотрела на его руку. Потом — на него.
— Кто это? — повторил он.
— Я не знаю, — сказала она. — Правда не знаю. Но знаю, где искать.
Она достала из-за пазухи что-то. Маленькое. Сложенное вчетверо. Мокрое. Она развернула это — и Элиан увидел карту.
Не бумажную. Не нарисованную. Тканую.
Нити — тонкие, чёрные, красные, золотые — сплетались в изображение города. Аркадия. Все ярусы. Сверху донизу. И в самом низу — маленькая точка. Отмеченная красной нитью.
— Это Первоисточник? — спросил Элиан.
— Нет, — сказала Мира. — Это вход. Тропа. Она ведёт туда, где всё началось. Где Гильдия спрятала своё самое тёмное. И где твой наставник ждёт.
— Почему он не придёт сам?
— Потому что не может. Он… — она запнулась. — Он не совсем там.
— Он мёртв?
— Нет. Хуже.
Она сложила карту. Убрала.
— Нам нужно в Нижние Ярусы. Через Гнилые Броды. Через старые туннели. Через места, где никто не ходит.
— Я знаю дорогу, — сказал Элиан.
— Знаю. Поэтому я тебя и искала.
Она пошла дальше.
Элиан смотрел на её спину. На татуировку на рукояти ножа. На то, как уверенно она шла по лесу, который убил бы любого другого.
Он думал.
Думал о том, что она не сказала. О том, что она сказала слишком много. О том, что где-то в её словах была ложь, но он не мог найти, где именно.
Он догнал её.
— Мира, — сказал он.
— Что?
— Если ты врёшь — я узнаю.
Она обернулась. Улыбнулась. Криво. Как в первый раз.
— Я знаю, — сказала она. — Ты всегда узнаёшь. Ты же Ткач.
— Я не Ткач.
— Пока нет.
Она пошла дальше.
Элиан замер. Стоял. Смотрел, как она уходит. Дождь капал с ветвей. Птица крикнула снова — громче. Смелее.
«Пока нет».
Он не знал, что это значит.
Но хотел узнать.
И это было хуже всего. Потому что хотеть — значит быть живым. А он двадцать лет старался не быть.
Он пошёл за ней.
Конец четвёртой главы.
ГЛАВА 5. КОРЧМАРЬ-ФИЛОСОФ
Корчма стояла на границе.
Не между ярусами — между мирами. С одной стороны — лес, мокрый и злой. С другой — дорога, ведущая вниз, в Гнилые Броды. А сама корчма — как кость в горле у этих мест. Низкая, кривая, с крышей, которая протекала, и дверью, которая не закрывалась. Над входом висела вывеска — доска с нарисованным петухом. Или курицей. Или чем-то, что когда-то было птицей, а теперь стало абстракцией.
— Здесь, — сказала Мира.
Элиан посмотрел на корчму. Потом на неё.
— Ты уверена?
— Да.
— Это не корчма. Это сарай, который решил, что он корчма.
— Внутри лучше.
Она толкнула дверь. Дверь застонала. Открылась.
Внутри было лучше. Не сильно. Но лучше.
Очаг горел. Столы стояли. За одним из них сидел старик.
Он был худ. Сух. Как палка, которую забыли в земле. Седые волосы торчали в разные стороны. Глаза — живые, острые, молодые. Он смотрел на вошедших и улыбался. Не приветливо. Не зло. Просто улыбался. Как человек, который давно ждал гостей и уже не надеялся.
— Элиан, — сказал он.
Элиан остановился.
Он не знал этого старика. Никогда не видел. Но старик знал его. Это было видно. По глазам. По улыбке. По тому, как он произнёс имя — мягко, как произносят имя сына, который вернулся домой.
— Мы знакомы? — спросил Элиан.
— Нет, — сказал старик. — Но я знал твоего отца.
Мир замер.
Дождь стучал по крыше. Очаг трещал. Мира стояла у двери, скрестив руки. Она не удивилась. Она знала. Она привела его сюда не случайно.
Элиан подошёл. Сел напротив старика. Не потому, что хотел. Потому что ноги сами.
— Мой отец умер, — сказал он. — Двадцать лет назад.
— Да, — сказал старик. — Я был на похоронах.
— Я не помню тебя.
— Ты не помнишь многое. Это нормально. Ты сам так решил.
Старик налил вина. Два стакана. Один — Элиану. Один — себе. Вино было тёмное, густое, пахло землёй.
— Меня зовут Корвин, — сказал он. — Я был библиотекарем Гильдии. Потом — архивариусом. Потом — никем. Сейчас — корчмарём. Не самой плохой карьерой.
— Гильдия мертва, — сказал Элиан.
— Да, — согласился Корвин. — Как и твой отец. Как и многие. Но мёртвое не значит исчезнувшее. Оно просто ждёт. В подвалах. В книгах. В памяти.
Он отпил вина. Посмотрел на Элиана.
— Ты убил ткачиху, — сказал он. — Хорошо. Но это не победа. Это симптом.
— Симптом чего?
— Болезни. Мир болеет, Элиан. Истории гниют. Люди теряют память. Реальность рвётся. И кто-то рвёт её намеренно.
— Кто?
Корвин поставил стакан. Посмотрел на Миру. Потом — на Элиана.
— Ты знаешь, что такое Первоисточник? — спросил он.
— Легенда. Сказка для детей.
— Нет. Не легенда. Это книга. Настоящая. Она существует. Она спрятана. И она умирает.
— Где?
— Внизу. Глубоко. Глубже, чем Нижние Ярусы. Глубже, чем всё, что ты знаешь.
Он наклонился вперёд.
— Я был там, Элиан. Я видел её. Двадцать лет назад. Твой отец показал мне. И тогда я понял: мир держится на одной книге. И если она порвётся — всё исчезнет.
— Почему ты не спас её?
— Потому что не могу. Никто не может. Только Ткач.
— Я не Ткач.
— Пока нет.
Элиан вздрогнул. Второй раз за день. Те же слова. Тот же смысл.
— Ты можешь вернуть дар, — сказал Корвин. — Есть способ. Но он опасен. Ты должен спуститься. Найти Первоисточник. И переписать себя.
— Переписать?
— Да. Ты забыл не случайно. Ты сам стёр свою память. Чтобы не сойти с ума. Чтобы выжить. Но теперь это тебя убивает. Ты пуст, Элиан. Ты сам это знаешь. И пустота растёт.
Он допил вино.
— Ты можешь остаться здесь, — сказал он. — Допить. Забыть. Умереть через двадцать лет в какой-нибудь канаве. Или можешь спуститься. Найти. Вспомнить. И, возможно, спасти не только себя.
— А если я не хочу спасать мир?
Корвин улыбнулся. Грустно.
— Тогда ты не тот, кем я тебя помню.
Он встал. Подошёл к стене. Отодвинул доску. За ней была ниша. В нише — свёрток. Ткань. Старая. Пыльная.
Он взял его. Положил на стол. Развернул.
Внутри была книга.
Тонкая. В кожаном переплёте. Без названия. Без имени автора.
— Дневник, — сказал Корвин. — Твоего отца. Он вёл его до самой смерти. Здесь всё. Путь. Тайна. Цена.
Элиан смотрел на книгу. На переплёт. На пыль.
— Почему ты отдаёшь её мне?
— Потому что пришло время. И потому что ты — единственный, кто может прочитать.
— Почему?
Корвин посмотрел на него. Долго. Серьёзно.
— Потому что написана она твоей кровью.
Тишина.
Очаг треснул. Искры взлетели. Дождь стучал. Мира у двери молчала.
Элиан протянул руку. Взял книгу.
Она была тёплая. Как живая.
— Что там? — спросил он.
— Ответы, — сказал Корвин. — И вопросы. Много вопросов. Но главный один.
— Какой?
Корвин сел. Посмотрел на огонь.
— Что ты готов отдать, чтобы вспомнить?
Конец пятой главы.
ГЛАВА 6. ПОГОНЯ
Ночь они переждали в корчме.
Корвин не задавал вопросов. Он просто ушёл в подсобку, вернулся с двумя одеялами и бутылкой чего-то, что пахло дёгтем и называлось «настойкой от всех болезней». Элиан не пил. Мира выпила залпом. Поморщилась. Села у очага. Уставилась на огонь.
Элиан открыл дневник отца.
Первая страница была пуста. Вторая — тоже. Он листал. Пусто. Пусто. Пусто. Ни одной записи. Ни одного слова. Только пожелтевшие страницы, пахнущие пылью и чем-то ещё. Чем-то знакомым.
Кровью.
— Корвин, — позвал он.
Старик вышел из подсобки. Вытирал руки о тряпку.
— Что?
— Дневник пуст.
Корвин подошёл. Посмотрел. Взял книгу. Полистал. Нахмурился.
— Странно, — сказал он. — Я видел его двадцать лет назад. Он был полон.
— Чем?
— Словами. Рисунками. Картами. Твой отец был одержим. Он записывал всё. Каждую мысль. Каждую догадку. Каждую ошибку.
Он вернул книгу.
— Возможно, он стёр их сам. Перед смертью. Чтобы никто не прочитал.
— Или чтобы прочитал только я, — сказал Элиан.
Корвин посмотрел на него. Долго.
— Возможно.
Он отошёл. Сел у очага. Закрыл глаза.
— Спите, — сказал он. — Утром будет тяжело.
Элиан не спал.
Он сидел у окна. Смотрел в темноту. Дождь кончился. Лес молчал. Мира спала на лавке. Дышала ровно. Как человек, который умеет спать где угодно. Как солдат. Как убийца.
Он думал.
О дневнике. О пустых страницах. О крови, которой они пахли.
Он думал о том, что отец никогда не говорил с ним. Никогда не учил. Никогда не обнимал. Только смотрел. Издалека. Как на инструмент, который ещё не готов.
А потом умер.
Элиан не плакал на похоронах. Не мог. Что-то внутри было сломано. Он думал, что это горе. Теперь он знал: это была пустота. Та самая. Которая росла.
Он закрыл глаза.
И тут услышал.
Шаги.
Много. Мерные. Тихие. Так ходят люди, которые умеют ходить тихо. Люди, которых учили.
Элиан открыл глаза. Встал. Подошёл к Мире. Тронул за плечо.
Она проснулась мгновенно. Без вздоха. Без вопроса. Посмотрела на него. Он кивнул на дверь.
Она поняла.
Взяла нож. Встала. Бесшумно.
Корвин уже не спал. Он стоял у очага. Смотрел на дверь.
— Сколько? — спросил Элиан.
— Десять, — сказал Корвин. — Может, двенадцать.
— Кто?
— Люди Нокса. Канцлер Гильдии. Я знал, что он найдёт вас. Он всегда находит.
— Ты нас выдал?
Корвин посмотрел на него. Обиженно.
— Я стар, — сказал он. — Но не глуп. Они шли за вами. С самого леса. Я чувствовал.
— Почему не сказал?
— Потому что вы бы ушли. А я хотел поговорить.
Он улыбнулся. Виновно.
— Прости. Эгоизм старика.
Дверь рухнула.
Не открылась — рухнула. Слетела с петель. В проём влетели люди. Чёрные плащи. Чёрные маски. Мечи. Короткие. Быстрые. Смертельные.
Элиан ударил первого иглой в горло. Тот упал. Второго — в глаз. Третьего — в сердце. Быстро. Три движения. Три трупа.
Мира дралась ножом. Хуже. Но злее. Она не убивала — она калечила. Резала сухожилия. Вскрывала запястья. Люди кричали. Падали. Она шла дальше.
Корвин стоял у очага. Не двигался. Смотрел.
— Наверх! — крикнул он. — Там люк! Ведёт на крышу!
Элиан схватил Миру за руку. Потащил. Она сопротивлялась. Хотела драться. Он не слушал. Тащил.
Они взлетели по лестнице. Люк. Крыша. Дождь. Холод. Ночь.
Внизу кричали. Кто-то умирал. Кто-то бежал.
Элиан посмотрел вниз. Люди Нокса выбегали из корчмы. Один остановился. Посмотрел наверх. Снял маску.
Лицо было молодое. Злое. Знакомое.
— Элиан! — крикнул он. — Предатель!
Элиан замер.
— Ты убил их всех! — кричал молодой. — Забыл? Ты убил их! Своих! Братьев! Сестёр! Ты!
Элиан смотрел на него. Не понимал. Не помнил. Но что-то внутри сжалось. Что-то тёмное. Что-то старое.
— Кто ты? — спросил он.
Молодой засмеялся. Горько. Зло.
— Ты не помнишь меня. Конечно. Ты никого не помнишь. Ты стёр нас. Всех. Как будто нас не было.
Он поднял арбалет. Навёл.
— Но я помню тебя.
Выстрел.
Элиан оттолкнул Миру. Болт вонзился ему в плечо. Боль. Горячая. Знакомая.
Он упал.
Мира закричала. Схватила его. Потащила. Крыша. Край. Прыжок.
Они упали в грязь. В темноту. В никуда.
Сверху кричали. Стреляли. Мимо.
Мира тащила его. Быстро. Через кусты. Через грязь. Через лес. Он терял сознание. Кровь шла. Много.
— Не смей, — шипела она. — Не смей умирать. Ты мне нужен.
— Зачем? — прошептал он.
— Затем что ты — единственный, кто может это закончить.
— Что закончить?
Она не ответила.
Она тащила его дальше.
Конец шестой главы.
ГЛАВА 7. ДЕРЕВНЯ
Он очнулся в темноте.
Не в лесу. Не в корчме. В помещении. Деревянные стены. Земляной пол. Запах дыма. Запах трав. Запах чего-то ещё. Чуть сладкого. Чуть гнилого.
Он лежал на чём-то мягком. Солома. Одеяло. Плечо болело. Перевязано. Чисто. Кто-то умел.
Он повернул голову.
Мира сидела рядом. На табурете. Смотрела на него. Уставшая. Злая. Живая.
— Очнулся, — сказала она.
— Где мы?
— Не знаю. Деревня. Какая-то. Мы шли два дня. Ты бредил. Я несла тебя. Потом нашла это место.
— Два дня?
— Да.
Он попытался сесть. Боль ударила в плечо. Он зашипел. Лёг обратно.
— Не дёргайся, — сказала Мира. — Болт был отравлен. Не смертельно. Но неприятно. Я вытащила. Промыла. Ты выжил.
— Почему?
— Не знаю. Ты упрямый.
Она встала. Подошла к окну. Посмотрела наружу.
— Здесь странно, — сказала она. — Деревня. Дома. Очаги горят. Но людей нет.
— Совсем?
— Совсем. Только дети.
Элиан замер.
— Дети?
— Да. Много. Играют. На улице. С самого утра. Не заходят. Не разговаривают. Просто играют.
— Во что?
Мира обернулась. Посмотрела на него. В её глазах было что-то. Что-то, что он видел редко. Страх.
— Пойди посмотри сам, — сказала она.
Он встал.
Боль была. Но он привык. К боли он привык давно. Он подошёл к окну. Посмотрел.
Деревня была маленькая. Десяток домов. Площадь. Колодец. Всё как надо. Всё правильно. Кроме одного.
Дети.
Их было много. Десятка три. Может, больше. От трёх лет до двенадцати. Они сидели на земле. Кругом. И плели.
Из травы.
Травинки. Стебли. Листья. Они связывали их. Скручивали. Плели. Маленькие фигурки. Человечки. Руки. Ноги. Головы. Глаза.
Фигурки были похожи на людей.
Слишком похожи.
— Они делают это с утра, — сказала Мира. — Не едят. Не пьют. Не плачут. Просто плетут.
— Где взрослые?
— Не знаю. Дома пусты. Еда на столах. Одежда на стульях. Как будто они ушли. И не вернулись.
Элиан смотрел.
Один мальчик — лет семи, рыжий, конопатый — держал в руках фигурку. Закончил. Поднял. Посмотрел. Улыбнулся.
Фигурка была с лицом.
Лицом Элиана.
— Мира, — сказал он тихо.
— Вижу.
— Нам нужно уходить.
— Не можем. Ты ранен. И… — она замолчала.
— Что?
— Они не пустят.
Он посмотрел на неё.
— Они не агрессивные, — сказала она. — Но когда я пыталась выйти — они встали. Все. Молча. И загородили дорогу. Я не стала драться с детьми.
Элиан смотрел на мальчика. На фигурку. На улыбку.
— Это не дети, — сказал он.
— Что?
— Это нити. Кто-то плетёт из них. Использует. Как ткачиха использовала кукол.
Он отвернулся от окна. Посмотрел на свои руки. На иглу. На шрам на ладони.
— Мне нужно выйти, — сказал он.
— Ты ранен.
— Я знаю.
— Они тебя не пустят.
— Я знаю.
Он взял иглу. Пошёл к двери.
Мира схватила его за руку.
— Элиан.
Он остановился. Посмотрел на неё.
— Ты не в себе, — сказала она. — Ты не Ткач. Ты не можешь их остановить.
— Могу, — сказал он. — Я не знаю как. Но могу.
— Откуда ты знаешь?
Он посмотрел на неё. Долго.
— Потому что я чувствую, — сказал он. — Что-то тянет. Изнутри. Как будто нить. Как будто зов.
Она отпустила его руку.
— Тогда иди, — сказала она. — Но если ты умрёшь — я тебя не похороню.
— Договорились.
Он открыл дверь. Вышел.
Дети подняли головы.
Все. Сразу. Тридцать пар глаз. Молодых. Пустых. Мёртвых.
Они смотрели на него.
Они ждали.
Конец седьмой главы.
ГЛАВА 8. ДЕТИ-НИТИ
Он шёл медленно.
Боль в плече пульсировала. Кровь сочилась сквозь повязку. Но он шёл. Потому что не мог не идти.
Дети смотрели.
Они не двигались. Не вставали. Не убегали. Просто смотрели. И плели. Руки двигались сами. Механически. Как у марионеток. Как у тех, кто давно перестал быть собой.
Элиан подошёл к мальчику. Рыжему. Конопатому. Тому, что держал фигурку с его лицом.
Мальчик поднял голову. Улыбнулся.
— Ты пришёл, — сказал он. Голос был детский. Но интонации — чужие. Взрослые. Старые.
— Кто ты? — спросил Элиан.
— Я — мальчик.
— Нет. Кто ты на самом деле?
Мальчик засмеялся. Тонко. Как ребёнок. Как старик.
— Я — тот, кем ты был. Тот, кем ты мог бы стать. Тот, кем ты станешь.
Элиан смотрел на него. На фигурку. На траву. На нити, которые тянулись от пальцев мальчика к земле. К домам. К колодцу. Ко всему.
— Ты — искажение, — сказал он.
— Я — история, — сказал мальчик. — История, которую ты не рассказал. История, которую ты забыл. История, которую ты убил.
Он протянул фигурку.
— Возьми. Она твоя.
Элиан не взял.
— Что ты сделал с деревней?
— Ничего. Они ушли. Сами. Они хотели уйти. Я помог.
— Куда?
— Туда, где всё заканчивается. Туда, где истории умирают.
Мальчик улыбнулся.
— Ты можешь их вернуть. Если хочешь. Если сможешь.
Элиан посмотрел на свои руки. На иглу. На шрам.
— Как?
— Разорви нити, — сказал мальчик. — Все. Одну за другой. Освободи их. Освободи себя.
— А если не смогу?
Мальчик засмеялся снова.
— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Будешь играть с нами. Плести. Забывать.
Он поднял фигурку.
— Как они.
Элиан сжал иглу.
Он не знал, что делать. Не знал, как рвать нити. Не знал, работает ли его дар. Не знал, жив ли он вообще.
Но он чувствовал.
Что-то внутри. Там, где была пустота. Что-то шевелилось. Тонкое. Слабое. Как росток сквозь асфальт. Как искра в золе.
Он закрыл глаза.
И увидел нити.
Они были везде. Тонкие. Чёрные. Они тянулись от детей к земле. От земли к домам. От домов к небу. Они оплетали всё. Как паутина. Как клетка.
Он открыл глаза.
— Я вижу, — сказал он.
Мальчик перестал улыбаться.
— Что ты видишь?
— Тебя.
Элиан ударил иглой.
Не в мальчика. В нить. В ту, что тянулась от его пальцев к земле. Тонкую. Чёрную. Живую.
Нить лопнула.
Мальчик закричал.
Не по-детски. По-взрослому. Больно. Страшно. Как будто из него вырвали что-то. Что-то важное. Что-то, без чего он не мог жить.
Элиан ударил снова. Ещё нить. Ещё. Ещё.
Дети кричали.
Все. Сразу. Тридцать голосов. Один крик. Один ужас.
Элиан не останавливался.
Он рвал нити. Одну за другой. Быстро. Жестоко. Без жалости. Потому что жалость — это то, что убивает. А он не хотел умирать.
Нить за нитью.
Крик за криком.
А потом стало тихо.
Дети упали.
Все. Сразу. Как куклы. Как марионетки, у которых обрезали верёвки. Они лежали на земле. Не двигались. Не дышали.
Элиан стоял. Смотрел. Руки дрожали. Игла была чёрной. Не от грязи. От чего-то другого.
Он посмотрел на ладони.
Чернила.
Чёрные. Густые. Они сочились из его кожи. Из пор. Из шрамов. Как кровь. Как слёзы. Как слова, которые он не сказал.
— Элиан.
Мира стояла рядом. Смотрела на его руки. На чернила. На детей.
— Ты… — начала она.
— Я знаю, — сказал он.
Он не знал.
Но чернила знали.
Они текли по его пальцам. По ладоням. По запястьям. И складывались в буквы.
В слова.
В карту.
Конец восьмой главы.
ГЛАВА 9. ЧЕРНИЛА
Он не мог остановить.
Чернила текли. Медленно. Густо. Они стекали по пальцам, капали на землю, растекались в лужицы. И в этих лужицах появлялись линии. Точки. Символы.
Карта.
Мира подошла ближе. Присела. Посмотрела на землю. На линии. На символы.
— Это Аркадия, — сказала она. — Все ярусы. Сверху донизу.
Она провела пальцем по одной из линий.
— Это дорога. Отсюда. Через Гнилые Броды. Через старые туннели. Вниз.
— Куда вниз?
— В самое дно. Туда, где никто не был.
Она подняла глаза. Посмотрела на него.
— Это карта к Первоисточнику.
Элиан смотрел на свои руки. Чернила всё ещё текли. Но меньше. Медленнее. Как будто заканчивались.
— Я не знал, что могу так, — сказал он.
— Ты и не мог, — сказала Мира. — Раньше. Дар вернулся. Частично.
— Почему?
Она пожала плечами.
— Может, потому что ты убил ткачиху. Может, потому что дети. Может, потому что мир умирает и торопится отдать тебе то, что должен.
Она встала. Посмотрела на детей. Они лежали. Не двигались. Но дышали. Живые. Просто спящие. Просто пустые.
— Они очнутся, — сказала Мира. — Через день. Может, два. Будут помнить, что что-то было. Но не что.
— Взрослые?
— Их нет. Ткачиха забрала их. Или тот, кто создал ткачиху.
— Куда?
— Туда же, куда ведёт карта.
Она посмотрела на него.
— Вниз.
Элиан кивнул. Посмотрел на землю. На карту. На путь. Он был длинный. Опасный. Через места, о которых он слышал только легенды. Через туннели, где живут те, кто не должен жить. Через ярусы, где реальность гниёт.
— Сколько идти? — спросил он.
— Не знаю. Дней пять. Может, больше. Если не убьют.
— Кто?
— Все. Гильдия. Нокс. Искажения. Те, кто не хочет, чтобы ты дошёл.
— А кто хочет?
Она посмотрела на него. Долго.
— Я, — сказала она. — И, может быть, твой наставник.
— Ты говорила, он жив.
— Жив. Но не так, как ты думаешь.
— Как?
Она отвернулась. Пошла к дому. Остановилась у двери.
— Скоро узнаешь. Слишком скоро.
Она вошла.
Элиан остался. Стоял. Смотрел на карту. На чернила. На свои руки.
Чернила высохли.
Он поднял иглу. Посмотрел на неё. На кончик. На черноту.
— Что ты такое? — спросил он.
Игла не ответила.
Но где-то в глубине, в самой глубине, он почувствовал, как что-то шевельнулось. Что-то старое. Что-то тёмное. Что-то, что ждало.
Он убрал иглу. Пошёл в дом.
Надо было идти.
Конец девятой главы.
ГЛАВА 10. КАРТА
Они вышли на рассвете.
Дети спали. Все. Вповалку. На площади. На траве. У колодца. Они дышали. Живые. Просто уставшие. Просто пустые. Элиан не стал их будить. Нечего было сказать.
Мира шла впереди. Он — за ней. Плечо болело. Но терпимо. Он привык.
Лес за деревней был другой. Не как за Гнилыми Бродами. Не больной. Не злой. Просто старый. Очень старый. Деревья здесь стояли так давно, что забыли, зачем растут. Они не мешали. Не помогали. Просто были.
Дорога шла вниз.
Сначала — незаметно. Лес. Тропа. Мокрая земля. Потом — круче. Камни. Корни. Склон. Потом — ступени.
Каменные. Старые. Слишком ровные для природы. Их сделали. Давно. Очень давно. И забыли.
— Это старый путь, — сказала Мира. — Гильдия проложила его. Когда строила Аркадию.
— Зачем?
— Чтобы спускаться. Вниз. Туда, где всё началось.
Она остановилась. Посмотрела на него.
— Здесь мы оставим карту. Дальше — по памяти.
— Ты была здесь?
— Один раз. Давно. С твоим наставником.
— Он привёл тебя?
— Да. И оставил. Чтобы я нашла тебя. Когда придёт время.
Элиан смотрел на ступени. На камни. На темноту внизу. Там, где кончался свет. Там, где начиналось что-то другое.
— Что там? — спросил он.
— Туннели, — сказала Мира. — Древние. Их рыли не люди. Что-то другое. Что-то, что жило здесь до нас. Они ведут в Нижние Ярусы. Но не туда, где живут люди. Глубже. Туда, где живут истории.
— Истории?
— Да. Забытые. Порванные. Мёртвые. Они там. Бродят. Ищут. Ждут.
— Чего?
— Тех, кто их прочитает.
Она пошла вниз.
Элиан за ней.
Ступени. Камень. Темнота. С каждым шагом свет уходил. С каждым шагом становилось холоднее. Не как зимой. Как в могиле. Как в месте, где никогда не было солнца.
На двадцатой ступени он остановился.
Посмотрел назад.
Свет. Деревья. Небо. Всё это было далеко. Слишком далеко. Как будто он уже умер. Как будто он уже не там.
— Элиан, — позвала Мира.
Он повернулся.
Она стояла в темноте. Ждала.
— Идёшь?
Он вздохнул.
— Иду.
И шагнул.
Вниз.
В темноту.
В то место, где всё началось. И где всё должно было закончиться.
Конец десятой главы.
ГЛАВА 11. БИБЛИОТЕКА
Туннель не кончался.
Они шли час. Два. Три. Темнота была плотная, как смола. Элиан держал иглу в руке — не для боя, для света. Кончик иглы слабо мерцал. Чернила на его пальцах светились в темноте. Слабо. Но достаточно, чтобы видеть ступени под ногами.
— Ты знала, что так будет? — спросил он.
— Нет, — сказала Мира. — Я шла здесь один раз. С твоим наставником. Тогда было светлее.
— Почему?
— Потому что он нёс факел. А я — нет.
Она шла впереди. Уверенно. Как будто видела в темноте. Может, видела. Элиан не спрашивал.
Ступени кончились.
Перед ними открылся зал.
Огромный. Круглый. Сводчатый. Как храм. Как могила. Как место, где когда-то молились чему-то, что не имело имени.
Свет.
Слабый. Зелёный. Откуда-то сверху. От грибов. Они росли на потолке. Тысячи. Миллионы. Они светились. И в этом свете Элиан увидел.
Книги.
Полки. Стеллажи. Шкафы. Они стояли везде. Вдоль стен. В центре. Кольцами. Лабиринтом. Их были тысячи. Десятки тысяч. Они уходили вверх, в темноту, туда, где грибы светились, как звёзды.
— Библиотека, — сказала Мира.
— Гильдии?
— Нет. Старше. Это было здесь до Гильдии. До Аркадии. До всего.
Она подошла к ближайшей полке. Провела пальцем по корешкам.
— Здесь хранятся истории. Все. Каждое слово, которое когда-либо было сказано. Каждая мысль, которая когда-либо была подумана. Каждый сон, который когда-либо был забыт.
— Почему они здесь?
— Потому что их никто не читает. Забытые истории гниют. Они спускаются вниз. Сюда. Где их никто не найдёт.
Она вытащила одну книгу. Тонкую. Без названия.
— Эта — твоя, — сказала она. — Ты написал её. В детстве. Про мальчика, который умел летать.
Элиан взял книгу. Открыл.
Пусто.
— Она пустая, — сказал он.
— Да. Ты забыл её. Все забыли. Поэтому она здесь.
Она вернула книгу на полку.
— Идём. Нам нужно найти выход.
— Выход куда?
— В Нижние Ярусы. Настоящие. Не те, где живут люди. Глубже.
Они пошли.
Лабиринт.
Полки. Книги. Свет грибов. Тишина. Только шаги. Только дыхание. Только шорох страниц. Как будто книги шептались. Как будто они знали, что пришли гости.
Элиан смотрел.
Он видел названия. На корешках. Некоторые — на языках, которых не знал. Некоторые — на языках, которых не существовало. Некоторые — просто символы. Некоторые — ничего.
— Здесь есть всё? — спросил он.
— Всё, что было забыто, — сказала Мира. — Всё, что было потеряно. Всё, что было убито.
— Даже люди?
Она остановилась.
— Что?
— Люди. Их истории. Здесь есть истории людей?
Она посмотрела на него. Долго.
— Да, — сказала она. — Здесь есть истории людей. Тех, кого забыли. Тех, кого стёрли. Тех, кого ты стёр.
Элиан замер.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего. Пока ничего. Идём.
Она пошла дальше.
Он стоял.
Смотрел на полки.
Где-то здесь. Среди миллионов книг. Была одна. С его именем. С его памятью. С его жизнью.
Он хотел найти её. Хотел открыть. Хотел вспомнить.
Но боялся.
Он пошёл за Мирой.
Конец одиннадцатой главы.
ГЛАВА 12. УЧЕНИК
Они шли долго.
Зал не кончался. Он тянулся. Изгибался. Ветвился. Как корни дерева. Как вены. Как память.
Элиан устал. Плечо болело. Чернила на пальцах высохли. Свет от иглы погас. Теперь их вели только грибы. Зелёные. Тусклые. Мёртвые.
— Привал, — сказала Мира.
Она села у полки. Прислонилась к книгам. Закрыла глаза.
Элиан сел напротив. Смотрел на неё.
— Расскажи, — сказал он.
— Что?
— О наставнике. О Гильдии. О том, что ты знаешь.
Она открыла глаза. Посмотрела на него.
— Это долго.
— У нас есть время.
Она вздохнула. Помолчала.
— Гильдия была не такой, как ты думаешь, — начала она. — Не только школа Ткачей. Не только ремесло. Это был орден. Тайный. Древний. Они хранили истории. Настоящие. Не те, что рассказывают дети. Не те, что продают на рынках. Настоящие. Те, что создают реальность.
— И что случилось?
— Они раскололись. Две фракции. Одни хотели хранить. Другие — использовать. Одни хотели защищать мир. Другие — переписать его.
— Твой наставник был во второй.
— Да. И твой отец. И многие. Они хотели создать идеальный мир. Без боли. Без смерти. Без страха.
— И что пошло не так?
— Всё. Они создали Первоисточник. Книгу. Но она оказалась слишком сильной. Она начала писать сама. Не то, что они хотели. То, что они боялись.
— Что она написала?
Мира закрыла глаза. Помолчала.
— Тебя, — сказала она.
Элиан замер.
— Что?
— Она написала тебя. Таким, какой ты есть. Ткачом. С даром. С проклятием. С пустотой внутри.
— Я не понимаю.
— Ты — не человек, Элиан. Ты — история. История, которую Первоисточник рассказал сам себе. Чтобы не сойти с ума.
Тишина.
Грибы светились. Книги молчали. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Как часы. Как сердце.
— Ты врёшь, — сказал он.
— Нет.
— Я помню своё детство. Помню отца. Помню дом.
— Ты помнишь то, что Первоисточник тебе дал. Воспоминания. Ложные. Но убедительные. Он умеет. Он — книга. Он — мастер.
Элиан смотрел на свои руки. На иглу. На шрамы. На чернила.
— Тогда кто я?
— Ты — Ткач. Настоящий. Первый. Единственный. Ты был создан, чтобы чинить истории. Но что-то пошло не так. Ты сломался. И Первоисточник спрятал тебя. В человеческую жизнь. В забытьё. Чтобы ты не разрушил всё.
Она открыла глаза. Посмотрела на него.
— А теперь ты просыпаешься. И мир боится.
Элиан молчал.
Он не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Всё, что он помнил, — ложь. Всё, что он знал, — иллюзия. Всё, что он любил, — никогда не было.
— Лиана, — сказал он. — Она была настоящей?
Мира отвела взгляд.
— Не сейчас, — сказала она. — Не здесь.
— Сейчас.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если я скажу тебе сейчас — ты сойдёшь с ума. А ты нужен мне живым.
Она встала.
— Идём. Выход близко.
Он не двинулся.
— Ты знаешь, кто я, — сказал он. — Ты знала с самого начала.
— Да.
— И ты всё равно пришла.
— Да.
— Почему?
Она обернулась. Посмотрела на него.
— Потому что ты — мой отец.
Тишина.
Элиан смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На что-то знакомое. Что-то, что он видел раньше. Давно. В другой жизни.
— Что?
— Ты — мой отец, — повторила она. — И Лиана — моя мать. Я — ваша дочь. Та, которую вы забыли. Та, которую вы стёрли. Та, которую вы убили.
Она отвернулась.
— Идём. Выход.
Она пошла.
Элиан остался.
Стоял. Смотрел ей вслед. Чувствовал, как что-то внутри ломается. Что-то, что он только начал собирать.
Он пошёл за ней.
Конец двенадцатой главы.
ГЛАВА 13. ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Выход был там, где сказала Мира.
Арка. Каменная. Старая. За ней — свет. Не зелёный. Серый. Дневной. Настоящий.
Они вышли.
Перед ними лежал Нижний Ярус. Настоящий. Не тот, где жили люди. Тот, где жили тени.
Город.
Руины. Обломки. Кости зданий. Улицы, которые никуда не вели. Дома без стен. Крыши без домов. Всё серое. Всё мёртвое. Всё забытое.
— Это Аркадия? — спросил Элиан.
— Да, — сказала Мира. — Первая. Настоящая. Та, с которой всё началось.
— Почему она здесь?
— Потому что её забыли. Когда построили новую Аркадию, старую спустили вниз. Вместе с историями. Вместе с людьми.
— Людьми?
— Да. Они всё ещё здесь. Некоторые. Те, кто не смог уйти.
Она пошла вперёд. По улице. По камням. По костям.
Элиан за ней.
Он смотрел по сторонам. На дома. На окна. На двери. Иногда в окнах мелькали тени. Иногда в дверях стояли фигуры. Иногда кто-то смотрел. Молча. Без злобы. Без интереса. Просто смотрел.
— Они не нападают? — спросил он.
— Нет, — сказала Мира. — Они ждут.
— Чего?
— Тебя.
Она остановилась. У большого здания. Круглого. С куполом. Как храм. Как библиотека. Как место, где когда-то было что-то важное.
— Здесь, — сказала она.
— Что здесь?
— Твой наставник.
Она толкнула дверь. Дверь открылась. Легко. Как будто ждала.
Внутри было темно. Потом — свет. Свечи. Много. Они горели сами. Без огня. Без воска.
В центре зала стоял человек.
Старый. Очень старый. Сгорбленный. С палкой. С бородой до пола. Глаза — закрыты.
— Элиан, — сказал он. Не открывая глаз. — Ты пришёл.
Элиан шагнул вперёд.
— Ты — мой наставник?
— Был. Давно. До того, как ты меня убил.
Он открыл глаза.
Они были белые. Без зрачков. Без радужки. Просто белые. Как мел. Как снег. Как пустота.
— Ты убил меня, Элиан. Двадцать лет назад. Ты вонзил мне иглу в сердце. И стёр себе память. Чтобы не помнить.
Элиан замер.
— Я не помню.
— Знаю. Это было милосердие. К себе. Не ко мне.
Старик улыбнулся. Грустно.
— Но я не умер. Не совсем. Первоисточник не дал. Он держит меня здесь. Как напоминание. Как урок.
— Урок чего?
— Того, что нельзя убивать своих учителей. Даже если они этого заслуживают.
Он подошёл ближе. Опираясь на палку. Медленно. Как будто каждый шаг — боль.
— Ты хочешь знать, кто ты. Ты хочешь знать, что делать. Ты хочешь спасти мир. Или себя. Или её.
Он кивнул на Миру.
— Она сказала тебе. Про отца. Про дочь. Про ложь.
— Да.
— Она сказала не всё.
Элиан посмотрел на Миру. Она отвела взгляд.
— Что она не сказала?
Старик подошёл вплотную. Посмотрел на него. Белыми глазами. В самую душу.
— Она не сказала, что Первоисточник умирает. Что если он умрёт — всё исчезнет. Всё. Не только Аркадия. Всё. Все миры. Все истории. Всё, что когда-либо было.
— И что?
— И что спасти его может только один человек. Ты. Но цена — жизнь. Твоя. Или её.
Он кивнул на Миру.
— Одного из вас.
Тишина.
Свечи горели. Тени плясали. Где-то в глубине храма что-то шевельнулось. Что-то большое.
— Выбирай, — сказал старик. — У тебя есть время. До рассвета.
Он повернулся. Пошёл в темноту. Исчез.
Элиан стоял.
Мира смотрела на него.
— Это правда? — спросил он.
— Да.
— Ты знала?
— Да.
— И молчала?
— Да.
Он подошёл к ней. Близко. Очень близко.
— Почему?
Она посмотрела на него. В глаза. Прямо.
— Потому что я хочу жить, — сказала она. — И потому что ты — мой отец. И потому что я не знаю, что хуже.
Он смотрел на неё.
Дочь. Девушка. Ребёнок. Женщина. Всё сразу. Всё в одном.
— Я не знаю тебя, — сказал он.
— Знаю, — сказала она. — Ты забыл. Но я помню. Я помню всё. Каждый день. Каждую ночь. Двадцать лет. Я помню, как ты держал меня на руках. Как ты пел мне. Как ты улыбался.
Она замолчала.
— А потом ты ушёл. И не вернулся.
Элиан закрыл глаза.
— Я не помню.
— Знаю. Поэтому я не виню.
Она отвернулась. Пошла к выходу.
— У нас есть до рассвета. Решай.
Она вышла.
Он остался.
Один.
Со свечами. С тишиной. С выбором.
Конец тринадцатой главы.
ГЛАВА 14. НОКС
Он не спал.
Сидел у стены. Смотрел на свечи. Думал.
Дочь. Мира. Живая. Настоящая. Его. Его и Лианы. Плоть от плоти. Кровь от крови.
И выбор.
Он или она.
Он не знал, что выбрать. Не знал, что правильно. Не знал, что хуже.
Он думал о Лиане. О её глазах. О её голосе. О её руках. О том, как она смеялась. О том, как она плакала. О том, как она умерла.
Он не помнил. Но чувствовал. Где-то там, в пустоте, было что-то. Что-то тёплое. Что-то живое. Что-то, что он убил.
Дверь открылась.
Он поднял голову.
Вошёл человек.
Высокий. Худой. В чёрном. Плащ. Сапоги. Перчатки. Лицо — острое, злое, усталое. Глаза — серые, как камень. Губы — тонкие. Улыбка — отсутствовала.
— Элиан, — сказал он. — Наконец-то.
— Нокс.
— Ты знаешь меня?
— Мира говорила.
— Она много говорит. Это её проблема.
Он подошёл. Сел напротив. На пол. Как равный. Как гость. Как враг, который не торопится.
— Я не хочу тебя убивать, — сказал Нокс. — Правда. Мне нужна твоя помощь.
— Помощь?
— Первоисточник умирает. Ты знаешь. Ты, наверное, чувствуешь. Мир гниёт. Истории рвутся. Люди теряют память. Скоро всё исчезнет. Не только Аркадия. Всё.
— И?
— И я хочу это остановить. Ты — единственный, кто может. Я — единственный, у кого есть ресурсы. Вместе мы можем спасти мир.
— А цена?
Нокс помолчал.
— Цена? — переспросил он. Как будто не понял.
— Ты сказал — помощь. За помощь платят. Что ты хочешь?
Нокс улыбнулся. Впервые. Улыбка была нехорошая. Как трещина на льду.
— Ты умный. Это хорошо. Да. Есть цена.
— Какая?
— Девочка. Мира. Она — не человек. Она — нить. История, которую сплела Лиана. Она не должна существовать. Она — ошибка. И её нужно разорвать.
Элиан замер.
— Что?
— Она не живая, Элиан. Она — кукла. Как те, что ты видел. Как ткачиха плела. Только лучше. Совершеннее. Лиана была талантлива. Она создала девочку из своей крови. Из своей памяти. Из своей любви к тебе. Но это не жизнь. Это история. История, которая питается Первоисточником. Она пьёт его. Она убивает его. И если её не остановить — она убьёт всё.
— Ты врёшь.
— Нет. Спроси её. Она знает. Она всегда знала.
Элиан смотрел на него. На его глаза. На его лицо. На его улыбку.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что я хочу, чтобы ты выбрал правильно. Я хочу, чтобы ты спас мир. Я хочу, чтобы ты был героем.
— Я не герой.
— Знаю. Но ты можешь им стать. Если убьёшь её.
Он встал.
— У тебя есть время. До рассвета. Потом будет поздно.
Он пошёл к выходу. Остановился.
— И ещё, — сказал он. — Твой наставник. Он лжёт. Он всегда лгал. Он использовал тебя. Он использовал Лиану. Он использует Миру. Он — не тот, кем кажется.
— А кто он?
Нокс обернулся. Посмотрел на него.
— Он — Первоисточник. Тот, кто создал всё. И тот, кто хочет всё уничтожить. Он умирает. И он хочет забрать мир с собой.
Он вышел.
Элиан остался.
Один.
Свечи горели. Тени плясали. Где-то в глубине храма что-то шевельнулось. Что-то большое. Что-то старое. Что-то, что ждало.
Конец четырнадцатой главы.
ГЛАВА 15. ДНЕВНИК
Он сидел.
Долго. Не знал сколько. Может, час. Может, два. Свечи горели. Тени плясали. Мысли путались.
Он думал о Мире. О Ноксе. О наставнике. Обо всём.
Он не знал, кому верить.
Он не знал, что правда.
Он не знал, что делать.
И тогда он вспомнил.
Дневник.
Он достал его. Из-за пазухи. Тот самый. Отца. Пустой. Но тёплый. Живой.
Он открыл его.
Страницы были пусты.
Он провёл рукой по бумаге. По пожелтевшей. По старой. По той, что пахла кровью.
И бумага ожила.
Буквы появились сами. Чёрные. Густые. Как чернила на его пальцах. Как кровь. Как слова, которые он не сказал.
Он читал.
«Я знаю, что ты найдёшь это. Рано или поздно. Ты всегда находишь. Это твоя природа. Ты — искатель. Ты — тот, кто чинит. Ты — Ткач.
Я должен сказать тебе правду. Ту, которую ты не помнишь. Ту, которую я скрыл.
Ты не мой сын.
Ты — создание Первоисточника. Первая история. Первый Ткач. Ты был создан, чтобы чинить мир. Но ты сломался. Ты начал чувствовать. Ты начал любить. Ты начал ненавидеть. Ты стал человеком. И Первоисточник испугался.
Он спрятал тебя. В человеческую жизнь. В ложную семью. В ложную память. Чтобы ты не разрушил всё.
Я был твоим хранителем. Не отцом. Хранителем. Я следил за тобой. Я учил тебя. Я готовил тебя. К тому дню, когда ты вспомнишь.
Но я не ожидал, что ты полюбишь. Лиану. Она была Ткачом. Настоящим. Она знала, кто ты. Она не боялась. Она любила тебя. Она хотела спасти тебя.
Она создала Миру. Из своей крови. Из своей любви. Чтобы у тебя было что-то, ради чего жить. Чтобы ты не сломался окончательно.
Но ты сломался. Ты убил меня. Ты убил Лиану. Ты стёр себе память. Ты забыл всё.
И теперь ты читаешь это. И не помнишь. И не знаешь, кому верить.
Я не могу сказать тебе, что делать. Я не знаю. Я мёртв. Я был мёртв двадцать лет. Но я оставил это. Для тебя. Чтобы ты знал.
Ты — не человек. Но ты — человек. Ты — история. Но ты — живой. Ты — Ткач. Но ты — тот, кто рвёт.
Выбирай. Не слушай никого. Ни меня. Ни Нокса. Ни наставника. Ни Миру. Слушай себя.
Ты — единственный, кто знает правду.
Прости меня. За всё.
Отец. Тот, кто любил тебя. Даже если ты не веришь.»
Элиан закрыл книгу.
Руки дрожали.
Он смотрел на свечи. На тени. На пустоту.
Он не знал, что делать.
Но он знал, что делать.
Он встал.
Пошёл к выходу.
Конец пятнадцатой главы.
ГЛАВА 16. ЛОЖЬ
Мира стояла снаружи.
Смотрела на руины. На серое небо. На мёртвый город. Она не обернулась, когда он вышел. Но знала, что он там.
— Ты прочитал, — сказала она.
— Да.
— И что теперь?
— Не знаю.
Он подошёл. Встал рядом. Смотрел на то же, что и она. На руины. На пустоту.
— Ты знала? — спросил он.
— Что именно?
— Что ты — не человек.
Она молчала. Долго.
— Да, — сказала она. — Знала.
— Когда?
— Всегда. Сколько себя помню. Я знала, что я — не как все. Что я — не живая. Что я — история.
— И тебя это не волновало?
— Волновало. Сначала. Потом перестало.
— Почему?
— Потому что я — это я. Даже если я — история. Даже если я — нить. Я чувствую. Я думаю. Я хочу. Я живу. Разве этого мало?
Она обернулась. Посмотрела на него.
— Ты — тоже история, — сказала она. — По дневнику. По словам Нокса. По словам наставника. Все говорят разное. Но все сходятся в одном: ты — не человек. Ты — создание. Ты — Ткач. И что? Ты перестал быть собой?
Элиан смотрел на неё.
— Я не знаю, кто я.
— Знаю. Но это не важно. Важно, что ты делаешь. А не то, кем ты создан.
Она подошла ближе.
— Я не вру тебе, Элиан. Я никогда не врала. Я не сказала всего. Но я не врала.
— Почему не сказала?
— Потому что боялась. Что ты снова уйдёшь. Что ты снова забудешь. Что ты снова меня бросишь.
Она замолчала. Посмотрела в сторону.
— Я помню, как ты ушёл. Мне было пять. Ты сказал, что вернёшься. Ты не вернулся.
— Я не помню.
— Знаю. Но я помню. Каждый день. Каждую ночь.
Она снова посмотрела на него.
— Я не виню. Я не могу винить. Ты был сломан. Ты был ранен. Ты не знал, что делаешь.
— Я убил твою мать.
— Да.
— И тебя?
— Нет. Ты не смог. Ты пытался. Но не смог. Ты оставил меня. Живую. И ушёл.
Она улыбнулась. Криво. Горько.
— Ты всегда был слабаком. В хорошем смысле.
Элиан смотрел на неё.
Он не знал, что сказать.
Он не знал, что чувствовать.
Он не знал, что делать.
Но он знал одно.
Он не мог её убить.
— Нокс сказал, — начал он.
— Я знаю, что он сказал. Он сказал, что я пью Первоисточник. Что я убиваю его. Что я — ошибка.
— Это правда?
Она помолчала.
— Наполовину.
— Что?
— Я действительно связана с Первоисточником. Я действительно питаюсь им. Но не убиваю его. Я — его часть. Он создал меня. Через маму. Через её любовь. Я — не ошибка. Я — замысел.
— Зачем?
— Чтобы спасти тебя. Когда придёт время. Когда ты вспомнишь. Когда ты снова станешь собой.
Она взяла его за руку.
— Ты не должен меня убивать, Элиан. Ты должен меня использовать. Я — ключ. К Первоисточнику. К твоей памяти. К твоей силе.
— Как?
— Я не знаю. Но наставник знает. И он ждёт.
Она отпустила руку.
— Идём. Пора.
Она пошла к храму.
Элиан стоял.
Смотрел на неё.
На дочь. На ключ. На надежду.
Он пошёл за ней.
Конец шестнадцатой главы.
ГЛАВА 17. ДОЧЬ
Наставник ждал внутри.
Он сидел на полу. Скрестив ноги. Палка лежала рядом. Белые глаза смотрели в никуда. Свечи горели вокруг. Как стражи. Как свидетели. Как палачи.
— Вернулись, — сказал он. — Оба.
— Ты знал, что мы придём, — сказал Элиан.
— Знал. Я всегда знаю. Это проклятие старости.
Он поднял руку. Указал на пол перед собой.
— Садитесь. Оба. Пора поговорить.
Они сели.
Мира — слева. Элиан — справа. Наставник — напротив. Как семья. Как суд. Как жертвоприношение.
— Ты прочитал дневник, — сказал наставник. Элиану.
— Да.
— И что ты понял?
— Что всё — ложь. Всё, что я помнил. Всё, что я знал.
— Не всё, — сказал наставник. — Не всё ложь. Лиана была настоящей. Мира — настоящая. Твоя боль — настоящая. Ты — настоящий. Просто не тот, кем себя считал.
— А кто я?
Наставник закрыл глаза. Помолчал.
— Ты — Первоисточник, — сказал он. — Ты — книга. Ты — создание. Ты — первая история, которую мир рассказал сам себе. Ты был создан, чтобы хранить. Чтобы чинить. Чтобы спасать.
Он открыл глаза.
— Но ты сломался. Ты стал человеком. Ты начал чувствовать. И мир испугался. Он спрятал тебя. В ложную жизнь. В ложную семью. В ложную память.
— Зачем?
— Чтобы ты не разрушил всё. Своими чувствами. Своей болью. Своей любовью.
Он посмотрел на Миру.
— А потом появилась она. Лиана создала её. Из своей крови. Из своей любви. Чтобы ты не был один. Чтобы ты вспомнил. Чтобы ты вернулся.
— И что теперь?
— Теперь ты должен выбрать. Первоисточник умирает. Я — его часть. Я умираю. Мира — его часть. Она умирает. Ты — его часть. Ты умираешь. Только один может выжить. И спасти мир.
— Кто?
— Ты. Или она. Или я.
Тишина.
Свечи горели. Тени плясали. Где-то в глубине храма что-то шевельнулось. Что-то большое. Что-то старое. Что-то, что ждало.
— Я не хочу, — сказал Элиан.
— Никто не хочет.
— Есть другой путь?
Наставник помолчал.
— Есть, — сказал он. — Но он хуже.
— Какой?
— Ты можешь стать Первоисточником. Заменить его. Собой. Тогда мир спасётся. Но ты исчезнешь. Как человек. Как Элиан. Ты станешь книгой. Навсегда. Будешь хранить. Будешь чинить. Но не будешь жить.
— И что?
— И тогда Мира выживет. И мир выживет. И все будут спасены. Кроме тебя.
Элиан смотрел на него.
— А если я откажусь?
— Тогда всё умрёт. Первоисточник. Мир. Мира. Ты. Все.
— А если я убью Миру?
Наставник посмотрел на него. Белыми глазами. Без зрачков. Без жалости.
— Тогда ты выживешь. Мир выживет. Но ты будешь помнить. Всё. Что ты сделал. Всегда.
— Это хуже?
— Не знаю. Решай сам.
Он встал. Опираясь на палку. Медленно. Как будто каждый шаг — боль.
— У тебя есть время. До рассвета.
Он пошёл в темноту. Исчез.
Элиан остался.
Мира смотрела на него.
— Что выберешь? — спросила она.
— Не знаю.
— Я знаю.
— Что?
— Ты выберешь меня. Ты всегда выбирал меня. Даже когда забыл. Даже когда ушёл. Ты всегда возвращался ко мне.
Она улыбнулась.
— Ты — мой отец. И ты — хороший человек. Даже если не помнишь.
Элиан смотрел на неё.
Дочь. Ключ. Жертва.
Он не знал, что делать.
Но знал, что скажет.
— Я не убью тебя, — сказал он.
— Знаю.
— И не дам тебе умереть.
— Знаю.
— Я найду третий путь.
Она посмотрела на него. Долго.
— Ищи, — сказала она. — Я подожду.
Конец семнадцатой главы.
ГЛАВА 18. ПЕРВОИСТОЧНИК
Он не спал.
Ходил по храму. Смотрел на свечи. На стены. На тени. Думал.
Третий путь. Он должен быть. Всегда есть третий путь. Так говорил отец. Так говорила Лиана. Так говорил он сам. Когда-то. Давно.
Он остановился.
В глубине храма была дверь. Он не видел её раньше. Маленькая. Железная. Тёмная. Она была там. И не была. Как будто появлялась, когда он не смотрел.
Он подошёл.
Дверь открылась сама.
За ней — лестница. Вниз. Глубже. В самое дно.
Он пошёл.
Ступени. Камень. Темнота. Свечи остались наверху. Здесь был только он. И темнота. И что-то ещё.
Он шёл долго. Может, час. Может, два. Время исчезло. Осталась только тьма. И шаги. И дыхание.
Потом — свет.
Слабый. Белый. Он шёл откуда-то снизу. Из глубины. Из самого сердца земли.
Элиан вышел в зал.
Огромный. Круглый. Белый. Как кость. Как череп. Как чрево. В центре — книга.
Огромная. Больше человека. Больше дома. Она лежала на пьедестале. Открытая. Страницы светились. Белым. Мёртвым. Пустым.
Элиан подошёл.
Он смотрел на книгу. На страницы. На свет. На пустоту.
— Ты пришёл.
Голос. Не из книги. Из ниоткуда. Из везде. Из него самого.
— Кто ты? — спросил он.
— Я — то, что ты ищешь. Я — то, откуда ты пришёл. Я — Первоисточник.
Элиан смотрел на книгу.
— Ты — книга.
— Я — всё. Я — начало. Я — конец. Я — история, которая рассказывает себя.
— Зачем ты создал меня?
— Чтобы чинить. Чтобы хранить. Чтобы спасать.
— Зачем ты меня спрятал?
— Чтобы ты не разрушил всё.
— Почему я сломался?
— Потому что ты стал человеком. Ты начал чувствовать. Боль. Любовь. Страх. Потерю. Это разрушает. Даже истории.
— А Мира?
— Она — моя часть. Я позволил Лиане создать её. Чтобы ты вспомнил. Чтобы ты вернулся.
— Вернулся куда?
— Ко мне. В книгу. Чтобы стать мной. Чтобы спасти мир.
Элиан смотрел на страницы. На белые. На пустые. На мёртвые.
— Я не хочу.
— Никто не хочет.
— Есть другой путь?
Тишина. Долгая. Как смерть.
— Есть, — сказал голос. — Но он невозможен.
— Какой?
— Ты можешь переписать меня. Изнутри. Стать мной. Но не потерять себя. Сохранить память. Сохранить любовь. Сохранить боль. И тогда мир спасётся. И ты выживешь. И она выживет.
— Почему это невозможно?
— Потому что никто не пробовал. Потому что это больно. Потому что это страшно. Потому что ты должен рассказать себя. Всю свою жизнь. Всю свою боль. Всё, что ты скрывал. Всё, что ты забыл. И тогда книга примет тебя. И ты станешь ею. Но не потеряешь себя.
— И что тогда?
— Тогда ты будешь жить. Вечно. В книге. Но не как пленник. Как автор. Как Ткач. Ты будешь чинить истории. Спасать миры. Но не сможешь уйти. Никогда.
Элиан закрыл глаза.
Он думал о Мире. О Лиане. О себе.
Он думал о жизни. О смерти. О вечности.
Он думал о том, что значит быть человеком.
Он открыл глаза.
— Я попробую, — сказал он.
Голос молчал.
Книга ждала.
Он подошёл. Ближе. Ещё ближе.
И коснулся страницы.
Конец восемнадцатой главы.
Бесплатный фрагмент закончился.
