Читать книгу: «Два миллиарда причин»

                              1.

Настя так громко завизжала, когда, внезапно появившиеся перед нами близнецы в одинаковых чёрных пальто и старомодных шляпах, дружно вцепились в мой портфель и вырвали его у меня из рук, что, казалось, должно было заложить уши не только у меня и нападавших, но и у всей милиции города. Однако, люди продолжали спокойно проходить мимо нас, будто и, не замечая творящегося у них на глазах беззакония.

– Позвольте, – пытаясь остаться в рамках поведения стандартного интеллигента, возмутился я, – по какому праву?

– Тебе же лучше будет, – бесцветным голосом произнёс один из близнецов.

– Ещё спасибо нам скажешь, – поддержал его второй.

Меня не отпускало чувство сюрреализма всего происходящего. Настя продолжала визжать, делая короткие перерывы на вдох, а окружающие нас многочисленные прохожие продолжали никак не реагировать на её вопли.

– Но там документы по работе, – промямлил я, хотя прекрасно понимал, что моя смета на покраску стен в гараже Института кормов и животноводства, полностью перестроенного теперь под офисное здание, может заинтересовать только налоговиков, на которых агрессоры были совершенно не похожи.

– Бумаги вернём, – заверил один из близнецов. – Надеюсь, что, положив их туда, ты ничего не пожелал?

– Замолчи уже – тебя никто не режет! – заорал я на жену, визг которой совершенно не давал мне мыслить разумно. – Пожелал что? – спросил я налётчиков.

Близнецы переглянулись.

– Всё, – сказал первый, – уходим. Он не в курсе.

– Может, на всякий случай ликвидировать? – засомневался второй.

Они переглянулись. Их лица по-прежнему ничего не выражали, и от этого становилось особенно страшно. Да, к тому же до меня дошло то, что говорили они о ликвидации отнюдь не портфеля с завышенной по просьбе заказчика сметой, а нас с женой! А ликвидировать, по всей вероятности, означало убить!

– Да там завышение-то копеечное, – дрожащим от страха голосом попытался оправдаться я, – вы только скажите, и я всё переделаю. Зачем же сразу ликвидировать. А Настя тут и вовсе не причём, – попытался я «отмазать» хотя бы супругу.

– О чём он говорит? – спросил один близнец другого всё тем же бесцветным голосом.

– Вероятно, о бумаге, – ответил второй, – глупец, – добавил он. – Не стоит из-за них лишний раз вмешиваться в энергетические потоки мироздания. Слишком много усилий ради такой ничтожной цели.

И оба исчезли так же внезапно, как и появились, оставив меня в полном недоумении и без портфеля, а жену в полуобморочном состоянии на грани нервного срыва.

Что удивительно, прохожие вдруг обратили на нас внимание. Заметив, как Настя едва держится на ногах, вцепившись обеими руками в моё плечо, к нам подошли сразу несколько обеспокоенных граждан с вопросами о том, что случилось, и предложением вызвать скорую помощь. Где они все были минуту назад, когда нас грабили и хотели убить? Вот чего я не мог понять. Все проходили мимо, будто нас тут и не было!

                              2.

Кто-то, я не запомнил, кто именно, благородно вызвался довезти нас до дома на своём автомобиле, и даже не взял с нас денег. Напротив, помог мне довести супругу до квартиры, ибо Настя периодически почти отключалась и висла у нас на руках. Надо быть последними мерзавцами, чтобы так пугать беззащитную женщину. Хотя, признаться, я и сам чувствовал себя ненамного лучше.

Рассыпаясь в словах признательности, я наконец проводил нашего спасителя до лифта и, вернувшись обратно в квартиру, запер за ним дверь. После чего проследовал на кухню, чтобы налить жене стакан воды с корвалолом и застыл, как вкопанный, у стола, тупо уставившись взглядом в лежащие на нём бумаги. Это была та самая смета для гаража ВНИИКорЖ, которую, как я до сих пор был уверен, похитили у меня вместе с портфелем.

Осторожно, кончиками пальцев я прикоснулся к документу, ожидая, что он сейчас исчезнет, как те два странных налётчика, однако ощутил лишь шершавую структуру дешёвой бумаги для принтера, на которой только и возможно печатать левые сметы для обожающих «откаты» чиновников. Но я же точно помнил, что положил документы в портфель! Хотя, постойте, что там говорил один из близнецов? Он обещал бумаги вернуть!

Теперь уже я сам чуть не потерял сознания, попытавшись представить себе, как напавшие на нас люди умудрились проникнуть в нашу квартиру раньше нас, не оставив никаких следов, кроме возвращённой сметы? И откуда они узнали адрес? Ведь я прописан у родителей в другом районе города, а эту жилплощадь мы с Настей снимаем, а её огромную квартиру в центре, доставшуюся ей в наследство, сдаём, и этот наш адрес не значился ни в каких справочниках и не фигурировал ни в каких договорах. Неужели нас планомерно выслеживали? Но зачем?

Стакан воды до жены я всё же донёс, хотя она к тому времени уже сама пришла в себя, и только мокрые дорожки от слёз на щеках напоминали о недавнем потрясении. Передав бокал супруге, я кинулся осматривать секретер, где в малахитовой шкатулке, подаренной когда-то одним нашим уральским другом, хранились наши скромные сбережения. Однако деньги оказались на месте, как и золотые украшения Насти.

– Ничего не понимаю, – пробормотал я себе под нос.

– А чего тут понимать? – всё ещё всхлипывая, произнесла жена. – Портфель натуральной кожи, фирменный, в бутике покупала! Больших денег стоит! Я тебе на твой юбилей его подарила, копила деньги полгода!

А я и забыл совсем о том подарке. Вот же заработался, трудоголик, что уже и о подарках любимой женщины не помню! Хотя, постой, вспомнил я, ведь тот портфель так и оставался лежать в платяном шкафу среди нужных и не очень нужных тряпок, а на работу я ходил со своим старым, точно таким же, но дерматиновым. И я тут же стремглав бросился к шкафу в спальне, не обращая внимания на удивлённые возгласы супруги. Неужели странные близнецы украли и его? Настя тогда совсем расстроится.

Мои опасения оказались напрасными – портфель, упакованный в целлофан, лежал на одной из полок шкафа в том месте, где я его и оставил, когда мы вернулись из ресторана, где с друзьями и родственниками отмечали моё тридцатилетие.

– Ты чего? – услышал я голос Насти, появившейся в дверях нашей спальни, и теперь с удивлением наблюдавшей мои манипуляции с её подарком.

– Всё в порядке, – с облегчением ответил я ей, – твой подарок на месте, а они украли мой старый портфель.

– А зачем он им? – удивилась Настя. – Ты хранил в нём что-то незаконное? Наркотики? Порнографию?

Нервный срыв был на лицо. Пожалуй, надо было вызвать скорую и вколоть жене успокоительное. Пока истерика в зачаточном состоянии, но грозит вот-вот перерасти во всё сметающую на своём пути бурю.

– Да боже упаси, Настя! – я старался говорить спокойным мягким голосом. – Бандиты приняли нас за кого-то другого. Может, такой же портфель преследовали. Ты, кстати, точно не с рук мне подарок покупала?

Как и следовало ожидать, жена тут же встала на дыбы. Да как я мог, да как у меня ума хватило, да за кого я её считаю, мама ей всегда говорила! Тут уже не выдержал я:

– Какая мама, Настя? Ты ж детдомовская.

Зря я это вспомнил, уж лучше бы просто выдержал истерику до конца. А теперь пришлось держать новый удар стихии:

– Так ты меня вот чем попрекаешь! – голосила моя несчастная супруга. – Я для тебя не слишком родовитая? Так зато с квартирой! Вот чего тебе надо-то было! А ещё в любви мне клялся! Всю молодость мою загубил!

Учитывая то, что женаты мы всего два года, а она младше меня на семь лет, то молодость свою она уж очень сильно укорачивает.

За нашу короткую супружескую жизнь мне ещё не приходилось сталкиваться с такой мощной и продолжительной истерикой, поэтому я предпочёл укрыться в ванной комнате, где заперся на шпингалет и включил воду, дабы плеск струи о дно ванны хоть немного заглушал крики разошедшейся супруги.

Устроившись на полу, рядом со стиральной машиной, я чуть было не уснул под звуки льющейся из крана воды, когда обратил внимание на странную тишину в квартире. Голоса Анастасии больше не было слышно. Неужели успокоилась? Или просто ушла из дома? Рано или поздно мне всё равно пришлось бы покинуть своё убежище, и я решил, что лучше это сделать в период затишья, пока «молчат пушки».

Отодвинув шпингалет, я осторожно приоткрыл дверь ванной комнаты и выглянул в коридор – он был пуст. На цыпочках, чтобы не разбудить, возможно, уснувшую под воздействием лекарств, жену, я прокрался в комнату, в которой произошла неприятная сцена. Но там обнаружил только портфель, освобождённый от целлофановой упаковки, и, почему-то, открытый. Насти нигде не было. Не оказалось её и во второй комнате. Её вообще не было в квартире, хотя её плащ и сумочка оставались висеть на вешалке в прихожей.

Меня начали терзать нехорошие предчувствия. Я ещё мог не услышать за шумом воды того, как моя супруга тихонько, не хлопая дверью, выскользнула из квартиры, но почему она ушла раздетая, без верхней одежды? Друзей или знакомых, насколько я знал, у неё ни в нашем подъезде, ни во всём доме не было.

Обшарив всю квартиру в поисках записки, в которой она могла объяснить своё внезапное исчезновение, и не найдя таковой, я испугался уже всерьёз. Вкупе с сегодняшним происшествием, стоившим мне старого портфеля и истерики жены, эта пропажа начинала казаться весьма зловещей.

Первым делом надо обзвонить её подруг, решил я, благо, что их совсем не много и все их телефоны занесены в записную книжку, всегда лежавшую на тумбочке у телефонного аппарата. Возможно, она связалась с одной из них, когда покинула квартиру. Однако, набирая по порядку все телефонные номера подруг своей жены, я каждый раз в ответ на свой вопрос о том, не звонила ли сейчас вам Настя, слышал один и тот же ответ:

– Настенька не звонила. – И с неподдельным интересом, – а у вас что-то случилось? – словно все эти курицы вышли из одного яйца и мыслили, как и говорили, в унисон.

От отчаянья я даже позвонил в полицию, заранее, впрочем, зная, что они мне ответят – и не ошибся. Меня очень вежливо, но вполне однозначно послали, как только услышали, что моя супруга пропала из квартиры несколько минут, а не три дня назад. Даже мой рассказ про украденный портфель вызвал у стражей порядка больше интереса. Однако, как только они узнали о том, что в портфеле не было ничего ценного, да и сам он был старым и дешёвым, меня послали ещё раз, попросив не отвлекать людей от серьёзной работы.

Что ещё я мог сделать? Только позвонить своей маме, которая наш брак не одобряла с самого начала.

– Сынок, – говорила она, – поверь женскому чутью – эта особа не та, за кого себя выдаёт! И она нацелилась на нашу квартиру.

Вот поэтому нам и приходилось жить на съёмной жилплощади, дамы две мои самые любимые женщины не загрызли друг друга в кухонных склоках. Никогда не понимал, почему мать и жена очень редко могут поделить между собой мужа и сына, хотя для них обеих он исполняет совершенно разные функции!

– Мама, – всегда отвечал я, – живи в нашей квартире и ни о чём не беспокойся. Ты же знаешь, что у Насти есть своя жилплощадь.

– А чего ж тогда по чужим углам скитаетесь?

– Потому что денег всегда не хватает, – устало, уже в который раз объяснял я, – за Настину квартиру в центре мы в четыре раза больше получаем, чем платим за съём этой!

– А кормить она тебя станет? – не унималась мать. – А клизму поставить сможет, если тебя запрёт, как тогда в десять лет?

У всех мам есть такай пунктик – будь нам хоть полтинник, но они продолжают считать нас детьми, не способными решать свои проблемы. Отвязаться от их объятий так, чтобы не обидеть маму, есть искусство, доступное не каждому! В итоге звонить маме я передумал, там Насти точно быть не могло.

Итак, я остался один на один со своей бедой. Мобильный жены продолжал приятным женским голосом предлагать мне позвонить позже. Куда уж позже? На улице давно стемнело, с тротуаров исчезли прохожие, рассосались автомобильные пробки, и только Насти не было рядом со мной.

Я сел у телефона и стал ждать. Если её похитили, то должны позвонить с требованием выкупа. Что можно быстро собрать? Лихорадочно соображал я. Продать дачу соседу, который давно на наш участок глаз положил. Это раз. «Ниву» мою за полцены спихнуть, если срочно. Это два. Карточки кредитные обнулить. Это три. Но хватит ли? Похоже, я совсем перестал нормально соображать.

А, если не хватит, то есть ещё супермодный портфель из бутика! Пусть это подарок Насти, но я ничего не пожалею, чтобы вернуть её себе. Я бросился, как кошка, и схватил портфель. Его кожа приятно ласкала мои ладони. Даже на ощупь было ясно, что эта вещь не из дешёвых. Но он оказался раскрыт, и внутри портфеля лежала какая-то бумага, вернее листок, вырванный из блокнота. Я сунул руку в портфель, достал его, развернул, и прочёл одно единственное слово, написанное печатными буквами: «ПУТЬ».

Чтобы это значило? Листок был вырван из блокнота, всегда лежавшего рядом с телефоном. И вырван был только что, ибо до этого и блокнот был закрыт, и портфель, упакованный в целлофан, лежал в шкафу.

Где-то у меня имелся травматический пистолет, купленный по случаю и забытый в недрах стираного белья в шкафу, ибо я, один чёрт, не смог бы никогда выстрелить в человека. Однако я всё же решил его разыскать. Похитителям моей жены не поздоровится, когда я, вооружённый и бесстрашный, загоню их в угол!

Пистолет долго не желал находиться, зато, когда я всё же докопался до него, то был награждён ещё и находкой пачки запасных патронов, что могло оказаться очень кстати, если врагов окажется слишком много.

Так я и стоял, прижимая к груди одной рукой портфель, а другой пистолет и патроны, когда в дверь позвонили. Весь растрёпанный, с сумасшедшим взглядом я пошёл открывать милиции. Видимо, участкового ко мне направили после моего звонка «02». Однако прежде чем открыть дверь, я, в силу привычки, привитой мне с детства, прошедшего в неспокойные девяностые годы прошлого века, сперва посмотрел в глазок, и чуть не упал в обморок – по ту сторону двери, всё с теми же ничего не выражающими лицами, стояли два уже знакомых мне близнеца.

Я помнил, что перед стрельбой затвор пистолета надо передёрнуть (по крайней мере, так говорят и делают в кино), но руки у меня были заняты, поэтому я просто громко, чтобы близнецы услышали, закричал в сторону двери:

– Я вооружён! Верните мне жену, или буду стрелять! – и вновь припал к дверному глазку, чтобы увидеть результат, который возымели мои слова.

Двое бандитов переглянулись, вновь без всякого выражения.

– Что он делает? – спросил тот, который стоял слева от двери.

– Собирается в кого-то стрелять из незаряженного пистолета, – бесцветным голосом ответил тот, что стоял справа.

– Если в нас, – также с полным отсутствием эмоциональной составляющей в голосе произнёс первый, – то ему надо открыть дверь, ведь через железо пули не пройдут.

Больше всего меня пугала их полная невозмутимость. Пугала даже больше, чем их способность безошибочно выходить на свою жертву посреди огромного современного мегаполиса, вплоть до квартиры.

– Я уже вызвал полицию, – прокричал я сквозь дверь, продолжая прижимать к груди портфель, пистолет и патроны, совершенно не представляя, что предпринять в данной ситуации. – Вас сейчас арестуют и заставят сказать, куда вы дели мою Настю!

– Куда мы дели Настю? – спросил левый, совершенно игнорировав угрозу скорого появления полиции.

– Мы не знаем, куда дели Настю, – сказал правый, – просто отдай сосуд. Ты можешь разрушить мир, ты не понимаешь.

Однако теперь я уже был близок к истерике и не воспринимал смысла их слов. Я знал лишь одно – моя жена у этих людей, но они не желают мне её возвращать просто так, им нужен какой-то кувшин! Но у нас в доме не было кувшинов! Только чайники и кофеварка.

Где-то в подъезде хлопнула дверь, вселив в меня оптимизм и новые силы.

– А вот и полиция, – закричал я, – сдавайтесь!

– Надо всё же было его ликвидировать, – произнёс левый, – простите, коллега, что не поддержал вашего мнения. Давайте исправим ошибку и заберём сосуд.

– Хочу напомнить, коллега, – ответил на это предложение правый, – что сосуд нельзя получить силой, он должен передать его добровольно.

– Силой нельзя, – подтвердил левый близнец, – но забрать имущество после смерти временного владельца вполне допустимо.

– Ты действительно готов умереть за него? – спросили они хором.

Боже мой, взмолился я, похоже, меня сейчас будут убивать, причём, я совершенно не понимаю, за что! Господи, укажи путь к спасению!

– Не смей желать! – успел я услышать из-за двери совместный вопль обоих близнецов, как в голове у меня с треском разорвалась бомба, коридор поплыл перед глазами, и я, судя по всему, потерял сознание.

                              3.

Если вам кто-то скажет расхожую фразу: «едва я очнулся, как увидел…», не верьте ему. Когда приходишь в себя после потери сознания, то сначала слышишь, а уже после фокусируется зрение, так как наш слуховой аппарат, являясь верхом эволюции биологической механики, менее подвержен поломкам и реже выходит из строя в результате внешнего воздействия, чем точно настроенная система визуального контроля – то есть глаза.

Когда я начал приходить в себя, то сначала услышал странный обмен мнениями над моим телом. Странный уже потому, что это явно не были близнецы, а больше никого ни внутри, ни рядом с нашей квартирой я не наблюдал. Но говорили обо мне, в этом никакого сомнения не было, что следовало из самого контекста разговора.

– Этот точно не из первородных, – густо пробасил один из присутствовавших, и моего слуха коснулся звук, похожий на перестук подкованных лошадиных копыт по брусчатке мостовой в центре столицы.

– Я бы сказал, что он даже не результат их сексуальных экспериментов со смертными, – поддержал его второй, до противности ворчливый голос.

– Может, кто-то из Старших? – с сомнением произнёс первый, и конь под ним заржал, выбив очередную дробь подковами по камню.

– Аура слишком слабая, – с сомнением проворчал второй. – Только Высший способен так замаскироваться. Но зачем Высшему валяться посреди Пути?

– Да, но у него в руках Сосуд, – с опаской, как мне показалось, сказал первый, который явно был верхом. – Может нам забрать его, пока он не пришёл в себя?

– Если ты самоубийца, – проворчал второй, – то я лучше отойду подальше, мира за три, пока ты будешь взрывать Вселенную. Хотя и это меня вряд ли спасёт. Ты в колледже, как я понимаю, больше в скачках участвовал, чем зубрил материал, а потому и не знаешь, что забрать сосуд можно только, если его владелец отдаст тебе его добровольно! Как, скажи мне, лишённое сознания существо добровольно расстанется со своей ношей?

– Может, всё-таки это Высший? – В голосе первого послышался неподдельный ужас. – Откуда тут взяться смертному с Сосудом?

– Учитывая, кто перед этим прошёл по Пути, – добавил ворчливый. – Я думаю, что лучше бы нам никогда не рождаться, чем вмешиваться в это дело!

– Но доложить-то мы обязаны, – с легко читаемым сомнением произнёс всадник.

– Вот и доложи, – согласился второй, – лично я встревать в дела, в которых явно замешана она, не намерен, ибо жить хочу даже после трёх тысяч прожитых веков. А когда тут ещё и Сосуд объявился, то жить хочется ещё больше, а возможность жизнь потерять очень сильно возрастает для тех, кто встанет на её пути! Её даже Высшие побаиваются, хотя и делают беспристрастные лица, подчёркивая свою независимость.

– Как меня раздражает эта политика, – произнёс тот, который был на коне.

– Это ещё не беда, – проворчал второй, – политика часто убивает! Нам с тобой это надо?

– Конечно, нет!

– А значит, мы ничего и никого не видели! Правильно?

– И тогда она на нас в обиде не будет! – идея остаться в стороне от каких-то только этим парням понятных разборок пришлась первому по душе. Впервые слышал, чтобы двое мужчин так боялись одной женщины, хотя, прежде чем оценивать, надо бы узнать ту женщину, может, и я бы её испугался.

Голоса начали удаляться, и я решился, наконец, открыть глаза и посмотреть им в след. И тут же чуть не поседел: в сторону от дороги, на которой я лежал, продолжая обнимать портфель и пистолет с патронами, уходили в пустыню кентавр и сатир, такие, какими их только можно представить, читая греческие трагедии.

Значит, меня накачали наркотиками: объяснить как-то иначе свои видения я не мог. Поэтому решил лежать и не двигаться, пока не пройдёт действие зелья, дабы не натворить бед своим безумием, которое рвалось из меня во все стороны.

– Это то, о чём я думаю? – Я снова открыл глаза, но, лучше бы, я не видел её! Более соблазнительное существо даже представить себе было трудно.

– Думаю, что это последствия, – прохрипел простуженный мужской голос.

Теперь на до мной склонилась совсем молоденькая девушка, чью чарующую наготу прикрывали лишь очень длинные и пышные локоны зелёных волос, ниспадающих вдоль тела до самых изящных, словно выточенных скульптором из мрамора, лодыжек. Рядом с ней стоял жутко волосатый мужик, с небольшими рожками на лбу и трезубцем в руках.

– Смотри-ка, – прохрипел волосатый, – а он, похоже, очнулся и слышит нас.

– Надо бы проводить его до ближайшего Поста, – проворковала голая красавица, – с такой ношей нельзя в одиночку бродить по Пути, тем более, когда тут только что прошла она.

– И не говори, – от негодования мужик даже ударил трезубцем о землю, отчего та задрожала, как при не очень сильном землетрясении, – плохой знак. Последний раз она появлялась перед большой войной с титанами. Жуткое тогда было время.

– Да, – согласилась девушка, – она появляется только перед очень большими событиями. Даже перед потопом её не видели.

– Что ей потоп? Мелочь! И смертных-то не всех смыло из-за Его вмешательства. А она словно знала заранее и не воспользовалась Путём.

– Только теперь, судя по всему, – проворковала зеленоволосая нимфа, – всё гораздо хуже. Перед нами смертный, и у него Сосуд. Ничего подобного в истории ещё не было. И заметь, при этом, она прошла по Пути, не оглядываясь, словно точно знала, что произойдёт следом. Не удивлюсь, если и этого смертного она подослала. Ты только подумай, как тонко она играет! Ведь теперь его и убить-то нельзя, пока он сам не передаст Сосуд из рук в руки новому владельцу!

– Всегда была стервой, – согласился волосатый, – и всегда играла только по своим правилам. Я-то помню её ещё совсем молоденькой, но уже тогда даже Высшие старались с ней не ссориться. Помнишь «ночь огня»?

– Ещё бы!

– Я тогда едва успел спрятаться за семь миров, но и там мои океаны почти полностью выкипели! А ей всего лишь замечание сделали!

– Что ты хочешь? – усмехнулась девушка. – Она же Его любимая дочь!

Они немного помолчали, рассматривая меня, словно диковинку в музее. Потом волосатый тяжело вздохнул и протянул ко мне руку.

– Не дам, – взвизгнул я. Ибо единственное, что понял из их разговора, так это то, что меня не убьют, пока я сам, по доброй воле, что-то им не отдам. Никакого сосуда в руках у меня не было, поэтому я не собирался им отдавать ничего.

– Тогда сам вставай, – предложил мужик с трезубцем, – или ты тут решил до самого конца времён лежать?

– Мы проводим тебя до Поста, – ласковым голосом добавила нимфа, – чтобы кентавры (а они все плохо учились) не дай ОН, не попытались отнять у тебя сосуд силой. А ты потом замолвишь за нас словечко перед Ней, раз уж ты ей так приглянулся, смертный.

Я кое-как встал на ноги, продолжая прижимать к груди свою, теперь бесценную, ношу. Ведь я не мог пока определить, какой из согретых моим телом предметов, они называют «сосудом». Сосудом, из-за которого меня готовы были убить. Теперь понятно, что и близнецы охотились именно за ним. Ещё бы разобраться с видениями кентавров и зеленоволосых девушек, явно навеянных каким-то галлюциногеном. Хотя, против вида девушки я ничего не имел. Она меня полностью устраивала.

– Может связаться с Пандорой? – с некоторым сомнением в голосе предложил волосатый мужик. – В конце концов, это дело касается её больше всех.

– Ну-ну, – парировала девушка, – а когда о твоём участии в этом деле узнает её сестрёнка, ты знаешь, в какое место она воткнёт тебе твой трезубец? Да ещё провернёт раза три, дабы помнил – никогда не лезь в чужие семейные разборки!

– Но надо же как-то узнать, из-за чего весь этот сыр-бор? – попытался оправдаться мужик. – Сначала она появилась на Пути, что уже ничего хорошего не предвещает. Потом этот смертный с сосудом. Как он вообще-то сюда попал? Ты как тут оказался? – обратился он ко мне. – Только даже не пытайся мне врать! Одиссей за это от меня уже однажды получил десять лет скитаний по Средиземному морю.

Мама дорогая. Так передо мной сам Посейдон! Ничего себе, куда завели меня глюки! Однако, пока я всё ещё под действием наркоты, придётся играть по их правилам. Боги не любят молчаливых смертных.

– Меня ограбили, а потом хотели убить близнецы с каменными лицами, – произнёс я спокойно, уверенный, что во сне мне бояться больше нечего. – А затем пропала Настя. Это моя жена, которую я очень люблю. И снова близнецы, а я их встретил с портфелем и пистолетом, но попал сюда. Меня отравили?

– Ты глупец, – без всякого выражения произнёс Посейдон. – Хотя и везучий.

– В нашем мире два миллиарда богов и полубогов, а она выбрала смертного, – проворковала зелёная девушка, придирчиво рассматривая меня. На всякий случай я втянул живот, от чего джинсы сразу съехали на бёдра, а спереди образовался значительный мешочек, отнюдь не соответствующий размерам моего достоинства.

– Вот это сон так сон! – восхитился я.

Сильный удар в скулу, от которого искры с минуту фонтанировали в моих глазах, привёл меня в чувство.

– Теперь проснулся? – Поинтересовался Посейдон. – У тебя Сосуд! Я не знаю, почему она доверила его тебе, но теперь ты самое значительное существо во всех мирах после того, чьё подлинное имя знает только Она и Высшие! На тебя охотятся силы, рядом с которыми ты, если бы не являлся владельцем Сосуда, просто зачах бы от одного их присутствия. Так что возьми себя в руки и хоть немного соответствуй статусу.

– Не знаю, о каком сосуде вы все говорите, – проблеял я, – но может мне его кому-нибудь отдать? Чисто добровольно?

Мужик как-то уж очень плотоядно воззрился на меня.

– Торопишься умереть? – уточнила нимфа, слегка отодвинув его в сторону. – Запомни, глупый человечек, ты жив в этом мире ровно до тех пор, пока хранишь Сосуд, – сообщила мне она, – как только передашь его кому-нибудь, твоя ценность исчезнет, и даже Она не сможет тебя спасти, хотя, судя по всему, ты ей чем-то очень дорог.

– Да скажите мне, наконец, – взмолился я, – какая такая «она», какой такой Сосуд, и верните мне жену!

– Он вообще-то понимает, с кем разговаривает? – недовольно произнёс волосатый мужик, угрожающе приподняв свой трезубец. – Последняя килька в моём океане имеет больше почтения к повелителю водной стихии!

– Остынь, повелитель вод, – усмехнулась нимфа, – похоже, что она вручила ему Сосуд, но не посвятила в правила игры! Почему-то я совсем этим не удивлена. Она что-то задумала, или от чего-то спасается, выстраивая новую реальность.

– Хватит разговоров, – проворчал морской царь, – идём, а то и так уже любопытные начинают собираться.

Посмотрев вокруг, и я теперь заметил, что на почтительном расстоянии небольшими пока группами, негромко переговариваясь между собой, топтались, звонко цокая копытами о ссохшуюся до состояния камня землю, кентавры с мощными мужскими торсами и телами породистых жеребцов, колченогие сатиры и ещё какая-то нечисть, даже классифицировать которую я не был в состоянии.

И мы пошли. Если б не постоянное ворчание Посейдона, кожа которого была неприспособленна к сухому континентальному климату, из-за чего сильно пересыхала, что его и бесило, и приводило в дурное расположение духа, то прогулка могла бы показаться мне даже приятной. Не каждый день приходится путешествовать бок обок с божествами. Хотя я до сих пор до конца не верил в то, что это всё не сон.

– Может, просветите меня хоть немного по поводу Сосуда и всего прочего? – попросил я, когда бесконечные жалобы подводного владыки на погоду меня окончательно достали. – Как-то странно играть роль, даже не прочитав сценария.

– А он шутник, – усмехнулась нимфа, – такой смешной.

– А эти смертные все смешные, – продолжая по инерции ворчать, ответил волосатый, – сначала с гордым видом строят большие лодки, называют себя покорителями морей, а потом, когда тонут, ты бы видела, какими испуганными и беспомощными они становятся! Куда только девается вся их кичливость и смелость!

– Да ладно тебе, – рассмеялась зеленоволосая девушка, – кто бы почитал тебя, приносил жертвы и слагал о тебе мифы, если б не люди? Твоим безмозглым килькам совершенно всё равно, есть ты или нет тебя. Я уж молчу про то, что именно человечки дали тебе имя! Как тебя мама-то при рождении назвала?

Волосы на теле морского владыки встали дыбом, а трезубец он сжал так, что из него в небо ударила молния, грянул гром, от чего кентавры с сатирами бодро развернулись и бросились наутёк.

– Не желаю этого вспоминать.

– Заморышем она тебя назвала, – не унималась нимфа, – склизким тритоном, а ещё, если русалки не врут, вялой мокрицей!

– Да ты знаешь, что я сделаю с этими русалками! Да я их…

– Знаю, знаю! Про это они мне тоже рассказывали!

Молния с новой силой ударила в небо, а от грома, сопровождавшего её, я чуть не оглох. Зачем она его дразнит? Мне теперь только не хватало, чтобы на моих глазах передрались боги! Они же в пылу своей драки меня могут просто не заметить и, походя зашибить!

– Заткнись, блудница! – проревел Посейдон. – Мало Гера таскала тебя за волосы, когда узнала про твои шашни с Зевсом! Вот только доведём Хранителя Сосуда до Поста, и я тебе покажу свою силу в деле! Попробуй только потом назвать меня «вялой мокрицей»!

– Жду не дождусь, заводной мой! – и девушка послала морскому чудовищу воздушный поцелуй. Что навело меня на мысль – не оказался ли я без всякого на то умысла свидетелем любовной прелюдии двоих бессмертных?

– А вот и Пост, – произнёс владелец смертоносного трезубца с нотками сладострастного предвкушения в голосе. – Тебе туда, – указал он, обращаясь ко мне, – а у нас ещё есть одно незаконченное дело.

                              4.

Не знаю, как должен в этом мире выглядеть Пост, но я наблюдал перед собой лишь мраморную арку, возведённую над дорогой. Ни вокруг неё, ни за ней я никого и ничего не видел. А сладкая парочка между тем уже исчезла из вида, по всей вероятности, отправившись в царство Эроса. Мне же оставалось только идти в указанном ими направлении, так как позади уже снова начали собираться группки любопытных кентавров.

Окончательно я испугался, когда увидел позади себя обоих близнецов, которые бежали ко мне, и орали на ходу!

– Не смей желать!

– Да чтоб вас дикие звери сожрали! – испуганно завопил я. – Чтоб вас дракон унёс! Отстаньте от меня и не подходите к моей семье ближе, чем на километр!

И тут началось такое, чего я, и представить себе не мог ещё минуту назад. Песок разверзся, и из образовавшейся пустоты выскочили львы и тигры, которые тут же с голодным рыком набросились на близнецов, впиваясь в их плоть своими когтями и зубами. Потом с неба, подобно аэроплану спланировал огромный зелёный дракон, и, подхватив когтями, жалкие останки моих преследователей, унёс их за горизонт. Тигры и львы, довольно урча, уселись рядом с местом трагедии, вылизывая друг друга. Кентавры при виде всего этого безобразия исчезли за горизонтом с огромной, не свойственной обычным копытным скоростью, оставив после себя только облако пыли, долго висевшее в воздухе.

– Я очень уважаю вас, – услышал я негромкий осторожный голос, – но, всё же, думайте прежде, чем желать. А то так и всю вселенную разнести можно. Вас разве не предупреждали?

– Заткнись, Кассандра, – произнёс голос уже не только знакомый, но и очень родной, – свои предсказания оставь для нищих греков, которые их всё равно не слушают, как ты ни стараешься! Уже свои острова продают, чтобы пополнить казну.

– Так это твой парень? – голос казался более испуганным, чем удивлённым. – Почему сразу не сказала? Ведь знаешь, что твои действия я предсказывать не в состоянии. Да и кто я против дочери того, кого нельзя назвать по имени!

– Очень хорошее решение, – произнёс до боли мне знакомый голос, – ты правильно всё поняла. Если я доверила ему Сосуд, то это так и должно быть.

– Он же простой человек!

– Иисус был тоже простым человеком!

– Пусть хотя бы портфель свой закроет поплотнее, – жалобным голосом взмолилась та, которую называли Кассандрой. – Ещё ничего, если он всех тут драконам и львам поскармливает – восстановимся, хотя я эту процедуру жуть как не люблю, так он ещё и изнутри может много чего выпустить! А это похуже львов будет!

Самое странное было в том, что голоса не имели источника и исходили, казалось, сразу отовсюду, и, как я не вертел своей головой, не видел, по-прежнему, никого и ничего, кроме мраморной арки. Однако, не на шутку напуганный предсказанием, портфель я всё-таки захлопнул и застегнул на ремешок. Пока не разберусь толком, что со мной происходит, и где я, слушаться вполне резонных советов показалось мне самым правильным.

Вспомнив так же и о том, что арку мне представили, как некий Пост, я решил, наконец, пройти в неё, посчитав это лучшим, чем продолжать топтаться на пороге и слушать странные голоса у себя в голове. К тому же один из голосов, которые звучали у меня скорее в мозгу, чем в ушах, явно принадлежал моей пропавшей жене, или же походил на него вплоть до полного соответствия, и это меня сильно интриговало и беспокоило, так как ещё больше всё запутывало. И я несмело шагнул под арку.

Ничего не произошло и не изменилось. Я сделал второй шаг и застыл ошарашенный внезапной переменой в окружающем меня мире. Передо мной, утопая в зелени вечнозелёных деревьев и кустарников, под явно южным жарким небом раскинулся небольшой городок с единственной улицей, плавно спускавшейся с холма в зелёную долину навстречу безумно голубому морю, покрытому ближе к берегу барашками пены на гребнях набегающих волн.

По обе стороны от меня оказались две очень воинственного вида амазонки, вооруженные луками и короткими бронзовыми, на вид, мечами. За спиной у них висели колчаны, полные густо оперённых стрел, а правая грудь оказалась крепко стянута матерчатой повязкой с кожаным нагрудником, чтобы не мешала при стрельбе, левая при этом была весьма соблазнительно обнажена.

Девушки рассматривали меня без тени смущения, даже с безразличием к моей персоне, однако обе нахмурились, одинаково сдвинув прекрасные брови, от чего у обеих на лбу появилось по неглубокой морщинке, которые совсем не красили эти милые личики, когда их взгляды обратились к моей ноше.

На всякий случай, я плотнее прижал к груди и портфель и пистолет, уж очень многих они здесь, судя по последним событиям, интересовали, а я так всё ёщё пока не мог понять – почему. Например, я уже был уверен, что дороговизна модного аксессуара, изготовленного из кожи молодого ягнёнка под одним из самых модных брендов, никого из них не впечатляла и абсолютно не волновала. Про обычный травматический пугач я и вовсе молчу. Но что же тогда?

– Проходи, – не предложила, а скорее приказала мне одна из амазонок, кивнув прекрасной головкой на изящной шейке в сторону городка.

– Не занимай проход, – добавила вторая, – и переоденься уже в нормальную одежду, а то выглядишь, как деревенщина, – фыркнула она мне в след, когда я уже осторожным шагом начал спускаться с холма по единственной улице.

Ничего себе заявление, подумал я, невольно оглянувшись на полуобнажённых красоток, и вспомнив абсолютно голую нимфу, это я-то одет, как деревенщина? Конечно, мои брюки, туфли и рубашка не были куплены в бутике, в отличие от портфеля, однако имели очень приличное качество и обошлись мне достаточно дорого. А здесь, похоже, ходить с голым торсом, в коротенькой кожаной юбочке без нижнего белья считалось приличным тоном! Я гордо выпрямил спину и расправил плечи, всем своим видом олицетворяя цивилизованное превосходство над пошлыми нравами этого мира!

Вот только передо мной в полную высоту и ширину теперь стоял огромный вопросительный знак с большой и жирной точкой под ним – а что мне делать дальше? Куда идти? Позади, осталась мраморная арка с неприветливыми амазонками. Впереди, в конце дороги, по которой я шёл, шелестело мягким прибоем бескрайнее море, в глубинах которого, скорее всего, и тискал сейчас нимфу тот, с трезубцем. А по бокам тянулись ряды довольно однообразных, окрашенных в светлые тона домишек, укрытых от лучей палящего небесного светила бриллиантово-зелёными кронами высоких деревьев совершенно не знакомой мне породы.

– Эй, путник! – вдруг услышал я голос, который в этот раз имел источник, находившийся справа от меня. – Зайди, покушай, промочи горло!

Повернув голову направо, я обнаружил очередного колченогого сатира (а может, и того же самого – они все на одно лицо для меня), который стоял на чистом, окрашенном охрой крыльце одного из домов, под вывеской, если я не ошибался, написанной по-гречески. Сатир призывно махал мне. А я, признаться, со всеми этими злоключениями и впрямь сильно проголодался, не говоря уже о жажде, мучавшей меня ещё с момента встречи с Посейдоном. Тот, как я теперь предположил, высосал из меня всю влагу почти до капли, чтобы спасти от обезвоживания собственное зелёное рогатое тело, оставив мне ровно столько, чтобы я мог дойти до этой странной таверны недалеко от морского берега.

– О, Великий Зевс! Да ему же плохо! – сквозь вату забвения, вызванного внезапной слабостью во всех членах моего тела, услышал я голос сатира. – Скорее несите его в дом! – на этой фразе я и отключился.

                              5.

Если кто-то вам скажет, что «внезапно очнулся», то повторюсь – не верьте такому человеку. Он либо писатель, привыкший держать читателя в напряжении внезапными переходами от грёз к яви, либо просто врёт. Ибо из бессознательного состояния ещё никто «внезапно» не выходил. Теперь я это знал и по себе.

Сначала невнятные голоса, перед глазами рябь, сквозь которую видятся лица, вроде бы знакомые, но ещё памятью не идентифицированные, а потому неприятные. Затем неприятными становятся сами голоса, которые тебя о чём-то спрашивают, но ты ещё не разбираешь смысла слов родного языка. Иногда в такие моменты в попытке овладеть своим сознанием отключаешься снова, что я и сделал.

Вернувшись снова в мир, я очень рассчитывал на то, что, открыв свои глаза, не увижу более ни сатиров, ни кентавров, а только стены нашей съёмной квартиры и лицо Насти, склонившееся надо мной. А увидел снова лохматую полу козлиную рожу, дышавшую на меня ароматами полупереваренного сена, и ощутил на языке вкус хорошего вина, которое мне заботливо вливали в рот прямо из расписанного древнегреческим орнаментом глиняного кувшина.

– Ну, ты как? – ещё гуще дыхнув на меня, спросил рогатый. – Кто ж тебя так выпил? Неужели сам Водяной Царь? Едва мы тебя отпоили. Теперь всё в порядке! – Вокруг послышались радостные возгласы и звук ударяющихся друг о друга кружек с вином. – Теперь бы тебе ещё поесть. Сейчас всё организую!

– Помогите встать, – только и попросил я. Есть действительно очень хотелось, да и влитое в меня прекрасное, но слишком крепкое для меня вино вызвало прилив аппетита.

Меня дружно и очень легко поставили на ноги, подперев, однако, для надёжности с двух сторон какими-то мускулистыми гигантами, ибо моё тело изрядно шатало. Голова кружилась, хотелось только есть и спать.

– Давай я сумочку-то приму у тебя, – ласково предложил сатир, которого я уже почти что считал другом, – у нас тут для вещей клиентов камера хранения имеется, – тараторил он, как заводной, – а со своим в таверну нельзя! Давай я сумочку приму. Зачем тебе этот сосуд за ужином? – и тут он осёкся, поняв, что проговорился.

Не знаю как, но разум мой на мгновение прояснился, позволив мне осознать, что я в ловушке и делаю последний шаг к капкану. Лица, окружавшие меня, вдруг стали отчётливо видны, как и злоба с ненавистью, которую они выражали. Ещё не понимая толком, что собираюсь предпринять для своего спасения, я поднял вверх руку с пистолетом и выстрелил в потолок.

От грохота выстрела все неожиданно разбежались и попрятались по углам. И только сатир, отскочив на несколько метров, снова начал осторожно приближаться ко мне.

– Зачем гостей пугаешь? – с уже напряжённой и неестественной мягкостью в голосе, вопрошал меня он. – Тут все свои! Давай портфель сам положи в сейф, если мне не доверяешь, и иди кушать, а то мясо стынет!

– Хорошо, – ответил я, пользуясь остатками просветления, и ощущая новое приближение дурноты, – только спрячу в него пистолет, чтобы народ не пугать. – С этими словами я расстегнул портфель, и медленно, чтобы не вызвать никаких подозрений у хозяина, стал опускать в него свой травматический пистолет.

– Идиоты! – послышался почти истеричный крик откуда-то сбоку. В таверну, мешая друг другу в узком коридоре, вломились оба близнеца, на моих глазах растерзанные львами, но вновь отбредшие плоть. – Не дайте ему пожелать!

Но было поздно. Грохот выстрелов и пороховые газы заполнил всё вокруг. Люди, полулюди и звери метались в замкнутом пространстве, пытаясь увернуться от вполне реальных пуль, но те настигали их, где бы они ни прятались, превращая их тела в кровавое месиво. Оба близнеца так и были застрелены у самого порога, хотя теперь я знал, что это ненадолго спасёт меня от их преследования.

– Только не засыпать, – пробормотал я, теряя сознание.

И тут же очнулся. Дурнота исчезла, голова больше не кружилась. Лишь тело всё ещё оставалось немного ватным, но теперь я точно знал, что с этим делать.

– Хочу быть бодрым и свежим, – повелел я.

Наконец утвердившись на своих ногах, и немного попрыгав на месте, дабы удостовериться в достаточном уровне бодрости и свежести, я вновь захлопнул портфель и, оглядев множество трупов самых диковинных существ, устилавших пол, перешагнул через тела близнецов и вышел из таверны. И в ту же секунду буквально упёрся носом в левую, обнажённую грудь одной из амазонок.

– Ты что тут себе позволяешь, смертный? – грозным голосом поинтересовалась она.

– Сосуд – не игрушка! – вторила ей вторая стражница. – Ты должен сдать его нам немедленно! – и девушка недвусмысленно подняла свой лук, а второй рукой демонстративно потянулась к колчану за стрелой.

Я с сожалением вздохнул и так же демонстративно и не торопясь принялся расстёгивать пряжку портфеля. Как я и ожидал, это подействовало.

– Эй, стой, – крикнула мне первая дама, – что ты собираешься делать? – Рука второй девушки, при этом, застыла, так и не коснувшись оперения стрелы.

– Да вот, думаю, а не развеять ли мне вас в пыль по всему свету, – съехидничал я в ответ, продолжая свои манипуляции с застёжкой, – чтобы вам потом труднее было восстанавливаться. И чтоб навсегда меня запомнили!

– Я поражена! – снова раздался ниоткуда голос женщины, именовавшейся Кассандрой. – Даже я не ожидала от него такой смелости и решительности. Теперь я начинаю понимать, почему ты выбрала его хранителем Сосуда!

– Оставьте его! – повелительно прозвучал второй голос, адресовав свой приказ, судя по всему, моим прекрасным противницам. И я снова мог поклясться чем угодно, что этот голос принадлежал Насте!

Амазонки с сомнением переглянулись, однако лук, та, которая собиралась стрелять в меня, всё же опустила.

– Кто может приказывать нам – стражам Поста, когда мы находимся при исполнении своих прямых обязанностей, возложенных на нас Тем, чьё имя нельзя произносить? – стараясь сохранить в голосе решительность, спросила первая красавица.

– Та, которая идёт впереди рока! – загрохотал, словно горный обвал, Настин голос, и мне стало как-то не по себе. – Та, которой даже Он, чьё имя нельзя называть, не может приказывать! Его дочь!

Обе барышни, как подкошенные, рухнули на колени и склонили головы к самой мостовой у моих ног, жаль только, что головами ко мне, а не наоборот.

– Не карай нас, Вездесущая! – возопили они дружным хором. – Мы не ведали, что этот смертный находится под твоим покровительством. Но нам велено забрать Сосуд, владеть которым может только бог по рождению.

– Пошли вон обе, – не дожидаясь голоса той, которую только слышно, но не видно, рявкнул я, уже постепенно привыкая к своим новым полномочиям в этом затянувшемся сонном ночном кошмаре.

Амазонки не двинулись с места, лишь, приподняв головы, посмотрели на меня снизу вверх. В их взглядах читалось недоумение, каким-то немыслимым образом связанное одновременно с ненавистью, презрением и ужасом!

– А он весёлый, – прозвучал у меня в голове смех Кассандры, – и тот ещё жеребец! Ты посмотри, как он смотрит на их отсутствующее декольте!

Честно говоря, я действительно пялился на груди амазонок, склонившихся у моих ног. Однако виновным себя не считал. Да у любого мужчины младше того возраста, когда пропадает интерес к женщинам и остаются только воспоминания о молодых годах, взгляд сам автоматически бы съехал с красивых, но злых лиц этих дам, на их изумительные и такие близкие обнажённые прелести!

– Уймись уже, подруга, – стараясь казаться безразличным и холодным, прозвучал из ниоткуда голос Насти. – А вы обе встаньте, – это уже касалось свирепых стражей, всё ещё продолжавших вдыхать дорожную пыль, – и отведите смертного ко второму порталу.

Девицы разом вскочили, отряхнули то немногое, что было на них надето и недобро переглянулись, что не предвещало мне ничего хорошего.

– О, Великая, – едва сдерживая непонятную мне радость, поинтересовалась одна из дев, – ты же не обвинишь нас в смерти своего раба, если она придёт к нему не от наших рук и после того, как мы выполним твоё поручение?

Вот что-то не понравилось мне в её словах. О каком рабе речь? И почему он должен умереть после того, как меня проводят ко второму порталу? Я покрепче прижал к груди заветный портфель. Похоже, в этих краях рассчитывать мне придётся только на него, да на свою природную изворотливость, которая в отличие от приписанной мне Кассандрой смелости во мне действительно была.

– Вот дуры! – хихикнула Кассандра. Но, похоже, что это услышал только я и женщина с голосом моей жены.

– Отведите его, – безо всяких эмоций предложил властный голос, – Однако, если по пути с ним что-то случится… Например, в него ударит молния и убьёт, на вас нападут кентавры и изрежут всех в куски, случится цунами, землетрясение, извержение вулкана (кстати, с Вулканом я договорилась о невмешательстве), то я буду винить в его смерти вас обеих! И тогда не обессудьте! Я сошлю вас в Валгаллу на развлечение сумасшедшим викингам лет на пятьсот! А потом сотру в порошок и развею по ветру те тряпки, которые от ваших красивых тел останутся. Я ясно выражаюсь?

– А Тору бы они понравились! – снова захихикала Кассандра. – А у него такой молот! Многие богини его стороной обходят и стараются на глаза не попадаться!

– Подруга, если ты сейчас сама не замолчишь, то я тебя к Дельфийскому Оракулу отправлю, – недовольно произнёс Настин голос, – уж он-то тебя научит не растрачивать слов попусту.

Девушки-амазонки, тем временем, совсем расстроились. Видимо, попасть на пиршество викингов в качестве забавы им совсем не хотелось. Они дружно закинули за спину луки и с поклоном указали мне путь, по которому следовало ступать. Собственно, как я уже упоминал, это и была единственная дорога, и вела она нас к морю.

– Далеко ли до портала? – спросил я ту, что шла слева от меня.

Не подумайте, что она мне понравилась, хотя и выглядела ослепительно, просто мне надо было с кем-то поговорить, а именно эта моя спутница выглядела наиболее дружелюбной на данный момент времени.

– Дойдём – увидишь, – процедила она сквозь зубы, – только, боюсь, что вид его тебе не понравится. – И она вульгарно сплюнула на мостовую.

Вторая девушка, едва заметно тронула меня за рукав, и, показав глазами в сторону подруги, очень тихо прошептала, так, что я сам едва мог слышать:

– В юности её изнасиловал кентавр, – у сплетницы было такое выражение лица, будто кентавр изнасиловали и её тоже, – и бросил! – В словах мнимой подруги почему-то проскользнула нотка восторга, что никак не вязалось с образом скорбящей хранительницы душевных тайн своей сестры и соратницы.

– Но я же не кентавр, – заметил я нарочито спокойным тоном.

– Ей всё равно, раз вы мужчина! – продолжала нашептывать сплетница тем временем, как сестра её продвигалась вперёд с выражением полнейшего презрения на лице.

Вот так всегда и бывает. За грехи одной женщины отвечает только она сама, да и то не всегда, чаще находит того дурака, который их присваивает себе. А в грехах одного мужчины в глазах женщины всегда повинны все разом представители сильного пола! И изменить эту традицию не в силах ни века, ни церковь, ни власть.

– Хорошо, – сообщил я доброжелательнице, – я уйду, как только доведёте меня до портала, хотя я даже не представляю, что это такое. И всем станет спокойно, и всех привлекут привычные заботы!

Амазонка, как-то уж очень согласно закивала, что подняло в моём разуме целую волну нехороших предчувствий. Я уже усвоил, что так вот просто тут ничего не происходит. Всегда имеется какой-то подвох, которого сразу не увидеть. И в следующую минуту оказался прав, услышав признание спутницы.

– Сначала тебя убьют, – без особых эмоций шепнула мне девушка.

А вот отсюда поподробнее, решил я. Быть убитым совершенно не входило в мои планы на будущее. Мы планировали поменять дачу, даже подобрали неплохой вариант, конечно, с доплатой, но с небольшой и на 30 километров ближе к городу. Настя собиралась учиться на права, а там и вторая машина в кредит. А ещё мы хотели детей! В моём возрасте такими планами уже не пренебрегают ради смерти в каком-то сказочном мире, в котором кентавры стадом насилуют амазонок! Смерть в страшном сне, или чем был весь этот кошмар, в мои планы совершенно не вписывалась.

– Кто убьёт? – спросил я, стараясь сдерживать дрожь в голосе.

Девушка нарочито засмеялась, и резво, насколько только позволяли ей её тонкие упругие ноги, отбежала в сторону и спряталась за какими-то развалинами, напоминавшими мне виденный как-то в Греции Акрополь. А прямо передо мной возник он.

– Бог мой! – изумился я.

– Какой именно? – услышал я вопрос Кассандры. – На Пути два миллиарда божеств, богов, полубогов, четвертьбогов и всяких мелких демонов. К кому ты призываешь?

– Он просто слегка растерялся, – произнёс Настин голос, – человек не каждый день встречается на Пути с Минотавром.

С таким телом он бы мог завоёвывать трибуны старинных арен и крохотных комнат грязных общаг. Калачи его бицепсов чуть ли не рвали кожу на его руках! Он был потрясающ! Но в то же время он был тупым и грязным монстром, предпочитающим на завтрак мясо молоденьких девиц, которых ему исправно поставлял Тесей, делавший вид, что охотится на него, хотя на самом деле парень был простым снабженцем.

Передо мной стоял могучий мужик с головой быка.

– Привет, – сказал я, ибо ничего иного придумать не успел. – А папа у тебя был симпатичный! Ты прямо вылитый он.

Судя по всему, мозги у этого телёнка-переростка тоже были папины. Он начал пускать пар из огромных влажных ноздрей, и рыть землю тем, что должно было быть копытом, но смотрелось вполне обычной, с признаками запущенного плоскостопия, ступнёй.

Я немного поднял глаза и аж присвистнул. Не знаю, как там у кентавров, но такого хозяйства мои провожатые амазонки могли действительно испугаться. И этот эксбиционист не носил даже подобия набедренной повязки! Я уже хотел было открыть портфель и пожелать ему нижнее бельё, как эта гора мышц, перестав скрести ногами почву, двинулась меня убивать, наклонив голову рогами вперёд.

Когда-то в детстве мой папа почти что силой загнал меня в дворовую секцию дзю-до. Я плакал и всячески сопротивлялся, но папа задавил меня своим авторитетом – пришлось подчиниться. К счастью, с тренером мне очень повезло, и уже через неделю занятий я влюбился в историю и культуру этой японской борьбы, один из главных постулатов которой – используй силу и энергию противника для победы над ним.

Бычья голова уже почти коснулась своими рогами моей груди, когда я сделал шаг в сторону и со всей силы, которую придал мне страх смерти, со всей ненавистью к говядине и этому странному миру, я врезал ногой по тому, что так пугало женщин, попадавшихся в лапы этого чудовища. Ноге сделалось больно и мокро. Чудовище взревело, повалилось на колени, потом совсем упало и начало кататься в пыли, зажимая руками то, чем минуту назад могло гордиться.

– Женский приём? – спросил я покинувшую своё убежище амазонку. – Согласен. Однако, в этом случае, чем проще, тем эффективнее. Согласна?

Мадам была в шоке и, похоже, меня не слышала. Зато прекрасно видела результат.

– Так, где здесь портал ваш? – поинтересовался я.

– Прямо перед тобой! – промычал, скорчившийся от боли получеловек – полубык. – Просто войди, но лучше не возвращайся! Пусть Та, что прошла по Пути и дочь Того, чьё имя нельзя произносить, но при следующей нашей встрече я буду готов к твоей подлости. Я вырву твоё сердце и печень, и стану жонглировать ими, развлекая кентавров!

– И голос у тебя при этом будет такой высокий-высокий! – усмехнулся я и прошёл в портал.

                              6.

Мы познакомились с Настей романтичнее некуда. Кто-то, видимо, буквально свёл нас вместе, не считаясь с моими комплексами и её запросами.

Обычный офисный червяк, постоянно опускаемый своим шефом, место которого однажды мечтал занять, чтобы давить таких же червяков и наслаждаться хлюпаньем под ногами и бюстом секретарши Марии, зашёл в дешёвую кофейню, потому что лимит на карточке и так уже был превышен, а до зарплаты оставалось два дня. Совершенно случайно, наверное, хотя, в свете последних событий, поручиться за это я не готов, за столиком напротив сидела очень грустная девушка. Она едва достигла конца второго десятка своих земных лет, что, очевидно, её очень сильно расстраивало. Такое точёное личико я видел только однажды, но тогда это была скульптура на могиле какого-то поэта.

Моя ненависть ко всему миру и своей дурацкой жизни гармонично переплелась с её женской тоской, омытой слезами безысходности.

– Я вижу, что вам одиноко, – почему-то сказал я, не поднимая глаз от своего дешёвого бутерброда и чашки мутного кофе.

– Не приставайте, – огрызнулась она, и тут же расплакалась, – мне очень плохо. А вам совсем незачем встревать в мои проблемы. Идите к своей жене.

Если бы мне самому не было в тот момент так гадко на душе, то я, учитывая мою неспособность заводить отношения даже с теми кандидатками, которых мне периодически поставляла мама при посреднической деятельности своих подруг, и не привязался бы к этой одинокой красавице. Но тут сработал инстинкт. Мне захотелось защитить эту несчастную девушку, спрятать её и прикрыть своим телом.

– Я не женат, – просто ответил я.

Однако в тот день все звёзды, по которым астрологи предсказывают будущее, сошлись, наверное, в одну линию над тем затрапезным кафе. И она сменила гнев на милость, произнеся извиняющимся и униженным тоном:

– Простите меня! Я сегодня сама не своя.

Потом мы долго гуляли по заснеженному городу и дружно смеялись над моими хлюпающими сапогами, выясняя, а не повод ли это, специально разработанный мной, чтобы напроситься к ней на чай? И мы оба знали, что хотим этого чая! Просто в нашей жизни, полной условностей, иногда очень трудно бывает прямо признаться человеку в своих желаниях, даже тогда, когда она и сама хочет того же!

– Это мне досталось по наследству, – сказала она, смущённо разглаживая пальцами густые заросли у меня на груди. – Тут не очень уютно, но я получила наследство совсем недавно. Не было ни времени, ни денег привести всё в порядок.

«Не очень уютно» – это почти полторы сотни квадратных метров в центре города! Но тогда мы оба об этом даже не думали. Её тело касалось моего тела, и они становились единым целым раз за разом. А всё остальное оставалось где-то там, за бортом нашей яхты, в каюте которой мы могли не есть сутками, наслаждаясь друг другом.

А потом была свадьба.

Моей маме Настя изначально не понравилась. Видимо потому, что была так же прекрасна, как мама, когда выходила за папу, да и теперь тоже.

– Ты же даже не знаешь, кто её родители! – говорила мне мама.

– Как я могу знать? – отвечал я. – Она же детдомовская.

– А если бандиты, или не дай господи, алкоголики? – не унималась женщина, которая произвела меня на свет.

Интересно было то, что алкоголиков она ставила по значимости для дурной наследственности после бандитов! Видимо сказывались реалии девяностых годов, на которых поседел мой отец, руководивший своим производством.

– А вот какого она вероисповедания? – не унималась мать. – Может мусульманка, или, спаси господи, еврейка?

Смех смехом, а я как-то никогда не заморачивался этим аспектом наших с женой отношений. Мы просто любили друг друга, и какая разница, по каким правилам.

Теперь-то до меня начало доходить то, что мама углядела ещё перед нашей свадьбой. Недаром инквизиция в каждой женщине видела ведьму!

А как думать иначе? На работе пропали все трудности! Срочно уволились по «собственному желанию» все сотрудники, с которыми у меня были трения и конфликты. Начальника отдела едва успели вытащить из петли, а в его предсмертной записке трижды повторялось требование о повышении мне зарплаты! На новогоднем корпоративе хозяин фирмы под звон курантов предпочёл выпить именно со мной, послав прилюдно в известном направлении свою жену, любовницу-секретаршу, всех четырёх охранников, и даже водителя. Хотя любовником его жены был второй водитель, который в тот день не работал!

Нам было так хорошо, а она…

– А что я, любимый? – голос Насти я бы узнал, где угодно, в любой пустыне.

– Ты покинула меня! – я всё ещё продолжал упорно надеяться, что всё происходит со мной в страшном нескончаемом сне.

– Это неправда. – Голос Насти превратился в камень. – Я иду по Пути впереди тебя. Я расчищаю тебе дорогу.

– Но зачем мне это? И кто ты сама? – закричал я, чувствуя, что впадаю в истерику, но ничего с собою поделать не мог.

– Во-первых, я твоя жена, – с укоризной заметила Настя, хотя я, как и раньше, не мог её видеть, а только слышал, – и в конце Пути, если ты сможешь одолеть его весь, сам найдёшь тому подтверждение.

– А кто ты, во-вторых? – совсем потеряв страх, воскликнул я, всегда раньше уверенный в том, что хорошо знаю свою жену. Теперь же с этой уверенностью приходилось расставаться, а такие перемены никогда не проходят безболезненно.

– Та, которая любит тебя, смертный! – Небо раскололось молнией невиданной яркости. – Та, чьё имя побоится произнести любой бог, который встретится тебе на Пути! Та, которая поставила на кон само существование этого мира ради любви!

– А эти кентавры, сатиры, парень с бычьей головой? Это для того, чтобы взбодрить меня? Разновидность любовных ласк?

– Всякую мелочь я оставляю тебе, чтобы не уснул по дороге!

– Смотри, а он тебя совсем не боится! – хихикнула Кассандра. – Я в том смысле, – тут же попыталась она загладить свою дерзость, – что только такой смертный может оказаться достойным тебя.

Послышался смачный шлепок.

– Я его жена! Он мой господин! А вот ты должна бояться, ибо сейчас я не в самом лучшем из настроений! А ты знаешь, что я могу сделать даже с самым могучим богом, если он станет дерзить мне!

– Прости, Великая! – натурально испугавшись, закричала Кассандра.

На этом связь оборвалась.

                              7.

Горы, долина, море – всё исчезло, растворилось в воздухе, лишь только я прошёл портал. Теперь высоко в небе жарко светило полуденное солнце, обжигая мою бледную кожу, под ногами хрустел песок пустыни, а вдоль Пути, упрямо зовущего меня вперёд, расположились пирамиды всевозможных размеров, от совсем приземистых до неимоверно высоких.

Между пирамидами, иногда пересекая Путь, бродили без особой видимой цели разнообразные создания, словно сошедшие с египетских фресок. Однако, несмотря на их многообразность, в глазах не рябило, ибо эти существа имели две связывающие их вместе особенности. Они все имели человеческие тела, в то время как выбор голов варьировался от птичьих до крокодильих, и все передвигались боком, одновременно вывернув шею так, что их лица, если так можно назвать клювы птиц и морды собак и рептилий, всегда оказывались повёрнутыми точно в профиль.

Два таких крокодила тут же подошли ко мне.

– Смертным проход закрыт, – без особого энтузиазма хором произнесли они.

Разговаривать с людьми, пусть даже с крокодильими головами, когда они повёрнуты к тебе в профиль, весьма некомфортно, можете мне поверить. А эти, ко всему прочему, были почему-то не зелёного, как полагается природой, а красного цвета! Индейские крокодилы – не иначе. Да и общаться с мужем той, которая гуляет тут сама по себе, бросив домашние дела, они могли бы и повежливей.

– А вас разве не предупредили? – сделал я удивлённое лицо. – Тут девушка недавно проходила, а я с ней вот только что беседовал.

Рептилии не переглянулись только потому, что и так смотрели друг на друга. Зрелище в своём роде уникальное. Даже не знаю, под впечатлением, каких жизненных потрясений такое могло бы присниться.

– Тут проходила девушка? – спросило одно чудище другое.

– Тут проходила только та, прикосновения которой боятся даже Высшие, – прорычал в ответ второй красный крокодил.

– Правильно, – закивал я, – это моя жена Настя. – И с прикосновениями у нас с ней никогда никаких проблем не было.

Если вы сможете себе представить морду задумавшегося крокодила, то поймёте, что я наблюдал в течение следующих пяти минут. Маленькие мозги в больших головах так упорно работали, что мне, казалось, я вижу пар над их макушками. В какой-то момент один из них чуть было не повернулся ко мне в анфас, но вовремя спохватился и не стал ломать и так свёрнутую от рождения шею.

– Его надо задержать, – с явным сомнением в голосе, наконец, произнёс тот, что стоял слева от меня.

– У него в руках Сосуд, – с ещё большим сомнением произнёс тот, который стоял справа. – И мы не можем его забрать, если только он сам…

– Положи Сосуд на песок и можешь идти дальше, – тут же предложил первый.

Ребята явно редко общались со смертными, особенно, пережившими «лихие девяностые». Развести меня вот так грубо на пустом месте?

– А может, я лучше открою портфельчик и чего-нибудь пожелаю? – вложив в свои слова всё ехидство, на которое был способен, поинтересовался я. – Например, отправлю вас обратно в Нил, поедать антилоп на водопое? Или лучше в Сахару, где нет ни капли воды, чтобы ваша шкура как следует прожарилась и лопнула, как лопнет сейчас моё терпение.

– По-моему, у нас нет причин его задерживать, – решил тот, что был справа.

– Я тоже не хочу ссориться с ней, – согласился левый, – лучше сотню стрел варваров в грудь. А после её приговора уже не восстановишься.

– Иди, смертный, – хором прорычали оба, – и помни, что мы не сделали тебе ничего плохого. Пусть она узнает об этом.

– А где тут у вас туалет? – Спросил я.

Желания желаниями, но некоторые физиологические потребности взывают относиться к ним с пониманием и хотя бы минимальной долей комфорта.

Обе крокодильих головы приняли почти вертикальное положение. Я даже не знал, что рептилии могут смущаться, да ещё по такому невинному поводу, как место положения туалета в их пирамидальном обществе.

– Четвёртая пирамида справа, – нехотя произнёс левый.

Делать нечего, пришлось бежать до этой самой пирамиды. Но вот вопрос: а как в неё войти? Эти древние египтяне так боялись воров, что вместо простого замка выдумывали всякие сложные лабиринты с ловушками. Даже общественный туалет не избежал этого ноу-хау! Я дважды чуть не провалился в яму с торчащими вверх заострёнными кольями, прежде чем добрался до писсуара, возле которого висела табличка с надписью, как я понял, менявшейся в зависимости от национальности того, кто к ней подходит, и гласившей, что животным и смертным пользоваться керамическим изделием запрещается.

Естественно, что это уже не могло меня остановить, и, разумеется, тут же появился местный коп с клювом на свёрнутой, как и у всех тут, шее, который и потащил меня в участок.

Непросто было идти со скованными наручниками руками, продолжавшими сжимать ручку портфеля, когда тебя конвоирует полисмен, движущийся приставным шагом, и смотрящий на тебя одним глазом. Слава богу, участком оказалась соседняя пирамида.

– А вы серьёзно попали, – сообщил мне носитель клюва, глядя ровно на девяносто градусов в сторону.

– С чего это вдруг? – поинтересовался я.

– За тот проступок, который вы совершили, а тут даже доказательств не требуется, ибо в присутствии свидетелей изъят попорченный вами сантехнический элемент, у нас полагается смертная казнь!

– Вы тут все такие больные? – Я чувствовал приближение паники. – Я просто справил нужду! И не на угол какой-нибудь пирамиды, а в писсуар, специально для этого предназначенный!

– Смертная казнь для бессмертных, – спокойно продолжал вещать клювастый, – что-то вроде порки – неприятно, но терпимо. Потом восстанавливать тело немного больно. А вот для смертного это утрата невосполнимая.

– Как хорошо, что я смертный, – произнёс я себе под нос, – а то терпеть не могу телесных наказаний, да и боли не люблю, даже терпимой.

Интересно, а эта птица может смотреть в противоположную сторону? Судя по тем двум крокодилам, поворачиваться они не очень-то любят, если вообще могут. Кроме того, если верить словам моей жены, а не верить ей в моём положении просто не имело смысла, то она оставляет мне самое простое из всех кошмаров, творящихся в этом мире, чтобы я не заснул по дороге к чему-то, к чему она меня ведёт.

– Ладно, – согласился я, – я использовал по прямому назначению ваш писсуар, я каюсь и готов умереть в наказание.

Мне показалось лишним поднимать при этом божке вопрос о том, что никаких писсуаров в древнем Египте не было, а значит, всё это спектакль, как и все остальные мои злоключения на Пути, затеянный кем-то очень не желавшим, чтобы я прошёл его от самого начала и до самого конца.

– Серьёзно? – это чучело ещё умело удивляться.

– Совершенно серьёзно. – Подтвердил я. – Только по моей религии смерть в оковах позорна. Я, в отличие от тебя, рождён свободным, таким же и должно мне умереть, сложив голову на плахе. Или как тут у вас это делается? Ради той, которая прошла тут, но бросила меня в ваши руки, позвольте мне умереть согласно постулатам моей веры! Освободите мои конечности от позорного железа и делайте со мной всё, что хотите.

– Ну, если ты так ставишь вопрос, – я почти не верил своей удаче, – да и с ней ссориться, никакого резона мне нет, – пробормотал себе под нос человек-сокол, после чего освободил мои руки от грубых оков. – Милость дочери Того, чьё имя нельзя произносить, не станет лишней для меня и всех забытых смертными богов! Не нахожу причин, дабы не дать тебе принять достойную смерть согласно твоей вере.

И я встал с колен, довольно грубо усмехнулся прямо в лицо несостоявшемуся палачу и пошёл в сторону противоположную той, куда смотрели глаза этой забытой всеми, кроме дотошных историков, человекообразной птицы. Я даже позволил себе шалость, наступив ему на ногу, проходя мимо. Мой расчёт понятен любому нормальному человеку. Если эти твари не могут показаться анфас или повернуть своё тело вокруг собственной оси, то уж точно не смогут вывернуть голову на сто восемьдесят градусов!

– Ты куда делся? – возопил у меня за спиной клювообразный. – Вернись немедленно! Мы тебя ещё не судили!

– С Сетом у тебя получилось лучше, – бросил я через плечо, – хотя, как я видел, оба глаза у тебя на месте. Опять врут историки! Или, как это принято у людей, врут твои биографы, приписывая тебе раны и победы, которых не было.

– О, мать моя Исида! – Сокол явно не был хорошим актёром, а потому сильно переигрывал. В его голосе сквозила обида на смертного, которому хитростью удалось переиграть его, а вовсе не отчаянье и призыв к мести.

– Ни маме твоей – Исиде, ни папе – Осирису, – крикнул я уже издалека, окончательно стараясь унизить это существо, только что собиравшееся меня умертвить, – нет никакого дела до твоих проколов, безумный Гор! Какое им дело до божка, обманутого тем, кто несёт сосуд? Я начинал привыкать к такому названию моего очень дорогого кожаного портфеля с лежащим в нём пистолетом.

– Я обрушу на тебя Солнце! – орал мне вдогонку уродец, лишенный даже способности повернуть голову в сторону моей удаляющейся спины, как и все его изображения на стенах пирамид, посвященных ему. – Вернись немедленно, или я стану кошмаром твоих снов, а жалкие дни твоей жизни наполнятся тьмой и ужасом!

Вот же надоедливый тип, подумал я, ужаса тут и так хватает, а снов смотреть мне никто здесь не позволяет, как и просто передохнуть по дороге. А уж Солнце уронить на Землю раньше, через пять миллиардов лет, если верить астрономам, ни у кого не получится. А там оно и само взорвётся, сжигая все миры, которые здесь существуют.

Гор остался далеко позади, продолжая сыпать угрозами и проклятиями, призывая меня вернуться. А я, тем временем, сунув руки в карманы брюк, сжимая подмышкой роковой портфель, будь он неладен, уже не спеша шёл по Пути, оставляя позади пирамиды и странных существ, которые двигались только боком и могли смотреть только в одну сторону.

Тут были люди-собаки, люди-быки, люди-крокодилы. Они пытались преградить мне дорогу, но как-то очень неактивно, словно их беспокоило не только неподчинение приказу кого-то свыше, сколько гораздо более страшная и близкая угроза. Что могло их пугать так сильно, что превозмогало волю того, которого нельзя называть, заставляя их откровенно саботировать мою поимку? У меня всегда было хорошо с логикой, и я понимал, что это могла быть только Настя – та, которая шла по Пути впереди меня с одной ей известной целью.

– А ты говорила, что он тут задержится, – услышал я обиженный голос Кассандры. – Может мне тоже мужа среди смертных поискать? Они такие сильные и находчивые! А наши, кого ни возьми, хоть того же Тесея, только мечами махать горазды.

– Я, наверное, мало тебе тогда врезала, подруга, – услышал я снова Настин голос, – сейчас добавлю! Мне только показалось, что тут он может задержаться, если ему не помогать. И не лезь в мою семейную жизнь, если желаешь сохранить голову! Не то отдам тебя на вечную забаву индусам и китайцам. А их очень много. Они тебе всю Камасутру в действии покажут, начиная с самых азов.

– А папа-то про твою семейную жизнь знает? – вопросила неугомонная Кассандра. – Уж он-то тебе цветочек на платье по этому поводу точно не приколет! Его дочь, та, чьей руки добиваются Высшие, сидящие над Путём и всеми мирами в ногах Творца, связалась со смертным, чьё предназначение – влачить своё жалкое существование, надеясь на милость богов к своей персоне, которому сегодня, как ни странно, очень везёт с твоей помощью!

А папа, в смысле – тесть, это, получается Тот, чьё имя даже нельзя называть! Вот это я точно попал – хуже только пожизненное заключение. Хотя видал я уже сегодня этих богов предостаточно. Они боятся портфеля? Что ж, тогда используем его, как Сосуд, и пожелаем… Пока я не придумал, что именно, однако всей кожей почувствовал, как все они напряглись. Но отдавать Настю без боя я не готов был даже самому главному Творцу Вселенной!

Кассандра при этом, судя по звукам, зарыдала, видимо, предчувствуя конец своего мира, который пытался встать на пути у простого, но теперь очень разозлённого смертного. Интересно, кто же всё-таки такая моя супруга Настя, если её боятся даже боги? Сам-то я атеист, что, видимо, и позволяло мне проводить прекрасные дни и ночи с самой главной на свете богиней – той, которая дарила мне тепло, которую я любил, будь она хоть кем… Хотя почему богиней? Я тут уже познакомился с некоторыми богами, так они и в подмётки моей жене не годились! Слабаки, недостойные сидеть рядом с ней!

А где-то впереди находился ещё новый портал, до которого надо было живым добраться. Пока что звероголовые боги меня не трогали, но это можно легко было списать на растерянность их хозяина. Ведь Путь вёл меня к чему-то, чего тот не желал мне позволить достичь живым и с Сосудом в руках. Значит, надо продолжать идти вперёд, чтобы выяснить планы противника и воспользоваться ими для достижения цели.

Тут я вспомнил слова жены о том, что мне она оставляет только самых слабых из тех, кто преграждает нам Путь. Тогда как же выглядят те сильные, которых она берёт на себя? Если они боги, то Нептун и Гор всего лишь их подмастерья. А может, это те Высшие, о которых я слышал? И почему бы ей сразу не очутиться там, куда она стремится, прихватив заодно и меня, и портфель с лежащим всё ещё в нём пистолетом? Возможно, мы бы закончили дело уже теперь. Чего же она ждёт?

– Желаешь посмотреть на то, что делает твоя жена, освобождая тебе Путь? – произнесла Настя так эротично, что я готов был плюнуть на всё ради десяти минут в её объятиях! – Я устрою это для тебя! – сказала она.

– Только без кровавых сцен! – попросил я. – Мне тут и так не по себе. Узнать в один момент о том, что твоя жена – богиня… Или мне всё это снится в дурном сне, как я и думал изначально? Такие реальные сны случаются иногда – я точно знаю.

– Это реальность, мой дорогой, – тяжело, как мне показалось, вздохнула Настя. – Ну что, будешь смотреть?

– Тогда лучше не нужно.

– Какой он у тебя неженка! – отшлепанная Кассандра всё ещё была где-то рядом. – Ему бы присутствовать, когда ты рвала на части двух мантикор, а затем добралась до их муженька – сфинкса. Гор до сих пор вне себя! Но он не тронет того, в чьих руках Сосуд, ведь он не самоубийца. А ты на это и рассчитывала?

– А ты думала, – начала Настя, – что я глупа? Что я пущу смертного на Путь, не обеспечив ему защиты? Папа и так делает всё, чтобы помешать мне. Но даже ему неизвестно главное! И он зря тратит силы и богов, пытаясь остановить нас.

Боже мой, подумал я, вернее, как теперь выясняется – тесть, зачем мне всё это? Чем небесам не угодила моя простая земная семейная жизнь? Кому из сотен этих бешеных и забытых всеми богов я невольно перешёл дорогу?

– А тебе не кажется, – не унималась Кассандра, – что ты слишком сильное оружие вложила в руки смертного? Ведь он даже пользоваться толком им не умеет. Или тебе просто надо, чтобы он пронёс его через весь Путь? – тут дамочку посетило какое-то озарение, заставившее её начать заикаться, – Вот оно что! – пробормотала она. – Да ты ещё более сумасшедшая, чем я всегда себе представляла! Ты хоть понимаешь, чем это всё может окончиться?

– А иначе бы я этого и не начинала! – с грохотом молний прозвучало в небесах. – Если по-другому я не могу добиться своей цели, то я сделаю это по всем правилам! У Того, чьё имя я не могу назвать, был шанс пойти мне на встречу, но он выбрал конфронтацию. Теперь всё решится очень скоро, как только я доберусь до него.

– Да ты сама понимаешь, на что идёшь? – Кассандра явно находилась в ужасе. – Может, просто, поговоришь с ним отсюда? Может он поймёт тебя и согласится? Нельзя же идти прямо к нему. Да он тебя и не пустит! Раньше рухнет Путь, чем он нарушит слово, данное им, и ты это тоже знаешь, как никто, ибо тебе же самой придётся тогда его разрушать. Разве можно уничтожить целый мир? И ради чего?

– Можно! Ради любви!

Ты ж моя любимая. Да я сам разрушу ради тебя любой мир! Я разберу по кирпичику Великую Китайскую стену и построю нам дворец на побережье самого тёплого и чистого моря! Я сделаю это своими руками, чтобы вызвать твою улыбку! Будь ты хоть тридцать раз богиней!

– С ума ты сошла, – констатировала Кассандра, – биться с собственным отцом, да ещё таким сомнительным способом? И чего тебе с этим человеком просто не жилось? Что произошло? Ведь тебе никто не мешал, пока сама не взбунтовалась.

– Это я ему объясню, когда придёт время. – С очень хорошо мне известным выражением абсолютной независимости в голосе ответила моя супруга. – А пока просто заткнись, если не желаешь стать очередной моей жертвой.

Несмотря ни на что, я восхищался Настей! Так держать марку могла только моя жена, кем бы там ни был её отец. Мне почему-то было за неё страшно. Все эти смешные люди, или как там они себя именуют, меня раздражали. Если они боги, то шли бы по своим делам. А если смертные, то какого чёрта им от меня надо?

И тогда небо раскололось. Дало трещину, впустило божественный свет, сделавший видимыми наши тела, разорвавший путы реальности. И я летел вниз, во мрак! И не мог ничего поделать с этой силой, помня только одно, что спасать мне предстоит свой портфель – драгоценный Сосуд, чьего назначения я не ведал, как не мог этого знать ни один из смертных.

                              8.

Мы сидели на балконе, на самом краю крутого утёса за маленьким плетёным из лозы круглым столиком. Волны далеко внизу с диким рёвом разбивались о скалу, грозя опрокинуть её в пучину в любой момент. Женщины только улыбались так, будто им каждый день приходилось сиживать тут. Одну из них я узнал сразу и бесповоротно, ибо это была моя жена. Вторая всем своим видом не оставляла сомнений в том, что в моём списке значилась Кассандрой. Обе молчали, ожидая, видимо, того момента, когда я окончательно приду в себя и смогу говорить.

– Настя, – произнёс я хриплым голосом и тут же закашлялся.

– Не спеши, дорогой мой, – тут же отозвалась жена, сделав предостерегающий жест рукой, – может тебе дать воды или вина, чтобы смочить горло?

В ответ я решительно замотал головой из стороны в сторону, выражая отказ. Мне уже доводилось пить здесь, и я помнил, к чему это тогда чуть не привело. Возможно, меня в тот раз пытались отравить, но также возможно, что местные напитки сами по себе ядовиты для простого смертного, чего моя супруга могла и не знать по неопытности.

– Ты что? – искренне и с нотками обиды в голосе удивилась Настя. – Ты мне не доверяешь? Не доверяешь той, ради которой проделал весь этот путь?

– Он просто ещё не окончательно пришёл в себя после внезапного перемещения, – остановила её Кассандра, – не торопи его. Не забывай, что люди не с такой лёгкостью, как мы переносят некоторые явления нашего мира.

– Прости, любимый, она права, – тут же согласилась Настя, ласково улыбаясь мне, – я только желала помочь.

В горле у меня действительно першило так, словно я наглотался пыли, однако особой жажды я не чувствовал, поэтому решил всё же с питьём повременить.

– Кстати, – встрепенулась между тем Кассандра, – ты нас так и не представила друг другу, а это невежливо!

Настя заметно смутилась от этих слов, однако поспешила исправить свою ошибку. Она слегка наклонила голову в сторону подруги и произнесла:

– Знакомься, родной, это моя лучшая подруга Кассандра, дочь царя, к сожалению, давно покинувшего подлунный мир. Ваши историки многое врут про неё и её семью, но одно правда – она может предсказывать будущее.

Девушка протянула мне свою нежную, точеную, словно из мрамора руку с кожей, покрытой оливковым загаром, но я не стал целовать её, чтобы не давать повода для ревности жене, а просто вежливо склонил голову в ответ. Настя извинительно улыбнулась подруге и продолжила процедуру представления:

– Знакомься, дорогая Кассандра, это мой любимый и любящий супруг. Он смертный человек, но только он смог сделать меня счастливой.

Последняя фраза, произнесённая женой, неприятно царапнула мой слух, ибо от неё за версту несло почти неприкрытым чувством превосходства. Дома Настя так себя никогда не вела. Хотя, подумал я, дома я и не ведал того, что моя жена – настоящая богиня.

– Очень рад, – намеренно суховато произнёс я, выражая, таким образом, своё недовольство, и вновь слегка кивнул.

Першение в горле к тому времени уже почти прошло, и я ощутил, что теперь могу говорить, не боясь снова сильно закашляться. Да и вопросов к любимой у меня накопилось очень большое количество.

– Где это мы? – первым делом поинтересовался я коротко, тестируя степень восстановления своего речевого аппарата. – И как мы сюда попали?

Девушки переглянулись, но я успел заметить некоторую тревогу за мой разум в их глазах. Оно и понятно, ведь для них такие прыжки из одной реальности в другую были нормой, как для меня полёт на самолёте, или подъём в лифте. Однако уже через мгновение на их лицах появилось понимание, обе снова, улыбаясь, повернулись ко мне.

– Это самое прекрасное место на свете! – проворковала Кассандра. – До начала всех последних событий, связанных с кражей… (тут она осеклась, испуганно взглянула в сторону Насти, и продолжила, поправив себя) исчезновением Сосуда, мы очень часто любили сиживать здесь с твоей женой и её отцом. Здесь – на самом краю мира, в самом конце Пути!

– Но, я же не дошёл ещё до конца Пути, – удивился я, – Настя, ты же сама мне говорила о том, сколько ещё препятствий ожидает меня, – сказал я, обращаясь к своей жене.

– Обстоятельства изменились, – как-то странно усмехнулась моя супруга, – отец осознал, наконец, всю тщетность борьбы со мной и пошёл на соглашение.

– Какое же? – ещё больше удивился я.

– Он выполнит все мои требования, а я, соответственно, верну то, что временно позаимствовала у Пандоры, а не украла, как бы там не думала эта глупая Кассандра! – и её гневный взгляд так ожёг её подругу, что та даже как-то уменьшилась в размерах. – А сюда, в конец Пути, нас перенёс мой отец, чтобы мы по дороге ещё чего не натворили вместе с тобой, – её лицо, теперь повёрнутое ко мне, осветила счастливая улыбка.

Неужели, подумал я, наконец, мы скоро снова окажемся дома и заживём, как прежде, как простые люди? И тут же сам понял, что такого, как прежде, уже не будет. Я не смогу забыть того, что узнал о структуре мира, как никогда не смогу забыть того, что моя жена одновременно ещё и богиня такого уровня, что её боится даже Тот, чьего имени нельзя называть!

– Понятно, – уныло произнёс я, – мы встретимся с твоим отцом прямо здесь? Я отдам ему портфель, и мы отправимся домой? И сколько его ждать?

– Нет-нет! – всплеснула руками Настя. – Смертному невозможно узреть лик Того, чьё имя нельзя произносить! Это тебя мгновенно убьёт. А зачем ты мне мёртвый? Ведь только ради нашей любви я и затеяла всё это!

– А как же я передам ему свою ношу? – не понял я.

– Ты отдашь сейчас Сосуд мне так же, как и я дала его тебе, – нервным и одновременно унылым учительским тоном инструктировала она меня, – и сразу отправишься домой ждать меня. Я не задержусь долго – завершу сделку с отцом и вернусь к тебе.

Когда-то, когда мы с Настей только познакомились, и, довольные общением друг с другом, часами гуляли по городу, разговаривая обо всём на свете, вот то, что она сейчас сказала, называлось у нас «крутить хвостом». Это, когда тебе не договаривают самого главного, а виляют вокруг, засыпая тебя второстепенными фактами и незначительными сведениями. Мы тогда поклялись, что никогда не будем «крутить хвостом» по отношению друг к другу.

Моя Настя из моего мира, и богиня в её облике из этого теперь вдруг показались мне такими разными, что я уже и не знал, хочу ли её возвращения в наш дом, в нашу жизнь, в которой нет места отношениям великих богинь с ничтожными людьми.

– О, великий Будда, и все его слуги, – прозвучал неожиданно у меня в голове её голос. – Как же трудно было до тебя добраться. – Голос её звучал так же, как радиопередача сквозь сильные магнитные или радиационные помехи.

Невольно я посмотрел через стол на Настю, которая, словно автомат, продолжала рассказывать мне что-то про последствия их соглашения с отцом, о мире в нашем доме и во всём мире, и необходимости срочно вернуть ей, подаренный мне портфель. И решил, что вслух говорить стоит далеко не всё. Раз она влезла в мою голову, то и ответ я могу дать мысленный. Возможно, что она чего-то опасается, потому и тараторит вслух без остановки, связавшись одновременно со мной на ментальном уровне.

– В чём дело, Настенька? – подумал я, очень надеясь, что жена услышит этот сигнал даже сквозь помехи, ибо я вложил в него всю свою любовь к ней. – Я никак не могу понять, отдавать мне тебе портфель или нет? И когда сюда явится твой отец?

Помехи застрекотали сильнее, но я всё ещё мог расслышать её ответ.

– Кому ты собираешься отдать Сосуд, – в её голосе даже сквозь шум эфира слышался неподдельный ужас. – Не смей! Отдашь – погубишь и меня и себя!

Поступая на работу в компанию по торговле отделочными материалами, я написал в резюме, что вполне стрессоустойчив, и считал себя таковым до этого момента, когда моя жена, сидевшая напротив меня, и жена, сидевшая у меня в мозгу, начали противоречить друг другу. Слава богу, что вокруг не было ни одного зеркала, иначе я бы окончательно сошёл с ума, увидев отражение своего окаменевшего в тупом выражении лица.

Да кто же тогда из вас настоящий? И кого мне слушать? Напротив меня сидела Настя, которая, заметив изменения в выражении моего лица, перестала болтать, и внимательным взглядом уставилась мне прямо в глаза. В голове у меня сидел только Настин голос, который и подделать можно, при желании. Но этот голос требовал портфель не отдавать, а именно так и говорила Настя изначально. Или это изначально была не она? Я совсем запутался.

– Глупыш, – вновь, но уже с ласковыми нотками, прозвучал у меня в мозгу сквозь помехи её голос, – да у тебя же в руках Сосуд! И ты им уже немного умеешь пользоваться. Открой его, и пожелай реального зрения, и всё встанет на свои места.

А ведь действительно, дошло до меня, портфель спасал меня уже не раз, и если кому и верить, то почему бы не ему? Я наклонился к своей священной ноше и начал расстёгивать пряжку. Делать я это старался непринуждённо, но быстро.

– Ты что там затеял? – явно напряглась Настя на другом конце стола, а её подруга Кассандра и вовсе не сводила взгляда с моих рук.

– Хочу отдать тебе портфель, – как мог, более невозмутимо ответил я. – Ты же сама просила меня только что.

– К чему тогда эти манипуляции?

– У меня же там пистолет остался, – огрызнулся я так, как никогда бы не позволил себе огрызнуться на жену. – Он вам тут совсем ни к чему, а там, сама знаешь, пригодиться может, и не раз. Многим жизнь спас. – Я нарочито продолжал говорить грубым голосом.

Однако эта Настя стерпела, хотя продолжила внимательно следить за мной, а Кассандра даже начала вставать, когда я прошептал над открытым зевом Сосуда подсказанные мне Настиным голосом слова про истинное зрение.

Мир вокруг изменился вдруг и сразу. Исчез балкон, исчезла скала и шумный океан под нею. Вокруг меня – по бокам, снизу и сверху проступили огромные гранитные блоки стен, пола и сводов. Плетённый из лозы столик расползся в длину и вширь, превратившись в грубо срубленный деревянный, а стулья стали такими же грубыми лавками. А напротив меня за столом теперь уже стояли, а не сидели не Настя с Кассандрой, а два очень знакомых мне близнеца!

Видимо, уже догадавшись, что происходит, они, не сговариваясь, дружно бросились на меня, однако им очень мешал массивный стол, стоявший между нами наподобие Великой китайской стены. Стол был так широк, что они оба смогли лишь кончиками пальцев коснуться Сосуда. А между тем голос Насти в моём мозгу командовал:

– Путь! Вернуться на Путь!

– Вернуться на Путь, – почти спокойно произнёс я, наблюдая за потугами близнецов. И, уже исчезая, позволил себе немного похулиганить, и показал им язык и кукиш одновременно.

Их реакции на свою выходку я уже не увидел, поскольку оставил их далеко позади.

                              9.

Всё-таки однажды на Пути меня добьют эти перелёты из реальности в реальность. Я снова оказался среди пирамид и ходящих боком людей с головами различных животных на том самом месте, с которого меня и похитили близнецы. Только теперь, помимо першения в горле, у меня ещё и разболелась голова.

– Настя, – позвал я жену и мысленно и хриплым голосом, – куда мне теперь?

– Продолжай идти по Пути, – совершенно отчётливо и без всяких помех прозвучал в моей голове её ответ.

– Что это было за место, где я только что побывал? – не унимался я, продолжая мысленно задавать вопросы. – Кто такие эти близнецы, что могут принимать твой облик, подделывать твой голос, и почему они столь вездесущи?

– Натерпелся, бедолага, – уловил я вздох Кассандры, – Расскажешь ему? – спросила она мою супругу.

– Почему бы и нет? – с некоторым сомнением в голосе произнесла моя богиня. – Ты побывал на другом берегу реки Стикс, в самом мрачном и недоступном подземелье мира, куда даже я смогла ментально проникнуть с огромным трудом. Они знали, что я доберусь до тебя всё равно, но не сразу, и потому так спешили убедить тебя отдать им сосуд.

– Так кто же они – эти близнецы?

– Это…. Как бы тебе объяснить, – на мгновение задумалась она, – это фантомы, несущие в себе крошечные отпечатки сущности Того, чьё имя нельзя произносить. Как и отец, являясь его частью, они вездесущи. Но фантомы очень слабы, так как отец не может растрачивать на них большие объёмы своей силы, дабы не утратить контроль над миром в целом. Таких фантомов у него одновременно бывает сотни, а иногда и тысячи. Они выражают его интересы в делах, которые, как он считает, касаются его лично. Конкретно эти двое занимаются тобой и Сосудом, как ты уже догадался.

Так эти двое часть единого целого, имени которого нельзя произнести! Вот почему они единственные в этом мире не испытывают того ужаса перед Настей, которому подвержены все, кто встречался мне на Пути. Обстановка понемногу прояснялась, из-за чего только всё больше возникало вопросов. Однако я решил остановиться на самых важных для меня, чтобы не испытывать терпения своей любимой.

– Почему же они просто не отобрали у меня портфель, как сделали при нашей первой встрече? Я же находился полностью в их власти!

– Тогда ты даже не подозревал о существовании Сосуда, и они об этом знали. Поэтому и предприняли отчаянную попытку. Но Кассандра заранее предсказала мне, что должно произойти, и при тебе в тот день был обычный кожаный портфель.

Где-то на заднем плане явственно и озорно захихикала подруга моей жены.

– А теперь ты не только знаешь о характере своей ноши, но и немного научился им управлять. Теперь отнять силой его у тебя нельзя! Только если ты отдашь Сосуд добровольно или будешь мёртв, его смогут изъять у тебя. Но я уверена, что до этого дело не дойдёт, – поспешила успокоить меня моя любимая.

Час от часу не легче. Я вспомнил, как меня пугали казнью за простой поход в туалет, и мне стало не по себе. Меня здесь реально могут убить! Вот что я только теперь осознал в полной мере. А умирать мне совсем не хотелось. О чём я тут же и подумал очень громко, специально для своей божественной жены.

– Скоро будет Пост. Ничего не бойся, милый, – уже ласково произнесла моя Настя, – наша награда стоит того, чтобы немного потерпеть. А убить тебя он не решится. Ему хорошо известен мой нрав.

Оказывается нас, ждёт какая-то награда. Уж не устроили ли боги тут олимпийские игры по своим правилам, а меня без моего согласия записали в команду? Я уже больше не рассчитывал на то, что всё, происходящее со мной, только сон, но всею душой желал, чтобы именно так оказалось на самом деле, ибо был измотан, разбит и голоден. Мне бы сейчас хоть пару бутербродов с колбасой и бутылку нормальной человеческой минералки без газов, иначе я просто не смогу встать на ноги, подумал я.

В то же мгновение передо мной оказалось внушительных размеров блюдо с разнообразными сэндвичами, чистый гранёный стакан и литровая бутылка минералки. На всякий случай я пару раз моргнул и потёр пальцами глаза, но еда никуда не исчезла, а значит, не была плодом моего воспалённого воображения. Я автоматически взглянул на портфель, и только тут до меня дошло, что я его не закрыл после побега с балкона на утёсе.

Ай да Сосуд! Выполняет, значит, желания. И отобран он, вернее сказать, позаимствован у Пандоры моей супругой. Только вот нестыковка – как я помню из школьного курса истории, ящик Пандоры содержал все ужасы и беды мира, и открывать его было смертельно опасно. Значит, это либо не та Пандора (мало ли в Греции было Пандор), либо не тот ящик.

Мысли текли отдельно, а бутерброды поглощались мной отдельно. Эти два процесса я умел полностью разделять с самого детства с тех пор, как на вечеринке в школе участвовал в конкурсе по поеданию котлет без помощи рук из тарелки, стоявшей на полу. Нас, конкурсантов, так плотно обступили болельщицы, а их юбки по тогдашней моде были так коротки, что я глотал куски котлет, совершенно не обращая внимания на их вкус.

Насытившись, я сбросил остатки трапезы в портфель и захлопнул его. Поскольку звероголовые продолжали делать вид, что не замечают меня, я решил прилечь и слегка вздремнуть в тени ближайшей пирамиды. Учитывая, что мне ещё предстояла долгая дорога, это было бы далеко не лишним. А богиня и по совместительству моя жена, как я надеялся, разбудит меня в случае опасности.

Заснул мгновенно, но, пожалуй, лучше бы не спал совсем. Ведь сон призван дать отдых телу и, в первую очередь, нашему мозгу. Однако пока я был в объятиях Морфея, кто-то могущественный перегрузил мой несчастный расшатанный умственный механизм раза в три против обычного.

Мне снилось, как некто, скрытый облаками или туманом, чью лишь фигуру я мог смутно различать на фоне неясного лунного света, с мучительным постоянством задаёт мне один и тот же вопрос день за днём, год за годом:

– Уверен ли ты, смертный, что любишь свою жену? Уверен ли ты в том, что уже теперь не жалеешь о вашем союзе?

– Уверен, – раз за разом повторял я. – Уверен полностью.

Но мой невидимый тесть, имя которого не могла произнести даже его собственная дочь, а я его просто не знал, продолжал мучить меня:

– А может ты был уверен, пока жил с ней, как с простой смертной женщиной? – вопрошал он снова и снова. – Разве уже не посещали тебя сомнения там, на балконе, на утёсе, над волнами? Или ты, человек, допускаешь, что мне неведомы твои даже самые тайные мысли?

– Там, на другом берегу Стикса, – раз за разом отвечал я, – была не Настя! Там была часть вашей сущности, с которой я уж точно не хотел бы жить под одной крышей.

Мало того, что тесть, так он ещё и всемогущий и всеведущий! Да какому мужчине такое понравится, думал я. Сам-то, вон, за туманом прячется, а меня рассматривает, как микроба под микроскопом.

– Ты можешь хотеть или не хотеть! – продолжал бушевать представитель моей неожиданно проявившейся новой родни. – Но всё решаю здесь только я!

А чего тогда так взбеленился-то? Если б всё так просто было в твоих отношениях с дочерью, думал я, не мучил бы ты теперь зятя. Побаиваешься ты могущества собственной крови, дочери своей побаиваешься!

– Вот тут и решайте, в своём мире – не выдержав пытки, огрызнулся я, – а в нашем с Настей доме решать будем мы сами! В семейной жизни тесть заслуживает глубокого уважения, но уж никак не командного поста!

По-моему, мне удалось его озадачить. По крайней мере, немедленного ответа не последовало, а облака сгустились и порозовели. Я принял этот знак, как смущение. Надо было бы развить успех и закрепить его, но даже во сне я не мог решиться на большее – тесть всё-таки, да и бог, помимо всего прочего!

                              10.

И тут я проснулся от какого-то внутреннего толчка. Открыл глаза, и сразу понял, что проснулся очень вовремя. Прямо передо мной стояли оба близнеца в своих нелепых шляпах и пальто, которые совершенно не вязались с окружающей действительностью. Видимо, следить за гардеробом тысяч фантомов, одновременно контролируя их действия, было не так-то просто даже для того, о ком и говорить-то не рекомендуется, не то, чтобы произносить его таинственное имя вслух.

Они стояли неподвижно, как две одинаковые статуи, по странной прихоти скульптора, облачённые в чёрные короткие пальто. Я прижал к себе портфель и, на всякий случай, положил пальцы правой руки на застёжку ремешка, чтобы суметь его быстро открыть. Однако, близнецы продолжали безучастно стоять неподвижными столбами. А внимательно вглядевшись, я обнаружил, что на их лицах застыли маски полной растерянности.

– Беги оттуда, – приказал голос Насти у меня в голове, – ты умудрился здорово его озадачить! – я слышал восхищенные интонации. – Беги прямо к Посту. Сейчас никто здесь даже не попробует тебя остановить!

– Да что я такого сделал? – проворчал я, поднимаясь на ноги, отряхиваясь от песка и пыли и поудобнее перехватывая портфель.

– Ты озадачил его! – повторила моя жена. – По какому-то наитию, ты произнёс тоже утверждение, ту же фразу, почти слово в слово, которую когда-то он сам высказал своему тестю – отцу моей матери, моему деду.

Вот тебе раз, подумал я, а родня моя всё разрастается. У меня, оказывается, ещё и тёща есть! А как было спокойно на душе, пока я считал Настю выпускницей детского дома, сиротой, одной на всём белом свете. Мне так всегда хотелось пожалеть её, сделать её жизнь такой, чтобы она забыла детство, проведённое без родительской ласки. Теперь же в самую пору было пожалеть меня самого.

Выражение лиц близнецов, тем временем, начали постепенно обретать осмысленность, и я, последовав приказу жены, побежал по Пути мимо разновысотных пирамид, двуногих монстров с головами животных, испуганно шарахавшихся в стороны, к очередному Посту, навстречу новым испытаниям. И если мой сон был хоть на каплю явью, то мне ещё придётся туго.

Позади я услышал топот и крики, очнувшихся близнецов:

– Да брось ты портфель! – орали они, перекрикивая ветер, свистевший в моих ушах. – Мы всё поняли! Не доводи до крайности!

Но я, не оглядываясь и не обращая внимания на их заманчивые крики, уже проскочил сквозь арку Поста… И остановился, как вкопанный.

Прямо передо мной, очень удачно освещённая лучами заходящего Солнца, одетая в отдельные части туники, более походившие на мини бикини, расставив стройные ноги на ширине плеч, и уперев руки в бока, стояла очень красивая и, судя по всему, очень рассерженная женщина. А мама мне всегда говорила, что разъярённых представительниц прекрасного пола лучше всего обходить стороной. Но тут обойти не получалось, ибо слева зияла бездонная пропасть, а справа стеной стояли непроходимые джунгли.

– Здравствуйте! – я решил, что раз, по мнению большинства преподавателей маркетинга, вежливость всегда окупается, то выражение дружелюбия с моей стороны не помешает. – Могу я пройти? – спросил я уже менее уверенно, заметив, как между ресниц девушки скачут разноцветные электрические разряды.

– Конечно же, можешь, – процедила красавица сквозь свои белоснежные зубы, – оставь мой Сосуд и убирайся, пока я не передумала оставить тебя в царстве живых, самый безумный среди всех смертных.

Вот же мир, что ни шаг, то без подвоха не обходится! Я на всякий случай плотнее прижал к себе портфель. Все угрожают, прямо как во времена «великой депрессии» лихих девяностых! Хотя, судя по всему, здесь она и не прекращалась. Кто хоть она такая, подумал я, обращаясь к своей богине-жене. Ты же шла впереди!

– Этого мне даже Кассандра не предсказывала, – услышал я немного растерянный голос Насти, – интересно, почему? Мою сестру она видит не хуже, чем любого другого.

– Твою сестру? – удивился я. – А фигурами вы действительно похожи. Особенно, если на тебя надеть такое бикини!

– Не время для фантазий, любимый. Перед тобою Пандора, – прозвучало у меня в голове, – а позади близнецы. Нас кто-то очень грамотно подставил. Я прошла здесь совсем недавно – всё было чисто.

– И что мне с ними делать? – Вслух произнёс я.

– Попробуй что-нибудь, если жизнь наскучила, – с ехидцей в голосе посоветовала Пандора. – Только учти, что фокусы с Сосудом действуют на всех, кроме меня. Даже не пытайся. Хотя, если желаешь проверить, я не стану препятствовать.

Было похоже на то, что она не врала. И всё же попытаться следовало. Я почти уже раскрыл портфель, как на плечи мне сзади легли две ледяные ладони. Мне и оборачиваться не было необходимости, чтобы понять очевидное – меня настигли фантомы.

– Мы думали над твоими словами, – услышал я голос одного из близнецов, – мы позволим тебе остаться в живых и перенесём обратно в твой мир, если ты без сопротивления вернёшь Пандоре Сосуд и навсегда забудешь о той, которую называешь Настей! Тем более что ты уже понял, что это не её имя, как и то, что она не пара смертному. Она не пара даже абсолютному большинству обитателей этого мира.

– А если добровольно не верну? – тянул я время, ожидая хоть какого-то сигнала от своей супруги, но ничего по-прежнему не слыша. Неужели Настя оставила меня в самый тяжёлый момент? Мне не хотелось в это верить.

– Тогда есть ещё один вариант изъятия Сосуда у временного владельца, но он тебе совсем не понравится, – сообщили мне посланцы Того, чьё имя нельзя произносить.

– И что это за вариант? – продолжал я переговоры, одновременно прикидывая возможные варианты побега. Для меня уже не было никакого сомнения в том, что только портфель в моих руках является гарантом моей жизни в этом мире.

– Сосуд можно изъять у мёртвого владельца, – почти прошипела Пандора, – так поступила со мной моя сестрёнка! Но, в отличие от меня, ты не восстановишься, ибо ты смертный!

Вообще-то жена говорила, что никто здесь не посмеет лишить меня жизни, однако обстановка накалялась. Собственно, я очень даже понимал негодование Пандоры, ведь, как выяснилось, моя супруга не просто украла у неё этот треклятый Сосуд, а и пошла ради похищения на убийство, пусть в этом мире смерть далеко не для всех являлась необратимой. Только при чём тут я? Чего ради Настя поместила меня между молотом и наковальней? Почему, в конце концов, если для неё это так важно, не понесла портфель по Пути сама? И где она сейчас, когда моя жизнь висит на волоске?

И тут началось.

Я был так погружён в свои мысли и страхи, что даже не заметил, откуда она появилась, то ли вышла из джунглей, то ли из-за спин фантомов, то ли и вовсе соткалась из воздуха. Моя супруга вдруг оказалась между мной и разъярённой Пандорой. Одета она, надо отметить, была теперь по местной моде, отчего сходство между сестричками казалось просто поразительным.

Воздух между дамами как-то сразу загустел и превратился в некую желеобразную субстанцию, слегка колеблющуюся, словно марево в пустыне. Их взгляды встретились, это я определил по тому, что Пандора перестала метать молнии в меня и вообще, казалось, с этого мгновения забыла о моём существовании. Небо над нашей живописной группой стало быстро затягивать тяжёлыми чёрными грозовыми тучами, а в воздухе скопилось столько электричества, что мои волосы весьма ощутимо шевелились на голове.

Ледяная хватка на моих плечах заметно ослабла, ибо близнецов явно больше интересовала встреча сестёр лицом к лицу, чем моя скромная смертная персона с прижатым к груди Сосудом. По всей вероятности, они небезосновательно считали, что исход всего дела зависит от этой встречи. То, что меня совершенно не берут в расчёт и не учитывают, как сколь-нибудь значимый фактор, меня довольно сильно задело, но в то же время дало надежду воспользоваться их ко мне пренебрежением. Я начал медленно, миллиметр за миллиметром вытягивать пряжку из замка портфеля.

– Как ты посмела встать между мной и Священным Сосудом? – полным гнева голосом прокричала Пандора, совершенно при этом не упоминая о том, в чьих руках этот предмет в данный момент находился.

А мой портфель-то, оказывается, ещё и Священный, с восхищением подумал я, продолжая бороться с замком.

– Если помнишь, – довольно спокойно, но достаточно громко, отвечала сестре моя Настя, – я прежде по-дружески обращалась к тебе с просьбой одолжить мне его на пару дней, а когда ты отказала, то умоляла тебя, но ты оставалась холодной и непреклонной.

Как не пытался, я никак не мог представить свою жену умоляющей кого-то о чём-то. Наверное, потому что она никогда не просила меня о чём-либо невозможном, а всё остальное я с радостью делал для неё и без всякой мольбы.

– И тогда ты убила меня и украла Сосуд! – продолжала громко истерить Пандора. Что-то подсказывало мне, что она не ожидала появления здесь своей могущественной сестры, по крайней мере, не ожидала её появления так скоро.

– Не надо таких громких слов, – посоветовала ей Настя, – я же не уничтожила тебя, хотя это в моей власти, а лишь временно отключила твоё сознание от бытия, причём, заметь, весьма гуманным способом.

– Ну да, – не унималась Пандора, – проткнула мне сердце!

– Такой ущерб проще и безболезненнее всего восстанавливается, – пожала плечами моя супруга, – разве я не права?

Вот это да! Подумал я. Вот это нравы у них тут. Под впечатлением от услышанного я чуть не выдал себя, резким движением вытащив пряжку из замка. Я замер, но близнецы по-прежнему не обращали на меня внимания, увлечённо наблюдая за полным драматизма диалогом двух сестричек. Теперь мне оставалось только распахнуть освобождённые створки портфеля и произнести пожелание.

– Так может быть, дорогая Не… – начала было говорить Пандора и внезапно осеклась, а в глазах её промелькнул неподдельный ужас.

Тут испугался бы кто угодно. Фигура моей Насти вдруг стала увеличиваться, пока не заслонила от меня половину неба, меду растопыренных пальцев заплясали молнии, а руки вспыхнули едва различимым голубым пламенем. Голос её прозвучал теперь так, что с лёгкостью бы перекрыл рёв Ниагарского водопада!

– Ты хотела вслух произнести моё имя! – прогрохотала она. – Так продолжай же! Ты знаешь, какое возмездие тут же настигнет тебя!

Пандора, в отличие от меня, явно осознавала свою ошибку, ибо вся спесь и грозность вмиг слетели с неё, как пух покидает тополиную ветвь с дуновением ветра, и теперь она смотрелась маленьким испуганным щенком под тяжёлым взглядом огромного матёрого волка. Почувствовав, что ледяная хватка в этот завораживающий своею зрелищностью момент практически совершенно ослабла на моих плечах, я резко распахнул портфель. Стальные пальцы тут же с удвоенной силой впились в моё тело.

– Только попробуй, – хором зашипели близнецы, – руки вырвем.

Собственно, они всё сказали за меня, мне осталось лишь добавить, кому необходимо их вырвать. В тот же миг я почувствовал полную свободу передвижения.

– Но я же не успела! Я не произнесла вслух твоего имени, сестра! – точно, как маленькая побитая собачонка, скулила Пандора. – Ну, зачем тебе Сосуд? Пусть он отдаст его, и позабудем все распри навсегда. Прошу тебя.

– Прочь с дороги! – прогремел с высоты Настин голос.

Пандора попятилась, но ещё не оставляла попыток договориться.

– Отец всё равно не даст ему дойти до конца, – предрекала она, – не я, так он сам, в конце концов, убьёт твоего смертного друга.

Надо же, весело подумал я, а меня, наконец, заметили. И я, закрыв портфель, смело шагнул вперёд, не обращая никакого внимания на близнецов, которые пыхтя от натуги, упершись каждый другому одной ногой в живот, дружно тянули друг друга за руки. До моего слуха доносился громкий треск разрываемой ткани и хруст выворачиваемых суставов.

                              11.

Пандора, наконец, убралась с Пути, а Настя приняла обычный вид, с её рук исчез голубой огонь, и пальцы больше не искрили. Мы шли вперёд, оставляя позади изнеможенных близнецов, которым, ценой неимоверных усилий, всё же удалось оторвать друг другу руки, чего они практически сами пожелали, когда я распахнул портфель.

Так как Настя осталась в той самой тунике-бикини, то мне сейчас тяжело было думать о чём-либо ином, кроме своей жены, тем более что мы уже так давно не виделись и не оставались наедине. Какой там может быть Путь, о каком Священном Сосуде может идти речь, когда всё то, что мне сейчас необходимо, находится ближе, чем на расстоянии вытянутой руки! Настя, естественно, легко читала мои мысли, но ограничилась только невинным поцелуем в щёку и, уклонившись от моих объятий, ласково произнесла:

– Потерпи ещё немного, дорогой. Обещаю, что потом мы с лихвой восполним этот недолгий пробел. Ведь я только что ещё раз убедилась в том, как верно выбрала себе мужа!

Конечно, слова её ласкали слух сгоравшего от страсти мужчины, но никак не могли снять массы вопросов, роившихся в моём мозгу, и дерущихся там между собою за первоочерёдность. Удовлетворить моё любопытство жена уж точно была обязана. Поэтому, выстроив, наконец, у себя в голове вопросы в порядке убывания их важности, с моей точки зрения, я спросил свою супругу прямо:

– Так как же тебя зовут?

– Ты забыл имя собственной жены? – весело и без всякого притворства рассмеялась Настя. – Я тебе подскажу. Первая буква – «Н».

– Это я уже понял, – пришлось и мне принять правила игры, – а вторая – «е». Не так ли?

Жена – моя Настя, так нежно улыбалась мне, что я чуть не поддался на эту женскую уловку, однако, собравшись с силами, решил, что, несмотря ни на ласку, ни на обиды, всё же добуду истину.

– Согласись, – продолжил я допрос, – ведь твоя сестра успела произнести: «Не…», прежде чем ты, явно разозлившись, начала демонстрировать нам свои впечатляющие фокусы. А это совсем не похоже на «На…» – Настя! Так как же в действительности зовут мою половину?

– Милый, – без тени смущения ответила мне Настя, – она хотела сказать – «не скажу кто»! Ты ещё разве не привык к местному жаргону? Просто официальный титул моего отца – Тот, Чьё имя Нельзя Произносить Вслух. А мой, как его дочери – Нельзя Говорить Кто! Теперь понял, герой ты мой подозрительный!

Нет уж, подумал я, меня так просто не проведёшь! А раз близости в обозримом будущем мне не светило, а прогулка по этим диким местам обещала быть долгой, то руки мои были развязаны, как и мой язык.

– Так от чего же ты тогда так разозлилась на сестру? Почему ставила ей в вину попытку произнести вслух твоё истинное имя?

После всего увиденного сегодня, я ожидал от жены какой угодно реакции на мои приставания, но Настя не только не вспылила, а даже не надула губы и не отвернулась, как поступала иногда дома. Напротив, она продолжала лучезарно улыбаться мне, словно я не доставал её своими расспросами, а безудержно осыпал комплиментами!

– Её же необходимо было убрать с Пути, – рассудительно произнесла она. – Сестричка устроила тебе психическую атаку, которую ты, кстати, блестяще выдержал! А я устроила психическую атаку ей! Я блефовала, говоря языком картёжников, и сорвала банк!

– Но Пандора – твоя родная сестра, – не унимался я, – верно?

– Младшая, – согласилась Настя.

– Почему тогда её все спокойно называют по имени не только в вашем мире, но даже в наших школьных учебниках, а не прячут под маской типа – «Сестра Той, Нельзя Говорить Кого»?

– В ваших учебниках о нас вообще всякую чушь пишут! – рассмеялась моя жена. – Все эти древние греки, египтяне, инки и другие викинги, когда ещё не знали письменности, передавая сказания о богах из уст в уста, зачастую не очень трезвые, так запутались в наших родословных, что теперь вам – их потомкам – уже нечего и пытаться что-то разъяснять!

Смех так и распирал Настю. Видимо, ей вспомнились те времена, когда она уже жила, а мои предки ещё ходили в шкурах и охотились на мамонтов. И мне вдруг стало не по себе. Легко ли представить, что твоя супруга старше тебя не на год и не на десять лет, а на тысячи!

– А насчёт Пандоры, – отсмеявшись, продолжила она, – я уже сказала – младшая она. Не положено ей!

Немного поразмыслив, я осмелился на отчаянный и опасный, с моей точки зрения, шаг, решившись произнести вслух имя того, кто, по моему мнению, скрывался в облаках и руководил фантомами, имя которого нельзя произносить.

– Так значит, это Зевс руководит здесь всем? – как смог беспечнее поинтересовался я.

Мне казалось, что я подготовился ко всему: грому с небес, явлению Самого, молний на пальцах жены и тому подобного, однако, реакция Настии оказалась абсолютно неожиданной. Она остановилась, повернулась ко мне лицом и несколько секунд хлопала ресницами, а в её глазах отражалась упорная работа мысли, которую, однако, периодически заедало, как поцарапанную виниловую пластинку на старом проигрывателе.

– Вернёмся домой, – наконец совершенно серьёзно сказала она, – отведёшь меня в библиотеку. Хочу понять, до какой степени невежества довели вас ваши историки.

– А что с Зевсом не так? – в свою очередь удивился я. – Разве не он сидит за облаками на горе Олимп, откуда правит богами и миром?

Под взглядом жены я впервые чувствовал себя полным кретином. Но, что я мог поделать? Нас так учили!

– Ты этот самый Олимп видел? – задала Настя мне риторический вопрос, ибо знала, что нигде дальше турецкой Анталии я не бывал. – Кто на нём может сидеть? А что до Зевса, так этого сексуально озабоченного маньяка-зоофила давно уже держат в цепях в царстве Посейдона, где он, несмотря на суровые условия содержания, умудряется приставать к дельфинам. Во времена очень древних греков он ещё был свободен и вёл такую активную и развратную жизнь в вашем мире, что был у всех на устах, у многих в прямом смысле. И был беспощаден к тем, кто ему отказывал в близости. Поэтому его и считали верховным богом некоторые сказители. А за ними этот бред повторили поэты, а подхватили падающий стяг современные историки.

Вот те на! Подумал я. А мне-то думалось, что иду я на встречу именно с Зевсом как с верховным богом. Я настраивался. Теперь же всё становилось ещё менее понятно, чем было в самом начале. И мне вновь захотелось проснуться и с великой радостью узнать, что всё это было всего лишь страшным сном.

Однако вопросы у меня ещё не кончились. И, собрав разбегающиеся, словно тараканы, мысли в единый кулак, я задал очередной из них:

– Скажи, а что всё-таки представляет собою Сосуд, который я с такими приключениями неизвестно зачем несу неизвестно куда? Я слышал только предание о «ящике Пандоры», в котором собранны все ужасы и беды мира, но ничего не знаю ни о каком Сосуде.

– От перемены названий сущность не меняется, – заявила Настя, – это он и есть. – И заметив, что при её последних словах я остановился, как вкопанный, подняв маленькое облачко красной пыли, добавила: – Ты же называешь фантомов отца близнецами. А англичане называют слона элефантом, но у него от этого второй хобот не вырастает.

Продолжая оставаться недвижимым, я с ужасом смотрел на ставший вдруг таким незнакомым портфель. Неужели в моих руках сейчас тот самый ящик, который содержит всё зло мира? Но я же его неоднократно открывал, а мир ещё не погиб, если верить моим субъективным ощущениям. Мало того, портфель не раз спасал мою жизнь. Я уже понял со слов жены, что вся наша античная мифология имеет мало общего с реальными событиями и судьбами. Значит ли это, что и Сосуд является на самом деле чем-то иным, нежели тот ящик, которым пугали древнегреческих детей их древнегреческие родители?

– Да успокойся ты, – совершенно обыденно произнесла Настя, – и подумай сам. Например, как бы люди бронзового века восприняли и описали простой современный самолёт? А космический корабль? Да у них ни знаний, ни воображения бы не хватило более, чем на летающего змея, громом поражающего несчастных пастухов, в ужасе взывающих к богам о милости! То же и с Сосудом. Его конструкция и назначение слишком сложны для понимания даже такого современного умницы, как ты, любимый!

– То есть, – вновь обретя способность выражать свои мысли связанными звуками спросил я, – в этом портфеле нет никакого «вселенского зла»?

Супруга смотрела на меня, как смотрит учительница на самого бестолкового, но в то же время самого любимого ученика в классе. Как я понял гораздо позднее, она в этот момент решала сложную задачу из серии: как объяснить основы квантовой теории неандертальцу. В роли неандертальца, естественно, выступал её муж – я!

– Там есть всё, – просто ответила она, – Сосуд, говоря современным языком, многофункционален. Ты пока научился управлять лишь одной из функций.

– А если я случайно, не желая причинить вред, нажму не ту кнопку? – ужаснулся я от одной только мысли о возможных последствиях. Тут же вспомнились многочисленные анекдоты про «кто бросил валенок на пульт» и жуткие реальные истории, когда случайное нажатие не той кнопки приводило к трагедиям с человеческими жертвами.

– Успокойся, – улыбнулась жена, – всё устроено как в лучших образцах японской электроники: даже если ты нажмёшь не ту кнопку, ничего не произойдёт. Сосуд имеет стопроцентную ЗОД! Мы же боги всё-таки!

– А что это такое – ЗОД? Если не секрет, конечно, – поинтересовался я.

– Защита от дураков! – весело рассмеялась Настя. – И хватит стоять столбом. Идём. До следующего поста я тебя провожу.

– Почему только до следующего? – Расстроился я, продолжив, однако, движение по Пути. – Зачем нам снова расставаться? Как только я остаюсь один в вашем мире, так сразу влипаю в смертельно опасные истории!

– Из которых ты всегда великолепно выкручиваешься, – добавила Настя. – А я пойду снова впереди, чтобы таких историй тебе доставалось как можно меньше. Да и необходимо проверить пару предположений о том, кто помог Пандоре и фантомам отца устроить тебе ловушку в этом месте, и без того очень опасном.

Я невольно огляделся по сторонам. Вокруг стеной стояли джунгли, наполненные экзотическими звуками, в отдалении затихал шум водопада, под ногами слегка пылила спёкшаяся до состояния камня красная глина.

– А чем оно так особенно опасно?

– Это владения жестоких и кровожадных богов ацтеков. Кецалькоатль – змея, покрытая зелёными перьями, правит здесь! Местные боги так привыкли в своё время питаться человеческой кровью, в изобилии проливаемой на их алтарях, что теперь, сидя на вынужденной диете после истребления испанцами своих почитателей, так озверели, что готовы разорвать и сожрать всякого, кто осмелится пройти через их часть Пути. Даже полубоги не смеют показываться здесь.

Интересно, подумал я, как же ты рассчитывала, что мне удастся здесь пройти одному? А, если бы не стычка с Пандорой, то так бы оно и вышло. Я бы пошёл один сквозь джунгли, где боятся ходить даже полубоги, и был бы съеден зелёным змеем с перьями совместно с его дружками! Так не ты ли сама всё и устроила с сестричкой, чтобы проводить меня через опасную зону? Ведь в твоём присутствии, как я уже успел усвоить, тут не то, чтобы Кецалькоатль про жажду свежей человеческой крови забудет, а даже птичка на меня свой помёт не уронит!

– Идя перед тобою, я договорилась с Кецалькоатлом, Мецтли и Кукульканом, чтобы пропустили тебя, не причиняя вреда, – неожиданно сухо сообщила моя супруга, – только не спрашивай, чего мне это стоило.

– Ты принесла им жертвы? – ужаснулся я, представив, как моя жена ради меня отдаёт на растерзание древним и очень голодным богам ни в чём не повинных людей из моего мира, в котором уже и знать-то забыли этих троглодитов.

А ведь сколько людей каждый год пропадает без вести только в нашем городе, холодея от ужаса, подумал я. Возможно ли, что их отлавливают специально, чтобы открыть для себя этот участок Пути боги и полубоги мира, которому принадлежит Настя? Судя по плотности глины у меня под ногами, путешествуют по этому участку Пути довольно часто.

– Я же просила – не спрашивай! – впервые за всё время, начиная с нашего знакомства, повысила на меня голос жена.

Вот так, и этим всё сказано, с сожалением понял я. Остановился, сел прямо на дорогу, скрестив ноги по-турецки, поставил перед собой портфель.

– Что ты делаешь? – усталым голосом спросила Настя. – Ради всего святого, не глупи. Никаких человеческих жертв я не приносила ради тебя!

– А как же ты задобрила местных плотоядных богов? – почти прокричал свой вопрос я. – Сама же говорила, что они жаждут крови!

Немного поколебавшись, Настя подошла ко мне вплотную, и сунула прямо под нос обе свои руки ладонями вверх. На её, будто выточенных из мрамора запястьях, зловеще багровели свежие рубцы прямо над венами.

– Я сама принесла себя в жертву, – каменным голосом произнесла она.

Мне сделалось очень стыдно, стыдно и непонятно. Я стыдился этой внезапной вспышки недоверия к любимой женщине и, одновременно, не понимал, зачем она так поступила. Ведь она так могущественна, что могла просто припугнуть, как поступала с другими, включая родную сестру Пандору.

– Эти местные боги-птицы и боги-змеи так одичали, – ответила моим мыслям Настя, – да и раньше цивилизованностью не отличались, что угрозы просто не воспринимают. Мне пришлось бы их уничтожить. Не убить, а именно уничтожить, а я, особенно теперь, слишком ценю жизнь. А моя кровь для них, как для гурмана коньяк двухсотлетней выдержки, поднятый с затонувшего пару веков назад судна – хватило нескольких капель. – И она, наконец, снова улыбнулась. – Вставай, нам ещё довольно далеко идти до Поста.

Я поднялся на ноги, обхватил жену за плечи и крепко прижал к себе.

– Прости, – прошептал я ей на ухо, – я недостоин даже капли твоей крови.

– А вот это уж позволь решать мне! – весёлым голосом заявила Настя и поцеловала меня в губы. – Разве бы я затеяла всё это, если бы считала тебя не достойным?

– А кстати, – спохватился я, вспомнив о целой очереди ещё не заданных вопросов, – зачем ты всё это затеяла? И к чему такие сложности?

Мы уже снова, держась за руки, словно школьники, шагали по сухой красной глине, вдыхая полной грудью влажные ароматы джунглей, где-то в глубине которых, изнывали от жажды свежей человеческой крови древние индейские божества с такими труднопроизносимыми для нашего языка именами.

– Перестань уже капризничать! – шутливо повелела мне Настя. – Если я тебе всё расскажу то, во-первых, всё это тут же станет известно моему отцу, чего до встречи с ним я желаю не допустить, а, во-вторых, ты сам начнёшь размышлять, насколько это необходимо лично для тебя (мужчины во всех мирах такие эгоисты!), что сильно нас задержит. А время не ждёт.

– Выходит, что это всё-таки больше нужно лично тебе, – констатировал я.

– Да, – легко согласилась моя супруга, – это просто необходимо мне лично! Но я всегда считала, что муж и жена являются единым целым. Я не подумала даже, что ты можешь отказаться мне помочь. Это было моей ошибкой, прости, – и она отпустила мою руку.

Кто и где только учит женщин с детства этим безотказным приёмам воздействия на нас? Я, с риском для жизни протащивший этот чёртов портфель через столько Постов, лично споривший с тем, чьё имя нельзя произносить вслух, чуть не казнённый за использование писсуара, вдруг не только оказался, но и почувствовал себя виноватым!

– Перестань, – заискивающе лепетал я, одновременно пытаясь вновь поймать руку жены, – конечно, я сделаю для тебя всё, что необходимо! Я только хотел понять, какова наша конечная цель, чтобы более эффективно выполнять свою задачу.

– Твоя задача, – всё ещё несколько отстранённо произнесла Настя, однако, позволив мне с третьей попытки снова завладеть её ладонью, – пройти Путь от начала до конца с Сосудом в руках. Всё самое сложное я беру на себя.

Вот так, ни больше, ни меньше. Оказывается, нести портфель через поселения враждебно настроенных богов, избегая ловушек и при постоянном преследовании близнецов – это самое простое в нашей миссии. Оставалось надеяться, что в конце Пути при встрече с тестем моя роль сведётся к одному лишь приветствию, можно даже с земными поклонами, но только без фантомов и разъярённых сестриц.

                              12.

То ли нескольких капель крови моей супруги так надолго хватило кровожадным богам древней Америки, то ли страх перед её могуществом неизвестного мне порядка всё же был им присущ, но до самого Поста мы дошли безо всяких приключений. Мало того. На Посту, представлявшем собой два облокотившихся друг на друга дерева, увитых и связанных лианами, отсутствовала стража, что говорило либо о чрезмерном доверии, либо о нежелании лишний раз встречаться с той, что идёт по Пути!

– Тут мы расстанемся, – сообщила мне Настя. И, несмотря на то что она говорила об этом и раньше, я сразу расстроился. – Это уже совсем ненадолго, – утешала меня она, – там, куда ты сейчас пойдёшь, тебе ничего не грозит. Ты там, кстати, можешь встретить знакомых, – она хитро подмигнула.

– Кого же я тут из знакомых могу встретить? – Настроение у меня в свете близкого расставания с женой было поганей некуда.

– А может, и не встретишь, – вновь легко согласилась Настя. – Он такой, если кто ему не по нраву, то скор на расправу! – И она рассмеялась своим мягким серебряным смехом, который так всегда ласкал мой слух дома.

– Никак не можешь пойти со мной? – в сотый раз спрашивал я.

– Прости, – в сотый раз отвечала она, – но надо ещё выяснить, кто тебя тогда подставил, заблокировав Кассандру и устроив тебе тет-а-тет с Пандорой.

– Подозреваемые уже имеются? – мне так не хотелось с ней расставаться, что я отчаянно тянул время.

– Вариантов не так много, – пожала плечами Настя, – тем более, что заказчик известен и без всякого расследования.

– А где, кстати, сама Кассандра? – вроде бы жена всегда и везде в этом мире таскала за собой свою лучшую подругу, а в последние часы её не было ни видно, ни слышно.

– Я дала ей отгул, у неё амуры с Аполлоном, – Настя безнадёжно махнула рукой. – Говорила ей, говорила, ведь наплачется ещё из-за этого ловеласа, да, видать, не только смертные учатся исключительно на своих ошибках. Уж сколько дев нарыдалось от этого гламурного красавчика. Он же никого кроме себя не любит, он в этом самому Нарциссу сто очков вперёд даст!

Настя говорила всё это с таким темпераментом и так разволновалась при этом, что у меня возникли некоторые неприятные подозрения, а не пересекались ли уже в прошлом пути моей жены и этого Аполлона, и не ревнует ли она сейчас свою подругу. Настя, перехватив мой взгляд, тут же взяла себя в руки.

– Это было очень давно, не бери в голову, – вздохнула она, – просто, жутко раздражает, когда твоя лучшая подруга повторяет твои ошибки, невзирая на предупреждение. – Но, заметив несчастное выражение моего лица, добавила: – Это было просто увлечение. По-настоящему я полюбила впервые только теперь – тебя! И скоро я тебе это докажу!

В знак очередного примирения мы крепко обнялись и поцеловались. Но, как известно, хорошего понемногу. Настя довольно скоро освободилась из моих объятий, поправила волосы и тунику, и подтолкнула меня к проходу меж двух переплетённых деревьев.

– Тебе пора, – махнула она рукой, словно школьный физрук после бессмертного «на старт, внимание, марш». – Как окажешься по ту сторону, вспомни народную мудрость: «не буди лихо, пока оно тихо»! И привет передавай Петру Ивановичу, если вдруг встретитесь, скажи, мол, жена вам кланялась!

– Кому? – не понял я, но было уже поздно, мир индейских богов и красной глины исчез за моей спиной, как и Настя, растаял, не оставив следа.

Зато в лицо повеяло чем-то до боли родным и знакомым! Исчез тяжёлый влажный и душный воздух джунглей, дунул мягкий свежий ветерок, наполненный ароматами луговых трав, со всех сторон неслись звуки птичьей разноголосицы. Я очутился на едва заметной тропинке прямо посреди берёзовой рощи!

Позади меня что-то крякнуло, послышалось невнятное сонное бормотание. Я осторожно оглянулся. Странное одноногое существо, опираясь ручищами на огромную сучковатую дубину, а плечом подпирая берёзовый ствол, дремало в карауле, закрыв свой единственный слезящийся глаз. Из глубин памяти тут же всплыли воспоминания из далёкого детства. Так вот о чём предупреждала меня Настя, прежде чем я вошёл под своды арки перехода. Вот оно, то самое Лихо – древнее славянское божество! Вот кого мне не стоило будить.

Я и не стал, тихонечко, на носочках поспешил прочь по тропинке, которая, судя по всему, являлась в этом мире прообразом Пути. И только оставив дремлющее Лихо далеко позади, я немного расслабился и начал замечать то, что происходило вокруг меня.

А вокруг кипела жизнь. Окружающий берёзовый и луговой мир не имел ничего общего с мрачными джунглями любителей человеческой крови. Тут всё двигалось, бегало, шуршало в высокой траве и шелестело в ветвях деревьев, проливалось тёплым дождём и тут же подсушивалось всегда весёлым и щедрым Ярилом. И никто не пытался схватить меня, никто не требовал отдать ему Сосуд, никто вообще пока не обращал на меня внимания. И мне вспомнились слова жены о том, что этот участок Пути для меня совершенно безопасен.

Но вдруг далеко впереди на тропе показались знакомые силуэты кентавров, только у этих за спиной находились сложенные крылья. Я остановился, как вкопанный. Неужели по мою душу? Чего ещё делать кентаврам в берёзовой роще?

– Не пугайтесь, – одновременно с шорохом травы и шелестом раздвигаемых веток, донёсся до меня откуда-то справа приятный мужской голос, – где вы видели кентавров с крыльями? Это наш Полкан со своим семейством вышел прогуляться. Пока он в этом образе – нет никого добродушнее и милее, но бойтесь, если он обратится собакой! – из зарослей, наконец, показался и тот, кому принадлежал голос.

Владельцем голоса оказался мужчина средних лет, среднего роста и с небольшой ухоженной бородой. И мне было совершенно очевидно, что вижу я его не в первый раз. Возможно, если бы не одежда, которая сейчас была на нём и представляла собой косоворотку, подпоясанную узорчатым пояском, просторные штаны домотканого полотна, заправленные в мягкие сафьяновые сапоги, то я бы его сразу узнал.

– Перунов, Пётр Иванович, – представился мужчина, – местные кличут проще и без лишних церемоний – Перун. Некоторые из уважения к заслугам добавляют почтительное «Старый». А самые хулиганистые норовят посреди прозвища буковку «д» втиснуть! – мужчина беззлобно рассмеялся. – Но я уже давно не обижаюсь – привык, да и есть в этом что-то, работу мою нелёгкую характеризующее! – теперь уже Пётр Иванович расхохотался в полный голос.

И вот теперь я его узнал. Стоило мысленно облачить его в серый деловой костюм с бордовым в полоску галстуком и переместить из леса в просторный кабинет, уставленный казённой мебелью и аппаратурой, и усадить за стол с тремя телефонами. Это же был собственной персоной Пётр Перунов – глава нашей районной Управы! Вот уж, кого не ожидал здесь встретить. Помню, последний раз мы с ним ругались, когда нам, без всякого предупреждения, установили новый трёх тарифный счётчик.

– А вы-то тут откуда? – опешил я.

– Это вы, молодой человек, откуда, а я отсюда, – продолжал веселиться глава управы. – Или вы по наивности, свойственной молодости, думаете, что только вашей жене в мире смертных развлекаться разрешено?

– Собственно, я только теперь узнал, – пробормотал я нескладно. – А вы кто здесь? Неужели тоже бог?

У Петра Ивановича сделался такой вид, будто он сейчас заплачет. Глава Управы тяжело вздохнул и уселся на непонятно откуда появившийся удобный пенёк, которого ещё мгновение назад здесь не было.

– У людей, к сожалению, – с горечью в голосе произнёс он, – коротка не только жизнь, но и память. Ещё десять минут назад супруга ваша мне кланяться велели! А вы уж и не помните о столь простой просьбе родного человечка!

Я почувствовал, что краснею. Как же интеллигентно он меня опустил до уровня плинтуса. Ведь, действительно, Настя просила кланяться Петру Ивановичу. Видимо, от берёзового духа у меня напрочь память отшибло. Теперь надо было как-то исправлять ситуацию. Нет, ну кто же знал, что наш глава управы – бог!

Хотя, если внимательно присмотреться, то всплывёт много интересного. Например, то, что в этом году горячую воду у нас в доме отключали всего на неделю, а не на две и три, как в других районах. Хулиганов на улицах уж лет пять, как не стало, хотя раньше после захода солнца из дома выходить не боялись только сами хулиганы. Дороги и тротуары отремонтировали. Неужели всё это благодаря ему?

– Простите мою бестактность, пожалуйста, – попросил я. – Тут на меня столько сразу свалилось, что иногда элементарно забываюсь.

– Да ничего, я привычный, – с ехидцей произнёс Пётр Иванович. – Собственно, до вас-то мне дела нет. Было бы желание – выдал бы фантомам на раз-два. Благодарность бы получил от Того, чьё имя нельзя произносить. Может, за службу мне навсегда переехать в управу разрешили бы, а то совсем не поспеваем за изменяющейся политикой.

– И что же вас держит? – удивился я.

– А то вы не знаете, – усмехнулся Перун, – чьими руками он вершит свою волю! А я себе не враг. Я очень стар, хотя, до вашей супруги и мне далеко, однако жить мне всё ещё хочется.

Неужели моя Настя так стара, подумал я, что даже этот языческий бог младше её? Нет, с тех пор как я узнал про божественность своей жены, я, конечно, понимал, что она уже по возрасту далеко не девушка, но, чтобы настолько далеко…

– Постыдились бы своих мыслей, молодой человек, – покачал головой Пётр Иванович, – во-первых, женщине всегда столько лет, насколько она выглядит, а выглядит она, к слову сказать, значительно моложе вас, а во-вторых, богини не стареют! Пора бы усвоить простейшие истины, известные самому последнему козлоногому сатиру.

Это постоянное и бесцеремонное вторжение всех местных божков в приватность моих мыслей, это наглое, ничем не обоснованное проникновение в мой разум начинало меня раздражать. И все они пользовались своим преимуществом без всякого стеснения, в то время как я, к сожалению, не мог ответить им тем же.

– Простите, – произнёс вежливый Пётр Иванович, – но, что прикажете делать, если вы не потрудились заблокировать свой мозг? Рассудите сами, если рядом с вами кто-то орёт в полный голос, как резанный, вы хоть уши пальцами заткните, а его всё равно слышать будете. Тоже самое и с мыслями вашими. Неужели она не учила вас элементарной блокировке? Хотя, если подумать, то я её понимаю – знать все мысли своего мужчины для женщины что-то вроде страхового полиса от разных неожиданностей, – и Старый Перун от души рассмеялся, но, обратив внимание на мою унылую физиономию, откашлялся и посерьёзнел. – Хотите, научу блокироваться? – понизив голос, спросил он меня. – Надеюсь, за такую мелочь она меня в пыль не обратит.

– А это сложно? – поинтересовался я.

– Проще некуда! С воображением у вас как?

– Вроде нормально, – пожал я плечами.

– Вот и отлично, – Пётр Иванович возбуждённо потёр ладонь о ладонь так, словно добывал огонь методом трения. – Вообразите между нами окно из одностороннего зеркала. Ну, как в фильмах про полицию – вы меня видите, а я вас нет. Попробуйте.

Чем-чем, а отсутствием фантазии и воображения я никогда не страдал. Закрыл глаза, сосредоточился, открыл и оказался в тёмном помещении, одна из стен которого оставалась прозрачной. По ту сторону стекла всё так же на пеньке восседал Пётр Иванович, расплывшийся в довольной улыбке.

– Ай, да молодец! – захлопал он в ладоши. – Вот же талант! С первого раза получилось!

– Хотите сказать, что теперь не слышите моих мыслей? – уточнил я.

– Абсолютная стена, – подтвердил Перун. – Теперь сузь комнату до размера шапки, а стекло обрати в тёмные очки и водрузи на переносицу.

Это уже было гораздо сложнее, но, хотя и не с первого раза, я справился под бесконечные шутки и прибаутки своего новоявленного учителя. Правду сказать, постоянно концентрировать своё воображение мне поначалу было трудновато, но Пётр Иванович пообещал, что со временем я привыкну, как привыкают к обычным очкам, и перестану прилагать излишние усилия. И так мы забавлялись часа два, к исходу которых я и впрямь уже почти совсем без усилия блокировал свой мозг.

– Ох, и влетит же мне от супруги вашей, молодой человек, – всё сокрушался Перун, – хотя доброе дело я сделал. Теперь только Тот, чьё имя нельзя произносить может ваши мысли читать, как раскрытую книгу, а всякая шушера обломается, как сейчас говорят во вверенном мне районе нашего города.

– А кстати, – вдруг встрепенулся он, – чего вас по Пути-то несёт, да ещё с Сосудом? Она мне ничего толком не объяснила, просила только проводить до Поста без приключений. А какие тут у нас приключения? Мы с Ладой моей издревле мир да любовь хранили в своих пределах. А вам-то чего неймётся?

– Да я и сам не знаю, – пожал я плечами, – Настя сказала, что всё пойму в конце, а пока объяснять не желает, чтобы отец не узнал, тот, даже имя которого здесь все произносить боятся. Да что там тесть, я даже настоящего имени собственной жены не знаю! Вот как её зовут?

Мне показалось, или мой собеседник слегка побледнел? Нет, не показалось. Пётр Иванович поджал губы и уставился на меня, словно врач на психически больного пациента, который только что изрёк нечто крамольное даже для сумасшедшего.

– Я похож на самоубийцу? – наконец, подал он голос. – Как, вы говорите, она в миру зовётся, Настя? Вот так её и зовут.

– Но, я слышал, как Пандора чуть было не произнесла другое имя, начинается на «Не», – развёл я беспомощно руками.

Реакция Петра Ивановича оказалась весьма неожиданной. Он вскочил с пенька, быстро огляделся по сторонам и спросил дрожащим от волнения голосом:

– Она ещё жива?

– Кто? – не понял я.

– Пандора, разумеется, – заныл глава Управы, – не тупите, молодой человек, прошу вас! Всё это очень серьёзно.

– Конечно, жива, – растерянно произнёс я. – Послушайте, – сказал я уже твёрдо, – перестаньте демонизировать мою Настю. Она, правда, немного вспылила, но её можно понять – последние дни мы оба на нервах! Да что такое, в конце концов, в её имени, чего нельзя знать даже мне – её мужу?

Перун сделался совсем белым, вновь огляделся, проделал руками какие-то пассы, подбежал ко мне, сложил ладони трубочкой и зашептал в самое ухо:

– Вам-то может и можно, но вы уж сами её спрашивайте. Та, которая идёт по Пути, не знает жалости и особенно не любит болтунов! В данный момент вы единственный во всей вселенной, кому она ни при каких условиях не причинит вред. Даже её отец – Тот, чьё имя нельзя произносить, сейчас в худшем положении по сравнению с вами. Что уж говорить о нас – мелкопоместных, давно забытых богах…

Я хотел было задать вопрос этому неизвестно чем перепуганному чиновнику, и даже открыл для этого рот, но его сухая маленькая ладошка, плотно прижатая к моим губам, помешала мне это сделать.

– Не усугубляйте, юноша, – попросил бородач, – мне тут ещё жить. И вы бы жили, как жили, никто ж вашему счастью не мешал. Нет же, понесла вас нелёгкая, весь мир взбаламутили.

– Да что я сделал-то? – отбросив чужую ладонь от своего рта, взмолился я. – Бегаю тут с портфелем, спасаюсь то от близнецов-фантомов, то от Пандоры, то от богов индейских, увяз в мифологии по самые эти… уши! За что мне такое наказанье?

Пётр Иванович перестал постоянно оглядываться, и весь его вид говорил о том, что он уже плюнул на всё и будь, что будет. Впервые, судя по всему, достался ему такой гость, что и не выгнать нельзя, и принимать – желанья нет. Впервые с десятого века испытывал Перун смесь страха перед грядущими переменами, и изумления неосведомлённостью того, кто станет их причиной.

– Понимаете ли, юноша, – обречённо вздохнул Перун, – любовные союзы между смертными и бессмертными случались во все времена. В вашем и нашем мире маются сотни потомков, родившихся от подобных связей. Им очень одиноко, ибо их не принимают здесь, и не ценят там. Насколько мне известно, только один из сыновей Геракла (хотя тот и сам полукровка) смог неплохо устроиться в Голливуде, но и у него сейчас кризис жанра, как в кино, так и в личной жизни, ибо любвеобильность папаши и деда досталась ему в наследство.

– Ко мне и Насте-то это каким боком? – Я так устал, что уже разучился делать выводы из полученной информации.

– К вам это самым прямым боком, – утверждающе закивал Перун, – если б вы продолжали себе жить гражданским браком в вашей маленькой квартирке, то даже САМ, несмотря на предрассудки, не стал бы вам мешать. Но ваша супруга явно захотела чего-то большего, в чём отец ей либо уже отказал, либо собирается отказать. Вот вам и тема для конфликта. А учитывая её силу и то, что Сосуд находится в ваших руках, я бы ещё подумал, на кого поставить в этом поединке!

– Поединке? – ужаснулся я. – Они что, драться собираются?

– Почему сразу драться? – удивился Пётр Иванович. – Это вам не дворовые хулиганы, а боги всё-таки! Да и само слово «поединок» означает лишь – один на один. Поединок бывает в боксе, но бывает и в шахматах. А вы видели где-нибудь, кроме известного фильма о двенадцати стульях, чтобы шахматисты били друг друга?

– Вроде нет, – пробормотал я.

– Вы ещё так зелены, – вздохнул Перун, – что я даже где-то понимаю и разделяю возмущение отца вашей супруги.

– А он мною возмущён? – мне стало вдруг так страшно, что я весь покрылся холодным потом. – Я же тут совершенно ни при чём!

Пётр Иванович одарил меня долгим пронзительным взглядом своих бездонных ярко-голубых глаз, словно просканировав, наподобие медицинского томографа, вплоть до самой последней мозговой извилины.

– Не вами, молодой человек, – наконец изрёк он, – а, скорее, действиями своей дочери – вашей жены. – Он тяжело вздохнул. – А мне приходится выбирать между двух зол, а я терпеть не могу принимать чью-либо сторону, кроме своей собственной.

Я весь напрягся и завертел головой во все стороны. После таких слов по всем канонам развития сюжета, на Пути в непосредственной близости от меня должны были появиться вновь возрожденные близнецы и устроить мне очередную серию спектакля под названием «отдай портфель». От волнения я даже не заметил, что забыл заблокировать свой мозг.

– Успокойтесь, – устало произнёс Перун, – нет здесь фантомов, топчутся у портала, да Лихо их не пускает согласно моему устному приказу. Ещё не хватало, чтобы среди моих милых берёзок разборки устраивали! А ты, – голос Перуна вдруг сделался подобным грому, а в совершенно чистом небе ярко засверкали кривые молнии, – решай свои семейные проблемы в каком-нибудь другом месте! В моём доме – я хозяин! Так что убери свои щупальца от Врат, пока Лихо их не покалечил!

Небо на мгновение потемнело, но тут же вновь стало голубым и прозрачным, как глаза древнего языческого бога, сидевшего сейчас напротив меня. И что любопытно, я уже совершенно спокойно относился ко всем этим чудесам, в которые ещё пару дней назад не верил. Да чего уж там! Я даже как-то незаметно для себя осознал и привык к тому, что моя жена – богиня!

– Пётр Иванович, – осторожно поинтересовался я, – а вам за это ничего не будет? Ведь, насколько мне объяснили, фантомы являются частью сущности Того, чьё имя нельзя произносить. Получается, что вы только что наорали на собственного босса!

Бородач расплылся в довольной улыбке, продемонстрировав мне замечательные белоснежные зубы, которых явно никогда не касался стоматолог.

– Я же сказал, что терпеть не могу выбирать чью-то сторону, – довольным голосом проурчал он, – но, уж если приходится, то делаю выбор осознанно, исходя из конъюнктуры момента! Тот, чьё имя нельзя произносить, ничего не может со мною сделать сейчас, ибо орудие его гнева, та, что вершит его волю от его имени, в данный момент идёт по Пути, прокладывая дорогу смертному, который изо всех сил прижимает к груди Священный Сосуд, а я ему помогаю!

– Постойте, – слегка ошалев от таких откровений, пробормотал я, – вы хотите сказать, что моя Настя – орудие?

– Именно так. – кивнул улыбающийся во весь рот Перун. – Чему вас только в школах учат, – заодно посетовал он, – всё, что мне грозит за помощь вам от её отца – общественное порицание, ибо он только рука, а она меч! Вы, молодой человек, очень удачно женились, и, если бы не ваше очевидное невежество, то я мог бы предположить, что это брак по расчёту.

                              13.

Шока я в этот раз не испытал. Видимо, довольно продолжительное по времени пребывание среди богов сделало меня не таким ранимым, как раннее. Да, собственно, всё к этому и шло. А я-то всё гадал, с чего это вдруг все местные так боятся моей жены. А вот как выходит. Она тут при папаше в роли палача выступает, оказывается. И это моя хрупкая Настя! Ещё пару суток назад я бы счёл само такое предположение бредом больного разума. Но, после всего, что я видел и испытал здесь, после того как узнал, что наш глава Управы в действительности есть древний языческий бог, после разговора с сокрытым облачной завесой тестем, я уже ничему не удивлялся и готов был поверить даже в самое невероятное.

– Почему она мне всё не рассказала? – спросил я сам себя. – Ведь мы семья, а в семье должно присутствовать доверие!

– А вы бы ей поверили, пока сами своими глазами не увидели наш мир? – усмехнулся Пётр Иванович. – Небось, посчитали бы жену свихнувшейся и в лучшем случае побежали бы советоваться с психологами да психиатрами, а в худшем – бросили бы свою ненаглядную, но сумасшедшую супругу.

– Я не снимал блокировку, – проворчал я в ответ, – каким образом вы прочли мои мысли? Или просто обманули меня с зеркальными очками?

Лицо Перуна приняло такое выражение, что для его описания не хватит литературно приемлемых оборотов речи. Если всё же попытаться его описать хотя бы более-менее близкими по смыслу словами, то выйдет примерно так: «Да что я с ним вожусь? Он же полный кретин!»

– Вообще-то, – вежливо произнёс тактичный Пётр Иванович, – вы говорили вслух сами с собою – немудрено услышать.

А и, правда, подумал я, сам не заметил, что мысли свои вслух произношу. Зря только старика обидел подозрением. И вдвойне обидно от того, что он, похоже, на нашей с Настей стороне в этом малопонятном для меня противостоянии.

– Простите меня, Пётр Иванович, – горько вздохнул я, – у меня за всю жизнь не было столько злоключений, сколько выпало за последние сутки-двое. Столько информации новой, а никто ничего объяснять не хочет! Даже собственная жена, и та секретничает: велит идти, и не говорит – куда, велит нести, и не говорит – зачем!

– А вы её не вините, – наставительно произнёс Перун, – она женщина очень умная, и у неё, я уверен, в этом деле есть свои резоны, которые, как она справедливо, на мой взгляд, считает, вам втолковать будет весьма сложно.

– И что же мне делать?

– Идти вперёд! – бодро произнёс Пётр Иванович. – Если вы любите её, если верите ей, то и доверьтесь своей жене полностью. Уж чего-чего, а плохого для вас она точно не желает, это я вам, как муж Лады – богини любви говорю!

Очень мне нравился этот давно отстранённый от дел языческий бог. И очень хотелось ему верить несмотря на то, что разум подсказывал – верить в этом мире полностью нельзя никому. Однако Перун совершенно не выглядел коварным злодеем, не требовал у меня отдать портфель и даже не пускал близнецов на свой этаж мироздания, о чём, правда, я знал только с его слов. Но факт был налицо – впервые с момента моего побега из нашей с Настей квартиры фантомы оставляли меня так надолго без своего общества. Кроме того, меня почти с самого начала мучил один вопрос (а я человек болезненно любопытный), который разъяснить я решился только теперь и выбрал в ответчики Перуна.

– Просветите меня, несмышлёного, – буквально взмолился я, – почему нельзя произносить имени того, кто, как я понимаю, руководит всем местным безобразием? Нет, – поспешил я успокоить Перуна, начавшего при первых же моих словах проявлять признаки стремительно приближающейся паники, – я сам даже не могу предположить, и уж, тем более, не знаю, как его зовут. Но вы-то, я уверен, знаете, и всё же, не только его друзья, но даже его враги боятся произнести его имя! Скажите, в чём тут дело?

После моего утверждения, что имя тестя мне неизвестно, а значит, сам я при всём желании произнести его не могу ни вслух, ни даже про себя, Перун заметно успокоился. Он достал из кармана штанов белоснежный платок с вышитой в уголке старославянской вязью монограммой, промокнул пот со лба и шеи и с облегчением вздохнул.

– Вы уж, молодой человек, пожалуйста, с такими вопросами поосторожнее, – прозвучал у меня за спиной мелодичный женский голос, – а то вон, чуть до инфаркта старичка моего не довели, а он и так весь на нервах в Управе своей.

Из-за моей спины справа появилась редкой красоты совсем молодая и очень стройная женщина, высокая, в длинном до пят сарафане. Она подошла к Петру Ивановичу, наклонилась, ласково поцеловала его в лоб, а затем обошла и расположилась у него за спиной, положив свою правую ладонь на его левое плечо.

– Правильно супруга ваша поступила, – вновь заговорила она, – что не стала перегружать вас знаниями о нашем мире. Ведь эта информация долгого осмысления требует и бережного к ней отношения. А иначе кое-какие знания могут сильно навредить не только вам, если вольно обращаться с ними станете, но и окружающим.

В продолжение всей её речи я не сделал ни одной попытки перебить красавицу ни единым словом или жестом. Перун, как я заметил, при появлении жены (а в том, что прекрасная незнакомка была именно его женой, никаких сомнений не было) весь просиял, приосанился, расправив плечи и втянув живот.

– Знакомьтесь, дорогой гость, это и есть Лада – моя супруга и в делах помощница! – довольный произведённым эффектом, произнёс он.

– Очень приятно, – едва слышно прошептал я, забыв представиться в ответ, хотя, судя по всему, в этом не существовало необходимости, ибо обо мне здесь, похоже, и без всяких представлений все всё знали.

– А на вопрос ваш я отвечу, – мгновенно сделавшись очень серьёзным, продолжил Пётр Иванович, – хотя бы в целях вашей безопасности, чтобы вы по незнанию не навредили однажды сами себе, да и нам заодно.

– Что вы, – тут же кинулся я оправдываться, – ни при каких обстоятельствах я не собираюсь причинять вам вред…

Лада приложила указательный палец к своим идеально очерченным алым губам, прерывая поток моего красноречия.

– Вам пока не в чем себя винить и нет смысла оправдываться, – ласково произнесла она, – вы послушайте моего мужа, ведь сами же спросили. Вот он вам сейчас всё, что можно и нужно знать, поведает.

Пётр Иванович очень внимательно и строго посмотрел на меня, словно определяя по выражению моего лица готовность, воспринимать и запоминать то важное, что он собирался мне сейчас поведать, откашлялся в кулак и заговорил.

– Возможно, вам трудно будет сразу это осмыслить, – начал он, – но Тот, чьё имя нельзя произносить и сам наш мир есть единое целое. И не просто единое, а он и есть наш мир! Всё, что вас окружает: земля плодородная и пустыня, деревья высокие и кустарник, море и реки, небо голубое и тучи грозовые, звери лесные и даже мы сами – это есть он!

В попытке усвоить и переварить услышанное мой мозг отчётливо заскрипел, как несмазанная телега у захудалого крестьянина. Я весь обратился в слух и боялся даже шевельнуться, чтобы случайно не пропустить пояснений к вышесказанному, которые, как я очень надеялся, помогут мне вникнуть в смысл и понять логику, пока что от меня ускользающие.

– Да, это непросто так быстро осознать и принять, – продолжил Перун, наблюдая за тем, как я глупо хлопаю глазами, – как тяжело человеку осознать бесконечность вселенной, а поэтому примите сказанное за аксиому, без доказательств просто потому, что так есть.

– Хорошо, – произнёс я без всякого выражения, чтобы хоть что-то сказать.

– Для пущей простоты, давайте сравним наш мир с кирпичным домом, – предложил докладчик, всё более увлекаясь, – не очень корректно, но зато достаточно наглядно. Дом есть единое строение, но состоит он из десятков тысяч отдельных кирпичей, каждый из которых в отдельности тоже является единицей мироздания.

Скатывание к примитиву в объяснениях сыграло свою положительную роль, и колёсики в моём мозгу, хотя всё ещё со скрипом, но завертелись веселее. Дом, кирпичи – чего ж тут непонятного? Но причём тут имя? Назови я дом домом, он же от этого не рассыплется!

– А имя Того, чьё имя нельзя произносить, – будто вновь получив доступ к моим мыслям, сообщил Перун, – это тот цементный раствор, который удерживает все кирпичи вместе. Уберите связующий элемент, и ваш дом обратится в хаотичное нагромождение кирпичей при первом же сильном порыве ветра, или при лёгком сотрясании земли под ним!

– Но почему его нельзя произносить? – не понял я.

Мой собеседник принялся так активно жестикулировать, что стал похож на ветряную мельницу, одну из тех, с которыми когда-то храбро сражался рыцарь печального образа. По всему было видно, что он не находит подходящих для объяснения слов и от того сильно расстраивается. Лада с минуту шептала ему что-то успокаивающее и гладила по голове прежде, чем он вновь пришёл в себя.

– Я же предупреждал, – недовольный самим собой произнёс Перун, немного успокоившись, – что это сравнение не очень корректно. Хотел, чтобы было понятно и не сложно. Дело в том, что его имя одновременно ещё и код, как у сейфового замка, например. Акустический код. Стоит произнести его вслух и замок откроется, а в нашем случае, распадутся все связи, цемент обратится в пыль и перестанет держать кладку. Сколько после этого простоит здание?

Сколько простоит? Риторический вопрос, подумал я, проверив сперва, на месте ли защита от любопытных чтецов мыслей, коих здесь на каждом шагу полно. Теперь всё более-менее понятно, пусть пока только схематично, ибо осознать такое мироустройство неподготовленному человеческому разуму довольно сложно. Особенно, если ты не религиозный фанатик, а напротив – вчерашний атеист!

– Но как тут у вас тогда всё до сих пор ещё не развалилось? – уже вслух удивился я. – Все знают его имя, и никто ни разу этим знанием не воспользовался?

Теперь пришло время Петра Ивановича и Лады глупо хлопать глазами, глядя на меня. Несколько секунд спустя они переглянулись, Перун всей пятернёй почесал свою волосатую шею, буркнул себе под нос нечто нечленораздельное, но явно ругательное, за что получил от жены шлепок маленькой розовой ладошкой по губам, и уже в полный голос поинтересовался у меня:

– А кто вам сказал, что знают все?

– Ну, как же, – развёл я руками, – за всё время в пути с этим проклятым сосудом я только и слышу от каждого встречного о Том, чьё имя нельзя произносить. Будь то козлоногие сатиры, непарнокопытные кентавры, вы, или Пандора, ото всех я о нём слышу!

Лада в ответ неожиданно для меня весело рассмеялась, совсем необидно и искренне, а отсмеявшись вдоволь, сообщила мне простую истину, до которой, будь я не таким усталым и раздражённым, должен был додуматься сам.

– Но это же просто титул! Как у английской королевы – Ваше Величество! Так и здесь – Тот, Чьё Имя нельзя произносить!

– А истинное его имя, – вмешался Пётр Иванович, – известно даже далеко не всем Старшим, вроде меня. Но, ваша супруга его знает без всяких сомнений, как и её сестра, Пандора, чей Сосуд вы так бережно храните.

– А Кассандра? – я спросил ещё раньше, чем в голове у меня возникли крамольные мысли в отношении лучшей подруги моей жены.

– А причём здесь Кассандра? – удивился Пётр Иванович – Она же почти никто, если не считать дружбы с вашей женой. Да и кто бы доверил этой особе священное имя?

А ведь действительно интересно, подумал я, Кассандра – обладательница уникального дара предвидения, и вдруг никто, ноль в местной иерархии! Она всего лишь подруга той, что идёт по Пути, а Настя ещё и шпыняет её постоянно. Это же идеальный объект для вербовки! А если вспомнить, что она не смогла предсказать мою встречу с Пандорой на пороге мира кровожадных индейских богов и неожиданную отлучку на свидание к Аполлону, подальше от грубости местных событий… Весь паззл складывался в единую картину – именно Кассандра и есть та предательница, что чуть не скормила меня Тому, чьё имя нельзя произносить.

И прежде, чем выложить эти свои соображения своему гостеприимному хозяину, я намеренно снял защиту со своего разума, в надежде, что и Настя услышит мои мысли и впредь побережётся коварной подруги.

Сказать, что Перун и Лада были удивленны моими выводами, значит не сказать ничего. Они оба были в шоке. И немудрено, поскольку мою супругу, как я уже понял, здесь всегда привечали, и она платила своим друзьям той же монетой. А вместе с Настей желанной гостьей всегда случалась и Кассандра. И никто и никогда в этом мире не делал различия между ними по знатности происхождения.

– Теперь вам надо не просто идти, а бежать, – выдохнул, наконец, пришедший в себя Пётр Иванович, – если та, что идёт по Пути строила свои планы на предсказаниях предательницы, то только ваше объединение в триединый кулак поможет вам пробиться к цели.

Лада тоже подошла ко мне. В непосредственной близости от неё всё вдруг начинало казаться лёгким и простым, и отступали на второй план, казавшиеся неразрешимыми проблемы. Она провела рукой по моим зачёсанным назад волосам, слегка задержав ладонь в области темени, и произнесла обнадёживающе:

– Ему не одолеть вас, если станете едины! Он уже проиграл свою битву, но ещё даже не знает об этом! Ревность и предрассудки отринет он, если ты, в свою очередь, будешь твёрд и последователен!

Мне стало страшно до жути.

                              14.

Бежать так бежать. Я сунул портфель подмышку, и уже было рванулся вперёд, как мягкая рука Лады меня остановила. Она улыбнулась так, что в моей душе воспылало солнце, и его жар согрел и успокоил меня от пяток до самой макушки.

– В ногах правды нет, – проворковала жена Перуна, – да и Путь через наши леса извилист и многосложен. Погоди минуту, сейчас будет тебе транспорт.

Пётр Иванович вдруг вложил пальцы в рот, щёки его раздулись, как новогодние шары, и он засвистел так пронзительно, что мне пришлось закрыть ладонями уши. А я и не думал, что оказывается, и главы управ района свистеть умеют!

Спустя несколько секунд в отдалении послышался и уверенно стал приближаться стук копыт. А уже через минуту, выбивая мощными ногами из земли комья дёрна, перед Перуном остановился кентавр с крыльями за спиной. И был он так огромен и свиреп, что в ногах моих произошла внезапная слабость.

– Полкан мигом доставит тебя к Вратам, – сообщила мне Лада, – а дальше уже действуй сам. Но помни одно – что бы ни случилось, чем бы тебя не пугали, не сходи с Пути и не возвращайся. Будь уверен, пока Священный Сосуд в твоих руках, тебе никто здесь не в состоянии причинить зло! И не забудь о своих друзьях, когда придёт твоё время!

Я с сомнением посмотрел на огромного жеребца с человеческим торсом и лебедиными крыльями. Седла на нём не было, хотя, если на то пошло, я и в седле-то ни разу в жизни не сидел, даже на пони. А этот ещё и глазами сверкает, смотрит, как на недруга. Да и то верно, кому ж охота чужие проблемы на собственном горбу нести!

– Высоко мне, не залезу, – промямлил я, – может я, всё-таки пешком добегу?

Пётр Иванович вдруг ухватил меня за ворот и ремень брюк и неожиданно легко забросил на покрытую коротким гнедым волосом спину получеловека-полулошади, а тот, в свою очередь, плотно обхватил меня с боков своими крыльями, зафиксировав на себе словно ремнями безопасности.

– Ну, до встречи, молодой человек! – напутствовал меня Перун.

– Берегите Сосуд, – крикнула уже мне в спину Лада, – сейчас именно он залог вашего благополучия и счастья!

– Береги своё мужское хозяйство, смертный, – обернувшись ко мне лицом, предупредил скакун, – скачу-то я побыстрее ваших автомобилей, да только амортизаторов и мягких сидений в моей конструкции не предусмотрено, к тому же и дороги у нас тут не шоссейные – всё бугры да колдобины.

– Я постараюсь, – едва удалось мне выдавить в ответ, – только, прошу вас, не роняйте меня, у меня очень хрупкие кости.

– Не бойся – доставим в целости, – хохотнул Полкан, переходя с рыси на галоп. – Голову пригни, – уже на полном скаку прокричал он, и его слова слились воедино со свистом ветра в моих ушах.

Лес по сторонам дороги от бешеной скорости слился для меня в одну зелёную массу, и высоким забором ограждал Путь с обеих сторон. Да мне в любом случае, было не до любования красотами здешней природы, ибо все мои помыслы и усилия оказались направлены на попытки устроиться как можно удобней на могучей спине древнего славянского божества. Полкан не шутил, предупреждая меня о предстоящей тряске, вся нижняя часть моего туловища в невероятном ритме колотилась о его гнедое тело.

Слава всем местным богам, что пытка продолжалась сравнительно недолго, я уверен, что никакая «формула 1» нашего мира не смогла бы развить подобной скорости. Но и этого короткого отрезка времени мне с лихвой хватило на то, чтобы заречься на всю оставшуюся жизнь от верховой езды – хоть в седле, хоть, тем более, без седла. Едва поддерживавшие меня крылья Полкана ослабили давление и раздвинулись, как я безвольным кулем свалился на землю, едва не выронив портфель из дрожащих рук.

Однако мне не дали передохнуть и минуты, неведомая сила ухватила меня за плечи, поставила вертикально и ощутимо встряхнула, приводя в чувство.

– Тебе туда, – прогремел голос полуконя-получеловека, и я увидел в десятке шагов перед собой точно такую же арку, через какую я попал сюда, и на страже всё так же дремало одноглазое чудовище с огромной дубиной, – не бойся, Лихо тебя не тронет.

– Вы что же, отправляете меня назад? – удивился я.

– С чего это ты решил? – жеребец нетерпеливо бил копытом, поднимая маленькие облачка пыли. – Тебе же объяснили, смертный, что для тебя нет дороги назад, только вперёд по Пути.

– Но там же тоже было Лихо, – растерянно произнёс я, – или их несколько?

Славянский кентавр презрительно фыркнул.

– Вы, смертные, привыкли к собственной примитивности и пытаетесь всю вселенную загнать в свои примитивные рамки, – проворчал он, – что мешает Лиху охранять одновременно и те и эти Врата?

– Что? – автоматически повторил я, но ответа не дождался, ибо Полкан смачно сплюнул на заросшую густой травой обочину, развернулся и унёсся прочь, оставив меня одного перед аркой и её страшным стражем. Я ему явно не понравился.

У меня болели ноги, особенно отбитые внутренние части бёдер и ягодицы, мне только что нахамил языческий бог, я был зол на всех, включая даже жену за то, что продолжают использовать меня втёмную, ничего толком не объясняя, но делать было нечего. И я, тяжело вздохнув, побрёл к Вратам, с лёгкой тревогой косясь на дремлющее Лихо. Что же это за сторож, мимо которого так легко пройти, если не шуметь и никак иначе не нарушать его мирного сна? Подумал я, но тут же вспомнил слова Петра Ивановича, обращённые к Тому, чьё имя нельзя произносить, а также, что близнецам-фантомам так и не удалось пробраться следом за мной в мир, где властвовали Перун с Ладой.

Перед самой аркой, или Вратами, как это именовали здесь, я поудобней перехватил портфель и слегка приоткрыл его, дабы быть готовым к разным неожиданностям, которые на Пути случались со мной с пугающей периодичностью. И только тогда я решительно шагнул под своды Врат в очередную неизвестность.

                              15.

Вполне ожидаемая неожиданность случилась в тот же миг, как моя нога ступила на каменистую почву, а в нос ударил солёный и йодистый запах близкого моря. Прямо передо мной стоял один из фантомов, и я спиною чувствовал присутствие позади себя второго, можно было не оглядываться.

Они не пытались напасть, даже не пытались до меня дотронуться. Тот, что стоял на моём пути, поднял правую руку ладонью вперёд, а левую поднял вертикально вверх, вероятно, призывая моё внимание.

– С тобой желают говорить, – почти механическим голосом произнёс близнец, – это очень важно, – добавил он. – Пожалуйста, не используй Сосуд, ибо твоей безопасности ничто не угрожает. Ты же сам желаешь иметь полную информацию о происходящем.

Да, я хотел знать о происходящем значительно больше, чем мне до сих пор объясняли, однако и коварством местных обитателей был сыт по горло. Поэтому, я не стал закрывать портфель, но вновь полностью снял блокировку своего мозга, ибо сейчас в ней не было смысла. Мой нежданно обретённый тесть, как мне уже объяснили, легко читал меня и через блокаду, а вот дать Насте послушать наш разговор я считал необходимым.

– Хорошо, – согласился я, – поговорим. Но! Никаких перемещений за Стикс, никаких клоунад с перевоплощением! Говорить будем прямо здесь.

– Это неудобно, – сухо произнёс близнец.

– Как мне буквально только что объяснили, – сообщил я, – ты вездесущ! Или я что-то не так понял из речи Перуна о твоём всемогуществе? – от боли и злости я осмелел на столько, что не сразу осознал, с кем препираюсь, но отступать уже было поздно. – Тебе ничего не стоит пообщаться со своим зятем прямо здесь. И не пробуй забрать меня силой, – предупредил я на всякий случай, – ваш чёртов Сосуд, как можешь видеть, открыт.

Тот близнец, что стоял передо мной на некоторое время застыл, взирая на меня совершенно стеклянными глазами. Я уверен, что и тот, что находился сзади, в этот момент выглядел точно так же. Тот, чьё имя нельзя произносить, изволил осмысливать очередную дерзость своего доведённого почти до нервного срыва новоявленного родственника.

– Хорошо, – вдруг услышал я голос внутри себя, посмотрел на фантом, но тот оставался недвижим, словно заморожен в последней позе с одной поднятой, а другой вытянутой в мою сторону руками, – давай поговорим здесь. Только выслушай меня до конца и не злоупотребляй силой Священного Сосуда.

Это уж, как дело пойдёт, подумал я, не хотелось бы быть убитым, имея в своих руках средство спасения. Хотя, если верить Ладе – жене Петра Ивановича, то меня никто не посмеет здесь тронуть, пока портфель в моих руках. И я покрепче прижал к телу драгоценную ношу в виде портфеля из прекрасно выделанной кожи.

– Не волнуйся, – устало, как мне показалось, прозвучал в моём сознании голос, – я уже давно отбросил попытки забрать Сосуд силой или хитростью. В этом она и её глупые друзья меня переиграли, позволив тебе понять, как использовать одно из самых незначительных свойств, которыми он обладает.

– Это «незначительное свойство», – вслух произнёс я, – уже не раз мне жизнь спасало в ваших чередующихся мирах, населённых давно забытыми людьми божествами, которые бесятся от скуки и неприкаянности.

– В чём-то ты прав, – согласился голос, – большинство населения этого мира уже много веков считается смертными лишь героями мифов и сказаний. Что ж, люди развиваются и, как дети, однажды забывают своих учителей, тех, кто когда-то ставил их на ноги и учил ходить. Но я хотел поговорить с тобой не об этом.

Я был поражён, выходило, что все эти Сфинксы и Полканы, Нептуны и Кецалькоатли действительно когда-то жили среди людей и творили историю, на задворках которой в итоге и оказались! Приходилось поверить в это, как и в то, что всё происходящее со мной не сон и не бред, и что я запросто сейчас разговариваю с Повелителем богов!

– Исследовать собственные впечатления о нашем мире, – с упрёком произнёс голос, – у тебя ещё будет время, а сейчас давай вернёмся к нашим баранам.

– Причём тут бараны? – не сразу понял я, увлёкшись своими мыслями.

– Я говорю о Сосуде! – явно теряя терпение, повысил голос Тот, чьё имя нельзя произносить. – Нельзя допустить того, чтобы он был доставлен в начало Пути – в самый центр мироздания! Ты даже не понимаешь, что несёшь, и чем это грозит миру!

– Я не знаю, – пришлось согласиться мне, – но Настя-то знает! И раз доверила это дело мне – своему мужу, то значит, что сие путешествие моего портфеля чрезвычайно значимо и важно лично для неё.

В моей голове возник какой-то сумбур, шум из множества голосов, вещавших одновременно перебивая, и заглушая друг друга. Я только смог выделить пару фраз из общего хаоса: «сколько раз… она не Настя», и «тебе… жена». Однако, порядок, наконец, восторжествовал, видимо, мой оппонент смог взять себя в руки.

– Твоя жена и моя дочь, – абсолютно членораздельно произнёс он, – сошла с ума, свихнулась, съехала с катушек – выбирай, что больше нравится! Священный Сосуд обладает мощью большей, чем все ядерные арсеналы Земли вместе взятые! А она твоими руками несёт эту бомбу к истоку мироздания! Зачем?

– Я думаю, – произнёс я неожиданно для самого себя спокойно, – у неё есть вполне определённая цель, и вы о ней осведомлены, ибо иначе она не затеяла бы столь опасное предприятие, подвергая риску жизнь мужа и идя наперекор отцу. – И, заметив последовавшее замешательство с ответом от всемогущего отца своей супруги, добавил: – Теперь я уверен, что точно знаете, чего она от вас добивается!

Последовала пауза, похожая на долгий и тяжёлый вздох. Я использовал заминку, чтобы осмотреться, но кроме серых скал и двух застывших фантомов в их причудливом наряде ничего больше не обнаружил.

– В том-то и дело, – произнёс, наконец, голос того, кого я теперь считал тестем, – что я не могу понять, зачем она это делает!

– Неужели, она даже не пыталась объясниться? – изумился я. – Честно скажу, что на мою Настю это не похоже!

Снова молчание. Мне даже послышалось какое-то кряхтение и бормотание, но в этом мире нельзя доверять ни своему слуху, ни любым другим чувствам.

– Что-то она говорила, – признался голос, – но я тогда был занят и не особенно слушал, а она продолжала настаивать, и я сказал – нет. И почти сразу заварилась вся эта история. Теперь, как ни странно, только ты, смертный, считающий себя её мужем, можешь спасти наш мир от собственной разбушевавшейся супруги.

– Но мне говорили, что она меч, а вы рука, его направляющий! – закричал я. – Что с вашей рукой и что с мечом, если вы оба прибегаете к помощи простого смертного?

– Так всегда и было, – произнёс голос, – я сам не понимаю, какая сила изменила всё! Меч вдруг обрёл самостоятельность, и рука больше не может не только управлять им, но даже нащупать рукоять!

Вот это откровение так откровение, подумал я, каким-то образом моя Настя из куклы вдруг превратилась в кукловода, и эта метаморфоза совершенно естественным образом не нравится тому, кто привык всеми командовать. Она победила систему и теперь желает закрепить достигнутое преимущество. Чего уж в этом непонятного.

– Ты так думаешь, смертный? – в голосе пока ещё только лёгкой тенью промелькнуло уважение к собеседнику. – Но зачем нести Священный Сосуд туда, где его присутствие станет угрозой всему нашему миру? Может у тебя и на это есть ответ? – поинтересовался мой незримый, но очень могущественный собеседник.

– Шантаж, – пожал я плечами.

– Шантаж? Кого? Меня? – казалось, удивлению отца моей жены не будет предела. – Что за чушь ты несёшь? Каким образом?

– Похоже, что не образом, а вот этим портфелем, – ответил я, похлопав ладонью по мягкому кожаному боку своей драгоценной ноши. – Ты сам признал, что однажды не пожелал услышать свою дочь и опрометчиво отказал ей в просьбе, которая, по всей видимости, была для неё очень важна, а для тебя так и осталась неизвестной. Теперь она решила сделать вашу беседу более предметной, – я вновь похлопал по всё ещё раскрытому Сосуду, – только для того, чтобы папа из своих заоблачных высот наконец-то обратил внимание на дочь!

Я намеренно дерзил тому, чьё имя нельзя произносить, камуфлируя таким образом свой первобытный страх перед силою, мне раннее неведомой. Однако, он, занятый своими мыслями, совершенно не обращал на это никакого внимания.

– Ну, допустим, – задумчиво произнёс голос. – Но тогда причём здесь ты? Она легко бы могла сама явиться ко мне с Сосудом, и мне (тут ты прав) пришлось бы её выслушать. К чему все эти ухищрения и сложности?

– Этого я и сам не знаю, – снова пожал я плечами.

– Я вижу тебя насквозь, во всех смыслах этого слова, – задумчиво произнёс мой тесть, – ты действительно ничего не ведаешь и только исполняешь её волю, потому что действительно любишь её такой, какой знаешь. И ты не отдашь Сосуд, даже если об этом тебя попрошу я сам – Тот, чьё имя нельзя произносить.

Мне стало очень зябко, то ли от сырости, вызванной близостью холодного моря, то ли от понимания того, что в эти минуты решается моя судьба.

– Не отдам, – решил я.

– Вот же молодёжь, – явно расстроился собеседник, – всё-то вам нужны потрясения. Элементарно осознать своих потребностей не можете! Ну, даже если она меня шантажирует – тебе-то какой резон вмешиваться? Тебя это никак касаться не может.

– Кто знает, – огрызнулся я, уже не очень уверенный в своей правоте. – Настя никогда бы не подставила под удар своего мужа!

– Ты забыл, – прогремел голос того, кто скрывался в облаках, – что она убила родную сестру, когда похищала Священный Сосуд! А сейчас она отсутствует тут потому, что убивает свою лучшую подругу! Желаешь стать третьим?

– Кассандру? – ужаснулся я. – Ты же сам её, сволочь, использовал!

– Да что ты-то понимаешь в нашей морали? – И далее, уже грозно, – Я защищаю свой мир от разрушения так, как должен. И, если при этом пострадают чьи-то чувства, то в том только их собственная вина – не моя!

Нет, подумал я, Настя не способна убить подругу, даже, если та её предала. И тут же поймал себя на мысли, что уже не так уверен в неспособности собственной супруги убить в принципе. И мне стало неуютно и страшно.

Но нет, решил я, пусть мне мой новоявленный тесть пытается прочистить мозги хоть тысячу раз, я не отступлюсь от своей Насти, и никогда не поверю в её жестокость и коварство. Я навсегда останусь ей верным, чтобы не произошло. Если потребуется, если Тот, чьё имя нельзя произносить, сошлёт её куда-либо (не казнит же он собственную дочь?), я пойду вслед. У декабристов были жёны, а я стану декабристом-мужем.

– Героические мысли выдают героя, – совершенно бесцветно произнёс голос. – Но, у всякого героизма должен быть свой смысл. – Он немного помолчал. – В твоём героизме только преданность супруге, что похвально, да собственный гонор, что лишает твой героизм всякого смысла.

– Я имел время удостовериться, – продолжал мой заоблачный собеседник, – в том, что ты – человек праведный, насколько это состояние возможно в вашем обществе. И я тебя вновь прошу – отступись, и ты будешь вознаграждён за свою доблесть.

– Вознаграждён чем? – с ехидцей в голосе поинтересовался я. – Смертью? Я не знаю, можете ли вы читать мысли своих подданных, – закричал я, – но меня не раз предупреждали о вашем коварстве.

– А ещё о том, что никогда не стоит выпускать из рук Священный Сосуд, – в тон мне вторил голос, – ибо только его наличие гарантирует тебе жизнь.

– Да, так, – согласился я, немного смущённый.

– Чушь, – объявил голос. В этот раз он, скорее, прогрохотал, в окружающих нас горах, от чего их силуэты неожиданно сделались нечёткими, как потревоженная струна гитары. – Жизнь могу гарантировать только я! – Кажется, папаня моей супруги начинал закипать. – Я могу вернуть тебя в твой мир, я обеспечу твою жизнь, а Перуна назначу исполнителем любой твоей разумной воли и желания!

– Петр Иванович сам по себе, – попытался съязвить я, – ваши фантомы даже попасть на его территорию не смогли. Как же вы его мобилизуете?

Ответом мне был гром и камнепад в холодных, пропитанных морской солью, источенных ледяным северным ветром скалах. И его хохот:

– А не он ли говорил тебе о том, что всё в этом мире есть я?

– Хотите сказать, что он такая же игрушка, как эти фантомы? – Ужаснулся я

– Нет, конечно. Он часть меня, как и всё сущее, но часть самостоятельно существующая. Ты же состоишь из миллиардов живых клеток, но не можешь полностью их контролировать. Да, что я тебе объясняю! – не выдержал, в конце концов, папаша. – Ты же смертный – всё равно ничего не поймёшь.

И то верно, куда уж мне. Вот только где же носит мою супругу? Мысли мои открыты, меня не похитили и не поместили за Стикс, я стою на Пути. Почему она не появляется?

– Интересный вопрос, правда? – усмехнулся голос.

– Действительно интересный, папа, – произнесла позади меня Настя, от чего я вздрогнул и чуть не выронил чёртов портфель.

Настя вышла из-за моего правого плеча и встала рядом со мной. Мне сразу значительно полегчало от её присутствия и того, что теперь внимание моего могущественного собеседника переместилось с меня на мою жену.

– Кто же, кроме тебя, способен так экранировать Путь, – негодующе продолжала она, – что я сломала целых два ногтя, прорываясь сюда?

– Как ты вообще смогла сюда попасть? – Великий прибывал в явном замешательстве от происходящего. – Этого никто бы не смог!

– Стареешь, отец, – покачала головой Настя, – ты забыл о том, что меня связывает с этим человеком и Священным Сосудом – такая связь придаёт силы, очень много сил! Возможно, в некотором плане сейчас я даже сильнее тебя!

В голосе Насти мне вновь слышалось столько незнакомых до сей поры интонаций и мощи, что я уже перестал понимать, а один ли и тот же это человек – моя Настя и дочь Того, имя которого нельзя произносить.

– Если и она ваша часть, – пробурчал я себе под нос, совершенно позабыв про то, что здесь слышат даже мысли, – то у вас шизофрения, ибо только у шизофреников в одном целом могут существовать и бороться промеж себя разные личности.

К моему счастью, никто из присутствующих зримо и незримо моей реплики либо не заметил, либо не придал ей никакого значения, увлечённый взаимным противостоянием больше, чем простым смертных, хотя тот и держал в своих смертных руках судьбу всего сущего, если я верно понял Того… короче, папашу.

– Так ты хоть теперь скажешь мне, зачем всё это затеяла? – страсти, между тем, кипели вокруг нешуточные. – Я признаю свою вину в том, что не смог выслушать тебя тогда, но сейчас-то я весь – внимание! Говори, проси, требуй! Обещаю, что выполню любое твоё разумное желание без этих вот опасных манипуляций со Священным Сосудом.

– А если моё желание не входит в разряд «разумных» в твоём понимании? – парировала Настя. – Лучше не спорь и не препятствуй, а просто дай нам дойти до конца Пути, к подножию твоего небесного трона. Там я и попрошу тебя о некоторой мелочи – незначительной для тебя, но жизненно важной для меня, папа.

Что интересно – слова-то мне были понятны, и я даже уловил нить разговора. Папа вовремя не услышал мольбы любимой дочери о покупке, скажем, нового модного платья, и теперь она вернулась с дробовиком в руках, чтобы заставить любимого родителя её выслушать, но платьем теперь, судя по всему, дело уже не ограничится. Вот только одно ускользало от меня напрочь – причём тут я-то?

– Ты желаешь пронести Сосуд в центр мироздания, подвергая весь наш мир огромному риску? Хорошо, хотя я пока не понимаю, что мешает нам поговорить хотя бы и здесь. Так забери его у этого смертного, и встретимся с тобой в конце Пути. Он-то нам зачем? – то ли прочитав мои мысли, то ли рассуждая логично, вопрошал отец мою жену.

– Это не простой смертный, а мой муж! – огрызнулась Настя.

Надо заметить, в этот момент я испытал гордость за свою супругу, ну и немного за себя самого. Не забыла же ещё!

– Какой, вразуми тебя толстяк Будда, муж? – естественно, я не мог видеть, но физически почувствовал, как папаша всплеснул руками. – Да если б не ты, он и двух шагов по Пути не смог бы сделать! Да он состарится и умрёт раньше, чем тебе приспичит выкрасить волосы в новый цвет!

– Позвольте, – попытался вставить я своё слово, ибо во мне всё кипело и булькало, ведь прямо при мне меня опускали до уровня сожителя.

– Заткнись! – рявкнули сразу оба спорщика.

А вот этого не дождётесь! Обида вскипятила мою кровь, сердце возбудилось от дополнительной дозы адреналина и застучало шибче, разгоняя застоявшуюся кровь, доставляя органам всё больше и больше кислорода. Мышцы ног сжались и разжались, и я побежал, свалив попутно того фантома, что стоял прямо передо мной. Он упал на землю, как тряпичная кукла – с лёгким скрипом распоротой об острые камни ткани.

– Куда это он? – удивился голос.

– Остановись же, глупец! – закричала Настя, что только добавило мне скорости. – Ты же меня совсем не так понял!

Чего уж понятнее. У богов свои разборки, а я, вроде живца, которого в итоге сожрут, но на тройник попадутся.

– И не вздумай ничего желать, – заявили все голоса хором.

Сейчас, только шнурки поглажу!

                              16.

Желание моё выглядело сравнительно скромным, ведь вся мощь портфеля мне не была до конца понятна, а я вовсе не собирался разрушать вселенную. Однако мне хорошо запомнились слова Петра Ивановича о том, что, раз ступив на Путь, я уже не могу вернуться, сохранив при этом жизнь. И он и Лада советовали мне, несмотря ни на что, идти до конца Пути. А я им почему-то очень верил, невзирая на все сложности с пониманием местной иерархии.

И стоило мне пожелать, как оба близнеца рухнули на землю, как подкошенные, не издав ни звука, и не совершив ни единого движения конечностями. В тот же момент и голос в моей голове затих, поперхнувшись на полуслове, и более не возникал.

Картина окружающего меня сурового мира тем временем сделалась более чёткой и реальной. Запах близкого моря усилился, влажные камни добавляли йодистый аромат выброшенных приливом на берег водорослей. Сырость и холодный ветер навалились сразу со всех сторон.

Путь, тем не менее, отчётливой тропой простирался от моих ног и уходил на восток, если предположить, что я находился в северном полушарии этого мира, а сам он был однотипен моей Земле. Хотя с этих богов станется и плоский мир, лежащий на трёх черепахах. Но низкий диск светила, едва различимый сквозь мутные серые облака, должен был находиться на юге от меня.

Да какая, в конце концов, разница, подумалось мне. Какая разница, в какую сторону ведёт Путь, если возвращаться всё одно нельзя. Главное – идти по нему до самого конца, крепко сжимая в руках свой страховой полис, имеющий вид кожаного портфеля, который исполняет желания, и делает ещё нечто страшное, от чего за ним, а заодно и за мной, все гоняются.

И именно в этот момент земля у меня под ногами содрогнулась так, что я не удержался и с разбегу плюхнулся лицом в мелкий гравий, которым изобиловал Путь в этом месте, разбив губу, потому что прижимаемый к груди портфель помешал мне сгруппироваться. Земля подо мной сотряслась снова, а где-то неподалёку, судя по стуку перекатывающихся по горному склону камней, произошёл обвал.

– Решил пройти по моей земле без моего на то разрешения? – пророкотал хриплый, как у одного известного актёра голос. – Не выйдет.

– Почему? – Произнёс я первое, что пришло в голову, пытаясь восстановить зрение, проморгавшись от пыли, забившей мои глаза. – Тебя моя супруга разве не предупреждала?

– Что за супруга? – Всё так же хрипло, но уже с некоторым интересом и опаской в голосе поинтересовался незнакомец.

Слезы, наконец, смыли пыль и песок с моих глазных яблок, и я смог взглянуть на своего собеседника, от чего мне вновь захотелось закрыть глаза и пожелать портфелю вернуть меня домой. Прямо передо мной, упираясь мощными, как стволы вековых дубов ногами в полотно Пути, возвышался великан ростом не менее трёх метров с бочкообразной грудью, с могучими руками, в одной из которых он сжимал короткое копьё, и мужественным лицом, почти наполовину скрытым длинной густой бородой. Рядом с ним прямо на обочине расселся ещё один представитель местной общественности, обладатель узкого, похожего на лисью морду лица и такой же рыжий

– Не слушай его, о великий Один, – с неприятной усмешкой произнёс рыжий, и в его голосе не прозвучало и тени почтительности к старшему товарищу, – она ему никакая не супруга. Просто, этот глупый смертный в заблуждении своём уверен, что их смешные обряды хоть чего-то значат для богов. Спать с царицей ещё не означает быть царём! – наставительно добавил он, обращаясь уже ко мне.

Рассмотрев внимательнее наглого рыжего незнакомца, я поймал себя на мысли, что если переодеть его в цивильный костюм и немного откормить, то он станет как две капли воды похож на одного известного чиновника, рассказами о хитрости и коварстве которого уже много лет кормится жёлтая пресса.

– Постой, Локи, – прогремел с трёхметровой высоты голос Одина, – так это тот храбрец, что решился одолеть Путь вопреки воле Того, чьё имя нельзя называть?

– Скорее надо бы говорить не храбрец, а наглец, – недобро сверкнул глазами в моём направлении Локи. – Это, несомненно, он.

В этот момент земля вновь содрогнулась подо мной, и горы отозвались протяжным гулом и шумом камнепадов. Налетел порыв холодного влажного ветра, словно острыми иглами пронизывая тело до самых костей. На моих же собеседников природный катаклизм подействовал по-разному. Вернее сказать, на великана с копьём он вообще никак не подействовал, по крайней мере, я не заметил, чтобы хоть один мускул на его суровом лице, или хоть один волос в его пышной бороде дрогнули. Рыжий же напротив как-то гадливо и одновременно презрительно поморщился, поднял с Пути средних размеров камень и с силой швырнул его на восток.

– Великий Один, – плаксивым голосом обратился он к великану, – вели Тору перестать забавляться с молотом. Он от скуки крушит горы, а у меня от его развлечений уже которое столетие мигрень не проходит!

– Нет у тебя никакой мигрени, – даже не удостоив спутника взглядом, ответил Один. – А после твоей очередной недавней каверзы я и вовсе удивляюсь, что Тор крушит своим молотом горы, а не твою непутёвую голову, наделённую столь же коварным, сколь и изворотливым разумом.

Лицо рыжего от уха до уха растянула довольная улыбка, а глаза мечтательно закатились, как у человека, вспоминающего недавнее весёлое и весьма приятное приключение.

– Ты о той милой шутке, что я сыграл с нашим могучим Тором пару веков назад? – проворковал Локи. – Неужели он до сих пор обижается на меня? Ну, совершенно никакого чувства юмора!

– Однажды, – проворчал великан, слегка пошевелив копьём, – твои шутки доведут тебя до очень больших неприятностей. И тогда я и пальцем не пошевелю, дабы извлечь тебя из их плена.

Так они продолжали перебрасываться фразами, как дети мячиком, совершенно, казалось, забыв о моём существовании. И я подумал, что возможно смогу потихоньку проскочить мимо них незамеченным и продолжить свой поход. Но так как я всё ещё продолжал лежать там, где упал, придавив животом портфель к земле, то для начала необходимо было принять вертикальное положение, желательно, не привлекая к себе внимания.

Подняться на ноги, одновременно прижимая руками к груди драгоценную ношу, оказалось не так легко, но я справился. Однако в то же мгновение выяснилось, что все мои надежды на увлечённость великана и рыжего взаимной беседой оказались напрасными, ибо стоило мне встать прямо, как оба они разом замолчали, и, не сговариваясь, уставились на уже изрядно помятый за время нашего путешествия подарок моей жены.

– Это то, о чём я думаю? – осторожно поинтересовался Один, и в его голосе послышалась хрипотца, словно он был слегка простужен, что немудрено в этих суровых краях, продуваемых ледяными северными ветрами.

Рыжий ответил не сразу. Некоторое время он, склонив голову немного на бок, внимательно рассматривал мою ношу, и мне казалось, что взгляд его проникает и сквозь портфель, и сквозь меня, подобно рентгеновскому излучению.

– Трудно утверждать вот так – на расстоянии, – наконец, придав своему лицу задумчивое выражение, произнёс он, – на первый взгляд, похож, но что-то здесь не так. Дайка я посмотрю поближе, – обратился он ко мне, и его руки внезапно удлинились раза в три по сравнению с нормальным размером и протянулись ко мне.

Изо всех сил стараясь не смотреть в его зелёные глаза, которые, казалось, гипнотизировали меня, пытаясь подчинить себе мою волю и разум, я, с огромным трудом преодолевая сопротивление вдруг сгустившегося за спиной воздуха, всё же смог отступить на пару шагов назад.

Пальцы Локи ещё некоторое время как бы ощупывали пространство вокруг Сосуда, но затем его руки с лёгким шлепком, как растянутая и затем отпущенная резинка, вернулись к своей нормальной длине.

– Ну? – всё так же хрипло спросил его великан. – Это он?

Рыжий откинулся назад, опершись на локти и, как мне показалось, с облегчением вздохнул.

– Очень качественная, многофункциональная, с потрясающими точностью и искусством изготовленная подделка! – сообщил он. – Я даже теряюсь в догадках по поводу того, кто способен сотворить такую совершенную вещицу.

– Может быть, она сама? – великан явно приободрился, а из его голоса сразу исчезла хрипотца.

– Вряд ли, – мотнул головою Локи, – это не её профиль. Тут нужен мастер, а не исполнитель. Ни в коем случае не желаю принизить степени могущества твоей подруги, смертный, – спохватился он, – но ты же понимаешь, что даже самый великий правитель вряд ли способен сам создать величественный кубок, достойный его руки, для этого он содержит при дворе великого мастера, чьё искусство щедро оплачивает. Вот только я теряюсь в догадках, кто бы это мог быть в нашем случае.

– Неправда! – не выдержал я, хотя, вероятно, мне следовало помолчать. – Это сам Священный Сосуд, и я не раз убеждался в этом на Пути! Он действует!

– Конечно, он действует, – покровительственно улыбнулся мне рыжий демон, – а иначе, какой бы смысл был в его создании? Изготовить простой муляж Сосуда могу и я. Да что там я, его смог бы слепить даже Тор, несмотря на то, что его руки заточены исключительно под рукоять его молота! – и Локи громко расхохотался собственной шутке.

Вдоволь насмеявшись, но, всё ещё широко улыбаясь, он вытянул в мою сторону указательный палец своей левой руки, и с противным прихохатыванием, обращаясь к великану, произнёс:

– Как же просто она провела всех, включая собственного Великого родителя! И ведь никто не заметил! Никто и не подумал сомневаться! И только я – неподражаемый эксперт всех времён по части шуток и розыгрышей, смог раскусить её нехитрый план! Верно говорят – чем проще, тем надёжнее!

Я ничего не понимал и лишь инстинктивно крепче прежнего прижимал к груди подарок супруги. Похоже, что и Один оказался в замешательстве не в силах так быстро усвоить смысл речей неумолкающего демона.

– О каком ещё плане ты говоришь? – потребовал он объяснений от разошедшегося Локи. – И оставь уже свои ужимки, ибо тут дело серьёзное. Это тебе не над бедолагой Тором подшучивать.

– О, Великий Один! – вскричал рыжий насмешник, в притворном подобострастии заламывая руки. – Ты же непревзойдённый стратег и тактик, чей талант не ведает равных себе ни в одном из миров! Не могу даже помыслить о том, что тебе не известен манёвр под названием «отвлекающий ход». При этом, как водится, сама боевая единица, участвующая в подобном манёвре в роли жертвенной фигуры не только не должна знать об истиной предначертанной ей роли, но напротив – обязана быть уверенной в том, что именно её направление и является основным и решающим!

Великан переступил с ноги на ногу, повертел в руке копьё и наморщил лоб, очевидно переваривая полученную информацию. Но уже через минуту его лицо просветлело, а подбородок вместе с пышной растительностью горделиво приподнялся.

– И то верно, – согласился он. – Так ты считаешь, что она пустила смертного на Путь дабы отвлечь внимание и силы Того чьё имя нельзя произносить, а для правдоподобности вручила ему ограниченно действующую копию Сосуда?

– В этом нет никаких сомнений, – промурлыкал в ответ довольный собой Локи, – И её план бы сработал, если бы не я…, – он запнулся под суровым взглядом великана, но тут же поправился, – если бы не мы с тобой, о, Великий Один!

Его доводы казались неоспоримыми, и это разбивало мне сердце. Ведь я и сам не раз уже задумывался о своей роли в происходящих событиях. Я задавал вопросы Насте, но она всегда уклонялась от прямых ответов. Неужели моя любимая женщина и впрямь использует меня, как пешку в своей игре против могущественного отца? Да и кто я для неё? Там, на Земле я считал её своей женой, ещё не ведая её истиной сущности. А здесь, в мире бессмертных богов, кем я мог быть для грозной дочери Того чьё имя нельзя произносить? В лучшем случае – доверенным подручным, а в худшем… Об этом и вовсе думать не хотелось.

– Брось ты это дело, – словно прочитав мои грустные мысли, участливо посоветовал Локи, и не было на этот раз в его голосе и словах и тени сарказма. – Мы с Одином, конечно, не столь всемогущественны, как он, – рыжий демон многозначительно закатил глаза и указал пальцем в низкое свинцовое небо, – однако достаточно сильны для того, чтобы вернуть тебя в твой мир. Совершенно ни к чему смертному, пусть и самому смелому из них, влезать в распри богов.

– Как и мы, впрочем, давненько уже не вмешиваемся в вашу жизнь, – неожиданно подал голос Один.

– А как же мой портфель? – пробормотал я, уже почти готовый плюнуть на всё и согласиться вернуться домой, подальше от сумасшедшего незнакомого и пугающего мира бессмертных героев мифов, с их непонятными дрязгами и весьма конкретными угрозами.

– Хочешь, с собой забери на память, – безразлично махнул рукой Локи, – а лучше оставь здесь, ибо вещица всё же магическая, и ей в вашем мире не место, ради вашей же безопасности.

Он произнёс это без всякого выражения, ни одним движением или взглядом, не выдав своей заинтересованности, но, тем не менее, что-то в его словах насторожило меня. Если бы Локи ограничился первой частью фразы, в которой предлагал мне оставить себе портфель, как сувенир, то я бы, пожалуй, далее не раздумывал и дал бы своё согласие на возвращение меня в мой мир. Однако вторая часть предложения разом перечеркнула все предшествующие усилия по зомбированию моего разума, так успешно проведённым рыжим демоном. Выходило, что моя ноша была ему далеко не безразлична!

– Нет, – решительно ответил я, – не верю. Настя никогда бы не стала использовать меня ради достижения каких-либо своих корыстных целей. И это, – похлопал я рукой по мягкой коже портфеля, – не подделка, а подлинный сосуд Пандоры!

Великан, как мне показалось, слегка растерянно посмотрел на своего спутника, но тот совершенно не выглядел смущённым, его улыбка, и без того неправдоподобно широкая, казалось, стала ещё шире.

– Не веришь моим словам? – усмехнулся он. – Твоё право, смертный. Но тогда, быть может, проверишь его в деле?

– Нет, нет, – остановил он меня, когда я уже готов был произнести над раскрытым портфелем своё пожелание, призванное освободить меня от общества этого назойливого рыжего насмешника и его молчаливого спутника, – это ты всегда успеешь сделать. К тому же, как я тебе уже объяснял, да ты и сам в этом не раз убеждался за время своего путешествия, это не простой муляж, и кое-что элементарное он исполнять способен. Но подлинный Священный Сосуд способен на гораздо большее.! Разве Тот, чьё имя нельзя произносить, не сообщил тебе о могучей силе Сосуда, способной даже разрушать миры? Разве не сравнивал его мощь с мощью десятков тысяч атомных зарядов?

– Да, он это говорил, – был вынужден признать я, – только я не стану ради эксперимента уничтожать мир.

– Во-первых, – назидательно произнёс Локи, – никто и не предлагает тебе уничтожать мир, а, во-вторых, твой портфель на это просто не способен, ибо не является Сосудом, а лишь его достаточно хорошей копией. Но чтобы ты сам мог убедиться в этом, поставь ему задачу достаточно грандиозную, достойную силы настоящего Священного Сосуда, которую, однако, не в силах выполнить, ни одна, даже самая совершенная его копия, но не несущую угрозы существованию мира и жизни.

У меня не осталось и капли доверия к рыжему хитрецу, но мне и самому было любопытно испытать могущество моего портфеля в деле более серьёзном, чем простенькие пожелания, с которыми он достаточно легко справлялся. И я решил, чем чёрт не шутит, если этот опыт не принесёт никому вреда, то можно и попробовать.

– И что же это будет за грандиозная задача? – поинтересовался я. – Только учти – я тебе ни на грош не верю, поэтому не пытайся даже предложить нечто замысловатое в надежде, что я не учую подвоха!

– Зевс меня упаси! – очень правдоподобно возмутился тот. – К чему мне навлекать подозрения на нечистоплотность нашего эксперимента и усиливать тем самым твоё недоверие? Моя задача состоит в совершенно противоположном!

– Хорошо, – меня это устраивало. – Так что я должен приказать выполнить теперь Священному Сосуду?

– Пожелай, – неожиданно серьёзным голосом, убрав с лица улыбку, произнёс Локи, – чтобы ровно на одну минуту погасло Солнце!

                              17.

– Что? – не поверил я своим ушам.

– Ты слышал, – кивнул он мне утвердительно. – Да с чего ты так перетрусил? За одну минуту без солнечного света ничего с миром не случится. У вас за полярным кругом его по полгода не бывает, а люди там спокойно живут и не жалуются. А тут всего-то на одну минуту!

– Но погасить Солнце…, – я был в замешательстве.

Рыжий поднялся на ноги, и теперь стоял с наглой улыбкой на лице, уперев свои руки в бока. Он прекрасно знал, что загнал меня в угол, и упивался моментом. Ведь если я не попробую, то сам никогда не узнаю о подлинности Сосуда, как и о том, что жена не обманула мою доверчивую натуру. А если попробую и исполнится?

– Глупо беречь то, чему не ведаешь цены! – усмехнулся Локи. – И поверь, мир не исчезнет за минуту, даже если твой чемодан окажется Священным Сосудом. И уж, тем более не исчезнет, поскольку он таковым не является!

В его словах, как не крути, присутствовала зловредная логика, и я не в силах был, да и не желал ей сопротивляться. Мне самому необходимо было выяснить правду. Меня так запутали за последнее время, так использовали, что я уже не мог об этом не думать. Каюсь! Даже мысль о конце света не казалась мне в тот момент крамольной!

– Хорошо, – решился я, – получите, что просили! – И произнёс страшные слова…

И ничего не произошло, если не считать хохочущего Локи, свалившегося на землю, обхватив руками живот. Он хохотал так естественно, что мне стало стыдно за своё недоверие этому рыжему богу. Теперь я был зол только на свою жену, использовавшую меня в какой-то своей игре, как разменную фигуру.

– А Солнце-то продолжает светить, – сообщил нам Один очевидную вещь. – Я-то думал, что ты специально объявил Сосуд фальшивым, – обратился он к рыжему демону, – а оно вот как получается. Значит Та, что прошла по Пути, нас обманула? Она сама несёт Сосуд к подножию престола Того, чьё имя нельзя называть.

– Да конечно, наврала! – Воскликнул Локи. – Я вообще удивлён, что ты попался на этот розыгрыш! Ты, который многие века был свидетелем моих шуток! Убей уже этого никчёмного смертного, а его сумочку можешь взять себе, или подарить мне, как трофей! Я же заслужил награду?

– Заслужил, – раздался голос, от которого вздрогнул не только я, но и великан, чуть не выронивший своё копьё, а Локи присел на вмиг ослабевших ногах, и принялся кланяться, бормоча что-то о приказе сверху, своих переживаниях, и о своём полном неучастии в афере по моему снятию с Пути!

Настя появилась, как всегда вовремя, и как всегда, неожиданно. Один впал в ступор, а далёкие удары тяжёлого молота о горы прекратились. Рыжий демон раз в пять уменьшился в размерах, и по-детски хныкал.

– Как же я за тебя переживала! – Произнесла Настя, обнимая меня. – Ведь я не услышала твоего последнего желания! Ну, зачем ты так со мною обошёлся?

Ей казалось, что вот так вот просто она сможет смягчить меня. Смягчить после того, как обманула и использовала. Спасибо ей, конечно, что пришла на помощь, которая не потребовалась бы, не стань я подсадной уткой в её планах!

– Ну-ну, – кивнула вдруг Настя, – если ты не знал, то я умею читать мысли смертных. – Тут я вспомнил, что забыл вернуть блок против чтения мыслей на место. – И твои мысли мне хочется взять, окунуть в бетон и утопить в ближайшем водоёме! Вот с чего ты взял, что Сосуд не действует?

Один открыл, было, рот, но его перебил сжавшийся до размера макаки Локи.

– Но солнце-то не погасло! Тот, чьё имя нельзя произносить, повелел нам, о, Великая! До этого мы и сами сомневались!

Моя супруга вытянула руку и указала на рыжего пальцем, от чего тот вдруг поднялся в воздух, а потом с силой шлёпнулся оземь, затем вновь взлетел, но уже выше, и, падая в этот раз, чуть не уселся задом на копьё великана. И только в последний момент траектория его падения отклонилась чуть в сторону, и он снова с грохотом обрушился на Путь.

– А я могу поступить с тобой и иначе! – как-то совершенно обыденно произнесла моя жена. – Ты теперь не желаешь рассказать моему мужу секрет своей диверсии? Той, которая с Солнцем.

На бедного бога было неприятно смотреть, однако, и в своей слабости он оставался богом.

– Я подчиняюсь только твоему отцу, о, Великая! – Прохрипел он. – Из моих уст твой фаворит никогда ничего не узнает!

Речь, по всей видимости, шла обо мне, но уже через секунду спросить мне стало некого, ибо Настя, недовольно скрипнув зубами, выдула изо рта некую субстанцию, наподобие жвачного пузыря страшного объёма, которая поглотила рыжего Локи, и растворила его, кричащего от боли.

– Давно хотела это сделать, – пожала она плечами, – такой был доставала, специалист по зловредным розыгрышам и недобрым шуткам. Теперь малость почешется, наращивая новую кожу. Однако, в красноречии ему не откажешь.

– Ты убила его? – ужаснулся я. – Я не подписывался на убийства!

– Могла бы, – ответила Настя, – но тут не его воля, а Того, чьё имя нельзя произносить! А вот ему я скоро кое-что объясню!

Нет, решил я, сначала ты объяснишь всё мне, а иначе я и шагу не ступлю далее! Сами деритесь, сами всё решайте, а я в стороне подожду. Постою, подумаю. А если я так важен для вас, то уговаривайте, если сможете. А то нашли дурака и соревнуетесь перед ним в искусности своих фокусов.

– Дорогой, – улыбнулась мне Настя, – ты иногда такой упрямый! Упрямый и невнимательный! Хотя даже у вас про это пошлые фильмы снимают.

– Да о чём ты? – не выдержал я. – Почему не сработал портфель? Почему за мною охотится твой отец? Да кто ты сама такая? – Меня понесло. В такие мгновения моей жизни, меня не интересовали ответы, но, однако, в этот раз их пришлось выслушать.

– Умолкни, и слушай, – объявила моя жена. – Весь этот мир держится на четырёх столпах! На четырёх первородных стихиях: воде, земле, огне и воздухе. Их первородность победить нельзя, ибо тогда рухнет весь этот мир и обратится в Хаос. Солнце – это огонь, рождающий жизнь. Ты не мог погасить его даже с помощью Сосуда. Локи просто использовал твоё невежество!

– Он желал завладеть портфелем? – ужаснулся я.

– Других достойных похищения предметов я тут не наблюдаю! – заулыбалась Настя. – Но теперь, нам осталось всего два шага до победы. Да и домой пора. Ты готов?

Нет, я был не готов. Я хотел полной правды о том, зачем и куда мы идём. Я и представить не мог, что было в состоянии заставить меня принимать участие в этом спектакле дальше. Однако кое-что я упустил, а Настя не преминула мне напомнить слова Перуна о том, что возврата по Пути для вступившего на него не существует. Чёрт бы побрал все эти правила давно забытых богов.

А дальше действительно стало легче. Великан Один безропотно уступил нам дорогу, с завистью, как мне показалось, покосившись на меня. Его тяжёлые вздохи мы ещё долго слышали за спиной. Локи исчез залечивать раны и на Пути нам больше не встречался. А Тора мы и вовсе, так и не увидели – получивший весть о нашем шествии, он благоразумно сам решил дать нам беспрепятственно двигаться к подножию престола Того, чьё имя нельзя произносить.

У очередных Врат я остановился.

– Ты опять меня покинешь? – спросил я свою благоверную. – Мне опять одному пробиваться сквозь дебри каких-нибудь в этот раз папуасских богов? Или теперь я предстану перед многочисленными африканскими идолами?

В ответ Настя обняла меня так крепко, что я, хотя и знал теперь, что обнимаем Великой богиней, не смог сдержать естественную реакцию своего мужского организма на близость шикарного женского тела.

– Ого! – восхитилась она. – И ты ещё спрашиваешь – брошу ли я тебя? Нет, дальше мы пойдём вдвоём. Тут уже совсем близко, да и отец понял, что нас остановить не удастся, и готовит оборону непосредственно у своих стоп!

Вот это меня порадовало, даже не смотря на упоминание об обороне возле стоп. По крайней мере, я теперь не стану предоставлен сам себе. В присутствии такой жены я готов был забыть обо всех чудачествах этого мира.

Но что-то продолжало терзать мою совесть. Я мучился, пока не вспомнил. А, как вспомнил, так и встал, словно вкопанный.

– Ну, что ещё? – вздохнула Настя.

– Кассандра, – произнёс я.

– Что Кассандра? – не поняла она.

– Она же тебя предала, – медленно произнёс я, – но ты сильнее её! Как ты с ней поступила? Убила? Уничтожила? Сорвала кожу, как с того рыжего демона?

Жена никогда, сколько хватает памяти, не смотрела на меня, как на идиота, поэтому, мне трудно описать этот взгляд. Но я выдержал его, стараясь не отвести глаз и не впасть в панику.

– Ты в своём уме? – просто спросила она. – Уничтожить лучшую подругу только за то, что она поддалась воле моего венценосного папаши?

И впрямь, подумал я, как мне такое в голову-то пришло? Ведь, казалось бы, знаю свою жену, как свои пять пальцев, а позволил себе такое предположить. Да она имеет полное право за это меня теперь возненавидеть! И будет права. И как я только додумался до подобного?

– Я поступила с ней более жестоко! – прервав мои благие мысли, сообщила Настя. – Я сочетала её браком с Аполлоном на три ближайших тысячелетия! Поэтому и отсутствовала некоторое время.

– А что в этом ужасного? – не понял я.

Великая рассмеялась, как простая девчонка:

– Представь себе, что жена предвидит все твои поступки заранее, за много дней и даже месяцев, а ты – ловелас – вынужденный поддерживать своё реноме постоянными связями со всякими там нимфами!

– О, боже…, – только и смог выговорить я, лишь только осознал перспективы подобной семьи.

Однако если подумать, то наказание оказалось столь изысканным (учитывая давнюю связь и моей супруги с этим попрыгунчиком), что придраться не было причины ни к чему. Разве что, я бы срок скостил – нельзя так долго издеваться над мужчиной!

И мы двинулись дальше.

Настя оказалась права – мы нигде больше не встречали никакого сопротивления. К тому же, идя об руку со своей всемогущей, как мне теперь представлялось, супругой, я стал замечать, что периодически отвлекаюсь от Пути, рассматривая окружающие его ландшафты.

Мы шли мимо редких высоких пальм и сухой рыжей земли, покрытой мелким кустарником, преодолевали высокие горы, уворачиваясь от снежных лавин и камнепадов. Нас то жгло солнце, то морозила стужа. Боги этих мест, скорее всего, перепрофилировались в скотоводов и давно покинули насиженные веками места, или подрабатывали гидами в турфирмах, а некоторые заделались колдунами и ведьмами, благо спрос на сверхъестественное среди истерических состоятельных дам никогда не ослабевает.

Мы шли по таким местам, где реки текли вспять, а воды морей расходились. Мне даже довелось вкусить небесной манны, которую предусмотрительно зачерпнула из облака моя супруга. Сказать по чести, манная каша гораздо вкуснее. А если ещё и со сливочным маслицем да с сахарком! Бесподобно!

Вот так мы и дошли до последних врат. То, что они последние, я понял раньше, чем супруга объявила мне это. Ибо они не походили ни на одни, встреченные мною ранее.

Здесь не сплетались ветвями деревья, не упирались друг в друга многотонные камни, не били на встречу струи фонтанов и не пылал огонь. Стихии не боролись тут – они успокоились. Последние клочья тумана исчезали во тьме, усыпанной мириадами звёзд! И, чем дальше проникал мой взгляд, тем больше огоньков загоралось на небе! Если это было небо…

– Входи, – мягко коснувшись своею нежной ладонью моего плеча, предложила Настя. – Поверь мне – тебя не обидят здесь, пока я рядом.

– Ты то рядом, то нет, – обречённо вздохнул я, понимая, что обратного пути уже не существует. – Мне кланяться или как? – кто ж знает, как положено вживую встречаться со Всевышним.

– А ты расслабься, – посоветовала мне жена, – разум сам всё подскажет!

Мой портфель вдруг неожиданно решил изменить свою форму. Он раздался во всех направлениях, кожа исчезла, уступив место золотой отделке с драгоценными камнями, которые тут же до крови порезали мне руки. Исчезла пряжка и ручка. С этого момента я держал в своих окровавленных руках истинный Священный Сосуд!

– Воистину, любой смертный позавидовал бы твоей участи! – Прогремел голос Того, чьё имя нельзя произносить. – Эти капли крови, орошающие подножие моего трона, приближают тебя к смерти, но отдаляют от Хаоса! Войди же, пока в тебе ещё теплица жизненная сила, и пусть Та, что вела тебя по Пути, приблизится вместе с тобой!

                              18.

Настя совершенно не по-женски пихнула меня в спину, и я буквально ввалился в логово Того, чьё имя все боялись произнести.

Было тут на редкость тепло и уютно, хотя ни источника тепла, ни предметов уюта в кромешной тьме видно не было. Я только чувствовал горячую ладошку Насти, прижимающую к невидимому подлокотнику невидимого кресла мою руку. И тепло её ладони успокаивало меня.

– Итак, – величественно, но с заметной ноткой усталости, прогремел голос, теперь уже не у меня в голове, а со всех сторон разом, – ты своего добилась – принесла Священный Сосуд прямо сюда. Возможно, ты теперь объяснишь мне, зачем это тебе было нужно?

Ладонь, ласкавшая мою руку, лишь слегка вздрогнула, после чего продолжила своё движение по моему запястью.

– Хочу заметить, папа, – прозвучал голос Насти, – что Сосуд принесла не я, а он!

Мне в полной темноте, естественно, было не видно, но почему-то казалось, что указывает она на меня. И приспичило же ей, подумал я с ужасом, вызванным осознанием тех сил, что стоят сейчас против моего существования, впутывать в свои божественные дела простого, заурядного человечишку! Для того сюда и завлекла?

– А что это меняет? – удивился божественный глас.

И то верно, согласился я, попытавшись высвободиться из своего удобного кресла. Но не смог.

– Это многое меняет, папа! – Настя явно подстраивала голос под тембр отца.

– Что именно, Немезида?

Оба резко осеклись. И хотя вокруг царила полная тьма, я ощущал их борющиеся за мою жизнь взгляды.

– Я никому не скажу, – только и смог прохрипеть я, прежде чем потерял всякую связь с действительностью.

В забытьи мне грезилось лицо жены, которое склонялось так низко, что я ощущал своими губами её губы. Её поцелуй успокаивал, дарил радость! Однако где-то в глубине сознания пульсировала новость – Немезида! Ангел возмездия! Дочь, которой боится сам отец! Крылатая богиня, способная вмиг решить судьбу не только любого смертного, но и любого из богов!

– Он у тебя припадочный? – это был первый голос, что я услышал, придя в себя.

– Не твоё дело! Ты б ему ещё всю свою сущность продемонстрировал!

Я решил пока продолжать оставаться в беспамятстве, для чего слегка постанывал и вздрагивал всеми членами.

– Оставим смертного, дочка, – как-то небрежно произнёс голос, – не ради него же ты всё это затеяла?

– А ты забери у него Сосуд, – совершенно ровным голосом предложила моя супруга. Обычно, так она говорит, когда все остальные аргументы исчерпаны, и дальше только истерика!

– А он его отдаст? – Голос переспросил так быстро, словно боялся упустить удачный момент.

Всё моё естество беззвучно кричало: да заберите, избавьте меня от этой ноши, верните мне свободу! Но Немезида ответила уклончиво:

– Не сейчас.

Ответом ей послужил тяжёлый горестный вздох отца.

– Я попрошу его вернуть Священный Сосуд тебе или Пандоре, – решительно продолжила моя супруга (я всё ещё воспринимал могучую богиню, как свою жену – глупец!), – сразу после того, как ты исполнишь закон!

Воцарилось молчание. Кажется, не только я почувствовал какой-то подвох в её словах. Там – в моём мире – я и подумать бы не мог о наличии у Насти качеств завзятой интриганки! Однако в последнее время я уже перестал удивляться обилию её талантов.

– О каком законе ты сейчас говоришь, дочь моя? – спустя некоторое время, поинтересовался Голос Того, чьё имя так и не было произнесено. – Я пока не очень понимаю тебя, Немезида.

– А ты вспомни, отец, – мне показалось, или в голосе Насти звучали нотки ехидства? Судя по всему, они оба уже понимали, о чём идёт речь, но папа тянул время, изыскивая пути отступления на запасные позиции.

– Ты о Пути? – осторожно спросил он.

– И о Пути, и о Священном Сосуде, и о том, кто может пронести Священный Сосуд через весь Путь! – как заправский юрист отчеканила Настя.

Тот, чьё имя нельзя произносить, на секунду замешкался. Было очевидно, что он прибывает в растерянности. Его дочь терпеливо ждала.

– Но на это способно лишь существо, обладающее божественным статусом! Как минимум – полубог! – Наконец, изумлённо пробормотал Великий.

– Именно, – подтвердила Настя. – Вот ты сейчас же и возведёшь моего мужа в статус полубога! – Резко и решительно заявила она. – Ведь он прошёл по всему пути, и пронёс по нему Священный Сосуд.

– Но он тебе не муж по нашим законам! Обряда не проводилось! – Прогремело со всех сторон разом.

– А следом, – совершенно не обращая внимания на явный гнев отца, продолжала Настя, – ты проведёшь обряд по нашим традициям!

Меня всего трясло. Что же она творит? Да моя жизнь после её слов и гроша ломаного не стоит, не стоит даже бумаги, на которой напечатают «свидетельство о смерти», да и никакого свидетельства не будет! Она сошла с ума! Надо попросить портфель перенести меня срочно домой! Но дьявол, в отличие от привычного портфеля, этот сундук отказывался открываться.

– Этого не будет, – прозвучал в ответ суровый Голос.

– Ты ошибаешься! – Настя имела наглость настаивать, совершенно не задумываясь о моей печальной участи.

– Я ошибаюсь? – Голос прозвучал до крайней степени изумлённо. Тот, чьё имя нельзя называть, явно никогда не слышал столь позорного оскорбления, а тем более из уст собственной, пусть и безмерно могущественной дочери.

– Ошибаешься, папа, потому что в гневе не учёл всех факторов, – понимая, как обидела отца, уже более мягко произнесла Настя. – Скоро ты передумаешь.

Если бы я был верховным божеством, то именно в этот момент одним щелчком пальцев своей божественной руки устранил бы сам предмет ссоры – надоедливого смертного, мозолящего глаза и вносящего раскол в божественное семейство. В отчаянье я вновь попытался открыть сундук, однако предательский Сосуд отказывался повиноваться своему временному владельцу.

– Я? Передумаю? – Мои уши заложило от раскатистого смеха Настиного отца, и мне вновь полегчало – ведь весёлый бог лучше, чем бог разгневанный. – И по какой же причине, моя дорогая?

– У тебя на это два миллиарда причин, – абсолютно спокойным голосом сообщила отцу Немезида. – Ведь именно столько божеств, полу божеств, титанов и прочих существ населяет этот мир.

– Что ты задумала? – в Голосе уже не было и тени веселья, зато явственно звучала нарастающая тревога.

– Я открою Священный Сосуд, – неожиданно громко и торжественно произнесла Настя, – и произнесу над ним твоё подлинное имя! И я прикажу Сосуду твоим именем уничтожить этот мир!

– Ты не посмеешь! – Голос Того, чьё имя ещё пока не произнесли, сделался вдруг слабым. Я не видел, но чувствовал, как он и сам в этот момент съёжился, уменьшился в размерах. Мне показалось, что я даже ощущаю захвативший его ужас не столько перед концом мира, сколько перед бескомпромиссностью собственной дочери.

– Я посмею, – всё так же спокойно произнесла Немезида. – Я частично сняла защиту, и ты можешь прочесть мои мысли. Решать тебе. Либо ты, согласно закону, даруешь моему мужу бессмертие и божественную сущность, либо я выполняю свою угрозу.

– Я изменю законы, – всё ещё пытался сопротивляться несчастный отец.

– Во-первых, не успеешь, – отрезала дочь, – а во-вторых, они не будут иметь обратной силы. А мой муж уже пронёс Сосуд по Пути!

– Да одумайся же! – из последних сил воззвал Тот, чьё имя собирались произнести. – Вместе с гибелью нашего мира погибнешь и ты!

А ведь логично, подумал я, но почему про меня совсем забыли? Я совершенно не собираюсь исчезать – уж лучше быть живым человеком, чем мёртвым богом.

– Ошибаешься, папа! – Она ещё и насмехается, ужаснулся я. – Я не исчезну, ибо больше не принадлежу полностью твоему миру. Я ношу под сердцем ребёнка от смертного! Он сохранит меня, когда твой мир рухнет!

– Я не понял. Моя жена беременна? И от кого? От какого такого смертного? – Я и не заметил, что выкрикиваю свои вопросы вслух, напрочь забыв, что должен валяться в обмороке.

Говорят, что мужчины соображают быстрее женщин, однако, есть обстоятельства, при которых это правило не срабатывает. Так и до меня смысл сказанного Настей дошёл лишь через минуту.

– От меня? – и я чуть было реально не лишился чувств.

И воцарилась тишина.

                              19.

Обряд бракосочетания дочери Того, чьё имя так и осталось пока для меня тайной (хотя для подстраховки Немезида обещала мне его сообщить после свадьбы) и её избранника оказался мероприятием сколь пышным, столь и утомительным. И не будь я теперь бессмертным полубогом, вряд ли смог выдержать это многодневное торжество, на которое прибыли все Великие боги, включая даже Пернатого Змея, который так плотоядно смотрел на мою жену, что я еле сдержался, чтобы по земной традиции не устроить свадебную драку с этим кровопийцей.

Остановил меня, естественно, Перун, к пантеону которого после долгих споров я был причислен, ибо такова была и моя и его воля. Хотя почти все Великие до хрипоты спорили, желая заполучить в свою команду новоиспечённого зятя Самого! Что поделаешь? Нравами местная верхушка не очень-то сильно отличалась от земных владык.

После того, как утихли заздравные речи, и закончились торжественные выходы, у меня состоялась приватная беседа с тестем. Это нелегко далось нам обоим. В итоге же был найден компромисс – мы с Настей (а я назло её отцу продолжал так её именовать) отправились в свадебное путешествие… на Землю, в нашу милую квартиру, что в мире Немезиды выглядело, как изгнание выскочки и непутёвой дочери, а нами с женой было воспринято, как лучший свадебный подарок! Опять же, Пётр Иванович был сослан бдить за нами и решать любые бытовые вопросы царственной четы, чему он несказанно обрадовался.

И вот мы с супругой сидели на диване в нашей квартире и со смехом вспоминали дорогой кожаный портфель, сыгравший такую большую роль в нашей судьбе. Я обнял её рукой за плечо и аккуратно прижал к себе, ведь она была уже на шестом месяце.

– И что же дальше? – спросил я, чмокнув жену в тёплую щёку.

– Всё будет хорошо, – прошептала Великая крылатая богиня возмездия Немезида, словно кошка, поуютнее устраивая голову на моём плече. – У нас родится сын.

– И кем же он будет – богом, наследником трона своего Великого деда?

– Пусть сначала он станет человеком! – твёрдо произнесла моя Настя.

Пожиратель сюжетов

Глава 1

Валера лежал на диване на спине, подложив обе руки себе под голову. Со стороны могло показаться, что взгляд его серых глаз устремлён куда-то в недостижимую высь, достичь которой можно лишь полётом фантазии. К подобному выводу подталкивало его блаженно-одухотворённое выражение лица, его расслабленная поза и общий «творческий» беспорядок в давно не видавшей уборки комнате.

Однако это было не совсем так. Взгляд Валерия упирался в преграду, находившуюся значительно ниже «недостижимой выси», и эту высь от него загораживающую. Он смотрел в потолок. А размышления, так странно отражавшиеся на его лице, касались осмысления этимологии выражения «плевать в потолок». Означало ли оно, к примеру, древнюю забаву или вид спорта, при котором побеждал тот, кто мог доплюнуть до потолка?

Правда, сразу возникало множество вопросов, требовавших уточнения и даже, не побоимся этого утверждения, научно-исторических исследований. К примеру, из какого положения производился плевок? Если из положения лёжа, то на чём лежал плевавший? На полу, или, скажем, на лавке? А, какова была в то время стандартная для подобных состязаний высота потолка? А лавки? Так Валера просто уверен, что при высоте перекрытия в его комнате в два метра семьдесят сантиметров, ему с дивана ни за что не доплюнуть даже до люстры. А она свисает уж никак не меньше, чем на полметра, укорачивая, таким образом, дистанцию.

В общем, уравнение это оказалось со множеством неизвестных и решению усилиями не склонного к точным наукам молодого писателя никак не поддавалось. Выражение его лица сделалось обратно унылым, каким было ещё с утра, до расслабляющих научных размышлений. Он вздохнул и, промычав нечто неразборчиво-нецензурное, принял вертикальное положение. Но легче совсем не случилось. Напротив, стало значительно хуже. Вместе с тоской откуда-то из недр организма подступила тошнота.

Теперь перед ним оказался экран ноутбука, отображавший девственно чистый лист. Холст, на который он так и не нанёс кистью своего таланта ещё ни одного мазка-слова. Да что там мазки. Признаться по чести, так Валера пока даже не представлял себе хотя бы смутных, призрачных очертаний будущей картины. Сюжет никак не желал проявляться! Не шёл сюжет.

А ведь только вчера ещё что-то такое крутилось в мозгу. Крутилось и дрыгало ножками, порываясь скорее выпрыгнуть на страницы через резво бегающие по клавиатуре пальцы. Нечто гениальное! Нечто такое, что в миг, в секунду, в мгновение ока поставило бы молодого писателя Валерия Козорезова в один ряд с мэтрами. А то, бери выше – в один ряд с классиками! И он живо, как на яву, представил себе стоящих в шеренгу дородных сплошь бородатых классиков и среди них себя. Ради такого случая он бы и поправился и даже отрастил бы бороду. Пусть и не такую густую и длинную, как у Толстого, ибо в плане растительности на лице природа над Козорезовым потешилась. Но хоть и куцую, но непременно отрастил бы.

Надо было сразу всё бросить и усесться за работу, с тоской подумал Валера. Всё к чертям собачьим послать и работать, работать. И ведь чесались руки, распирало в груди от предвкушения чего-то необычайно высокого и неистощимо великолепного. А теперь вот нет сюжета, словно и не было его. Словно прекрасный сон, приснившийся ночью и забытый с пробуждением.

Эх, да что ж мы за народ такой, почему-то обращаясь к себе во множественном числе, мысленно воскликнул он, никогда не можем вовремя остановиться. Ведь как чувствовал, что следующая рюмка «Бехеровки» окажется уже лишней. Тут же очень тонкая грань между озарением и провалом памяти. И тем талантливее человек творческий, чем более точно способен эту грань ощутить и, главное, на ней удержаться!

Нет во мне таланта, раз способен я, даже синей птице удачи, с благой вестью, залетевшей ко мне, собственноручно отрубить голову. И чем? Рюмкой! Козорезов совсем скис, плечи опустились, голова поникла.

– Кх-кх, простите, – прозвучал над самым ухом писателя чей-то мягкий голос, – вы не будете столь любезны и не подскажете ли мне, как пройти в Рим?

– Все дороги ведут в Рим, – машинально ответил Валера, по-прежнему поглощённый самобичивательными и самолинчевательными мыслями.

– О, благодарю вас! – Воскликнул вежливый голос. – Я так вам признателен. И как только я сам не догадался?

Прозвучали торопливо удаляющиеся в сторону Рима шаги. Козорезов, недовольный тем, что его отрывают от мрачных размышлений, посмотрел в след уходящему владельцу голоса. Он успел заметить не высокую, но крепкую мужскую фигуру. Из одежды, судя по всему, на том имелись лишь короткая кожаная повязка наподобие юбочки, сандалии и короткий ни то кинжал, ни то меч на боку. Через мгновение полуголый мужчина вошёл в стену Валериной комнаты, словно там и не было полуметрового слоя силикатного кирпича, и исчез.

Несчастный писатель только вздохнул, пожал плечами и снова уставился в экран ноутбука, будто ожидая, что строки гениального сюжета вот-вот сами без всякого его участия начнут ровными рядами появляться на виртуальном листе и складываться в абзацы и главы. Он вдруг понял, что это свершится, надо только немного помочь чуду. Необходимо лишь слегка надколоть твёрдую скорлупу, а дальше сюжет вылупится сам. Он родится из яйца, сбросит оковы, глотнёт чистый городской воздух, прокашляется и нескончаемым потоком занимательной мудрости прольётся на многочисленные страницы будущего романа.

И тогда Козорезов пододвинул поближе к себе журнальный столик, на коем и располагалось его средство производства, и дрожащими пальцами пробежал по клавиатуре, выводя на экран первые слова рождающегося в муках шедевра:

«Однажды так случилось, что…» – напечатал он и стал ждать, когда придёт сюжет.

Он так уверовал в чудо, так жадно пожирал взглядом экран своего маленького компьютера, что абсолютно не обратил внимания на голову человека, заглянувшего тем временем в комнату из коридора. А зря. Голова была примечательна уже хотя бы тем, что на ней надет был древнеримский шлем, увенчанный центурионским crista transversa – поперечным гребнем. Голова повела взглядом из стороны в сторону, но, обнаружив в помещении только единственного человека, обратилась к писателю:

– Извини, друг, – простужено прохрипела она, – ты гладиатора случайно тут не видел? Невысокий, но крепкий такой парень.

Не до гладиаторов было сейчас Валере, и уж совсем не до центурионов всяких. Он ждал появления сюжета. Вот-вот, вот сию минуту, сию секунду он придёт! Вернее сказать, он вернётся из вчерашнего забвения, так неаккуратно устроенного ему, гениально-великому, «Бехеровкой» и самим Валерой.

– Друг, – однако, не отставал центурион, – видел, нет?

– Видел, – как от назойливой мухи отмахнулся Козорезов.

Это известие явно обрадовало младшего командира. На его грубом обветренном и загорелом до бронзы лице появилось нечто вроде улыбки.

– И куда этот парень направился? – Решил уточнить он.

– В Рим пошёл, – всё так же не глядя ответил писатель, махнув рукой в сторону стены и окна, справа от себя.

Проводив взглядом небрежный жест, голова перестала улыбаться. На лице появилось озабоченное, но без сомнения решительное выражение:

– Успеем ещё, – прохрипела голова, – догоним.

Голова убралась, а из коридора стали доносится короткие, как лай овчарки, команды на латыни и пронзительный звук походной трубы. В следующую минуту между Валерой, восседавшим на диване, журнальным столиком с ноутбуком и противоположной стеной гостиной колонной по двое, бряцая безукоризненно подогнанной и начищенной амуницией, в направлении предполагаемого Рима прошествовал отряд легионеров. Вслед за гладиатором, они скрылись в стене.

А сюжет всё не приходил. Да и как ему было прийти, когда вокруг царил настоящий бедлам, покачал головой писатель. Он решительно поднялся и, сделав несколько шагов, быстро закрыл дверь из коридора. Хватит, злорадно подумал он, расходились тут. Баста! Это вам не Аппиева дорога. Хотите в Рим? Покупайте билеты в Alitália и будьте здоровы. А здесь, понимаете ли, творческий процесс ожидания прихода сюжета!

Кстати о «приходе», вдруг осенило Валеру, а не вернуть ли все параметры к исходной позиции? Надо с точностью до рюмки повторить вчерашний вечер до момента озарения! И тогда заблудившийся где-то в похмельных далях сюжет непременно должен найти дорогу домой, вернуться. Он не может не вернуться! Как там в школе учили: если при повторении эксперимента в точности соблюдены все первоначальные исходные условия, то и результат повторного опыта окажется идентичен первому. Эврика!

Козорезов вихрем промчался к холодильнику на кухню, распахнул дверцу и бережно изъял с полки заветную плоскую бутылку зелёного стекла. Посмотрел на просвет. Загустевшая, одинаково крепкая и сладкая жидкость заполняла собой не более четверти тары. Этого для повтора явно было маловато. Он рысью бросился к вешалке и принялся нетерпеливо рыться в карманах куртки, безжалостно выгребая всю оставшуюся наличность. Хотя и понимал уже, что в лучшем случае наскребёт на бутылку бюджетной водки. Денег на дорогущую «Бехеровку» после вчерашнего пиршества у него просто не осталось.

Однако надежда умирает последней, и Валера, распахнув стенной шкаф, взялся за зимнее пальто, в карманах которого, чем чёрт не шутит, с зимы могло заваляться несколько купюр и мелочи.

– Бог в помощь, – прозвучал у него за спиной тихий, и как казалось, чрезвычайно грустный голос.

Козорезов, продолжая выворачивать наизнанку все полости пальто, глухо предостерегающе зарычал, как дворовый пёс, которому внезапно помешали откапывать давно припрятанную кость. Но выяснять, кого там снова к нему в квартиру занесло, ему решительно было некогда, ибо сюжет уходил всё дальше, и надежды вернуть его таяли с каждой минутой, а то и секундой.

– Увы, – голос явно совершенно расстроился, послышался глубокий тягостный вздох, полный неизбывной внутренней муки, – но там у вас ничего нет.

– В Рим туда, – не глядя махнул писатель рукой в сторону комнаты.

– Я проверял. Ничего, – в голосе послышались слезливые нотки.

При этих словах Валера застыл в позе статуи вора-карманника. Но в следующее мгновение мысль о том, что некто рылся в его пальто, да ещё не где-то в общественном месте, а прямо у него дома, взбесила его на столько, что он вновь ожил и, резко обернулся. Его взгляд, подобно боевому лазеру, мог бы сокрушить сейчас любую броню, но упёрся в нечто совсем уж несуразное даже на фоне хрипатого центуриона.

Перед ним стоял оборванец, явно давно не бывавший не только в бане, но даже в простом душе. Одет пришелец (если это можно было именовать столь благородным словом – одежда) оказался в грязные тряпки, когда-то в далёком прошлом представлявшие из себя тунику, до совершенного непотребства разбитые сандалии, а плечи кутались в, по всей вероятности, украденную у какого-нибудь пастуха, вонючую козлиную шкуру.

Лицо незнакомца оказалось под стать его наряду. Было оно давно не бритым и не мытым, уголки губ безнадёжно опущены, как и кончик мясистого носа. Спутанные грязные волосы, не давали возможности определить ни их первоначальный цвет, ни фактуру. И только в невероятно голубых глазах ещё таился живой блеск. В общем, счастливым незваный гость никак не смотрелся, да таковым и не был.

– Я мог бы вам одолжить, – незнакомец протянул руку, на повёрнутой кверху ладони лежали несколько тёмных кружков, – только боюсь драхмы у вас здесь не в ходу.

– Серебро? – Хищно прищурился Валера, прикидывая, возьмут ли в ломбарде древние монеты.

– Серебро, – легко согласился пришелец, – только в ломбард с ним нельзя.

– Почему? – Удивился Козорезов, уже потянувшийся было за старинными кругляшами.

– Нельзя, – с грустью в голосе повторил гость, – они полицию вызовут. Те начнут разбираться, откуда, мол, артефакты. Решат, что вы курганы незаконно раскапываете. А как вы невиновность докажете? Сообщите им, что монеты вам древний грек лично вручил?

– Так и есть же, – кивнул Валера.

Оборванец безнадёжно махнул свободной рукой, покачал грязной головой и спрятал свои драхмы куда-то за пазуху.

– Тогда и вовсе нипочём не отстанут. Упекут в палату номер шесть. Говорить правду, дорогой Валерий, конечно, легко и приятно. И в этом я согласен с героем одного из ваших классиков. Но далеко не безопасно, в чём тот же герой, как известно, убедился на собственной шкуре очень скоро. А сюжет тем временем сгинет безвозвратно.

Оба замолчали. Как пишут в таких случаях и классики и начинающие – повисла звенящая тишина. Козорезов смотрел на грека, грек смотрел на Козорезова.

До Валеры медленно, учитывая всё ещё воспалённые после вчерашнего мозги, но дошло, что этот субъект как-то причастен к исчезновению его ненаписанного шедевра, или знает, куда тот подевался. И это надо было срочно разъяснить. Но гнать лошадей не стоило, а то сбежит в Рим вслед за гладиатором и ищи-свищи. Подойти к допросу следовало аккуратно и методично. Начнём с самого простого, решил он, и без нажима, даже, можно сказать, дружески спросил незнакомца:

– Слушай, мужик, а ты, собственно, кто такой?

Тут на его глазах произошло чудесное преображение. Оборванец приосанился, выпятил грудь и даже, как показалось, увеличился в размерах. Хоть он и не стал чище и опрятнее, но, вне всякого сомнения, выглядел теперь фигурой значительной, требующей к себе должного уважения. Голубые глаза оживились чудесным внутренним светом. Он упёрся левой рукой себе в бок, а полусогнутую правую поднял ладонью к себе и, резко выпрямив в театральном жесте громко провозгласил:

– Я Муза! – Но вдруг, словно сам, смутившись подобного пафоса, тихо добавил: – Вот так как-то.

Наверное, он ожидал, что Валерий рассмеётся, потому что весь напрягся и неотрывно смотрел в лицо писателю. Однако никаких признаков веселья тот не проявил. Напротив, очень серьёзно разглядывал гостя целую минуту.

– Так это, – наконец заговорил он, – музы вроде как бабы, в смысле, женщины.… Нет?

– Феминистические проделки, – фыркнул грек, скорчив гримасу презрения. – Тебе-то какая разница? Думаешь, с женщиной легче сработаешься? Ага, сейчас!

– Да нет, мне, собственно, всё равно, – зачем-то начал оправдываться Валера.

Но Музу уже понесло.

– С этими женщинами мы – мужики, а особенно вы, писатели, теряем всякую работоспособность в творческом плане! Тебе, к примеру, что-нибудь грандиозно-философское творить, а ты только о её глазках распрекрасных думаешь, или о чём пониже, прости меня Зевс. С ними только поэтам хорошо работается, да и то исключительно романтикам. Обовьётся она вокруг такого рифмача, ласкает его, тут он и выдаст про «мимолётное виденье» и «гений чистой красоты»! – Он на мгновение перевёл дух и продолжил: – А вот мужик с мужиком завсегда о чём-то серьёзном поговорить могут. Мировые проблемы порешать! Спорт обсудить! Про войну там, про подвиги, про баб тех же, но уже без всяких розовых соплей!

Козорезов понял, что сам по себе этот Муз не остановится, а время идёт, как тот сам же пять минут назад и заметил. Надо было как-то прекращать этот словесный поток, пока тот ещё не превратился в потоп.

– Давай я стану звать тебя Муз, – произнёс он громко, дабы перекрыть голос разошедшегося оратора.

И это подействовало. Грек резко обмяк и как-то даже сдулся. Перед Валерием снова стоял прежний оборванец.

– Почему Муз? – поинтересовался он.

Глава 2

– Почему Муз? – уже настойчивее повторил грек.

– Потому что «муза» – слово женского рода, – пожал плечами Валера, – неудобно как-то мужика так называть. Хотя, слова «судья» и «прокурор» имеют мужской род, а работают ими сплошь женщины, – добавил он поразмыслив.

– Вот же…, – тут пришелец ввернул что-то явно непристойное на греческом, – что не съедят, то, как водится, понадкусывают! И женский род их, так и мужской подмяли! Ладно, – разрешил он, – зови, как хочешь.

Оба не сговариваясь, одновременно почесали затылки. При этом Валера обнаружил, что и ему бы неплохо было помыть голову, да и вообще принять душ после вчерашнего безобразия. Сам с презрением взирал на растерзанный вид Муза, а ведь, признаться, выглядел сейчас немногим лучше него.

– Тут, кстати, какие-то гладиаторы с легионерами шастают, – ни с того ни с сего пожаловался он новому приятелю.

– Да, я знаю, – ничуть не удивившись, кивнул Муз, – встретил, когда к тебе пробирался. В Рим идут, как им кажется, – усмехнулся он.

– А почему через мою квартиру? Ближе что ли?

– Нет, случайно, – грек махнул рукой в сторону комнаты, словно отгоняя назойливую муху. – Ты их и не увидел бы, если б не твоё состояние, настрой, так сказать. Уж больно шибко ты сосредоточился на попытках вспомнить свой исчезнувший сюжет, вот их поймал ненароком. А вообще, теперь все дороги так забиты – не протолкнуться…

Муз хотел было продолжать про пробки на дорогах, однако Козорезов самым некультурным образом его перебил.

– Подожди, – он повысил голос, вытянув руку ладонью вперёд, – что значит «поймал»? Я думал, это у меня глюки после вчерашнего. У самого раньше не случалось, но знающие люди рассказывали.

Пришелец протянул свою, покрытую какими-то струпьями, руку и, ухватив писателя за большой палец, слегка вывернул его. Стало больно, и тот невольно вскрикнул.

– Я, по-твоему, тоже плод твоего воображения? – ехидно поинтересовался мучитель. – Может тебя ещё ущипнуть, как у людей водится для проверки?

– Нет, – потирая пострадавший палец, согласился Валера, – ты точно не глюк.

– То-то, – грек назидательно поднял вверх указательный палец. – А поймал ты их очень просто, как передачу в приёмнике. Вспомни, бывает, крутишь ручку настройки, ищешь нужную программу, а пока по эфиру шаришь, нет-нет, да и настроишься случайно на другую радиостанцию.

Козорезов хотя и не крутил никогда никаких ручек в магнитоле, а обходился кнопками и автоматическим поиском, но суть уловил. Выходило, что искал он со всем напряжением сил свой пропавший шедевр, а поймал… Постой, подумал он, так кого я поймал?

– Так кто они такие? – спросил он вслух.

– Римляне-то? Да тоже сюжет, только не твой, а одного паренька из соседнего подъезда. Он на исторические темы сочиняет. Обычно ерунда всякая выходит, ибо его муза – женщина – уже третий год подряд из декретов не вылезает – молоденькая совсем. Но, в этот раз он как-то и без неё справился.

– Так они же ушли эти его римляне, и гладиатор, – уже начиная кое о чём догадываться, произнёс Валерий.

– Ушли, – согласился Муз, – то-то и оно, что ушли. И не они одни. Говорю же тебе – все дороги забиты. Сюжеты покидают авторов, и как лунатики куда-то идут.

– И куда же?

– Каждый из них в отдельности думает, что знает, – пожал плечами грек, – вот гладиатор этот уверен, что идёт в Рим. А солдаты уверены, что должны догнать гладиатора. Твой тоже уверен, что знает, куда спешит. Но уже не в Рим, конечно, хотя так же в своём направлении не сомневается.

Валера с ужасом представил себе сотни и тысячи гладиаторов, солдат, космических пиратов, юных влюблённых, обманутых жён и мужей, злых гениев и добрых учёных, космонавтов и смешных зверушек из детских сказок, сюжетов, покинувших своих авторов и бредущих в неизвестность. А ещё он представил себе сотни и тысячи своих коллег по несчастью, прямо в эту минуту мучительно пытающихся вспомнить, мелькнувшую и сгоревшую, как метеор, мысль, задумку, идею, завязку. И пусть большинство из них всего лишь графоманы. Но и для графомана, и для писателя его сюжет, как родное дитя, выношенное и рождённое в муках! А в его персональном случае – едва зачатое.

– И как же теперь? – спросил он самого себя.

– Надо что-то делать, – без особой, в общем-то, решимости констатировал Муз.

Конечно, что-то делать было надо. Но что? С чего начинать? Валера вернулся в комнату, не обращая внимания, следует ли за ним Муз. Но тот следовал. Вдохнув спёртый с привкусом кислятины воздух давно непроветриваемого помещения, он, первым делом, направился к окну. Подоконник оказался завален разрозненными листами бумаги. Некоторые из них были исписаны полностью, некоторые лишь частично. Какие-то строки оказались подчёркнуты, а какие-то абзацы перечёркнуты крест-накрест, либо заштрихованы. Писатель, пусть и был молод, но предпочитал делать наброски по старинке от руки посредством обычной шариковой ручки. В результате черновики могли найти себе пристанище где угодно, но подоконник в этом хаосе занимал привилегированную позицию.

Левой рукой он сгрёб бумаги в одну кучу, а правой настежь распахнул створку окна. Прохладный ветерок, тут же ворвавшийся в помещение, решил первым делом похулиганить, не отходя от порога. Подхватив несколько черновиков, он закружил их и швырнул на диван. И только затем начал метр за метром отвоёвывать пространство, заменяя своей относительной свежестью абсолютную духоту. Да, да. Даже загазованный миллионами автомобилей московский воздух показался сейчас писателю верхом чистоты и свежести после его многодневного добровольного заточения в наглухо закупоренной квартире.

Немного постояв у раскрытого окна, и слегка провентилировав лёгкие, Козорезов повернулся к нему спиной, бросил взгляд на безмолвно наблюдавшего за ним грека, придирчиво осмотрел себя и объявил:

– А начнём мы первым делом с нас. Надо привести себя в порядок. Не то при нашем приближении и оставшиеся сюжеты со страха разбегутся! – он ещё, оказывается, способен был шутить.

– Не с нас, а с вас, – поправил его Муз. – Со мной всё в порядке.

Валера уставился на гостя, пытаясь сообразить, надо ли засмеяться, или тот говорит на полном серьёзе. Поняв через пару секунд, что его новый знакомый действительно сказал то, что думал, он даже присвистнул:

– Да ты себя в зеркало видел, чучело? Так иди, глянь! – и он указал пальцем в сторону шкафа-купе, одна из раздвижных дверей которого была выполнена в виде зеркала.

Зеркало это находилось, прямо скажем, не в идеальном состоянии. Каким-то непостижимым образом захватанное с самого низа и до самого верха, оно всё же ещё сохраняло способность выполнять свою основную функцию.

Стоявший лицом к хозяину квартиры, а значит спиной к шкафу Муз, не сделал ни малейшей попытки обернуться.

– Ничего не получится, – спокойно произнёс он. – Я не отражусь в зеркале. Так какой смысл мне в него смотреть?

– Ты что – вампир? – усмехнулся Валера. – Или всё-таки глюк? – от этой мысли он посерьёзнел.

– Вампиров не существует, пора бы знать при высшем-то образовании, – съехидничал оборванец. – А на счёт глюка ты, вроде, уже проверял. Или мне тебе палец посильнее вывихнуть? А может в колено пнуть?

– Тогда почему?

– Да потому что я – абстракция! – тоном учителя, который пытается донести до двоечника элементарное правило, произнёс Муз.

– Но я же тебя вижу и даже осязаю, – писатель машинально потёр пострадавший недавно большой палец. – Выходит, в моих глазах ты отражаешься, а в зеркале нет?

– Не совсем так. Ты сам, твоё подсознание придают мне форму, которую ты и воспринимаешь. Проще говоря, ты видишь то, что сам ожидаешь увидеть. И моё отражение в зеркале ты тоже сможешь увидеть по той же причине, – с этими словами Муз направился к зеркалу и встал так, чтобы его молодой хозяин мог убедиться в сказанном. – А вот сам я для себя не отражусь никак. Не могу я сам себя воплотить в реальности.

В голове у Козорезова уже не так шумело, как час назад, однако воспринимать столь сложный теоретический материал ему всё ещё было трудновато. А если учесть, что точные науки типа физики с математикой никогда не были его сильной стороной, так и подавно. Из всего краткого экскурса в анатомию абстракций, он, в итоге, хорошо запомнил одно – этот пришелец выглядит так, как он сам того неосознанно хочет. Сей вывод совершенно неожиданно его здорово развеселил.

– Выходит, – рассмеялся Валера, – я представляю свою музу грязным оборванным греком с пригоршней серебряных драхм за пазухой!

Произнесённая вслух, эта мысль своей нелепостью ещё сильнее рассмешила его. Теперь он уже расхохотался в полный голос, невзирая на то, как в ответ больно застучали маленькие молоточки в висках. Как не крути, а с «Бехеровкой» он вчера перестарался.

– Не ты, а твоё подсознание, – с обидой в голосе поправил несчастный Муз, чем только вызвал новый приступ хохота у своего автора.

– Прости, – сквозь приступы смеха, уже близкого к истерическому, выплёвывал слова Валера, – не могу,… нет… ну ты даёшь! Я не той ориентации, чтобы фантазировать о полуголых немытых мужиках!

Как это бывает в подобных случаях, каждая следующая фраза лишь подливала масла в костёр, и приступ, едва начиная затухать, расходился с новой силой.

Между тем, Муз терпеливо ждал, стараясь не двигаться, дабы не создать ненароком «эффекта поднятого пальца», знакомого каждому с детства. Все помнят, как в определённой ситуации, достаточно показать палец уже уставшему хохотать приятелю, как он снова в изнеможении хватается за живот. Грек лишь с сочувствием поглядывал на раскрасневшегося хозяина и молчал.

Наконец Козорезов смог взять себя в руки и почти успокоился, хотя смешинки нет-нет, да и вылетали из его груди.

– Господи, меня чуть удар не хватил, – слегка отдышавшись, сообщил он.

– Это стало бы очень некстати, – согласился Муз.

– Нет, ну ты сам виноват, – вытирая шторой мокрое от пота лицо, пробормотал писатель, – такую чушь нёс. Если б твоя форма была плодом моего подсознания, то передо мной сейчас стояла бы сочная крутобёдрая блондинка с роскошной грудью! Пусть даже не самая сочная, пусть не блондинка, но уж точно не мужик.

– Начнём с того, что пол твоей музы не результат твоих сексуальных фантазий, – парировал гость, – твоё подсознание считает, что для работы тебе нужна не баба, а друг – советчик и соавтор. Ну и критик порой.

– И собутыльник, – усмехнулся Валера.

– Тут уж ты сам вполне справляешься.

Утвердительно кивнув, Козорезов снова принялся рассматривать своего новоиспечённого «друга» с учётом только что полученной от того информации.

– А друг и советник непременно должен быть грязным и оборванным? – поинтересовался он. – Неужто моё подсознание считает, что в соавторы мне годятся лишь бомжи и прочие обитатели городских свалок и привокзальных притонов? И почему тогда грек? От чего не какой-нибудь синюшный подвальный поросятка без имени?

– Совсем у тебя сегодня котелок не варит, – отринув последние попытки вести разговор хоть сколь-нибудь интеллигентно, посетовал Муз. – И как ты только в писатели выбился с твоими-то запоями?

– Дожил, – пробормотал Валера, – собственное подсознание мне мораль читает.

– Древняя Греция, само собой напрашивается в ассоциации при слове «муза», – не обращая внимания на бурчание автора, продолжал менторским тоном грек, – поэтому не «подвальный поросятка», не папа римский и не космический пришелец. Кстати, девяносто процентов тех, кто утверждает, что встречал инопланетян, видели материализованный плод своего подсознания. Оставшиеся десять просто врут, из желания получить свои «пятнадцать минут славы». Однако я отвлёкся.

Да уж, согласился про себя Валера, скатываться в пространные попутные рассуждения он мастер. А если он, как утверждает, представляет собой, в некотором роде, проекцию моей личности… Дальше развивать свою мысль он побоялся. Ведь тогда получалось, что он сейчас, можно сказать, смотрит на себя со стороны. Он передал абстракции свои качества. В том числе и многословие, и склонность к глубоким рассуждениям на отвлечённые темы.

– Теперь о внешней, скажем так, неопрятности, – продолжал тем временем разглагольствовать Муз. – Я не могу видеть, каким представляюсь тебе. Но из твоих слов уяснил, что зрелище это малопривлекательное.

– Уж поверь мне.

– Ты тоже не розами сейчас пахнешь.

– За себя говори, – огрызнулся Валера.

– А что я? – развёл руками грек. – Всё по той же схеме.

– Таким грязным я представляю своё вдохновение?

– Вспомни, как ещё час назад ты рассуждал об отсутствии у тебя таланта, как проклинал своё пьянство и лишнюю рюмку «Бехеровки». Правда, вернее станет проклинать шесть «лишних» рюмок. А бардак в квартире? А эти макароны, пригоревшие к сковородке? Кстати, её теперь придётся выкинуть, а другой у тебя нет. А липкие пятна на ламинате? Ого! Да ты не только в себя опрокидывал, оказывается!

– Прекрати! – взмолился Козорезов.

– Но, ты же хотел знать, от чего твоя муза выглядит грязным оборванцем. Между прочим, чтоб ты знал, я у тебя не первый! Предыдущая муза по вышеупомянутым причинам от тебя сбежала.

– Как сбежала?

– Ножки отрастила и сбежала, – Муз был безжалостен. – Помнишь, как ты год не мог даже захудалого рассказика накропать?

Он помнил. Жуткий год. Бесплодные попытки написать хоть что-то, оканчивавшиеся очередной кучей смятой и изорванной бумаги, а следом очередным запоем. Чтобы хоть как-то выжить, он сочинял тогда идиотские четверостишия для одной фирмы, выпускавшей поздравительные открытки: «С Днём Рожденья поздравляем, жить тебе сто двадцать лет, и здоровья пожелаем… тра-та-та…» и полный бред. Работу эту ему из жалости подбросил редактор одного журнала, где когда-то он начинал печататься. Платили пятьдесят долларов за стишок, но заказов было немного – четыре-пять в месяц. Чтобы хватало хотя бы на заварную китайскую лапшу и дешёвую водку, он тогда перестал платить коммуналку, и всё равно залез в долги по самые уши. Пришлось брать кредит в банке под кошмарные проценты, по которому, надо заметить, он выплачивал до сих пор.

А теперь ещё и сюжет, обещавший под пером Козорезова превратиться в шедевр, стать бестселлером и мгновенно вывести своего создателя из нищеты снова в люди, исчез, сбежал, как соседские римляне со своим гладиатором. Валера чуть не заплакал от обиды на судьбу, снявшую его дуплетом прямо на взлёте.

– Вопросы по внешнему виду ещё остались? – поинтересовался Муз.

– Мне бы самому в душ, – промямлил в ответ писатель, – и побриться.

– Это дело, – одобрил грек. – И не раскисай. Хватит бить себя ушами по щекам. Подумай о том, что не ты один обворован. Через день-два слезами авторов можно будет Мёртвое море заполнить обратно до уровня мирового океана. Жаль только, что они не знают, на кого им теперь надо молиться.

– На кого?

– Да на тебя!

Это прозвучало столь неожиданно, что Валера как-то даже забыл про душ. Не то, чтобы он передумал мыться, но и торопиться с этим не стал. Он уже не первый раз обратил внимание, что гость своими многословными монологами и неожиданными репликами постоянно, как говорится, выбивает его из седла, едва он снова в это самое седло забирается.

– Что, не ожидал? – подмигнул ему Муз.

– А с чего им такими глупостями заниматься? – в ожидании какого-то подвоха осторожно поинтересовался Валера.

– Ты же согласен со мной, что надо что-то делать? – вопросом на вопрос ответил несносный грек.

– Разумеется, надо. А что я могу?

– Да в том-то всё и дело, что только ты и можешь!

– Почему только я?

Муз посмотрел на своего автора с явным подозрением. Так смотрит на вас приятель, решая, а не разыгрываете ли вы его, изображая из себя идиота.

– Значит так, – решительно заявил он, придя, судя по всему, к определённому выводу на счёт мыслительного процесса писателя, – с этого дня и до победы больше ни одной рюмки! А то у тебя явное размягчение мозга наблюдается. Как ты вообще можешь индуцировать гениальные сюжетные повороты, если вокруг себя ни Аида не видишь, Персефону твою за ногу!

– Чего? Чего я не вижу? – резко переходя от полного отчаянья к гневу, почти прокричал в лицо греку Козорезов.

Тот выдержал вспышку автора совершенно спокойно, только головой покачал с нескрываемым разочарованием.

– Дело даже скорее в том, что ты видишь, но в теперешнем своём состоянии не можешь проанализировать, – он изо всех сил старался говорить помягче, как доктор с возбуждённым пациентом, – Ну, подумай, как следует, чем ты сегодня отличаешься от всех прочих писателей, лишившихся своих сюжетов?

– Чем? Тем, что и раньше был неудачником?

– Тем, что, в отличие от остальных, ты способен их видеть, дубина! – Муз выразительно постучал себя кулаком по лбу. – А раз ты видишь беглецов, то значит, можешь за ними последовать и выяснить, куда их всех разом понесло!

Глава 3

– Но, ведь, и ты можешь. Ты же тоже их видишь, – возразил Валерий. – Сам говорил, как пробирался сквозь толпы беглецов идя ко мне.

Дело в том, что Козорезов, как и многие люди творческие, от рождения был лентяем во всём, что требовало каких-либо физических усилий. Его рабочим местом являлся диван, а средством производства – не самый новый ноутбук. А вот куда-то идти, возможно, даже с опасностью для здоровья, что-то искать – это ему было не по нраву. В молодости он никогда не ходил с друзьями в походы, не понимая удовольствия два часа ехать электричкой, затем полдня шастать по полям-лесам, чтобы в итоге вечером, поставив на полянке палатки, элементарно напиться у костра под звуки расстроенной гитары. Выпить можно и дома, если без костра, или в овраге через дорогу, если так нужен костёр. И главное, утром с больной похмельной головой не надо проделывать столь длинный обратный путь домой. Достаточно просто войти в комнату и рухнуть на кровать.

Разумеется, Муз всё это знал. Он и сам удивлялся, по какой такой злой иронии судьбы именно его непутёвому автору досталась уникальная способность видеть и воспринимать идеальное, как объект материального мира. Однако пути зевсовы неисповедимы. Этот дар достался Козорезову, и с этим приходится смириться. Как говорят скульпторы: нет глины – ваяй из навоза. Про необходимые качественные характеристики самого навоза при этом нигде ни словом не упоминалось.

И вот теперь надо отвечать, надо объяснять этому человеку, по явному недосмотру богов ставшему избранным, элементарные истины, понятные в мире идеального любой даже самой бестолковой абстракции.

– Естественно, я их тоже вижу, – терпеливо начал Муз, – не так, как ты, но вижу. Загвоздка в том, что я принадлежу их миру, миру идеального. А значит, мне угрожают те же опасности, которые грозят им. Очень вероятно, поэтому, что та сила или злая воля, теперь притягивающая их, может завладеть и мной. Хотя, самое главное не в этом даже. Я – муза. Муза и автор – симбионты! Пока отношения симбиоза между нами не разрушены, как случилось у вас с твоей прежней музой, мы зависим друг от друга.

Не смотря на то, что Валера мало чего понял из рассуждений о всяком там идеальном-материальном, а слово «симбионт» и вовсе отнёс к изощрённым древнегреческим ругательствам, общий смысл сказанного он всё же уловил. Без всякого на то желания с его стороны, его подписывали на весьма рискованное, вне всякого сомнения, предприятие. Кстати, пусть и косвенно, но это признавал и сам грек, говоря об опасности для себя со стороны какой-то злобной силы воли.

– Проще говоря, – уже теряя терпение в поисках наиболее простых для понимания формулировок, – нам придётся отправиться вместе. Я не смогу этого сделать без тебя, а ты не справишься без меня. Так понятно?

Козорезов кивнул.

– Понятно. А может, всё-таки ещё есть кто, который пойти может? Писателей-то вон сколько! А я, к тому же, не здоров сегодня, сам знаешь.

– Нет больше никого! – уже не сдерживаясь, рявкнул Муз. – Ты, помнится, в классики метил с этим сюжетом. Так пошевели ради этого задом хоть немного!

– Я в душ.

С этими словами Валера быстрым шагом пересёк комнату и, проскочив мимо своего мучителя, юркнул в коридор. Через пару секунд стукнула щеколда в ванной комнате, а следом послышался шум воды.

Муз приблизился к самому зеркалу и уставился на стекло. Как всегда, он никого не увидел. Он изо всех сил постарался представить себя таким, каким виделся автору, но и это не помогло появиться изображению. Всякий из их племени время от времени экспериментировал с отражениями. Уж больно обидно было осознавать свою ущербность. Даже мухи с тараканами отражались в волшебном стекле. Даже древние боги, в существование которых люди давно не верили, имели свой чёткий образ и по ту и по эту стороны серебристой глади. И только музы, уж точно более достойные, чем тараканы, не могли увидеть себя ни в крошечном кругляше пудреницы, ни в огромной зеркальной витрине.

Его грустные мысли прервал звук ключа, поворачивающегося в замке.

Какое это наслаждение подставить лицо под упругие водяные струи, периодически играя температурой, делая воду то прохладной, то горячей, знает лишь тот, кто подобно Козорезову просыпался утром с опухшим лицом и больной головой после вчерашнего употребления почти литра крепкой настойки. Контрастный душ массировал кожу и оживлял тело. Ему хотелось сейчас только одного, чтобы эти мгновения продолжались вечно.

Шум льющейся воды, стук струек, ниспадающих с тела, о дно акриловой ванны, отрезали все прочие внешние звуки, создавая свой маленький мир вокруг обнажённого изнемождённого в битве с зелёным змием человека. В эти минуты не испытываешь сомнений в верности утверждения, что вода есть родная стихия любой земной твари. Включая людей, как одну из высших их разновидностей.

Чем легче становилось Валере, тем всё больше ему казались бредовым сном утренние разговоры с римлянами и общение с музой мужского пола. Нет, это не были галлюцинации, это был сон, бредовый похмельный сон, навеянный ему вчерашним сюжетом, родившимся в его голове где-то на половине бутылки. И не беда, что он не может прямо теперь вспомнить свой гениальный замысел. Сейчас он накинет халат, прошлёпает прямо босиком на балкон, захватив попутно из холодильника бутылку с остатками «Бехеровки», глотнёт прямо из зелёного горлышка, вдохнёт свежего московского воздуха и всё вспомнит.

Он с сожалением выключил воду, переступил через бортик ванной, встал на коврик и, сняв с крючка ещё сравнительно чистое полотенце, слегка вытер голову. Вытирать тело он не стал, ибо процесс естественного обсыхания также имел несомненный протрезвляющий эффект. Накинув халат прямо на мокрое тело, он со стуком отодвинул щеколду и шагнул в коридор.

Коридор оказался пуст, и это лишь утвердило Валеру в выводе о природе его видений. На душе совсем полегчало. Изъяв из холодильника плоскую бутылку с остатками ликёра, он степенно прошествовал в комнату, дабы, как и было задумано, разместить себя на балконе.

Козорезов переступил порог комнаты и замер, как был, в не запахнутом халате, с бутылкой в руке и довольной улыбкой на губах. Правда улыбка тут же начала стекать с лица, подобно гриму под дождём. Ведь то, что он увидел, в одно мгновение стёрло весь положительный эффект от водных процедур.

Посреди комнаты лицом к лицу стояли двое. Спиной к вожделенному балкону находился оказавшийся вполне реальным грек, а тылом к Валере, надо признаться – весьма привлекательным, расставив ноги на ширине плеч, и уперев руки в бока, утвердилась не высокая женщина, одетая в стрейчевые джинсы и короткую кожаную куртку.

– Запахни халат, бесстыдник, – даже не обернувшись, потребовала она.

Завязывая пояс на халате, Валера успел отметить, что грек теперь выглядел несколько иначе. Его туника уже не свисала лохмотьями, а выглядела вполне целой, хотя и до первозданной белизны ей было ещё далеко. Волосы на голове, избавленные от сальной грязи, весело кудрявились. Да и с рук исчезли противные струпья.

– Ты про неё мне не рассказал, – недовольно произнёс Муз. – А у неё даже ключи от твоего дома есть.

– Да-да, – спохватился Валера, – знакомьтесь. Это Муз – он указал на грека, а это моя близкая подруга Муза…, – тут он осёкся под пристальным взглядом грека. – Это имя такое женское, – торопливо добавил он.

– Близкая подруга, говоришь, – сквозь зубы процедил грек, – ты даже не представляешь, насколько близкая.

Теперь он буквально сверлил взглядом девушку.

– Ты бы заткнулся, ковбой, – в голосе гостьи не было и тени привычной мягкости.

– Ковбой? Какой ковбой? – удивился писатель.

– Да вот этот, что держит руку на кобуре с кольтом.

– А, так тебе он видится ковбоем? – наконец сообразил Валерий. – Постой, – спохватился он. – А почему ты его вообще видишь?

– Не тупи, Козорезов. Он же тебе всё рассказал, – грубо ответила девушка.

– Не всё, – отозвался Муз, – я, к примеру, не знал, что ты осталась при нём «близкой подругой», – с ядовитым сарказмом добавил он.

Мысли, с таким трудом собранные при приёме душа, вновь разбежались по сторонам. Муза – его девушка, всегда мягкая и нежная, оказалась грубой мегерой. Кроме того, она не только видела грека, пусть и иначе, чем Валера, но и оказалась знакома с ним.

Тем временем гости продолжали пререкаться. Но тут Муз, заметив, что его автор немного пришёл в себя и снова способен воспринимать окружающий мир, громко, чтобы наверняка быть услышанным, обратился к нему.

– Позволь тебе заново представить твою подругу. Ты должен знать, что Муза – это не имя её, а профессия! – он выдержал паузу, в течение которой девушка отчётливо чертыхнулась. – Она та самая муза, что бросила тебя тогда, обрекая на целый год ужасных мучений! А сама, оказывается, втёрлась в твой близкий круг. Не иначе, как для того, чтобы вблизи наблюдать и наслаждаться твоими страданиями.

– Не правда! – девушка, наконец, повернулась лицом к Валере. – Я ушла, потому что полюбила тебя. А влюблённая в автора муза – плохой помощник. Ведь и многие люди справедливо считают, что нельзя работать вместе с друзьями и близкими.

– Но ты знала, что замена появится не скоро, – не унимался Муз. – И знала, как тяжело писателю остаться без вдохновения.

– Не знала, я ведь впервые уволилась. Я не подозревала, как закостенела наша бюрократия. Как могло место музы при таком талантливом авторе целый год оставаться вакантным?

– Ты меня спрашиваешь? Надо было поинтересоваться, прикинуть расклады, прежде чем увольняться и бросить в пучину страданий «любимого»!

Самым любопытным казалось, что, препираясь друг с другом, гости, тем не менее, обращались к Валере. Из чего следовало, что главным здесь считают всё же его. Козорезов молча переводил взгляд с одного на другую и обратно, пока это ему, в конце концов, не надоело. И тогда, набрав полные лёгкие посвежевшего от проветривания воздуха, он скомандовал:

– Стоп! Хватит. Замолчите оба. Отвечает только тот, к кому обращаюсь.

Он заметил, как грек при его словах одобрительно кивнул, а глаза засветились прежней нежностью. Это было гораздо лучше, ибо быть грубиянкой ей совсем не шло.

– У нас тут проблемы, – произнёс он, обращаясь к Музе.

– Я знаю, потому и пришла.

– Знаешь что-то конкретное?

– Какая-то сила заставляет все сюжеты, и готовые, и только ещё рождающиеся, и даже потенциальные покидать авторов.

– Что за сила такая?

– Я не знаю. Но все они стремятся к какому-то единому центру, хотя каждый считает, что идёт своей дорогой к некой собственной цели.

Валера вспомнил про гладиатора, уверенного, что спешит в Рим. А какой-нибудь волшебник, наверное, считает, что бредёт в страну Оз. А бравые спецназовцы из боевика стремятся пробраться во вражеский тыл.

– И что нам делать?

– Надо опередить их и выяснить, кто или что за всем стоит, – предложила Муза.

– Но я-то, в отличие от вас двоих, человек, – напомнил Козорезов, – я сквозь стены не хожу, летать не умею и, кроме шоссе под окном, никаких других дорог не вижу.

– Я покажу, – без спроса влез Муз. – Отправимся вдвоём – ты и я.

– Я иду с вами, – безапелляционно заявила девушка.

– У тебя нет связи с автором! К чему нам лишняя обуза?

– Есть связь, – произнесла Муза и покраснела.

– А мы не развлекаться идём!

– Опять? – грозно прикрикнул Валера. Хотя сложно выглядеть грозным босому мужчине в халате с всклокоченными влажными волосами.

Обе абстракции разом замолчали.

– Идём все вместе, – объявил своё решение писатель, – только оденусь.

– Зачем тратить драгоценное время? – удивился грек. – Посмотри на меня. Ты видишь на мне тунику и сандалии, а она, он кивнул в сторону Музы, джинсы, клетчатую рубаху и остроносые сапоги. То, как ты одет здесь, в идеальном мире не имеет никакого значения.

Живо представив себя Наполеоном, руководящим сражением, голышом восседая на полковом барабане, Валера невольно улыбнулся. И правда, чего уж было теперь стесняться, когда его любимая девушка оказалась абстракцией, а сам он собирался догонять отряд древних римлян, прошедший сквозь стену его квартиры.

– Ну, куда идти? – стараясь придать голосу побольше бодрости, поинтересовался он. – Я пока не вижу дороги.

– Сейчас увидишь, – пообещал Муз.

И он увидел.

Глава 4

Дорога, скорее напоминающая широкую тропинку, выходила из коридора и, пересекая наискосок комнату, исчезала в стене справа от окна. Выглядела она так, словно была здесь всегда. Правда, пользовались ею, по всей видимости, не часто. Хоть и хорошо утоптанная когда-то, теперь была она покрыта изрядным слоем пыли. Именно поэтому очень хорошо оказались заметны свежеотпечатанные следы недавно прошедшего тут отряда солдат во главе с хрипатым центурионом.

Немного смущала стена квартиры, преграждавшая путь. Однако внимательно присмотревшись своим новым зрением к ней, Козорезов обнаружил, как словно занавеска на сквозняке колышется она над дорогой.

Муз придержал, уже было двинувшегося вперёд писателя.

– Запомни, в этом мире многое совсем не так, как в вашем материальном, – предупредил он. – Тут и время, и пространство ведут себя иначе.

– Я смотрел «Кто убил кролика Роджера», – улыбнулся Валерий.

– Кстати, я был лично знаком с музой автора сценария, – не преминул сообщить грек. – Помнишь, что произошло в конце с главным героем?

– Он навсегда застрял в Мультауне, сам став мультяшкой.

– Верно, – подтвердил Муз. – Так вот, в моём мире с человеком может произойти нечто похожее. Поэтому береги своё материальное тело.

– Перестань его запугивать, – потребовала Муза, – пошли. – И она первая шагнула в дрожащую пелену стены.

Последовав за ней, Козорезов почувствовал лёгкое сопротивление зыбкой преграды, не сдерживающее, а скорее предостерегающее. Его будто предупреждали – ты здесь чужой, будь осторожен. Однако через пару шагов всё прекратилось.

Прислушавшись к своим ощущениям, писатель пришёл к выводу, что дышится здесь легко, ибо воздух значительно чище, чем в покинутой квартире. Гравитация в норме. Дневной свет не режет глаз, так как солнце, если оно тут вообще есть, скрыто за плотной серой пеленой не то облаков, не то высоко поднявшегося над землёй тумана.

– Не останавливайся, – мы тут не ради туризма, – одновременно с лёгким толчком донёсся из-за спины голос грека. – Надо быстрее добраться до большого тракта и посмотреть, какая там ситуация складывается.

– Ты же говорил, что все дороги забиты, – Валера указал себе под ноги, – а по этой явно не до, не после легионеров никто не проходил.

– А это и не дорога, а так – тропинка, – ответила за него ушедшая уже на дюжину шагов вперёд Муза. – Таких тропок тысячи. Они то идут параллельно, то пересекаются, то объединяются, как и сюжеты разных авторов.

– В итоге, – подхватил за девушкой Муз, – все они вливаются в одну из тридцати шести дорог по количеству существующих сюжетных линий.

– И куда ведут эти дороги? – поинтересовался Валера.

– Никто не знает, – пожала плечами Муза, продолжая уверенно шагать вперёд. – Между музами ходит легенда о некой Колыбели, в которой зарождаются сюжеты и, подхваченные на дороге музами, по тропинкам отправляются к авторам.

– Вот только сейчас, – снова вступил в разговор грек, – все движутся в обратном направлении.

– Мама, роди меня обратно, – пробормотал себе под нос Козорезов.

– Ты о чём?

– Ни о чём. Забудь. Просто присказка дурацкая.

– Музы прибывают в растерянности, – пожав плечами, продолжал Муз. – Мы всегда встречали сюжеты своих авторов на дороге непосредственно у своей тропы. Никто из нас никогда не ходил по самой дороге, да ещё в обратном направлении.

– Вот и понадобился я.

– Вот и понадобился человек из материального мира, обладающий редчайшим даром – способностью проникать в мир идеальный, и не просто проникать, а влиять на происходящее в нём.

Валера уже обратил внимание, что его спутники используют известный и эффективный приём, периодически перепасовывая его внимание друг другу, поддерживая, таким образом, на максимуме уровень восприятия. Так поступают, к примеру, на телевидении в новостных и прочих информационных передачах, где участвуют, как правило, сразу двое ведущих.

И вот снова настала очередь девушки просвещать его. Увы, он так привык к ней, что не в состоянии был воспринимать иначе, как девушку, хотя и знал теперь, что скрывается за этой милой внешностью.

– Автор гораздо сильнее любой музы, – говорила она, – хотя мы и симбионты, но в этой паре мы более слабое звено. Автор – человек. Он может существовать без музы. А некоторые особо сильные могут даже творить без вдохновения, пусть и не так ярко. Писатели называют это «халтурой».

– Мы же без автора, – условный мяч перешёл опять к Музу, – как ты теперь знаешь, даже собственной формы не имеем, и создать её не в состоянии. А со временем просто хиреем, если долго остаёмся невостребованными.

Живо представив себе тающую у него на глазах Музу, Валера в полной мере осознал, на какие жертвы и риск пошла она ради любви к нему, добровольно от места. Ему этот её поступок стоил лишь года мытарств, а ей мог стоить самого существования. Но сейчас она, как ни в чём не бывало, шла по тропе на несколько шагов впереди него и продолжала говорить, в который раз перехватив инициативу.

– Муза не может как-либо повлиять на сюжет, – объясняла она. – Мы лишь помогаем ему кратчайшим путём попасть к автору и побуждаем его к работе. Вы называете это вдохновением. Но только автор при помощи своего таланта способен создать из голого сюжета полноценное произведение, оживить его, наполнить красками, напитать чувствами! Автор способен даже перекраивать его по своему желанию, что абсолютно не доступно музам.

– Поэтому с неизвестной силой, которая стоит за происходящим сейчас, может потягаться только автор, – подвёл итог Муз.

Ликбез был закончен как раз вовремя, впереди показалась дорога. То, что это именно та самая дорога Козорезов понял по толпам неясных издалека фигур различных цветов и размеров, медленно бредущих в едином направлении куда-то в туманную даль. Со стороны тракта долетали до спутников обрывки унылой мелодии и неразборчивый тысячеголосый гомон. «Этот стон у нас песней зовётся», по ассоциации всплыли в его памяти стихи Некрасова. Тут девушка резко устремилась вперёд, и им с греком пришлось тоже прибавить шаг.

Довольно приличное, как казалось на взгляд расстояние, они покрыли не более чем за минуту. Вот уж точно, пространство и время ведут себя в этом мире своеобразно, подумал Валера. Но тот же самый миг представшее его глазам зрелище, оттеснило все прочие мысли далеко на задний план.

Прямо мимо него по дороге двигалась довольно многочисленная группа рыдающих женщин. Большинство из них были хорошо, если не сказать, шикарно одеты и увешаны драгоценностями с головы до ног, хотя попадались и несчастные в простеньких платьицах и даже просто в одном белье. Временами часть группы, прервав рыдания хором восклицала: «Как он мог так со мной поступить!» и снова заливалась слезами. Теперь оживлялась другая часть, и истерично прокричав: «Вернись, я так тебя люблю!», также возвращалась к мокрым платкам. Эстафету подхватывала очередная компания: «Мой ребёнок! Где мой ребёнок? Верните мне моё дитя!» – заламывая руки, голосили они с десяток секунд и продолжали рыдать.

Отдельной стайкой шли молодые женщины с напряжёнными лицами. Они не рыдали, но как-то боязливо озирались по сторонам. Реплик никаких не произносили. И вообще имели вид затравленный и забитый.

Следом не в пример женщинам стройными рядами двигалась столь же многочисленная группа мужчин. Часть из них была в смокингах, часть в дорогих костюмах, часть в джинсах и растянутых майках. У тех, что в костюмах поголовно на руках сверкали золотом огромные Ролексы, а пальцы растопыривались от обилия перстней. Те, что в смокингах держались так прямо, словно вместо позвоночника им вставили железный лом. Зато парни в джинсах положительно выделялись чудовищной мускулатурой и обилием татуировок. Но объединяло всю эту разношёрстную публику одно – заплаканные лица.

«Ты никогда не любила меня», – время от времени констатировала одна часть «фрачников». «Прости, это было ошибкой. Я люблю только тебя!» – всхлипывая, утверждала вторая. «Ты пожалеешь! Я тебя уничтожу!», – выкрикивали некоторые обладатели Ролексов. «Ты ни копейки не получишь!», – вторили им остальные перстненосцы. «Ты променяла нашу любовь на его деньги», – хныкали качки.

И замыкала бесподобное шествие толпа разновозрастных детишек обоих полов. Вот уж где не было единодушия. Кто-то плакал, кто-то заливисто смеялся. Одни девочки, размалёванные, как куклы, с презрением смотрели на окружающих, другие, скромно, но добротно одетые, смотрели себе под ноги, стесняясь поднять глаза. Мальчишки дрались, дурачились. Те, что постарше, хором клялись отомстить за честь сестёр и матерей. А парочка совсем уже взрослых громко обещала покарать своих отцов.

Козорезов смотрел на это округлившимися от потрясения глазами и открытым ртом. И только когда его миновал последний карапуз, смог выдавить из себя:

– Что, чёрт подери, это было?

Девушка и Муз улыбались. Было видно, что они очень довольны произведённым на писателя эффектом.

– Неужели сам не догадался? – поинтересовался грек.

– Это сюжеты женских романов и сценарии мыльных опер! – объяснила Муза.

– А почему они все рыдают?

Валера никогда не читал женских романов и не смотрел сериалов, причём ни любовных, ни детективных, предпочитая старые добротные художественные картины.

– Просто, они уже давно запутались, кто с кем спал, кто от кого родил, где чей ребёнок, кто кому какой родственник и кто кому чего теперь должен! – рассмеялся Муз.

– А те девушки?

– Которые? Те пугливые? – уточнила Муза. – Это потерявшие память. В каждом сериале такая непременно есть, да и в романах хватает.

– Хорошо ещё, что Мексика в другом полушарии, – высказался грек, – там можно хоть месяц у тракта простоять, а они всё будут идти и конца не видать!

– Да, – подтвердила девушка, – среди муз мексиканский и бразильский кланы самые многочисленные, хотя и самые примитивные. Берут, как говориться, не мытьём, так катанием. У их авторов словарный запас, как у дикарей племени Тимбукту. Вот и льют воду в прямом и переносном смыслах.

– Много ли таланта и вдохновения надо, чтобы главные герои сериала за целую часовую серию, раз по десять произносили одну и ту же фразу, лишь переставляя местами слова, а оставшееся незанятым время, заливали слезами, – усмехнулся Муз.

Последние замечания Валера слушал уже в пол уха. Его взгляд приковала дорога. Ещё слышны были стенания и всхлипы героев только что прошедших мимо сюжетов, а слева уже клубилась пыль вперемешку с дымом. Частые вспышки разной яркости время от времени подсвечивали это облако, на редкость быстро приближавшееся к замешкавшимся на обочине спутникам.

Довольно сильный толчок в плечо вывел писателя из транса. Беспокойно оглядевшись вокруг, он, наконец, сфокусировал свой взгляд на имевшей весьма озабоченный вид физиономии грека. Муз явно нервничал.

– Надо спешить, – он ухватил своего автора за рукав халата и потянул за собой. – Стоя здесь, мы никого не догоним и ничего не узнаем.

– Ковбой прав, – согласилась Муза, – если прибавим шаг, быстро наверстаем часа три-четыре, ещё и римлян обгоним.

– А отсюда надо уносить ноги, – настаивал Муз, продолжая пытаться сдвинуть с места своего симбионта.

Рядом с ухом Козорезова что-то пронзительно просвистело, едва не задев мочку. И тут же земля в паре метров от его ног превратилась в долину маленьких пыльных гейзеров.

– Ложись, – заорал, падая грек.

– Ложись, дурак! – услышал он за спиной.

И в то же мгновение Муза всем телом навалилась на него сзади, и, ударив под колени, вынудила упасть. И он рухнул, едва не подмяв под себя своего античного друга.

Пылевые гейзеры снова и снова пробуждались то слева, то справа, то перед самым носом Валерия. В отдалении пару раз ухнуло. Третий раз ухнуло совсем рядом, и комья разорванной почвы забарабанили по тем частям тела, что не смогла прикрыть собой девушка. А один изрядный ком так ударил его в затылок, что зрение на несколько долгих мгновений превратилось в кино про разнообразное рождение, превращение и пересечение световых кругов. Каково было лежавшей на нём сверху спасительнице, он и представить себе не мог.

– Не двигайтесь, может пронесёт.

Валера с трудом разобрал слова грека. Немного повернув голову, он увидел причину столь невнятной речи. Челюсть Муза оказалась раздробленной, вся левая часть лица превратилась в один большой отёк. Подобное он видел только раз в жизни. Тогда хулиганы, перевернув старенький «москвич» его бывшего тестя на крышу, забросали того обломками кирпича, когда он вышел из подъезда, чтобы навести порядок. Один из обломков угодил аккурат в левую часть лица, сломав с этой стороны обе челюсти.

А, прикрывавшая его собой Муза, и вовсе молчала. Однако Валера, следуя совету раненного, решил пока не выяснять её судьбу. Он лишь пытался спиной почувствовать, бьётся ли у девушки сердце. Хотя абсолютно не представлял себе, а есть ли вообще сердце или нечто подобное у абстракций.

Когда облако поравнялось с невзрачным бугорком, в который превратились, засыпанные землёй и пылью путники, стали видны некоторые детали его содержимого. Там густой массой, сея вокруг себя огненную смерть, шли танки и бронемашины всех известных и неизвестных моделей и модификаций. Некоторые выглядели так нелепо, что описать подобный механизм мог только графоман-двоечник из пятого класса какой-нибудь глубоко провинциальной школы. Другие походили толи на блины, то ли на летающие тарелки, поставленные на три, две, или даже одну, но широкую гусеницу. Это явно подсуетились футуристы.

Следом двигались громоздкие неуклюжие конструкции, напоминающие роботов-трансформеров, но с нервно дёргающимися среди рычагов, педалей и зубчатых колёс человеками. Некоторые из них периодически вопили героическим голосом: «мой экзоскелет вышел из строя, поддержите огнём, отхожу». Другие, продолжая пытаться совладать с неработоспособным от рождения, а потому непослушным механизмом, цедили сквозь плотно сжатые зубы, но очень громко: «мы проникнем в их логово и всех уничтожим». Уничтожаемые были тут как тут. Десятки ящероподобных, кальмароподобных и прочих слизистых ползли и шагали рядом, деловито подставляя себя под удары лазерных бластеров и радостно повизгивая, горели, источая непереносимую вонь.

Девушка, прикрывшая Валеру, слегка пошевелилась. От радости он чуть было не вскочил, но очередной взрыв явно пристрелочной мины буквально в трёх метрах позади них, его мгновенно отрезвил. Он продолжил лежать и наблюдать.

Теперь по дороге, через шаг, приседая на одно колено, и обводя взглядом и автоматом окрестности, двигались парни, как две капли воды похожие на качков из когорты сюжетов женских романов. Некоторые из них оказались почему-то абсолютно голыми, только с касками на голове и оружием в руках.

– Сюжеты неопытных авторов или бесталанных графоманов, – прокомментировал появление вооружённых нудистов Муз. – «На нас надвигался отряд в касках натовского образца и с винтовками М-16 в руках», – процитировал он. – Вот и идут бедолаги в касках и с винтовками.

      Огромные бицепсы, окружность которых дважды превышала окружность их бритых голов, все идущие, включая голозадых, держали в постоянном напряжении. По всей видимости, им хотелось, чтобы всем оказались видны их наплечные тату: орлы, медведи, кинжалы и особенно раскрытый парашют со страной аббревиатурой под ним – «би-ди-би».

Сказать по правде, эти «бидибишники» показались Валере самыми адекватными на фоне прочих вариантов рекламы протеинового коктейля. Они, хотя бы, не палили, бес толку вокруг себя. Наверное, берегли дефицитные патроны. Или ждали августа. Половина из них несли в руках кирпичи различных модификаций. Вторая половина тащила авоськи с бутылками толстого зелёного стекла.

Следом за амбалоподобными стрелками на дороге появилась такая процессия, что Козорезов для лучшего обзора вновь попытался привстать хотя бы на локтях. Нестройной группой – каждая сама по себе – шли амазонки всех цветов радуги, встречались и вовсе разноцветные. Некоторые бес сомнения происходили родом не с планеты Земля. Были среди них длинноволосые, коротко стриженные, лысые, пупырчатые, с костяными гребнями и даже рогатые. Объединяло дам лишь наличие большой, а то и огромной груди, тонкой талии, упругой накачанной задницы и почти полное отсутствие одежды. В виде исключения из правила, несколько особ оказались затянуты в облегающие костюмы. Хотя костюмы облегали их так, что девушки выглядели ещё более обнажёнными, чем их полуголые товарки.

– Глаза сломаешь, – подола голос Муза.

– Почти в каждом сюжете, а уж в кино в каждом без исключения, присутствует подобная фемина, – снова влез с комментарием грек, не смотря на то, что каждое слово давалось ему с трудом.

– Вот уж не подозревала, что тебя привлекает подобное обилие силикона, – проворчала девушка.

– Не беспокойся, – успокоил её Муз, – то, что его привлекает в женщинах, воплощено в тебе. Ведь это его подсознание придало тебе форму.

– Какого дьявола? – прошептал Козорезов, глядя на слезящиеся от боли глаза Муза, лежащего справа от него.

Глава 5

– Ради Зевса, помолчи ещё минутку, – прошамкал разбитыми челюстями Муз. – Это идут сюжеты боевиков.

– Какого хрена тогда их пули чуть не отстрелили мне ухо? Они же не матерьяльны, – не сильно веря в свои слова, произнёс Валера.

Грек вправил на место свою челюсть, что оказалось весьма неловко. Острые углы топорщились через щёки.

– Посмотри на меня, и реши, что я красавец сродни Аполлону, – приказал он, шепелявя разбитыми зубами. – Какого Аида ты вообще испугался пары тупейших мин?

– А как его накроет при ядерном взрыве, – произнесла Муза, слезая со спины своего любимого. – Я как-то горела. Неприятно, скажу я вам.

Валера посмотрел на Муза и увидел чистого красавца в белом, ещё не застиранном, хитоне. Кудряшки волос игриво ниспадали на его лоб.

– С этими шутки плохи, – просветительским тоном вещал так скоро полностью восстановившийся Муз. – Это сюжеты боевиков. Читатели и зрители так в них верят, что некоторые из персонажей умудряются проникать в материальный мир.

– Такое возможно?

– Вспомни, как несколько лет назад фермеры в Айове утверждали, что видели Рэмбо. Даже кормили его в своей кухне.

– Это был он сам?

– А то. Количество материализаций Джека Чана и вовсе счёту не поддаётся. Хотя оно и понятно, для большинства европейцев все китайцы на одно лицо.

Горячая Муза, наконец, сползла со спины своего автора. Раны от пуль на её теле заживали прямо на глазах.

– С тобою всё в порядке? – спросил Валера.

– В порядке, – согласилась девушка, – а вот тебе стоит надрать зад! Какого чёрта ты грудью встречал эту орду тупорылых вояк? Искал свою пулю? Им-то что. Их написали, а тебя родили! Твоя смерть абсолютна. А их относительна.

– Я же не знал.

– Незнание закона не освобождает от ответственности, – продекламировала Муза. – Хотя не знаю, как это переносится на авторов.

– Вообще-то, она больше злиться на тебя за амазонок, – захихикал Муз. – Ты чуть её с себя не сбросил, как их увидел.

Грек уже стоял на ногах и с подозрением всматривался в горизонт. Там намечалось нечто розовое и оранжевое. Похоже, прорвало затеи детских писателей. Розовые лошадки и оранжевые обезьянки уж точно не могли быть сюжетом мелодрамы.

С приличной скоростью приближались румяные бегемоты с двумя зубами. Им следовали макаки с выводком краснозадых макакёнков. Затем ползли крокодилы с гармошками, и лопоухие старухи с ридикюлями. Скакали пони в цветочек. Вприпрыжку бежали дети с такими непропорционально большими головами, что не понятно было, как их маленькие тела и тонкие шеи справляются с подобной нагрузкой. Катились, прыгали, ползли и летели квадратные, треугольные, многоугольные и просто плоские зверушки всех возможных раскрасок, о видовой принадлежности которых не догадался бы ни один профессор зоологии.

– Нам надо обогнать всех, – заявил Козорезов, – вот только я не знаю, как мы это можем сделать.

Обе его музы переглянулись и подмигнули друг другу. Валера уже давно подозревал, что эти двое знают гораздо больше, чем озвучивают.

– Обидно полагать, – рассуждал окончательно восстановившийся грек, – что столь образованный и фантастически-талантливый автор не силён в обычной топографии. Как ты только книжки пишешь?

– Рокада пересекает все дороги, – вступила Муза, вытряхнув из своего тела все пули и осколки, попавшие в него. – Движение на нашем уровне, как мы убедились, неспешное. Где-то должен быть скоростной трафик.

– А ещё рокада идёт вдоль, а не в центр, – проявил своё образование писатель. – Сколько тут дорог? Тридцать шесть? Поищем скоростное шоссе.

Оглядевшись вокруг, Валера не обнаружил ничего, кроме самой, теперь опустевшей, дороги, и тропинки, ведущей к ней, по которой они пришли сюда. Изменились лишь грек и женщина. Теперь она уже не казалась ему безнадёжно прекрасной. Видимо осознание её сущности так повлияло на абстракцию, что она налилась жирком, груди обвисли, а лицо, не смотря на десятки подтяжек, покрылось ранними морщинами.

– Прекрати, – взмолилась она. – Ты не такой меня знаешь.

– А это прикольно, – вслух рассудил он, – менять твою внешность под настроение. Тебе сколько лет, кстати?

Девушка насупилась и промолчала.

– Впервые я встретил её в тысяча пятьсот тридцать первом году до новой эры, – услужливо подсказал грек. – Старая сучка.

– Заткнись! – рявкнула Муза.

– Та ещё старушенция, – с садистским наслаждением продолжал он. – Подменяла мамочку Александра, когда ту Аристотель отравил. Тот ещё гадёныш был. Весь мир, типа, завоюю. Ха-ха! Получил под зад в Индии и почил, отравленный собственным сожителем, которому надоело делить своего любовника с женщинами.

– Ты дешёвой беллетристики начитался? – поинтересовался писатель. – Или водил шашни с музой того американского сценариста? Только заметь, даже в фильме всё иначе. Не говоря уже об изысканиях историков.

– Ох уж мне эти историки. Их музы такие зануды! Вот уж с кем точно никаких шашней не захочешь. А Македонским, уверяю тебя, всё так и было – сам видел! Да ты у своей-то спроси. Говорю же, она при всём присутствовала.

– Я любила его!

– Заметь, – рассмеялся Муз, – как похожи ситуации. Тебя она тоже любит.

Вот чего, закутанный в халат голый Валерий не ожидал, так это склок между двумя своими музами. Похоже, эти двое совсем забыли за своими распрями, зачем отправились в столь, как оказалось, опасный поход.

– Кто-то говорил мне, что, прибавив шаг, мы можем обогнать даже легионеров, – как бы нехотя произнёс Козорезов.

– И в самом деле,– неожиданно бодро произнёс Муз и умчался вдаль.

– Ничего себе, присвистнул Валера ему вослед.

– Лёгкая бравада, – улыбнулась Муза, уже принявшая прежний облик. – Ты и сам так можешь.

– Как?

– Просто захоти и беги.

Он просто захотел и побежал.

Если где-то таились специальные тележки для подобных скоростей, то Валера попал на одну из них. Он вмиг обогнал Муза, и ещё каких-то посланцев. Солнце стремительно заходило и восходило у него на пути. Мгновенно он миновал «би-ди-бишников», даже его не заметивших, и толпу рыдающих, которые его заметили, от чего зарыдали ещё сильнее.

Вспомнив разговор о рокаде и скоростной дороге, он резко свернул влево и понёсся через пустое пространство. Он легко пересекал многочисленные тропинки, чаще всего пустые, пока не заметил на одной из них движение.

При виде очередной плеяды он притормозил просто из интереса. Валера уже начал входить во вкус чередования всех прелестей литературы и кино. Дружно обнявшись, по дороге шли весьма довольные жизнью рогатый урод и голливудская красавица. Следом за ними дребезжа на все лады, весело пританцовывала их свита.

Однако этим процессия не заканчивалась. Далее длинным хвостом тянулись бесконечные парочки всевозможных уродцев, карликов, калек и просто невообразимых страшилищ и их разномастных, но всегда ослепительно красивых спутниц. Начиная от классического горбатого парня под руку с блистательной цыганкой, и заканчивая совсем уже полной экзотикой. Завершала колонну огромная зелёная креветка, обнимающая одной из множества своих конечностей за плечо юную и очень загорелую девушку в одной лишь набедренной повязке. Девушка смотрела на креветку влюблёнными глазами.

Не успел Валера подивиться извращённой фантазии автора подобного сюжета, как внезапно брюхо несостоявшейся закуски к пиву лопнуло, и из него бодро выбрался хрупкий смазливый юноша. Одетый в красный парчовый камзол и жёлтые лосины паренёк, протянув руки к обалдевшей девочке, завёл речь. Суть её сводилась к тому, что в далёком далеке космические пираты похитили его, оторвав от материнской груди и планетарного трона в придачу. Мерзавцы забросили его на планету Океан, где он вынужден был скитаться в ракообразном облике до тех пор, пока…

– Дай угадаю, – улыбаясь во весь рот, произнёс Козорезов.

– Пока ты тут угадываешь, твой сюжет уже сожрут, – выдохнул запыхавшийся от погони Муз. – Давай, жми вперёд.

Сзади подоспела Муза.

– Чего он тут застрял? – поинтересовалась она у озабоченного грека.

– Первый раз увидел, – проворчал тот. – У них этот фильм не показывают что ли? Каждая муза над ним рыдает.

– Говори за себя, – огрызнулась девушка.

– Так я и поверил.

– Вилы тебе в зад!

Грек подпрыгнул, жутко заорал, пытаясь выдернуть из себя, хорошо застрявшие четырёхзубчатые вилы. Но слово музы оказалось на этот раз чрезвычайно материальным. Вилы никак не вытаскивались.

– Пока этот клоун пытается сам себя вылечить, – необычно нежным голосом произнесла Муза. – Может, пообщаемся?

– У вас что, разные цели? – удивился Валера.

– Типа того, – нехотя согласилась девушка. – Эти тупые мужики, прости меня Зевс, столь прямолинейны, что редко добираются до победы. Вот знал он про вилы?

Козорезов пожал плечами.

– Всё он знал, – Муза рассержено плюнула на песок. – Поленился даже собственную задницу спасти!

Они присели рядом. Красавица и чудовище в сопровождении говорящих чашек и канделябров, как и прочие их удачные и не слишком копии уже скрылись из виду. Теперь писателю оставалось смотреть, только на пустую тропинку или своих столь разных муз. Один из которых, от души бранясь на древнегреческом, всё ещё возился с вилами, а другая, прижавшись к нему разгорячённым гонкой телом, ласково гладила его по голове.

– Давай, всё-таки, о деле, – мягко отстраняясь, предложил он. – Какие цели, по-твоему, у него? Мне до сих пор казалось, что цель у нас общая.

Девушка расстроенно вздохнула, но руку от его головы убрала.

– Мне кажется, – медленно, как бы обдумывая каждое слово, произнесла она, – лично ты для него не важен. Вернее не так, – поспешила она поправиться, – ты, как личность, ему безразличен. Ты интересуешь его только, как автор.

– А автор, выходит, не личность?

– С точки зрения музы, это большой роли не играет. Если играет вообще хоть какую-то. Без автора муза чахнет, и, если долго остаётся в таком состоянии, то и вовсе может сгинуть, раствориться в мировом эфире. А вот личность ли автор, или тряпка половая, это не важно.

– Как это может быть не важно? – удивился Валера.

– Очень просто, – кивнула Муза. – Для бактерий в твоём желудке и кишечнике, которые помогают тебе переваривать пищу, находясь, таким образом, в симбиозе с твоим организмом, без разницы, какой ты человек. Добрый ты или злой, праведник или преступник, личность или тряпка. Для них лишь важно, чтобы ты был жив. Чтобы ты был.

– Автор должен быть, – усмехнулся Валера. – Шоу должно продолжаться! А значит, сюжет необходимо вернуть.

– Только твой сюжет! До других ему нет дела.

А разве мне есть дело до других? Задумался Козорезов. Забрать своё, а остальные пусть пропадают? Стать лучшим! Более того – Единственным! А? Вот только, лучшим на фоне кого? А единственным? Получишь ли удовольствие от этого? Никакой необходимости в собственном совершенствовании, ведь все прочие едва копошатся у твоих стоп, не в силах приподняться выше. Правда, единственное дерево в поле однажды получает от Зевса молнию в самую макушку и ярким пламенем сгорает, на радость тем, на кого столь пренебрежительно взирало со своей недосягаемой высоты.

– Ты только не подумай.., – спохватилась девушка.

– Что ты настраиваешь меня против него?

– Да. В смысле, нет!

Девушка стушевалась, и они вместе рассмеялись.

– А что важно для тебя? – с улыбкой спросил он.

– Для меня важен только ты, – глядя ему прямо в глаза, очень серьёзно ответила она.

– Даже если я перестану быть автором?

– Без разницы.

– Но, ведь ты же тоже муза.

Девушка продолжала в упор смотреть на Валеру. И столько нежности нёс этот взгляд, что он едва не покраснел, как неопытный школьник.

– Вот такая я ненормальная значит, – тихо произнесла она.

Глава 6

Между тем, пока они так мило беседовали, Муз успел привести себя в порядок. Израсходовав весь свой довольно богатый арсенал древнегреческих, латинских и даже вавилонских ругательств, и выпустив таким способам пар, он, в конце концов, совершенно успокоился. Теперь, что-то мелодично насвистывая, грек бродил на отдалении, всем своим видом демонстрируя воркующим голубкам, что ни капли не интересуется предметом их разговора и даже не пытается подслушивать.

Однако его напускное безразличие и терпение всё же оказались не столь безграничными, как он пытался продемонстрировать своим спутникам. В театральном отчаянье, взмахнув руками, он приблизился к парочке и полным сарказма тоном поинтересовался:

– Разобьём лагерь прямо здесь? Или может, всё-таки прогуляемся до скоростной трассы и попробуем догнать беглецов?

Девушка с писателем виновато переглянулись. Он поднялся с песка первым и, протянув руку, помог встать ей.

– Ну, просто любовная идиллия! – не унимался Муз. – Тут один я о деле думаю? Или считаете, сюжеты сами одумаются и вернуться каяться?

– Ладно тебе, – Валера похлопал его по плечу, – минутку перекурили всего-то.

– Кто курил, а кто.., – насупился тот, потирая зад.

– А нечего было! – передразнивая тон грека, сказала Муза, и показала ему язык.

– Дети, не ссорьтесь, – подытожил писатель. – Давай, Муз, показывай направление, куда нам дальше двигаться.

– Да куда угодно, – широким жестом показал тот, – лишь бы эта дорога оставалась за спиной, а Колыбель – по правую руку.

– Перпендикулярно значит? – с дурашливой серьёзностью уточнил Валера.

– А ну вас, – махнул на него грек.

И он рванул с места с такой скоростью, какую Козорезов видел только в кино про двух храбрых до беспечности галлов. Только прокашлявшись от поднятой новоявленным спринтером пыли, они с девушкой последовали его примеру.

Как и в прошлый раз, бежать было необыкновенно легко, а от скорости ветер так свистел в ушах, что заглушал любые прочие звуки. Халат на Козорезове развязался и теперь подобно знамени развевался и хлопал у него за спиной. Зрелище, если бы кто-то мог разглядеть бегущего в облаке песчаной пыли, было то ещё. Голый волосатый молодой мужик, с намечающимся, правда, уже брюшком нёсся по пустыне так, что не видно стало ног. А следом, но чуть сбоку, плотоядно уставившись на голые ягодицы ведущего, столь же стремительно, как выпущенная из арбалета стрела, летела его дама сердца. И ни обтягивающие джинсы, ни кожаная куртка ничуть не стесняли её движения.

В высоты птичьего полёта эта гонка чем-то напоминала трансляцию мотоциклетной части ралли «Париж-Дакар». Через пески неслись три разноцветные точки, плохо различимые в облаках пыли, оставляя за собой широкие шлейфы поднятого в воздух песка. Причём две отстающие точки постепенно, но неумолимо нагоняли лидера. Хотя он и стремился вперёд так, будто у финишной черты его ждали все сокровища мира сваленные в одну кучу.

И всё же лидера настигли. Теперь вся троица бежала ноздря в ноздрю, вытянув вперёд мокрые от пота шеи. Они так увлеклись этим своим занятием, что едва не смели с внезапно возникшей на их пути дороги очередное шествие сюжетов. И с большим трудом затормозили буквально в паре десятков шагов от него.

Голый, покрытый налипшей на потное тело пылью, и от того казавшийся «песочным человеком» Козорезов, с удивлением обнаружил, что совершенно не запыхался, не смотря на то, что их бешеная скачка по щиколотки в песке продолжалась никак не менее минут двадцати – двадцати пяти по его ощущениям. Обернувшись в сторону Музы, и поймав её смеющийся взгляд, он оглядел себя и поспешно запахнулся.

– Надо было всё-таки одеться, – смущённо пробормотал он. – Сами же меня тогда отговорили.

– А кого ты тут, собственно, стесняешься? – поинтересовался Муз.

– Да хоть бы и тебя, – огрызнулся Валера, – или вон тех, которые на дороге.

Грек посмотрел на дорогу и бредущие по ней фигуры, будто только теперь их увидел. Затем он окинул своего автора, напоминавшего сейчас песчаную скульптуру, на которую какой-то шутник набросил халат, оценивающим взглядом, и изрёк:

– Твоё тело, разумеется, вряд ли бы вдохновило Мирона на создание, к примеру, статуи Аполлона. Однако, и каких-либо уродств, коих можно было бы стыдиться, я у тебя не замечаю. А как считаете вы, мадам? – обратился он уже к Музе.

Та не выдержав больше, прыснула смехом, прикрывая рот ладошкой, чем окончательно смутила несчастного писателя.

– А что до тех на дороге, – подчёркнуто невозмутимо продолжал грек, – так это всего лишь образы, тени рабочего процесса автора под покровительством музы. И поверь, им до тебя уж точно нет никакого дела, стой ты хоть не просто голым, а и вовсе без кожи.

– Ну да, тем сумасшедшим воякам, чуть не пристрелившим меня, тоже не было никакого дела. Хотя на мне находилась не только кожа, но и халат поверх неё! – съязвил раздражённый смехом Музы Валера.

Девушка почувствовала себя виноватой:

– Прости, – сказала она, – я смеялась вовсе не над тобой, а над ужимками этого клоуна, – и она указала рукой на грека. – Может, лучше поглядим, на кого мы натолкнулись в этот раз? – предложила она, в надежде сменить тему.

Все трое уставились на персонажей, заполнивших всю дорогу и в ширину и, насколько хватало глаз, в длину. Муз с презрительной усмешкой, слегка приподнявшей правый уголок его губ. Муза с тревогой, совершенно не относящейся, надо отметить, к происходящему на шоссе. Валерий, сразу позабывший о своём небольшом конфузе и насмешках грека, с ненасытным любопытством ребёнка, впервые попавшего на выступление факира.

Собственно, всё происходящее с ним теперь и воспринималось Козорезовым, как путешествие в мир чудес. Он словно Алиса, преследуя Белого кролика, провалился в нору и оказался в мире, где реально оживали как самые смелые, так и самые нелепые фантазии. А уж, какие необыкновенные существа сопровождали его в этом путешествии. Девушка, любившая когда-то самого Александра Великого, чьи формы теперь контролировало его – Валерино подсознание. И язвительная абстракция, утверждающая, будто является ни много ни мало его музой.

А как любопытно, оказалось, наблюдать в этом необычном месте за сюжетами, чётко скомпонованными по объединяющим их признакам. Козорезов подумал вдруг, что любой литературный критик или литературовед с лёгкостью отдали бы год жизни, а то и больше, лишь бы хоть раз, хотя бы на час оказаться здесь.

И тут прозвучал выстрел, следом ещё один, через секунду ещё. Где-то совсем близко оглушающе завыла сирена. Наученный недавней встречей с агрессивными персонажами сюжетов боевиков, Валера, мгновенно отбросив все благостные мысли о чудесной стране, как подкошенный рухнул лицом в песок.

Он досчитал до двадцати, потом до ста, но никакого свиста пуль, никаких взрывов не услышал. Да и выстрелов больше не было. Только беспощадно насиловала слух неугомонная сирена. Чуть дальше звучала ещё одна, ещё тише и дальше третья, а за ней уже общим фоном сигналила, казалось, вся дорога. Осторожно приподняв голову и посмотрев в сторону дороги, он убедился в том, что так оно и было на самом деле. Весь путь, насколько хватало глаз, сверкал красно-синими огнями.

Повернув голову поочерёдно направо и налево, он с удивлением обнаружил своих спутников стоящими на прежних местах. Ни тот ни другая и не думали искать укрытие. А ведь в прошлый раз они буквально сами, сбив с ног, вдавили его в землю, а девушка даже закрыла своим телом. Тогда он решил посмотреть на происходящее на дороге повнимательнее, сохраняя, однако, известную осторожность.

В двадцати шагах прямо напротив него на обочине, широко раскинув руки и ноги, лежал человек. На корточках рядом с ним устроилась молодая женщина, судя по спецодежде, медик. Она что-то говорила двум стоящим рядом мужчине и женщине в штатском. Оба стоявшие слушали доктора весьма рассеянно, а лежащим, казалось, и вовсе интересовались мало. Гораздо больше их занимало взаимное общение. При этом мужчина использовал богатую мимику, то закатывал глаза, то улыбался, то строил рожицы. Женщина же отвечала односложно и была предельно собрана и серьёзна. Ни слова из разговора слышно не было, ибо всё перекрывал не смолкающий ни на минуту вой надоевших уже сирен.

Вокруг этой группы, словно вокруг центра мироздания, беспорядочно роились сателлиты-статисты. Чем они занимались все вместе, или хотя бы каждый в отдельности, понять было не возможно. Чуть в стороне стоял длинный и широкий автомобиль, судя по работающей мигалке на крыше, и являвшийся источником мерзкого воя. Рядом со скучающим видом расположились два толстых мужчины. Их форма цвета «Navy Blue» и начищенные бляхи позволяли безошибочно классифицировать их, как офицеров полиции. Причем принадлежащих к Департаменту Полиции Лос Анжелеса.

– Не наши, – заключил Козорезов.

– Разумеется, не наши, – поддержал его, незаметно подошедший грек. – Погляди внимательнее – тут больше половины чернокожих.

– И три азиата, и пара латиносов, – добавила возникшая с другой стороны Муза.

В эту секунду, откуда не возьмись, появился ещё один автомобиль. Из него легко выбралась уже не молодая, но холёная мулатка в строгом деловом костюме. При её появлении статисты засуетились ещё усерднее, полицейские, насколько смогли, подобрали животы, мужчина в штатском прекратил паясничать и вместе с серьёзной напарницей направился на встречу вновь прибывшей.

– На доклад отправились, – прокомментировал происходящее Муз.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Козорезов. – Ни черта же не слышно.

– Ты меня поражаешь, Валерий! – Вступила в разговор девушка. – Это же сцена «стандарт +++»! Заметь, не просто «стандарт», в которой авторы ещё позволяют своей фантазии маневрировать, а «три креста»!

– А «три креста» – это намертво, – поддержал её Муз. – И безнадёжно, как на католическом распятии.

Слушая спутников, Козорезов упустил момент, когда и откуда у тела жертвы появились ещё двое в штатском. Одеты они были поскромнее первых двух, да и фигурами, и лицами смотрелись явно попроще. Поздоровавшись с медэкспертом и мельком взглянув на тело, они направились было в сторону своих, бес сомнения, старших товарищей. Однако, заметив, что те беседуют с мулаткой, остановились, перекинулись парой фраз, всё так же неслышимых из-за сирены, и остались ожидать окончания доклада в сторонке.

– Стопроцентные «три креста»! – с каким-то даже удовольствием констатировал грек.

Валера недовольно поморщился. Муз порой начинал его от чего-то раздражать. Толи вот этой своей безапелляционностью, толи нахальным тоном, на который всё чаще и чаще переходил. А ведь муза выглядит такой, какой я сам её создаю, вдруг вспомнил он, и расстроился.

Рядом с ним на корточки присела девушка, и нежно потрепала его запорошенные пылью волосы на голове.

– Ну что ты, чудак! – видимо иначе поняв причину его расстройства, сказала она. – Он прав. Сам посмотри. Вдоль дороги. Направо и налево.

Без особого желания он всё же последовал её совету и был поражён.

Буквально через каждые метров двадцать сцена на дороге повторялась! Снова тело на обочине и склонившийся эксперт. Снова двое в штатском. Опять машина с мигалкой, вой сирены и два толстяка-полицейских. И даже суетящихся вокруг статистов, казалось, было ровно то же количество.

– Не понимаю, – удивился Валера, – зачем столько одинаковых сюжетов? Если это создано разными авторами, то тут чистой воды плагиат.

– Авторы действительно всякий раз разные, – подтвердил грек. – Хотя я не стал бы называть их столь благородным именем.

– А как бы ты их назвал? – поинтересовалась Муза.

– Сборщики.

– Почему?

– Ну, ты же не станешь почитать автором, к примеру, нового автомобиля того, кто просто внёс в его облик некоторые изменения. Поменял на старом резину с высокого профиля на низкий, обивку сидений с велюровой на кожаную, и перекрасил кузов в другой цвет.

– Всё равно не понимаю, – упрямо повторил писатель. – Может, наконец, кто-нибудь объяснит мне толком.

– А ты присмотрись внимательнее, – посоветовала ему девушка, – это не одинаковые сюжеты, это вариации одного и того же сюжета. Видишь?

И присмотревшись, Козорезов и правда, увидел разницу. Во втором случае, главными героями-напарниками оказались не мужчина и женщина, а две женщины. Причём одна из женщин продолжала изображать сосредоточенную серьёзность, в то время как вторая буквально пародировала мужчину из первого варианта. А их начальником вместо мулатки оказался пожилой лысый негр.

Взглянув вдоль дороги в противоположную сторону, Валера вновь обнаружил некоторые перемены в персонажах, хотя сама сцена оставалась прежней, разве что труп оказался женским. Теперь напарниками были два мужчины – чёрный и белый. Чернокожий был в возрасте, подтянутый и аккуратно подстриженный и выбритый. Белый являл собой его полную противоположность. Он был молод, растрёпан, носил длинные волосы и видавший виды джинсовый костюм. И в целом выглядел не совсем психически здоровым человеком.

Дальше и вправо и влево вид уже заслоняли предыдущие сцены. Но, судя по доносящимся оттуда звукам всё той же сирены и всполохам полицейских мигалок, и там происходило всё то же самое.

– Абсолютно всё то же, – кивнула Муза.

– Но это же халтура! – возмутился Козорезов.

– Разумеется. Только они называют это кинобизнесом. Хотя цели и методы их достижения одинаковые в обоих случаях. Получить как можно больше за как можно меньшее время, сляпав на скорою руку нечто внешне напоминающее произведение.

– Сначала, – пустился в объяснения грек, – берётся действительно хороший фильм, имевший успех у зрителя, и на его основе создаётся сериал с теми же главными героями. На этом этапе ещё требуется, пусть и не самая квалифицированная, но всё же работа автора.

– Почему «не самая квалифицированная»? – не согласился Козорезов. – «Приключения Шерлока Холмса» Конана Дойла или «Пуаро» Агаты Кристи – своего рода и есть сериалы. Но никто не может назвать Кристи и Дойла слабыми писателями.

– Но и никому никогда не придёт в голову поставить этих уважаемых авторов в один ряд с Толстым, Достоевским или Гоголем, – улыбнулась девушка.

– Хорошо, – примирительно произнёс грек, – беру назад свои слова про квалификацию.

– То-то, – довольный своей маленькой победой, усмехнулся писатель.

– Правда, я и говорил, что на этом этапе превращения фильма в сериал, авторы ещё востребованы. А вот дальше, при условии, что и сериал зрители примут с энтузиазмом, и начинается то, последствия чего мы сейчас видим перед собой.

– В дело вступают сборщики, – подсказала Муза.

Снова спутники повторили свой трюк по разделению его внимания, заметил Валера. Это было даже приятно, когда попеременно сменяясь, звучали то огрубевший от сухого воздуха этого мира голос грека, то мягки с нотками нежности голосок Музы, если бы только не приходилось постоянно вертеть головой справа налево.

– Да, сборщики, как я их называю, или можно ещё – реконструкторы, – продолжил Муз. – Они берут этот удачный сериал и вносят в него небольшие изменения, не затрагивающие самой сути сюжета. Меняют имена, пол, возраст и расовую принадлежность героев. Переносят действие в другой город, переиначивают название конторы, которая, как в нашем случае, ведёт расследование и так далее.

– Чикагское бюро расследований превращается в Нью-Йоркский Центр Криминальной Экспертизы, к примеру, – подхватила Муза. – Начальница превращается в начальника. Да и всем прочим героям, и главным и второстепенным, меняют их пол и цвет кожи. Так же и со специализацией. Главный герой или героиня может быть полицейским детективом, оперативником ФБР, коронером, частным сыщиком и кем угодно ещё. При этом существует лишь несколько незыблемых правил, вызванных к жизни пресловутой политкорректностью и воинствующим феминизмом.

– В роли начальника могут выступать либо чёрный мужчина, либо женщина. Ещё лучше – чернокожая женщина.

– Белый мужчина начальник встречается только в старых лентах, снятых не позднее восьмидесятых годов прошлого века.

– Та же беда с парой главных героев. Ими не могут быть двое белых мужчин. Один должен быть негром или женщиной. Даже если это две белые женщины, то одна всё равно должна иметь какие-нибудь испанские корни и быть брюнеткой. Кроме того один из напарников всегда педантичный до упёртости слуга закона, в то время, как второй – всего лишь консультант, безбашенный анархист. Однако именно он и раскрывает все дела.

– А ещё у обоих главных героев должно быть тяжёлое детство. Например, сиротство после гибели родителей, или жестокий отец, либо отец и вовсе преступник. В общем, всё что угодно, лишь бы было воспоминаниями, о чём выдавить слезу из напарника и зрителя в промежутках между расследованиями.

– Вот так тяп-ляп, – подытожил грек, – и готов новый детективный сериал.

– Куда же смотрят голливудские музы? – возмутился писатель.

– А в Голливуде нет муз, – развела руками девушка, – музы призваны вдохновлять творцов. А вдохновение и, как ты выразился, халтура и близко не стояли.

В это время на дороге начало что-то меняться. Смолкли сирены, погасли мигалки, и толстые полицейские с трудом втиснулись в свои машины. Вернулись по машинам начальники. Главные герои, захватив по пути, ожидающих их младших сотрудников и экспертов, скрылись в огромных чёрных фургонах. Трупы встали, отряхнулись и присоединились к статистам. Те, в свою очередь, выстроились в колоны позади автомобилей и фургонов. Ещё мгновение, и вся дорога пришла в движение.

– Концерт окончен! – провозгласил Муз и зааплодировал.

Ошарашенный Валера никак не мог оторвать взгляд от марширующего в общем строю, только что ожившего, покойника.

Глава 7

– Какой ты всё-таки впечатлительный, – помогая подняться Козорезову, с улыбкой посетовала Муза. – Это же не живые люди, а только образы.

– Он же писатель! – подняв вверх указательный палец правой руки, изрёк грек, – А для этой породы образы зачастую кажутся более реальными, чем люди.

Он приподнялся на цыпочки и, вытянув шею, некоторое время всматривался в ту сторону, откуда нескончаемым потоком всё шли и ехали полицейские и преступники, жертвы и эксперты-криминалисты.

– Вот же, Аид их подери, плодовитые сборщики, – проворчал Муз недовольно, – и в каждом варианте серий по двести! Да мы здесь можем неделю проторчать, пока они все пройдут. А нам бы поторопиться не мешало.

– Может, подождём, пока они остановятся снова? – предложил, пришедший в себя после зрелища оживающих трупов Валера.

– Они могут больше и не остановиться. Я вообще удивлён, с чего это они решили перед нами сцену разыграть. А мы и рты разинули, вместо того, чтобы моментом воспользоваться и на ту сторону перейти.

– Плотно идут, – отметила девушка.

Козорезов некоторое время рассматривал движение на дороге. Может это и были только образы, но бесплотными они отнюдь не выглядели. Правда, о физических свойствах этого мира он по-прежнему знал весьма не много.

– Может нам пройти прямо сквозь них? – даже он сам не услышал уверенности в собственном голосе.

К его удивлению, его спутники неожиданно заинтересовались предложением, и некоторое время его увлечённо обсуждали. Но по прошествии нескольких минут пришли к общему выводу. Если кто и способен пройти, то только сам писатель, ибо он этому миру телесно не принадлежит. А вот абстракциям, коими являлись обе музы, через образы не протолкнуться. А так как продолжать путь в одиночку Валере бессмысленно, надо придумать что-то ещё.

Стали думать, продолжая наблюдать за шествием.

– Ковбой, ты заметил, – внезапно воскликнула девушка, – между отдельными вариантами есть вполне приличный зазор!

– Заметил, – поморщился грек, – но учитывая ширину дороги, проскочить всё равно не успеем даже на скорости.

– А и не надо на скорости, – на лету уловив мысль Музы, произнёс Козорезов. – Подстроимся под их скорость, внедримся в этот промежуток и, шагая вместе с ними вперёд, одновременно станем потихоньку продвигаться поперёк.

И девушка, и грек одновременно воззрились на своего автора. Только в глазах первой светилось восхищение, взгляд второго выражал удивление.

На всякий случай Муз ещё раз внимательно присмотрелся к продвижению когорт образов по дороге, оценивая возможность предложенного манёвра. Судя по плотно сжатым губам и насупленным бровям, он был явно не доволен, что столь удачная мысль не посетила его первым. А вот чего он не заметил, так это того, как внимательно в этот момент игру чувств на его лице рассматривает Муза.

Но в следующее мгновение он снова овладел контролем над своей мимикой. Физиономия его разгладилась, грозная складка между бровей над переносицей исчезла. И вот уже губы его растянулись в широкой улыбке, а в глазах появился озорной блеск.

– А что! Хорошая идея! Должно получиться! – он подмигнул девушке. – Видала, какого автора ты покинула. Умён, находчив, Изобретателен!

– Я его не покидала, – медленно выговаривая слова, произнесла она, всё ещё под впечатлением, от явившегося ей на лице Муза минутой ранее.

По виду весьма довольный больше самим собой, нежели своим симбионтом, грек подошёл к Козорезову и хлопнул его по плечу. От хлопка над обоими взвилось и зависло облачко песчаной пыли.

– Молодец, Валера! Хорошо мыслишь, писатель.

Валера, смущённый похвалой, посмотрел на девушку. Её одобрение доставило бы ему, признаться, гораздо больше удовольствие. Но Муза, глубоко задумавшись, никак не отреагировала на этот призыв.

– Ладно, – произнёс слегка расстроенный невниманием с её стороны Козорезов, – чего стоим-то? Давайте уже действовать. То сами подгоняете, то тормозите.

Не тратя более время на разговоры, все трое направились к дороге, до которой было не далее двух десятков метров. При этом грек с подозрением наблюдал за Музой, двигавшейся, будто во сне.

Приблизившись вплотную так, что идущие мимо образы едва не касались их плечами, остановились. Невзирая на фактическое отсутствие расстояния, бодро шагающие к одним им ведомой цели, абсолютно никакого внимания не обращали на трёх путешественников. Их толи игнорировали, толи просто не видели.

– Короче, так. Моя идея – мне первым и пробовать, – заявил Валера. – Тем более, если верить вам, мне там в любом случае ничего не угрожает.

Ответом ему было молчание. Грек, очевидно, уже всё сказал, и теперь его больше интересовала ушедшая в себя Муза. Девушка, и впрямь, где-то витала. И было не понятно, как в таком состоянии она собирается проделать весьма не простой трюк, дабы перебраться на противоположную сторону дороги.

– А ну вас!

Тряхнув головой, дабы взбодриться, Козорезов зашагал по обочине, стараясь подстроиться к скоростному режиму колонны. Это ему удалось довольно быстро. Тогда он намеренно слегка сбавил темп, и теперь он постоянно оглядывался через левое плечо, выискивая глазами тот самый зазор между отдельными вариантами спешащего куда-то сюжета.

Едва поравнявшись с таким зазором, он снова прибавил шаг, и некоторое время шёл рядом. Решив, наконец, что полностью свыкся с общим темпом, Валера начал постепенно смещаться влево. Получаться стало не сразу. При первом смещении он слишком ускорился и едва не налетел на спины впереди идущих. При втором, соответственно переборщив с притормаживанием, чуть не попал под ноги следующих позади. К счастью, зазор оказался достаточно широк, чтобы ошибки не стали роковыми.

А дальше стало легче. Приноровившись, Валера так ускорил своё поперечное перемещение, что остальной путь преодолел за время более короткое, чем потратил на синхронизацию шага и первые два смещения.

Наконец, оказавшись на противоположной стороне дороги и отдышавшись, он обнаружил, что его спутники всё это время сопровождали его по обочине, внимательно наблюдая (в основном грек) за его манёврами. Козорезов призывно помахал им рукой, и выразительно постучал по левому запястью, намекая на время, которое не ждёт.

К его крайнему изумлению, первым повторить его подвиг отважился не Муз. Хотя, надо заметить, он уже почти было собрался, как вдруг в очередной, поравнявшийся с ними промежуток, нырнула девушка. Да так ловко начала продвигаться по нему, будто целыми днями только в этом и упражнялась. Не удивительно, что уже через пару минут она оказалась стоящей рядом со своим любимым.

Козорезов внимательно посмотрел ей в глаза. Она не улыбнулась, но и оцепенение явно спало. По крайней мере, выглядела Муза теперь вполне адекватной.

– Я немного испугался за тебя, – произнёс Валера, взяв её маленькие ладошки в свои руки. – Что с тобой было?

– Да так, задумалась, – уклончиво ответила она.

– О чём, чёрт возьми? Ты выглядела, как зомби!

Девушка оглянулась. На той стороне Муз только-только сровнял шаг с колонной и теперь ждал подходящей прорехи в строю.

– Понимаешь, – начала Муза, – я видела его лицо, когда ты нашёл выход из положения, и предложил способ перебраться через дорогу. Он разозлился. Нет, скорее он был в ярости!

– И что? – не понял Валера.

– А то, что, когда ты смотришь на музу, то видишь то, что желаешь увидеть.

– Это я уже понял.

– А тогда ты на него не смотрел!

– Ты хочешь сказать.., – Валера оторвал взгляд от девушки и посмотрел на дорогу, где грек уже преодолел почти половину пути.

– Он тебя ненавидит!

– Тогда к чему весь этот цирк? – удивился писатель.

– Он любит только себя, – будто не слыша его, продолжала Муза. – Я уверена, что он и хотел бы всё сделать сам и стяжать все лавры себе одному. Но он, почему-то, не может обойтись без тебя. Ты ему зачем-то нужен.

– Правильно, – кивнул Валера, – я же его автор.

– Не то, – отрицательно покрутила головой девушка, – хотя, – подумав, решила она, – быть может, и то. Ты нужен ему, как писатель. Вот только главным в вашем союзе, абсолютно главным, мечтает быть он.

Муз тем временем удачно завершив переход, улыбаясь во все зубы, неспешной походкой направлялся к ним.

– Я не очень понял твою тревогу, – заметив его приближение, тихо произнёс Козорезов, – но обещаю подумать.

– Опять о любви воркуем, голубки? – продолжая улыбаться, поинтересовался подошедший к ним грек.

– За тебя переживали, ковбой, – как ни в чём не бывало, улыбнулась в ответ девушка. – Но, как оказалось, напрасно. Ты здорово справился.

– Но не так лихо, как ты, – хотя Муз и продолжал при этом искриться улыбкой, в его голосе явственно звякнул металл. – Ты прошла так, словно занимаешься подобными упражнениями по несколько раз в день уже лет сто. Не поведаешь нам, как тебе это удалось?

– Просто повезло, – отмахнулась Муза.

Некоторое время грек буквально сверлил её глазами. Валера это чувствовал. А внешне обе музы просто лучились взаимной симпатией. И пока абстракции вели свой незримый бой, как казалось теперь Козорезову, за его расположение. Сам он решил немного прогуляться.

Местность по эту сторону дороги резко шла на подъём. Но на высоте метров десяти он резко заканчивался. Чтобы разглядеть местность за этим пригорком, Валера решил совершить маленькое одинокое восхождение. Спутников он оставил выяснять отношения.

Теперь, после разговора с Музой, он решил для себя, что дело тут в банальной ревности. Ведь и среди людей не редко случается, что лучший друг и любимая девушка никак не могут поделить между собой предмет своей привязанности. А тут ещё и профессиональная гордость задета, причём с обеих сторон.

Продолжая подниматься, Козорезов вдруг поймал себя на мысли, как легко он за каких-то несколько коротких часов привык к обществу воплотившихся муз. Хотя ещё вчера считал их, в лучшем случае, мифическими аллегориями вдохновения у древних греков. Да что там ожившие музы, он уже начал воспринимать художественные образы, как живые существа. От чего и испытал недавно шок при воскрешении трупа в эпизоде. Тут он вспомнил о предостережении Муза на счёт возможности застрять в этом мире, превратившись в его часть, если воспринять его слишком близко к сердцу и сродниться с ним душой. От этого воспоминания неприятный холодок пробежал по его спине.

Тем временем подъём закончился. Пригорок оказался валом, идущим вдоль всей дороги, насколько хватало взгляда. Позади внизу прямой лентой лежала трасса, по которой тёмной массой всё шли и шли образы. А вот впереди, где-то на полпути к горизонту, дрожало над вечными песками неясное марево.

Вот чего здесь Валера меньше всего ожидал увидеть, так это мираж – призрачное ведение в призрачном мире. Какая-то нереальность в нереальности. Как по матрёшкиному принципу, но с поправкой на нематериальность мира.

Присмотревшись внимательнее всем своим единичным на оба глаза пока ещё, слава богу, зрением, он смог рассмотреть некоторые детали видения. Всё, что удалось идентифицировать, вполне соответствовало стандартным представлениям обывателя о миражах в пустыне. Зелёный оазис, пальмы, а посреди него нечто большое с башнями – толи дворец, толи монастырь. Всё это колебалось и меняло формы.

При виде зелени и пальм оазиса, Козорезов решил, что сейчас должна возникнуть жажда. Ведь он не пил с самого утра, а «сушняк» после вчерашнего баловства с «Бехеровкой» уже давно должен был себя проявить. Однако, в отличие от него, организм так не решил. Пить совершенно не хотелось. И это при том, что он ещё и изрядно потел при перебежках по щиколотку в песке. Оставалось лишь ещё раз удивиться своеобразной природе этого мира.

Под ногами зашуршало. Валера посмотрел вниз и обнаружил, что часть бархана песчаным ручейком сползла к его подножью, обнажив у вершины почти правильной круглой формы валун. Но в следующее мгновение валун открыл глаза, и смачно сплюнул через возникшую несколько ниже глаз щель полную белоснежных зубов, оказавшуюся ртом. Привыкший уже, казалось, ко всему здесь Козорезов всё же довольно громко ойкнул.

Валун, в свою очередь, вздрогнул, поднял глаза и пару секунд рассматривал писателя. Затем из-под песка, напомнив фильмы про восставших мертвецов, выпросталась рука. Её пальцы ловко нащупали в промежутке между ртом и глазами нос, и звучно высморкали его. Пока первая рука вытирала сопли о бархан, появилась вторая и стряхнула песок с остальной части валуна. От этого акта очищения загадочный глазастый и рукастый валун превратился в лысый череп человека, закопанного по самый подбородок.

– Ты кто такой? – с опаской глядя снизу вверх на писателя, спросил череп.

– Валера, – представился Козорезов, сделав на всякий случай шаг назад.

Череп на пару секунд задумался.

– На слуг Того ты, Валера, вроде не похож, – сделал он, наконец, вывод.

– Кого того?

– Пожирателя!

– Кого?

Бывший валун внимательно посмотрел на писателя, прикидывая что-то.

– Думаю, что понимаю, – заключил он, – твой сюжет отъели с головы. Ты из второстепенных, или из массовки?

– Как отъели? – удивился Валера, не обратив никакого внимания на вопрос.

– Ням-ням, – и череп противно пощёлкал зубами, изображая процесс. – Совсем памяти лишился, бедолага. Давай ко мне.

– Куда? – не понял писатель.

– Сюда, – обе руки указали большими пальцами вниз.

– А что ты там делаешь?

– Прячусь, разумеется! Вот же бестолковый огрызок попался.

По всему выходило, что неожиданный собеседник вовсе не нуждался в помощи, как Саид из «Белого солнца пустыни». Напротив, он закопался сам, прячась от какого-то Пожирателя. За кого же он принял меня? Подумал Козорезов. Какой такой огрызок?

– Ты шёл-то куда? – совершенно прекратив опасаться писателя, но, не покидая своего убежища, поинтересовалась голова.

– Мы к Колыбели пробираемся! – охотно сообщил Валера в надежде, что новый знакомый подскажет им кротчайший путь.

– С ума сошёл? – глаза лысого округлились от неподдельного ужаса. – Не ходи туда!

– Почему?

– Сожрут!

– Как?

– Молча! Скрипя зубами!

– Это метафора такая? – улыбнулся Валера.

– Да какая, к чёрту, метафора! – вскипел лысый. – Такого противного скрипа вовек не забыть! Мне повезло, что сюжет затянуло сразу, едва мы покинули Колыбель. Не успели развернуться на зов, и он сожрал нас с хвоста – всех статистов, всех второстепенных и почти до меня добрался.

– Так ты – главный герой! – догадался писатель.

– Вроде того, – согласился череп. – Если б мы успели до своего автора добраться, может ещё и пронесло бы.

– А что помешало?

– Да набрался он, прошлой ночью какой-то импортной гадости, – брезгливо поморщившись, ответил лысый. – Мы притормозили до утра, как муза посоветовала, тут нас за хвост и прихватили. Теперь меня ищут. Без главного героя сюжет не сюжет, как рагу из кролика без кролика!

Козорезову поплохело. Неожиданно всплыло откуда-то в памяти, что в его гениальном исчезнувшем сюжете герой и впрямь был лыс, как коленка. Неужели и правда этот окопавшийся беглец и был всем, что осталось от его надежды на бессмертие в одном ряду с классиками? Но погодите, подумал он, этот сюжет ожидала муза. Женский род! А его грек уж точно не женщина. Значит, с алкоголем просто совпадение. Мало ли писателей периодически напиваются в зюзю импортными напитками?

– А что там? – немного успокоившись, спросил он голову, указывая в сторону, где над песками продолжал клубиться мираж.

Оборачиваться обладатель лысого черепа не стал, да и не смог бы. Но, он явно хорошо знал местность и то, что этот остаток зверски, надо понимать, съеденного сюжета, называл миражом.

– Это город Затерянных Душ. Туда лучше тоже не ходи. Пожиратель рано или поздно доберётся и до них.

Сзади послышались чертыханья, вперемешку с шорохом осыпающегося песка. На бархан лезли отставшие от своего автора музы.

– Вот чёрт, – череп снова сплюнул, – ни слова про меня! – и он так резво вновь себя закопал, что уже через минуту сама встреча показалась Козорезову миражом.

Глава 8

Грек и Муза достигли гребня вала одновременно. Муз изо всех сил старался изобразить из себя запыхавшегося на подъёме путника. При этом он, как бы исподволь, рассматривал своего автора. Пока ещё такая опека Валеру забавляла.

– Ты с кем-то разговаривал? – спросил он писателя.

– Разве что с песком, – не сильно греша над истиной, мрачно ответил Козорезов.

– Что случилось? – более чуткая Муза раньше почувствовала настроение своего любимого. – Ты словно увидал…

И тут она проследила его взгляд. Мираж, как оказалось, никуда не делся. Его видели все трое. Вот только реагировали по-разному.

– Ну, кто бы мог подумать, что у этого слепого до сих пор такая мощная харизма, – пробормотал грек. Он снова казался чем-то недовольным. Правда, Валера к пессимизму Муза уже практически привык, потому и не обратил внимания на то, как шевельнулся песок у его ног.

– Это же Город Затерянных Душ! – забыв свои разногласия с Музом, благоговейно произнесла девушка и опустилась на одно колено.

Козорезов с интересом наблюдал за обоими. Сдавалось ему, что обе музы пытаются нащупать в его душе струны, на которых затем можно будет сыграть. Вот только отдавать любому из них власть над собой он ни в коей мере не собирался. А потому просто начал спускаться с бархана, старательно обойдя место, где прятался лысый.

Как он и предполагал, первым нагнавшим его оказался грек. Не то, чтобы он плохо думал о физических способностях женщин. Однако жизненный опыт подсказывал, что циничный, лишённый всякого юношеского налёта романтики, мужской мозг в решающих ситуациях реагирует быстрее.

– Зачем мы туда идём? – стараясь слышаться совершенно безразличным, поинтересовался Муз. – Если мне память не изменяет, мы торопились отыскать скоростную трассу к Колыбели. Или я нечто упустил?

– Не каждый день бываешь в идеальном мире, – нарочито безразлично ответил писатель, – и потом, при наших скоростях мы ещё успеем.

– Разумеется, успеем, – проворчал Муз. – Вот только зачем посещать по пути сумасшедший дом? Смотрите, как бы, утешая их, не оказались вместе с ними в шестой палате!

– Они вовсе не сумасшедшие, – возразила подоспевшая Муза. – Прежде, чем очернять Приют, ковбой, объяснил бы своему автору, кто в нём обитает.

Они уже спустились с вала, и, поскольку грек никак не среагировал на предложение девушки, Козорезов резко остановился и сел прямо на песок, запахнув полы халата над коленями под поясом.

– Девочки и мальчики, слушайте, – подражая голосу ведущего «Пионерской зорьки» из прошлого его папы, заявил он, – мне надоели ваши закулисные склоки. Не надо меня делить. Меня хватит и на любовь, и на творчество. Это, во-первых…

– Э-э, о чём это ты? – вырванный из мира собственных мыслей, растерялся грек.

– Ты дурак, Козорезов! – без обиняков констатировала Муза.

Теперь Валера и впрямь себя таковым ощутил. А следом пришло остальное отнюдь не сладкое понимание. Он начинал растворяться в этом мире. Он терял волю – самое главное, что отличает автора, от его персонажа. И он внезапно понял, и ничуть не сомневался в своей догадке о том, кто обитает в Городе Затерянных Душ.

– Я иду туда, – объявил он. – Вы со мной?

Девушка не колебалась и минуты.

– Я с тобой.

Чуть дольше возился грек, продолжая ворчать что-то про неполные сюжеты и слепых гениев. Однако, в конце концов, снова обругав непотребными словами само мироздание и всех богов по очереди, что заняло у него изрядно времени, Муз присоединился к паломникам.

– Хорошо, – заявил он, – я пойду. Но только ради того, чтобы спасти моего автора от чар слепого. И снова говорю, что мне эта затея совсем не нравится.

Все трое более не пререкаясь, отправились к горизонту, не доходя которого над песками высились миражи пальм и башен. И даже Валера не обернулся, и не увидел, с какой тревогой в глазах смотрел ему вслед последний осколок его пропавшего сюжета.

Все трое остановились перед призрачными воротами. На вид те выглядели вполне прочными, хотя и парили в проёме башни подобно туману. Рядом сидел привратник – седой старик с длинной бородой, одетый в сильно поношенную хламиду и со смешной остроконечной шляпой на голове.

– Гендальф? – удивился Валера.

– Что? – приложив руку ракушкой к уху, переспросил старик.

– Козорезов, перестань нас позорить, – прошипел Муз. – Если ты не заметил, пропадают пока только нереализованные сюжеты. Если встретим по пути сюжеты фэнтэзи, ты таких гендальфов в остроконечных шляпах сотни увидишь.

– Как и старух с помелами, – кивнула Муза. – И мальчиков с волшебными палочками, и девочек с контрабасами.

– Вы к кому? – вновь подал голос глухой.

– К слепому, – заявила девушка.

Удивительно, но, как оказалось, на этот раз старик расслышал хорошо. Трижды постучав костлявым кулаком в створки призрачных ворот, от чего те немедленно распахнулись, он указал пальцем куда-то вдаль.

– Вам туда.

Оба Валериных спутника благодарно кивнули, хотя сам он ничего не увидел в указанном дедом направлении.

– Пошли, – подтолкнула его Муза. – Сам же хотел. Теперь уже поздно разворачиваться – ворота закрылись.

Козорезов обернулся. Ворота и впрямь оказались закрыты. Помимо двух огромных засовов размером с железнодорожную шпалу, на створках пламенел затейливый узор наложенного колдуном заклятия.

Грек неожиданно повеселел.

– А не так всё и плохо, – бодро произнёс он, – побывать в этом мире и не поручкаться с Великим слепцом – это, как побывать в московском метро и не погладить нос собаки на «Площади Революции».

Валера заметил, как девушка бросила на его партнёра взгляд полный подозрительности. Это продолжалось не более одного мгновения. Но и грек, заметив его, казалось, несколько смутился.

Неловкую ситуацию разрешил, возникший, словно из-под земли загорелый до бронзоты невысокий мужчина, одетый в козлиную, судя по запаху, шкуру.

– Разрешите представиться, – улыбаясь во весь рот, полный жемчужного блеска зубов, скороговоркой произнёс он, – Одиссей! Для друзей и туристов просто Одя! Уши и, так сказать, глаза нашего мэра!

Заметив удивление в глазах Валеры, он поспешил объясниться:

– Вы бесконечно правы! Большей частью в этом мире живут ещё не получившие своего автора сюжеты. Я – одно из исключений. Великому Слепому нужен был помощник. А так, как женщин он на дух не переносит, пришлось остаться мне. А теперь из-за этого Пожирателя работы столько, что не приведи Зевс! Скрываем недоеденные им сюжеты, ну и вот таких писателей, – Одиссей подмигнул Валере.

– Не надо спешить, – проворчал Козорезов, – я тут не задержусь.

– Как знать, – ухмыльнулся Муз. – Если станешь так тянуть время, то реально можешь заменить Одю на посылках у Гомера.

Как-то незаметно за разговором перед путниками возник дворец, выполненный в стиле Афинского Храма. У дверей скучали за игрой в кости штук десять голых стражей. Из одежды на них были только сандалии и долгогривые шлемы.

– Беда с этими писателями, – снова озорно подмигнув Валере, заявил Одиссей, – пальцы они что ли жалеют лишний раз по клавишам побарабанить? Полгорода голышом ходит!

Совершенно не стесняясь пришельцев, пара бойцов лениво встала, подошли к дверям и толкнули их внутрь. Из недр дворца дыхнуло прохладой и благовониями. Обе музы жадно втягивали эти ароматы – они оказались в своём прошлом.

А вот для обоняния Козорезова эти вонючие курительные смеси были, сравни запаху компостной кучи в огороде на даче родителей. Если так реально пахло в античности, то он бы ни за какие коврижки не согласился бы там жить.

Трон с сидящим на нём старцем возник словно ниоткуда. Сидеть на мраморе даже жарким летом, тем более во мраке дворца, прямой путь к геморрою. От этого великий пиит оказался от пяток по шею укутанным в не выбеленную шерстяную материю. Шерсть «кусалась», от чего он постоянно ёрзал.

Слепец лишь успел открыть рот, как под сводами прозвучал бас:

– Мест в городе нет!

Старик пошамкал беззубым ртом, и хотел снова что-то сказать.

– Совсем нет! – прогрохотал тот же бас.

Слегка хохотнув и шлёпнув Валеру по плечу, оживился Одиссей.

– Они не по программе эмиграции, Ясон, – выкрикнул он, – туристы!

Слепец, похоже, ничего из разговора так и не понял. Из-за его спины вышел широкоплечий атлет, опять в одном шлеме.

– Так бы сразу и говорили, – неожиданно фальцетом произнёс он. – Стал бы я деда вывозить и трубу заплёвывать.

Он нежно поднял старика на руки и пересадил в кресло-каталку, которое очень удачно оказалось рядом.

– Нечего тут рассматривать, – неожиданно проворчал Гомер, отчаянно шепелявя. – А живому писателю тут и вовсе не место.

Валера вырвался из рук, неожиданно схватившего его Муза, и шагнул навстречу Великому Слепому. В нём неожиданно вспыхнула старая – ещё со школьной скамьи – нелюбовь к авторитетам. Ещё тогда, назло своей учительнице по литературе, он отказывался понять, отчего считается, что Пушкин писал лучше Баратынского, а длиннющие предложения Льва Толстого гениальны, тогда как его самого за то же самое критикуют.

– Я ищу свой сюжет! – громко объявил он. – И коль уж вы тут навеки застряли призраком, может подскажите: не забредал ли он к вам?

– Призраком.., – эхом отозвался старец. – И ты меня сменишь, когда Пожиратель покончит со мной. – Добавил он. – А за свой сюжет не бойся – он его не тронет.

Вспомнив окопавшегося неподалёку главного героя, Валера уныло покачал головой. Верить давно выжившему из ума деду причин не было.

– Уже тронул, – выдавил он из себя.

Рядом совершенно откровенно поперхнулся Муз. Девушка некультурно толкнула писателя в плечо, а затем начала стучать греку по спине.

– Ты рехнулся? – возмутилась она. – Он же твоя муза! Он бы уже знал.

– А ты богат, – скрипуче рассмеялся старик, – целых две музы. Правда, у меня, в своё время, было сразу три!

Отмахнувшись плечом от девушки, и убедившись в том, что Муз прокашлялся, Валера вновь вернулся к интересному старче. Всё-таки любопытно, как приобретаются сразу три музы. Хотя, слепец в молодости явно был красивым мужчиной. Как он, кстати, ослеп?

– Вот так и ослеп, – словно услышав мысли Валеры, пробормотал дед. – Думаешь, с кого я сочинил выбор среди трёх богинь Парисом?

– Так это был ты сам? – восхитилась Муза.

– Сам, – подтвердил слепец, промокая платком слезящиеся глазницы, – вот только богини не любят, когда выбирают не их.

– Разве, выбранная тобой Афродита, не могла тебе помочь? – удивился Муз. – Да кто она после этого?

Гомер грустно рассмеялся.

– Богиням нет дела до какого-то там пастуха, – произнёс он, – выбрал и выбрал. Может мне ещё и повезло. Не известно, какую бы казнь придумала Афродита, не выбери я её. А так я стал великим пиитом. Она обещала мне вечность, и я её получил!

– Здесь, в этом месте? – удивился Валера.

– Ты поймёшь, когда окажешься на моём месте.

Козорезов разозлился. Этот пророк в окружении своих собственных созданий его жутко начал раздражать.

– Я с богинями не якшался, – закричал он, – яблоки им не дарил. Своими собственными персонажами себя не окружал. И на ваше место не претендую. Некому и не за что меня вечностью ни благодарить, ни наказывать.

– Гоголя читал, писатель? – профальцетил Ясон.

– Ты о чём? – не понял Козорезов.

– Не стоит искать чёрта тому, у кого он за спиной!

И Ясон, и Одиссей рассмеялись так, будто сами читали Гоголя за три тысячи лет до его рождения.

– Тьфу на вас, – выругалась Муза.

– Я ж говорил – нечего сюда ходить, – сквозь зубы процедил грек. – Состарившийся ещё до новой эры псих, окруживший себя собственными персонажами и обрывками недосказанных сюжетов.

– Он что-то говорил про Пожирателя, – задумчиво произнёс Валера.

– Это тебе твой барханный друг подсказал? – усмехнулась Муза.

– Так вы всё время это знали! – возмутился Козорезов. – Знали и молчали? Какие же вы друзья после этого?

Валера гневно посмотрел на девушку.

– Но ты-то? – с укоризной произнёс он. – Знала про Пожирателя и молчала! Нас всех могли уничтожить.

– Ну, пока мы живы, Зевс подери, – с улыбкой произнёс Муз. – Тебе же сказали, что твой сюжет жив!

– А он жив? – Валера снова поймал подозрительный взгляд девушки.

– Разумеется, – довольно грубо ответил Муз.

– От чего ты так уверен? – Валера помнил полузакопанного куска сюжета в том вале на границе с дорогой.

– Что за пессимизм, – со вздохом произнёс грек, – я бы знал.

Одиссей тронул руку Ясона, и тот увёз старика куда-то в воняющую мглу. Сам он, где-то незаметно вооружившись медным мечом, приблизился к компании путников и, уставившись на девушку, утратив все признаки веселья, спросил:

– Узнать-то чего хотели?

– Про сюжет, – уже совсем неуверенно, глядя на внушительных размеров ножик, произнёс Козорезов.

– Тебе ответили, – продолжая внимательно рассматривать Музу, сказал герой. – Как ты стала человеком, муза? – поинтересовался он.

– Не тронь её, – посоветовал Муз, – иначе станешь иметь дело со мной.

Герой Илиады приторно улыбнулся и пошевелил мечом.

– Да, – добавил он, – и при встрече скажите Пожирателю, что тут не только я с Ясоном, но и весь состав «Арго». И мы давно уже созданные образы. Наши клинки вполне годятся даже для человека. – И он снова посмотрел на девушку. – Ему тут ничего не светит.

Началась игра в переглядки. Валера смотрел на Музу. Она смотрела на грека. А тот просто прожигал взглядом Одиссея. Так продолжалось пару минут, пока не появился освободившийся от поэта Ясон.

– Колыбель ищите? – Спросил он, как показалось Валере, совершенно равнодушно. – Это рядом. Дойдёте до дороги с историческими фантазиями, а там, чуть за холмами, трасса с космическими войнами.

– И зачем она нам? – поинтересовался Муз.

– Эти джедаи так быстро летают, – усмехнулся Ясон, – вмиг домчитесь до Колыбели. А уж там кому как повезёт.

– Спасибо, – сказал Валера.

Аргонавт как-то очень странно посмотрел на него. Толи с жалостью, толи с сочувствием. Так смотрят на щенят от случайного приплода, которых несут топить в ближайшем озере рачительные хозяева.

– Дорогу к нам не забудь, писатель, – порекомендовал он. – Гомер стар, прочие развоплотившиеся в этом мире писатели – совершенно не годятся для административной работы. Давно ждём молодого хозяина.

– Сплюнь через левое плечо, – посоветовала Муза.

Многоголосый смех был ей ответом. Из тени мрачных стен на свет вышли все древние герои. Муз попятился, а девушка заслонила собой Валеру.

– Я их провожу, – продолжая поигрывать мечом, пообещал Одиссей.

Глава 9

На этот раз у ворот их провожали два эльфа. Один высокий, ростом с человека, и с луком за плечами. Второй совсем крошечный и с крылышками, как у бабочки. Крылышки не ведали покоя, от чего малыш постоянно взлетал. Такая летучая судьба ему явно не нравилась, и он с завистью посматривал на лук и стрелы своего высокорослого собрата.

– Когда уже писатели договорятся на счёт эльфов и гномов? – как бы ни к кому не обращаясь, спросил Муз.

– Эльфы остроухие, гномы бородатые, – так же тихо произнесла девушка. – Только с ростом проблема.

– И с крыльями! – пропищал постоянно подлетающий на ветру малец.

– И с крыльями, – согласился грек.

Состояние последнего начинало Козорезова реально волновать. Муз стал хмурен и неразговорчив. Раньше он болтал без умолку. Теперь же, после встречи с Гомером, его было не узнать. Перспектива встречи с Пожирателем у Колыбели его, похоже, сломала. И Муза тоже это заметила. Валера обратил внимание на то, что после выхода из города Затерянных Душ, девушка старается держаться поближе к греку.

А за воротами их вновь ждал песок. Да и самих ворот не стало, едва путники переступили их порог. Оглянувшись, Козорезов увидел только всю ту же песчаную равнину. Даже вала с окопавшимся огрызком сюжета не было на горизонте.

– От чего в вашем мире такое однообразие? – спросил Валера без надежды на ответ, от занятых собою спутников.

– Ты забыл, – неожиданно ответила Муза, – в этом мире всё так, как ты себе представляешь. Лично я сейчас иду по влажной от дождя берёзовой роще.

– Это у меня, значит, такое бедное воображение?

– Это значит, что ты так расстроен, что весь мир кажется тебе пустыней.

– Но дворец Гомера мы все увидели одинаково, – ехидно заметил писатель.

– Ты так думаешь? – хмыкнула Муза. – Каким он тебе показался? Я не про призрачные ворота и колдуна в шляпе. Сам дом?

– Что-то на вроде храма Зевса, – уже осторожно, чувствуя подвох, произнёс он. – А вы его другим видели?

Девушка покосилась на мрачного Муза. Видимо ковбой и ей внушал теперь некоторое беспокойство.

– Это из той же истории, – наконец произнесла она, – от чего ты видишь свою музу представителем античного мира. Лично мне дом слепца показался пастушьей хижиной. Собственно, ты и сам слышал – он был пастухом.

Вот и верь теперь собственному зрению, подумал Валера. Для меня пески, для неё берёзовая роща. Может я, и правда, растворяюсь здесь? Он посмотрел вниз на свои волосатые ноги. По крайней мере, его халат пока не превратился в кольчугу.

– Зря он ждёт, – внезапно очнувшись от каких-то своих мыслей, произнёс Муз. – Ты не займёшь его место.

– А его сюжет? – Как-то очень резко спросила девушка.

При этих словах грек посмотрел от чего-то не на неё, а на писателя. Потом как-то неестественно рассмеялся и сказал:

– Рукописи, как правильно сказал один персонаж, не горят! Даже не написанные, добавлю от себя. Мой автор станет самым великим писателем!

– Зевс меня возьми, – выругалась девушка.

– Мне бы твою уверенность, – прошептал Валера.

Некоторое время шли абсолютно молча. Писатель изо всех сил старался с помощью воображения обратить надоевший песок под ногами в сочную траву. Но толи Муза пошутила, толи воображения не хватало – песок оставался песком. Девушка с тревогой за ним наблюдала и хмурилась. В её абстрактную головку никак не приходило мыслей, как бы поднять настроение своему возлюбленному. О чём думал – если он вообще о чём-то думал – грек, сказать не представлялось возможным. Его лицо ничего не выражало.

– Так, – не выдержала, наконец, Муза, – давайте-ка устроим привал. Вам не кажется, что пора кое о чём поразмыслить всем вместе, – она сделала ударение на последних двух словах.

– Мы же должны торопиться, – без особого, правда, энтузиазма, произнёс Козорезов, но всё ж таки послушно остановился.

Грек тоже остановился, но ничего так и не произнёс.

– Садитесь, – предложила девушка.

Все трое сели. Девушка опустилась на колени по-японски, Валера, сложив ноги по-восточному, Муз присел на корточки. Так образовался живописный кружок – джинсово-кожаная дама, смуглый мужчина в белом хитоне и молодой человек в банном полосатом махровом халате на голое тело.

– Вам обоим не кажется, – начала Муза, заметив, что никто другой инициативу проявить не спешит, если вообще желает, – что прежде чем соваться в Колыбель к этому пресловутому Пожирателю…

– Я бы теперь назвал это место Логовом, – горько усмехнулся писатель.

– … нам надо разобраться с имеющимися на этот момент в наших руках сведениями и разработать план действий?

Поскольку оба её спутника продолжали упрямо играть в молчанку, развивать тему вновь пришлось ей же.

– Что мы теперь знаем и чего не знаем?

Она поочерёдно посмотрела вначале на ковбоя, казалось полностью ушедшего в созерцание собственного внутреннего мира, а затем на Валеру. Тот, по крайней мере, смотрел на неё, что уже было не плохо.

– Мы теперь точно знаем, куда уходят сюжеты, и что там с ними происходит.

– Но не знаем, почему они уходят, – подал голос Козорезов.

– И с чего ты решила, что мы знаем их судьбу? – неожиданно очнулся грек.

Обрадованная и вдохновлённая уже тем, что обоих, наконец, удалось привлечь к разговору, Муза принялась бодро развивать успех.

– Не думаю, что нам так важно, почему они уходят, – предположила она, – если мы знаем конечную точку пути. А то, что с ними там происходит… разве не рассказали автору тот несчастный, не дожёванный лысый, и нам всем в Городе Затерянных Душ?

К её удовольствию, спутники окончательно очнулись и всё активнее принялись обсуждать создавшееся положение. Они спорили с ней, но того девушка и добивалась. Спор воспламеняет сознание и побуждает к работе разум. Помимо всего, в споре, как общеизвестно, рождается истина.

– Э-не! Нам вовсе не безразлично, что вынуждает сюжеты бросать своих муз и авторов и отправляться на заклание, если мы сами собираемся приблизиться к логову Пожирателя! – возразил оживившийся Валера.

– И от чего мы решили, – вторил ему Муз, – вернее сказать, почём мы знаем, что сюжеты там гибнут?

– Но лысый же рассказал..

– Лысый рассказал мне только, – подхватил мысль грека Козорезов, – что он сумел сбежать. И только это объективно. А его слова про «отъели» чисто его субъективное ощущение.

– Может у них там внеочередной Вселенский Слёт Сюжетов, – выдвинул предположение грек, – или курсы повышения качества! Почём нам знать?

– Но мы хотя бы знаем о существовании некоего «Пожирателя», который за всем этим стоит, – не сдавалась Муза. – Кроме того, я думаю, все по-прежнему согласны, что сюжеты надо вернуть?

Все закивали.

– Короче, мы, как и раньше, знаем, что ничего не знаем, – весело подытожил грек, – и как те аргонавты, продолжаем идти к известной цели без всякого понятия о препятствиях и испытаниях, которые нам предстоят.

И все трое дружно рассмеялись.

Подобный исход их маленького совещания ничуть не обескуражил, и уж тем паче не расстроил Музу. Главная цель оказалась достигнутой – боевой дух и хорошее настроение вернулись, на покинутые было места.

– А далеко ли до этой дороги исторических фантазий? – поинтересовался приободрившийся Козорезов.

– Не думаю, – немедленно ответил, уже оказавшийся на ногах грек, указывая рукой куда-то вдаль.

Также поднявшись, и Валера, и девушка, обнаружили почти на горизонте вьющуюся ленту дороги. Она казалось, шевелилась. Примерно так выглядит муравьиная тропа, если смотреть на неё с некоторого расстояния.

С той огромной скоростью, с которой писатель и его музы способны оказались передвигаться в этом мире, они уже через несколько минут с интересом наблюдали это движение, располагаясь в непосредственной близости. На этот раз они облюбовали невысокий холмик метрах в десяти, на котором, совершенно неожиданно для себя, Валера обнаружил пару кустиков чахлой травки, торчащих из песка. Видимо его усилия всё же дали некоторые, так сказать, всходы. Он некоторое время любовался ими, от чего, как ему показалось, травка даже начала приподниматься и наливаться сочными красками, но тут до него донеслось невнятное ворчание грека, и вполне отчётливый полный возмущения возглас Музы:

– Ну, нет, что за чушь!

С сожалением покинув свой оазис, он присоединился к остальным наблюдателям. И принялся высматривать причину их недовольства.

Сам Козорезов очень любил историю. Он даже несколько сезонов отработал на раскопках, нанимаясь на лето рабочим в археологические партии. А в путешествиях по миру в первую очередь интересовался не стоимостью лежаков на местных пляжах, а историческими достопримечательностями и музеями тех мест. Он с удовольствием читал труды древних философов, хорошо знал основные события и даты мировой истории. А уж историю родной страны мог бы, пожалуй, сам преподавать в школе.

От этого он не любил читать художественную литературу на исторические темы. Что уж говорить о кино. Теперь, взглянув на дорогу, по которой шествовали сюжеты, он только лишний раз убедился в своей правоте.

Мимо, как раз, проплывал сюжет, описывающий досуг Александра Македонского в покорённой Персии. Царь возлежал на коврах, а перед ним извивались в танце стройные девушки в бикини, прозрачных шальварах и с прикрытыми лицами. В отличие от Валеры, Александр явно получал от танца удовольствие.

– Как тебе красотки? – усмехнулся Муз.

– Вполне, – согласился писатель. – Их автор, вероятно, проводит вечера в стриптиз барах. Только к чему тогда писать о столь далёкой истории, если все твои знания о ней ограничиваются безграмотными фильмами и представлениями в соседнем кабаке.

– От чего же так? – откровенно подначивая, спросила его Муза. – Александр и по возрасту подходит, и рабыни перед ним танцевали.

Валера взглянул на улыбающуюся Музу.

– Ну, уж ты-то была там, и должна помнить. В то время не существовало ещё нижнего белья, даже простых трусов, не говоря уж о бикини, – ответил он ей в тон. – А первое подобие бюстгальтера и вовсе изобрели только в Римской империи, да и то далеко не сразу. Так что эти девочки должны танцевать перед царём либо голыми, либо в одних набедренных повязках.

– Хочешь, я тебе потом так станцую? – девушка игриво подвигала бёдрами.

Но Козорезов никак не мог успокоиться, ибо из него, как говорится, попёрло. Вся его неприязнь к произведениям, претендующим на историческую достоверность и их создателям, вырвалась, наконец, наружу.

– А что это за прикрытые лица? – возмущался он. – С чего бы рабыням закрывать лица от своего хозяина? Не говоря уже о том, что женщины даже свободные тогда ещё не были скованными догмами, не родившейся религии, и лиц не закрывали.

– Во даёт! – восхитился грек.

Танцовщицы давно уплыли в сторону Колыбели, а Валера всё кипятился, как забытый на плите чайник. А едва он начинал остывать, как Дорога преподносила очередной повод, словно кто-то специально подбрасывал дров в топку.

Теперь мимо шли пешие и конные, в шкурах, кольчугах, латах, а то и с голыми мускулистыми торсами героические воины всех времён и народов. Лица у них всех выражали суровую решимость умереть, не посрамив чести, в ближайшем же сражении. С жёнами и возлюбленными все они, похоже, уже попрощались, а с врагами собирались встретиться в ближайшем будущем, перебив попутно десятки и сотни их приспешников.

– Кто мне ответит, – вновь взвился Козорезов, – кто из авторов первым додумался поместить меч воина у него за спиной? Это же не карабин! Ладно ещё в фэнтэзи фильмах ради придания большей брутальности образу героя. Но в произведениях с претензией на историческую реалистичность! Ни в одну эпоху, ни в одной стране мира меч не вешали за спину!

Спутникам разбушевавшегося писателя становилось уже не до смеха. Они с ужасом представили себе, что начнётся, если на Дороге появятся сюжеты про средневековую Европу. Чистенькие, одетые в выглаженные камзолы от кутюр хорошо пахнущие бароны, образованные на столько, что между охотами и дуэлями пишут стихи прекрасным дамам. Это при том, что в действительности абсолютное большинство из них были тогда совершенно безграмотными. Одежда, хранившаяся сложенной в сундуках, выглядела соответственно, за неимением утюгов. И даже короли мылись не чаще пары раз за всю жизнь.

– А где их щиты? – не успокаивался, тем временем, Валера. – Конечно, щит мешает разглядеть стройность и мускулистость фигуры, но верить в то, что воин, хоть древнегреческий, хоть римский, хоть европейский ходил в бой с одним мечом – абсурд!

Спутники писателя переглянулись.

– Пора его отсюда уводить, – с тревогой произнесла Муза.

– Это точно, – согласился грек. – Благо здесь сюжеты двигаются медленно, промежутки между ними значительные, а Дорога не широкая. Переправимся все вместе.

Дружно подхватив, продолжавшего разгорячённо возмущаться Козорезова под руки, они силой потащили его на противоположную сторону. Им пришлось отвести его метров на пятьдесят и усадить на подвернувшуюся кстати кочку спиной к Дороге. Только тут им удалось перевести дух. А верная Муза ещё и привела в относительный порядок своего героя, расправив на нём многострадальный халат и пригладив волосы.

– Ему бы в критики, – подумала она вслух. – Видел, как распалился!

– Критиками, как и редакторами, становятся чаще всего несостоявшиеся писатели, – ответил ей Муз, – а мой автор скоро станет Великим писателем!

– Наш автор, – поправила девушка.

– Поздно спохватилась. Ты его оставила… как автора, – быстро добавил грек, заметив недобрый блеск в глазах спутницы. – Так что к нашей грядущей славе не примазывайся. Он только мой автор.

Какая слава, какое величие, думал меж тем, остывший Валера. Сижу почти голый посреди пустыни невероятного мира в странной компании, разговариваю с миражами, и гоняюсь за сюжетом, которого даже не помню. И что самое удивительное, отметил про себя он, ни есть, ни пить до сих пор не хочется. Может и я уже стал абстракцией. Может и впрямь предстоит сменить Великого слепого на посту мэра Города Затерянных Душ. Чем не карьера для писателя-неудачника.

Тут он, наконец, обратил внимание, что пока он предавался своим невесёлым мыслям, перепалка между его спутниками дошла до стадии «да, ты кто такой?». Оба стояли боком к нему и лицом друг к другу. Девушка, уперев руки в свои джинсовые бока, а грек, гордо сложив их на груди. Ещё с минуту послушав их, Козорезов коротко произнёс:

– Брэк.

Муз тут же опустил руки и сделал шаг назад. Однако Муза, похоже, отступать не собиралась.

– Что? – переспросила она, повернувшись лицом к писателю. – Ты слышал, какую чепуху он несёт? Это, оказывается, он из тебя писателя сделал!

– Сделает, – поправил тот.

– Сделает, – поправилась Муза.

– Великого!

– Не, ну ты это слышишь!

– Стоп! – рявкнул Валера. – Прекратить. Довольно! На минуту отвлечься нельзя – сразу собачиться начинаете.

Девушка обиженно поджала губы, считая себя невинно пострадавшей за правду. Грек же, хотя и отвернулся, но на его губах играла победная улыбка. Ведь автор официально не поддержал ничью сторону, а значит, фактически, как он полагал, оказался на его стороне.

– Всё, перекур окончен, – произнёс Козорезов уже спокойным голосом. – Пора добраться уже до пресловутой скоростной магистрали. Не терпится мне с этим Пожирателем поближе познакомиться.

Глава 10

– А как вообще появились музы? От кого вы произошли? – удобно устроившись в кабине попутного космолёта, несущегося над Дорогой в сторону центра этой бесконечной пустыни, поинтересовался Козорезов.

– Ого! Чего это тебя, дружище, в эзотерику потянуло? – неподдельно удивился Муз.

– Время в пути скоротать, – предположила девушка, закинув ноги на резервный пульт управления нелинейными гипердрайвами гравитационного скачка.

– Для общего развития, – сообщил Валера. – Согласись, не каждый день оказываешься в идеальном мире и передвигаешься верхом на образе звездолёта к Колыбели вдохновения, где тебя ждёт Пожиратель сюжетов.

При последних словах писателя грек поморщился, словно вместо сладкого яблока ему дали откусить неспелый лимон. Муза как-то нервно рассмеялась:

– Любопытство сгубило кошку!

– И сделало из обезьяны человека, – добавил Валера.

– Труд сделал из обезьяны человека, – поправил грек.

– Ты мне тут лозунги из трудовой колонии общего режима не декламируй, – посоветовал писатель. – Труд сделал из человека лошадь. А вот когда обезьяне стало любопытно можно ли как-то достать банан раньше, чем он свалится ей на голову сам, она и сделала первый шаг к хомо сапиенсу!

– Тогда таких хомов целый зоопарк и цирк в придачу!

– Не хочешь рассказывать, так и не надо, – Валера сделал вид, что обиделся. – Тайна, понимаешь, великая.

– Не тайна, милый, – спохватилась Муза, испугавшись, что любимый обиделся, в том числе и на неё. – Просто точно этого никто не знает, ведь не ты, не мы даже, не присутствовали при начале времён. Одни легенды.

– Легенды, как правило, это описание реальных событий, обличённое в доступную свидетелям форму, – процитировал Козорезов какой-то справочник, изданный обществом уфологов на деньги самого общества уфологов. – Валяй, Муз, время есть.

Писатель подмигнул девушке. Та просительно посмотрела на Муза. Грек театрально закатил глаза, уселся поудобнее на угловатом анигиляторе углового пространства, передвинул рычаг управления турелью боевого бластера в положение «выкл., закинул ногу на ногу, едва не задев колбу с антивеществом, и подперев кулаком подбородок, произнёс:

– Ну, ладно, расскажу.

– Только прошу тебя, – Валера сложил ладони лодочкой в молитвенном жесте, – попроще! Без заумных философиев.

– Они академиев не кончали, – не упустила случая подразниться Муза.

Вначале показалось, что грек насупился от обиды. Однако, это оказалось не так. Он просто сосредотачивался. Ведь его попросили изложить красочную тысячелетнюю легенду буквально в двух словах. А это требует не малого таланта рассказчика. Необходимо ухватить главное, но не дать повествованию стать похожим на армейскую сводку – ёмкую, но абсолютно бесцветную, как чёрно-белая фотография.

– Итак, – начал он.

А как было начать иначе? На английском это звучало бы в два раза короче. Но кто тут присутствовал из детей Альбиона или их непутёвых младших братьев из Северной Америки? Совершенно никого. Поэтому Муз начал именно так.

– Боги, сотворившие всё, что мы способны видеть, осязать и обонять, были от природы творцами. А, как я уже сообщал ранее, способность творить даётся симбиозом с музами. Нет музы – нет вдохновения. Нет вдохновения – никаких творений.

Муз внимательно оглядел свою аудиторию. Внимание, собранное началом речи, его вполне устроило. Он переменил позу, случайно нажав на катапульту экипажа. С удивлением проследив через прозрачный потолок кабины за удаляющимся по баллистической траектории креслом пилота, он продолжил.

– Учитывая, что боги, сотворившие мир, сами толком не знали, кто сотворил их самих, и отдавали первенство некоему Вселенскому Сверх разуму, то вполне будет справедливым предположить, что и нас создал он же. Об этом же свидетельствуют, говоря языком человеческой науки, наши видовые сходства.

– Сходства с кем? – не понял Козорезов.

– С богами, разумеется.

– А, ну, конечно же, – усмехнулся Валера, и аккуратно снял ногу грека со второй педали катапульты, спасая второго пилота от повторения судьбы первого. – Я тут в обществе двух божеств в абстрактном варианте.

– Кое-что общее действительно есть, – робко произнесла девушка.

– Это тайна? – поинтересовался Валера, стараясь сдержать излишний сарказм.

– Нет, – просто сказал Муз.

– Так же, как музы, лишившись автора и не найдя другого постепенно чахнут и даже могут умереть, – сообщила девушка, – так и боги, лишившись поклонения и веры, слабеют и однажды совсем исчезают, растворяясь в идеале.

– Я о богах лучше думал, – усмехнулся писатель.

Хотя, что он мог знать? Ещё вчера он и представить не мог, что его девушка, с которой он проводит отнюдь не только дни – бесформенная абстракция. И только воля его воображения придаёт ей форму.

А разве мог он ещё утром представить, что станет пререкаться с Гомером, бороться взглядами с Одиссеем, бегать почти голышом по пустыне со скоростью ветра. А теперь он ещё и летел на конструкции, которая просто не могла существовать в силу физических законов и технических неразрешимостей.

– Боги тоже лучше думали о себе, – легко согласился Муз. – Им пришлось непросто осознать истину своего не первородства. Понять, что они не первые в цепочке творений.

– Кто же был первым, и как он обошёлся без музы? – поинтересовался Валера, осторожно снимая руку Музы с клавиши самоуничтожения корабля.

Посмотрев на бортовые атомные часы и сверив их со своим, не известно, откуда взявшимся брегетом, Муз решил, что время для ответа у него ещё есть. Он поёрзал на своём месте, задел педаль, и таки отправил второго пилота куда-то в неизвестность, ибо космоса вокруг не существовало.

– Если бы ты знал про самого первого бога, и про самую первую музу? – вкрадчиво поинтересовался Муз. – Что бы это изменило?

– Ничего, – просто согласился Валера, – но интересно же знать.

На самом деле ему и правда, было любопытно. А кому бы ни было? А раз уж оказался в таком месте, и с такими спутниками, то, как говорится, сам бог велел. Хотя именно с богом проблема и выходила.

– Можно я зайду издалека? – спросил Муз.

– Если коротко никак не получается, – согласился Валера, устраиваясь поудобнее на системе аварийных солнечных парашютов.

Согласно кивнув, грек пнул ногой зазевавшуюся корабельную крысу, и принялся терпеливо разъяснять.

– Все миры существовали всегда, – начал он. – Просто существовали вместе со вселенной. Они рождались с ней, с ней и умирали. И тот, кого ты называешь самым первым богом, родился вместе со вселенной, осознал себя и сразу соскучился.

– Представь себе одиночную камеру размером с бесконечность и даже без сортира, – встряла Муза.

– Он бы так и скучал, не обнаружь на теле своего разума паразита, который, видимо, родился вместе с ним. Эдакий недоразвитый близнец бога.

– Он даже хотел его отринуть, – опять влезла Муза.

– Да, хотел, – согласился грек, – но скоро понял всю пользу смешного прилипалы. С его помощью он мог творить!

Как ни странно, ничто пока Козорезова не шокировало. Нечто подобное он и сам подозревал. А кое-что ему поведали и сами спутники. Например, о том, что творчество не возможно без них, как пищеварение без кишечных бактерий. Короче, музы оказались элементарными грибами. Получая от автора пищу и необходимые для развития эмоции, они отдавали озарение и вдохновение.

– А дальше бог придумал ваш материальный мир, – сообщил Муз.

– Чем-то надо было помыкать, – усмехнулся Валера, разглядывая рычаг нивелирования субсветовой скорости.

– Нет. Ты ошибаешься. – Вздохнул грек. – Вернее, изначально так и планировалось. Однако вышло иначе. Миры разделились, и между ними остался лишь очень узкий переход. Сквозь него не могли проникнуть даже боги.

– А я думал, что выражение «боги нас покинули» – это метафора.

– Увы, нет.

– А как ты тогда попал ко мне, а я к вам? – Валера чувствовал какой-то подвох, и желал разобраться до конца.

– Остался узкий переход, – напомнил Муз.

– Он преодолим, но только для некоторых избранных, – пояснила девушка. – Понимаешь? Это про тебя!

– А муза избранного, – продолжил Муз, – поскольку является его симбионтом, так же может проникать в материальный мир. И как мы здесь можем наблюдать, – ощерился он в сторону подруги автора, – весьма успешно.

В эту минуту очень захотелось Валере засветить в глаз собственному вдохновению. Но тот, словно что-то почувствовав, отодвинулся с линии досягаемости, опрокинув попутно ведро с солнечной плазмой, приготовленное для смазки звёздной трансмиссии. Звездолёт затроил и сбавил скорость.

Интересно, вдруг подумал Козорезов, если я могу летать на образах, то и управлять ими, пожалуй, могу. С этой мыслью, не говоря больше ни слова своим спутникам, он полез в освободившуюся кабину пилотов. Хоть там и не было теперь кресел. Зато и катапультировать его из-под разбитого колпака кабины не было никакой возможности.

– Зевс мой, какого Аида он творит! – слишком поздно спохватился грек.

– Я бы никогда и ни за что не стала бы музой и женщиной ординарного человека, – гордо объявила Муза.

В этот момент Валера добрался до рычагов управления, которые оказались ровно, как у самоходки С-1. По всей вероятности, автор служил механиком-водителем в артиллерии. Тем легче. КАМАзовская коробка, вместо руля два костыля.

Резкий рывок левого фрикциона, и космоплан легко сойдя с траектории, пошёл влево от Дороги. Распугав мелкие сюжеты, бредущие по тропинкам, образ взмыл вверх под таким углом, что в страшном сне снится ассам пилотирования. Затем, повращавшись в плоскости, пробуя управляемость, аппарат по огромной дуге начал возвращаться.

– Меня сейчас вырвет, – пожаловался Муз, прижатый перегрузкой к системе охлаждения реактора, – вернись на Дорогу. Что ты затеял?

– Думаю, что знаю, – прокричала Муза, стараясь перекрыть скрип и грохот ломающихся переборок.

– Просвети, – прокашлял Муз.

– Он не желает идти, как баран в стаде, а собирается зайти с фланга!

– Умно, хотя и бесполезно, – пробормотал грек, но девушка его не услышала.

Где-то внизу несколько раз вспыхнуло. Тонкие и длинные сигары устремились вслед космолёту. Заработало ПВО.

– Пожиратель спохватился, – перекрикивая свист ветра в разбитой кабине, сообщила девушка.

– Теплонаводящиеся боеголовки, – усмехнулся Валера, закладывая очередной вираж, – вот только у нас антиграв – никакого теплоотделения!

– Может он просто не хочет нас уничтожать, – предположил Муз.

– Зачем тогда пальба?

– Демонстрация возможностей.

– На кой чёрт?

– А какого Аида мужики, добиваясь расположения женщины, хвастаются своей мускулатурой или, за неимением её – интеллектом? Показывает нам глупым, что он достойный партнёр.

– Хотел бы он быть партнёром, не стал бы меня обкрадывать.

Козорезов легко увернулся от ракет и решил подумать о герметизации кабины. Как и следовало ожидать в этом мире, его желание тут же воплотилось в реальность. Свист ветра стих, и снова можно было общаться, не перекрикивая его.

– Ты, видно, глухой, – уже без надрыва произнёс грек, – я же говорил тебе, что твой сюжет цел и невредим.

– И где же он?

– Не знаю где, но цел. Музы при сюжетах, как овчарка при стаде. Я почувствую любое изменение.

– И что ты чувствуешь сейчас?

– Только то, что мы уже совсем близко. Тормози! Колыбель прямо перед тобой.

С высоты, на которую они забрались, это было похоже на паутину, образованную нитями Дорог и прожилками тропинок. В самом центре рисунка полусферой возвышался чёрный курган со множеством пещер, сверху напоминающий жирного огромного паука с сотней разверзнутых пастей, в которые медленно втекали разноцветные ручьи обречённых на заклание сюжетов.

В какой-то момент у Козорезова мелькнула трезвая мысль: а не расстрелять ли логово врага из бортовых бластеров. Он пошарил по приборной панели, но никаких пусковых кнопок или скоб не обнаружил.

– Это почтовик, – подсказал грек, – у него нет оружия.

Валера напряг фантазию, пожелав на крылья две мощные плазменные пушки. Он даже покраснел от напряжения мозговых мышц, но пушки не появились.

– Прости, дружище, но бабушку не сделать дедушкой даже в идеальном мире, – грустно пошутил Муз. – Из почтовика истребитель не получится. Кроме того ты подумал о судьбе сюжетов, уже прошедших врата? Уничтожив Пожирателя, ты и их уничтожишь. Так что пикирование с самоубийственным тараном тоже отпадает.

– Как же тогда быть? – растерялся писатель.

– Садимся поближе, а там поглядим, – посоветовал грек.

Глава 11

Космолёт приземлился у самого порога Колыбели. Это было не просто, учитывая потоки сюжетов, вливающихся в неё со всех сторон. Пришлось некоторое время лавировать и примеряться, дабы кого случайно не задеть и не раздавить.

Козорезов аккуратно вылез из кабины и прислушался. Однако, ни чавканья железных челюстей Пожирателя, ни стонов и криков пожираемых он не услышал. Хотя, мимо него обречённо отправлялись в неизвестность стройными и не очень рядами многочисленные чужие сюжеты.

В то же время, как ни странно на их собственную компанию никто не обращал никакого внимания. Образы просто обтекали космолёт с обеих сторон, а сам Пожиратель, либо его приспешники никаких оборонительных или наступательных действий не предпринимали. Такое пренебрежительное отношение к их спасательной экспедиции казалось даже несколько обидным.

Теперь все трое сидели на ещё прохладной после стремительного полёта обшивке аппарата, растерянно озираясь вокруг.

– Нас даже не замечают! – удивилась Муза.

– Скорее, игнорируют, – произнёс Валера.

– И каков, в таком случае, наш план действий? – поинтересовалась девушка.

Оба посмотрели на зачинщика этой экспедиции. Грек сосредоточенно думал, или умело делал вид, что погружён в мысли. Наконец он вздохнул и поднялся на ноги.

– Пойду-ка я на разведку, – сообщил Муз. – Ждите тут и не двигайтесь.

– Нам не стоит разделяться, – возразила Муза. – Пойдём все вместе.

– Предлагаешь сунуться в неизвестность всем разом?

– Он прав, – поддержал грека писатель, – мы ведь даже не знаем, что там, в действительности происходит.

– Береги нашего автора, – посоветовал грек, – тут все игры заканчиваются. Постараюсь всё выяснить, тогда и решать станем.

И парень исчез так быстро, что никто не успел и слова произнести. Валера растерянно посмотрел на девушку.

– Он скоро вернётся, – ободряюще произнесла она.

– Конечно, вернётся, – согласился Валера.

– Не смотря на все наши с ним разногласия…

– Из-за меня? – невесело усмехнулся он.

– Разумеется, – подтвердила она. – Мы оба знали, что ты – избранный. Но, я желала стать чем-то большим, чем просто музой.

– А у него был чисто деловой подход, – подражая голосу грека, произнёс писатель. – Очень даже понимаю.

Девушка смущённо улыбнулась.

– У него имелся опыт работы с избранными авторами, понимаешь? А я просто влюбилась в тебя!

– И перед тобой встал выбор, – кивнул Валера. – Скорее, он же его и поставил.

– Пойми! – почти умоляла девушка. – Он когда-то был музой самого Шекспира! В нашем мире это дорогого стоит.

– Задавил авторитетом, – констатировал Козорезов.

– Не совсем так, – возразила она, – просто помог стать для тебя осязаемой в обмен на должность. Он знал, как это можно сделать. А я была просто влюблённой дурой!

Валера обнял Музу и долго не отпускал. Он поражался теплу, исходившему от её тела, такого реального и нежного. Он пытался сказать самому себе, что обнимает абстракцию, плод своего воображения, но из этого ничего не выходило. Тепло её оставалось реальным, а слёзы такими же солёными.

– А знаешь, – сообщил он, – есть такая поговорка…

– Всё, что ни делается – к лучшему? – сквозь уже совсем редкие слезинки поинтересовалась она. – Так говорят люди?

Он кивнул, и прижал её ещё крепче.

– Вот только не пойму, – не отпуская девушку, спросил Валера, – от чего ты всегда называла его ковбоем?

– Я так его вижу, – насколько позволяли объятия, пожала плечами Муза.

Козорезов тут же отпустил её, будто обжёгся.

– Ты не забыла, что я – автор? – немного грубо с ноткой ехидства поинтересовался он. – Иносказания и, уж тем более, прямой обман я вижу очень издалека.

– Прости, – девушка снова попыталась прижаться к нему, но наткнулась на ладонь его вытянутой в её сторону руки. – Я действительно так его вижу! Только не ковбоем, скорее бандитом с кольтами на бёдрах! Ведь он обманул и меня, и тебя!

Она упала на своевременно подставленное плечо писателя и расплакалась, чему теперь он более не препятствовал.

– Эти Великие, они во все времена такие сволочи! – причитала Муза сквозь рыдания. – Ведь он сказал тогда, что, став твоей женщиной, я ещё более стану вдохновлять тебя! А в результате, ты на целый год выпал из творчества вовсе!

Козорезов снова вспомнил тот год. Лучше б и не вспоминал. Перед глазами пронеслись дни и месяцы, обиженные им друзья и родственники, измученная прихотями и грубыми желаниями Муза. Заваленная бутылками и бумагами с отрывками прозы и стихов квартира. Смрад давно не стираных носков и вонючих тапок.

– Ему-то, зачем это было? – хмуро поинтересовался Валера, уже сильно передумав идти спасать маленького тирана. – И почему ты молчала раньше?

Удобно устроившаяся на его плече девушка, теперь отвечала почти спокойно. Подобные перепады женского настроения были Валере совсем не в новинку, от чего не произвели на него никакого впечатления.

– Откуда мне знать?

– А если подумать? – Валера погладил свою абстракцию по голове.

Как и всякая женщина, на ласку Муза ответила потоком информации. Оставалось только отловить, и отсортировать зёрна от плевел. В итоге вышло нечто наподобие этого:

– Я много раз пыталась вернуться, глядя, как ты пропадаешь. Но Он говорил, что лишь, опустившись на дно, можно затем высоко всплыть! Он говорил, что только из хорошо унавоженной почвы вырастает огромный плод!

Сволочь, конечно, подумал Валера, но как же он оказался прав!

Девушка перевела дух.

– А раньше я молчала, потому что…

– Не продолжай, – попросил Валера, – это я уже понял. Лучше побольше про грека и Шекспира.

– Как-то не вовремя, – усомнилась Муза.

– Да брось ты! Сидим – ничего не делаем. Ждём нашего разведчика. Вокруг ничего не меняется. А он велел ждать. Вот и подождём. Рассказывай.

Муза посмотрела вниз, на проходящие мимо образы и сюжеты. Среди них были и почти точные копии шекспировских страстей, по отсутствию таланта современных авторов, перешитых на нужный манер.

– Ты же мёртвого достанешь! – посетовала она.

– Вы же сами практически боги, если верить вашей легенде, – парировал он. – Недоразвитые немного, но боги!

Сравнение с богами девушке явно пришлось по сердцу. Она вся просияла, даже невзирая на окружающую тревожную обстановку. Какай же даме неприятно, когда её называют богиней. Про недоразвитость она просто пропустила мимо ушей.

– Так что там с Шекспиром? – повторил свой вопрос Козорезов.

– Шекспир, как и ты, был из числа избранных, – повторила Муза, – он мог проникать в этот мир и напрямую искать сюжеты. И тогда наш ковбой вдруг обнаружил, что муза избранного и сама становится способной перемещаться в материальный мир. Ты понимаешь, что это для нас значит?

– Что?

– Вы – люди, даже не понимаете своего счастья! Иметь тело, соприкасаться, ощущать запахи, ходить, сидеть, лежать… обнимать!

– И умирать, – добавил Валера. – Мне вот не доводилось ручкаться с Александром Македонским. А лет через сто меня даже правнуки не вспомнят.

– Именно тебя, как раз, вспомнят, – успокоила Муза, – ты же избранный!

– Ну да, – усмехнулся писатель, – Гомер, Шекспир и Козорезов!

Они помолчали.

Грека всё не было, да и вокруг ничего не менялось. И хотя причин для тревоги вроде бы не виделось, Валере стало как-то неуютно на душе. Какое-то очень неприятное предчувствие угнетало его разум. Зачем-то вспомнилось, как Гомер пророчил его в свои приемники в этом мире, в городе Затерянных Душ.

– А были избранные, которые остались здесь навсегда? – поинтересовался он. – Я как-то забыл спросить Одиссея.

Она посмотрела на него так грустно, что это и было ответом. И всё же девушка ответила и вслух:

– Про Сент-Экзюпери ты, разумеется, знаешь.

– Знаю только, что не так давно нашли его самолёт.

– А сам он исчез.

– Да, о его судьбе, его последних часах и минутах ничего не известно. Нигде не смогли найти никаких записей или донесений о воздушном бое, в котором он был сбит.

– Никакого боя и не было. Он здесь.

– В этом мире?

Перспектива пообщаться с величайшим мастером заворожила писателя. Раз уж он вхож сюда, то от чего же не воспользоваться. Разумеется, как только они разберутся с Пожирателем сюжетов.

– Ничего не выйдет, – словно прочитав его мысли, сказала Муза, – Маленький Принц оказался большим эгоистом. Он завлёк своего создателя в Город Потерянных Душ и связал бесконечными беседами на псевдо философские темы. Так что Экзюпери недоступен даже для самого Гомера.

– Сюжет завладел автором? – удивился Валера.

– Такое случается сплошь и рядом, – подтвердила девушка. – Нерон сжёг Рим, когда решил, что иначе у него не выходит правдоподобно описать это событие в своей трагедии.

Вот только мною завладевать некому, с горечью подумал Козорезов, ведь мой сюжет уже где-то там, в этой ненасытной утробе, или приближается к ней. И он бросил очень недобрый взгляд на гору, бывшую некогда Колыбелью сюжетов, а теперь, поглощавшую их.

– Да где же он? – не выдержала Муза.

– Может, его уже и нет, – грустно предположил Валера.

– Муза – это не сюжет! – парировала девушка. – Мы не выдумка. И как ты, верно, заметил, мы почти боги, а значит бессмертны!

– Тогда давай пойдём, поищем его.

– Сначала понаблюдаем.

Они с высоты своего расположения рассматривали то, что происходило вокруг.

Приближаясь к тёмным провалам, за которыми они исчезали, несчастные сюжеты теряли краски и становились сначала чёрно-белыми, а затем и вовсе прозрачными. Огромные монстры в образе Кинг-Конгов подгоняли отстающих здоровенными бамбуковыми палками. И никто не сопротивлялся. Даже полицейские с мигалками, которые так же теряли цвет, приближаясь к большим обезьянам, проявляли полное равнодушие к своей участи. Между тем, тумаки доставалось и самим стражам порядка, и их машинам.

Гориллы выполняли свою работу монотонно, и не проявляя ни малейших эмоций, от чего походили на какие-то огромные автоматические механизмы гораздо больше, чем на животных, либо их образы. Вероятнее всего, подумал Козорезов, это и были бездушные роботы, выполняющие заложенную в них программу устрашения. Поэтому их и не интересовал ни сам неподвижный космолёт, свалившийся откуда-то сверху, ни его команда.

– Жуть какая.

Валеру даже передёрнуло при мысли, что его гениальный сюжет вот также может сгинуть в ненасытной пасти неизвестного чудовища, подгоняемый немилосердными ударами. Или уже сгинул? Хотя Муз уверял, что обязательно это почувствовал бы. Вместе с разгоревшейся надеждой пришло, и непреодолимое желание немедленно начать что-то делать. Он не знал что, но какая разница! Сидеть, сложа руки, больше не оставалось сил.

Он громко хлопнул ладонью по корпусу космолёта, и принялся торопливо спускаться. Но девушка остановила его, крепко ухватив за полу халата.

– Постой, – крикнула она, – посмотри, там что-то происходит!

Валера остановился и посмотрел в сторону, куда указывала Муза.

На самом верху горы, пожирающей сюжеты, показался человек. Вот только теперь он совсем не походил ни на грека, ни на ковбоя. С его плеч мягкими складками стекала пурпурная мантия. Его голову украшал золотой венец. Его пальцы тяжелели от перстней с драгоценными камнями. На его груди покоилась тяжёлая золотая цепь.

– Кто это? – не сразу понял Козорезов.

– Я кажется поняла, – прошептала девушка.

– Что ты поняла? – спросил Козорезов.

– Сейчас увидишь, – сообщила Муза. – А скорее, услышишь.

Сам Козорезов пока понял только одно – Муз, его грек, оказался в опасности. Пожиратель захватил его, и теперь, нарядив римским цезарем, станет использовать.

– Но надо же что-то делать!

– Потерпи.

– Что ты знаешь такого, чего не знаю я?

– Смотри.

Глава 12

Преобразившийся неожиданным образом Муз, левой рукой поправил золотой венец, неумолимо сползавший ему на переносицу, а правую вытянул вперёд и вверх в традиционном римском приветствии.

– Аве, Избранный! – неожиданно громогласно пророкотал он, заглушая все прочие шумы. Затем откашлялся, и обратился к кому-то у себя за спиной: – Звук немного убавь, и убери эти наводки аидовы.

– Матерь Зевсова, – прошептала Муза.

– Какого хрена тут вообще сейчас происходит? – от чего-то тоже шёпотом возмутился Козорезов.

– Раз, раз, раз, – произнёс бывший грек, словно проверяя микрофон.

Звук действительно менялся, пока не стал вполне пригодным для восприятия. Хотя немного басов невидимый звукорежиссёр всё же оставил, наверное, для соответствия величественности момента.

– Раз, – повторил новоявленный император, – вот так хорошо.

Валера посмотрел на свою любимую. Девушка с глазами, распахнутыми раза в полтора шире естественного придела, взирала на вершину Колыбели. Из этого следовало, что подобная трансформация ковбоя оказалась для неё совершенно неожиданной.

И тут Он заговорил.

– Взгляни на наше величие, Автор! – прокричал бывший грек. – Теперь ты станешь единственным в мире!

– Не понял, – замотал головой Валера.

– Чего ты не понял, дуралей? – закричала Муза. – Он и есть Пожиратель!

Всё вдруг вокруг затряслось. Это хохотал Муз.

– Глупое имя! Хотя и эпатажное! – согласился тот. – Да убери ты басы! – закричал он на невидимого помощника.

– Да как ты мог? – возмутилась девушка. – Ты же муза! Мы созданы помогать созидать, а не разрушать!

– Не волнуйтесь, – усмехнулся Пожиратель, – ни один сюжет не пострадал. Я их не уничтожаю, а собираю для своего автора!

– Это он, оказывается, для тебя старается, – больно толкнув Валеру в плечо, сообщила девушка.

У Козорезова закружилась голова от переизбытка абсолютно нереальных событий, которые его мозг честно пытался перевести по курсу в реальные. Мало ему было оказаться в идеальном мире у Колыбели сюжетов, так теперь ещё одна его муза оказался зловещим Пожирателем, а вторая, пусть и бывшая, судя по всему, его же в этом и винила.

«Кругом виноватый», так это, кажется, называлось в литературе. Валера честно пытался вникнуть в ситуацию, но это действие никак у него не выходило.

– Великий Козорезов! – тем временем продолжал вещать Муз. – Звучит не так красиво, как Шекспир, но вполне сойдёт для наших целей. Про Шекспира она тебе уже рассказала?

– Что ты творишь, ковбой? – вопросила Муза. – В каком веке ты оставил свои мозги? Свой разум? Ты хочешь величия вопреки воли автора? Да ты с ума сошёл!

Бывший грек снова поправил венец, продолжавший предательски сползать ему то на уши, то на нос.

– От чего же вопреки? – делано удивился он. – Козорезов, разве ты не мечтал ещё утром встать в ряд бородатых классиков?

Девушка тревожно посмотрела на Валеру, но тот обречённо кивнул.

– Было такое.

Император ещё более воодушевился, наблюдая похвальную покорность в среде своих подданных.

– Теперь, когда я заберу все сюжеты всех авторов мира, мой писатель поднимется выше всех этих унылых бородачей! Ибо никто и строчки не сможет написать без нашего участия и внимательного контроля!

– С Шекспиром вы действовали также? – поинтересовалась Муза.

– Если честно, – почти обычным голосом произнёс бывший грек, – он меня и научил, как тырить сюжеты! Классный мужик был.

Что-то тут не так, подумал Валера. Хотя, тут всё не так! Голый писатель, завёрнутый в купальный халат, разговаривает с двумя абстракциями на фоне горы, пожирающей сюжеты и образы, а так же обезьян с дубинками.

– Мне кажется, – медленно произнёс он, – или тут дело не только в величии?

Император аж подпрыгнул от удовольствия, от чего золотой венец, помяв ему уши, сполз на шею, затормозив о плечи.

– Ты начинаешь вдохновляться, мой автор! – заявил он. – Правда, Шекспир додумался быстрее, но на то и меркантильный шестнадцатый век!

Вот так и едет крыша, решил Валера. Не стоило всё-таки пить столько «Бехеровки». Коварный оказался напиток. Прочих писателей глючит с коньяку на эльфов, гномов и разных там волкодавов. А его бредом оказались сразу две музы. Одна с сиськами, и вторая с золотым венцом на шее.

– Ты о чём? – девушка смотрела то на Козорезова, то на Пожирателя, поэтому было непонятно, к которому из них она обращается. – О чём Шекспир додумался?

– Бизнес, – вздохнул Валера, – чего ж непонятного. Он собирается торговать сюжетами. Продавать их прочим авторам.

В ответ Муза даже сказать ничего не смогла, только изумлённо охнула и как-то вся обмякла и осела.

– Поправочка, – изрёк бывший грек, – не я, а мы! В большей степени ты! – и вытянутым вперёд указательным пальцем он ткнул в сторону автора.

– Я-то тут, каким боком? – поинтересовался Валера.

– Что ты, как маленький, – Муз даже руками развёл. – В идеальном мире нет денег, да и не нужны они здесь. А вот в мире материальном на них всё и держится! Власть, благополучие, даже в некоторой степени здоровье! Имея такую монополию на сюжеты, которую я организую тебе здесь, там ты сможешь требовать с авторов любую цену! Ты станешь купаться в золоте… и ты, кстати, тоже, как его подружка, – хихикнул он, посмотрев на Музу. – Заметь, дорогая, насколько я выше нашей взаимной неприязни.

– С чего вдруг такая забота обо мне? – обретя, наконец, дар речи, поинтересовалась девушка.

Приторная улыбка растянула губы новоявленного императора, однако в следующее мгновение лицо его стало серьёзным, а взгляд даже строгим.

– Чисто деловой расчёт, – сообщил он, – моему автору будет гораздо комфортнее даже среди того великого комфорта, которым он станет окружён очень скоро, если ты продолжишь оставаться с ним. А то, что хорошо для автора, хорошо и для меня.

– Не понимаю, о чём таком хорошем для себя ты говоришь, – негромко, словно рассуждая сам с собой, произнёс Валера. – Только что сам же признал, что в твоём мире не к чему деньги и прочие материальные блага.

Обладатель пурпурной мантии вдруг, как показалось, стал выше ростом и, втянув живот и выпятив грудь торжественно изрёк:

– Величие, мой друг!

Затем, слегка повернув голову, проворчал:

– А вот сейчас басов и громкости надо было прибавить, дармоеды.

И секунду спустя уже с нужным эффектом пророкотал так, что ближайшие к Колыбели образы в ужасе попадали на колени, и даже гориллы от неожиданности выронили свои дубинки и пораскрывали рты:

– Величия жажду я! Величия и власти! И чем более велик мой автор в своём мире, тем в десять крат величественнее я здесь! – он сделал малозаметный жест рукой невидимому звукорежиссёру и добавил уже обычным голосом: – Кроме того, как уже заметила твоя дама, я, как муза великого автора, могу принимать телесный облик в материальном мире и наслаждаться там всеми его прелестями, – и он игриво подмигнул девушке.

Вот такие вот дела, подумал Козорезов, могли я предположить, что явившийся ко мне облезлый грек, на самом деле окажется будущим Наполеоном мира муз и сюжетов. И, главное, что теперь делать? Может и впрямь прав Гомер, и мне лучше остаться здесь тенью в Городе Затерянных Душ, чем разрушать собственный мир по воле маленького монстра?

– И не рассчитывай, – толи, прочитав, толи, просчитав его мысли, с гадкой ухмылкой посоветовал новоявленный император, – я не позволю твоим сомнениям и колебаниям, вызванным большей степенью похмельем, чем совестью, разрушить мои планы. Поверь, ты и сам согласишься с ними очень скоро. Уж я-то тебя хорошо изучил, прежде чем начинать эту игру. А этот гомеровский приют для неудачников мы уничтожим. Дабы кое у кого ненароком более не возникало глупых соблазнов.

Валера и Муза переглянулись. Перед ними теперь был вовсе не тот пусть и порою вредный, а чаще полный сарказма, но всё же друг. Теперь перед ними предстало нечто, потерявшее остатки разума. Вот так просто и бесповоротно уничтожить место, где пусть и тенями, но ещё обретались великие авторы со своими не менее великими сюжетами, нормальный, будь он хоть трижды император, просто не посмел бы.

И тут вдруг Козорезов заметил неожиданно появившийся блеск в глазах своей подруги. В них не просто затеплилась, а ярко засияла какая-то идея.

– Потяни время, – одними губами прошептала она, – я кажется, придумала.

Она ободряюще улыбнулась.

– Ладно, – произнёс громко писатель, обращаясь к начинающему проявлять признаки нетерпения бывшему греку, – я всё понимаю, ты старался для меня.

Его слова бальзамом на душу легли Пожирателю, и он сразу позабыл о зарождающихся подозрениях. Его лицо просияло, он утвердительно кивнул, от чего венец, водружённый было обратно на чело, съехал теперь на переносицу.

– Ты понял! Ты, наконец, это понял! – воскликнул он, не обращая внимания на конфуз. – Я же говорил, что знаю тебя.

Вытянутой рукой с поднятой вертикально ладонью, Козорезов остановил, начинающийся словесный поток. Муз замолчал.

– Тогда зачем ты мой-то сюжет утащил? Он же гениальный, ты сам говорил. Или это совсем не так? – в последнем вопросе Валера был абсолютно искренен.

– Гениальный. Гениальнейший! – Подтвердил Пожиратель.

Ласковое слово и кошке приятно. От удовольствия, полученного от услышанного, писатель чуть было не позабыл, в чём заключается сейчас его роль. Однако не сильный толчок в бок острым локотком девушки сразу вернул его в реальность.

– Значит, я и так стал бы известным и великим писателем, без всего этого, – он обвёл рукой вокруг, где по дорогам вновь продолжили свой путь в недра Колыбели сюжеты, а огромные обезьяны возобновили свою работу.

– Понимаешь ли, – принялся объяснять Муз, – отдельное гениальное произведение может, конечно, поставить своего автора со временем в один ряд с Великими. Правда, случается это, как правило, посмертно. Но богатым никогда не делает. А мы же хотим, чтобы ты стал Великим и богатым, а не Великим когда-то лет через пятьдесят. А сейчас продолжал бы ютиться в своей унылой хибаре, радуясь редкому случаю выпить что-нибудь дороже бюджетной водки.

Пожиратель понизил голос до громкого заговорщицкого шёпота:

– Кроме того, мы же хотим быть не ОДНИМ из многих Великих, а ЕДИНСТВЕННЫМ Величайшим!

Козорезов скосил взгляд на Музу. Едва заметным кивком девушка попросила его продолжать и дать ещё немного времени на обдумывание своей идеи.

– И ты украл мой сюжет, чтобы уговорить отправиться на поиски и показать мне всё это, – произнёс он.

– Разумеется! – воскликнул самозваный император. – А разве поверил бы ты мне на слово, не побывав в нашем мире? Да ты вспомни, как поначалу меня самого принял за глюк. – Он коротко хохотнул, совершенно не величественно потирая руки. – И потом, как понимать твоё «украл», – запоздало спохватился он, – это я его к тебе первоначально и привёл, а затем решил немного попридержать для наглядности.

– А также для того, чтобы я понял, от кого, собственно, зависит успех моего творчества, – усмехнулся Валера.

– Ну, зачем ты так? – сделал вид, что обиделся Пожиратель. – Сюжет это ещё не произведение, и без таланта автора им никогда и не станет. Подкинь, к примеру, лишённому литературного дара человеку историю про чудака, которому однажды повезло в казино на рулетке выиграть целое состояние, а он всё его спустил на проститутку и снова стал нищим. А? В лучшем случае он станет рассказывать её, как байку друзьям под пивко. Но уж точно не напишет «Игрока».

– Ладно, без обид, – примирительным тоном произнёс Козорезов, заметив, как сигналит ему Муза, показывая, что готова поделиться своим планом, – я понял главное, что ты для моего же блага старался.

Бывший грек просто растаял от комплемента своего автора.

– Так ты согласен? – всё же спросил он.

– А какой дурак бы не согласился? – притворно удивился Валера. – Но ты помнишь то, что сам мне пообещал?

– Что именно?

– Муза остаётся со мной!

Пожиратель с облегчением вздохнул, ибо всё же ожидал какого-нибудь подвоха. А тут такая мелочь на фоне его грандиозных планов. Честно говоря, он был уверен, что она однажды просто надоест его автору и незаметно сама сойдёт со сцены. В любом случае, помешать она ему никак не была в состоянии.

– Зевс мой! – воскликнул он. – Разумеется!

– Ты слышала, любовь моя? Я устрою тебе рай на земле!

– Я тебя обожаю! – с этими словами девушка кинулась в объятия к писателю.

Они крепко обнялись, но с таки расчётом, чтобы её губы оказались почти прижатыми к его уху. Поглаживая его затылок и шею, она одновременно быстро зашептала:

– Мой Ланселот, ты же действительно хочешь победить дракона?

– Конечно хочу, – так же на ухо Музе прошептал Козорезов, продолжая одновременно страстно прижимать её к себе.

– Тогда есть один способ сделать это.

– Он недаром продемонстрировал нам свою силу, – засомневался писатель, – ты уверена, что он не предусмотрел все варианты сопротивления с нашей стороны?

Дабы избежать статичности сцены, девушка принялась осыпать лицо Валеры поцелуями, одновременно продолжая говорить.

– Он слишком самоуверен и самовлюблён, чтобы всерьёз бояться такого поворота. Иначе он бы не допустил меня сюда вместе с тобой.

Воображение Козорезова ярко нарисовало картину смертельной схватки двух муз. Нарисовало, правда, весьма оригинально, в виде знаменитого полотна Васнецова, изобразившего поединок Челубея с Пересветом. Только в роли ордынского война на коне восседал Пожиратель, а Пересветом оказалась Муза.

– Ты собираешься убить его?

Валера был так ошарашен этой мыслью, что внезапное изменение выражение его лица привлекло внимание новоиспечённого императора, и без того с возрастающей подозрительностью наблюдавшего за затянувшейся любовной идиллией.

– Эй, голубки, наворкуетесь ещё! – прокричал он с вершины Колыбели. – Пора и делами заняться.

Вовремя осознав свою, чуть не ставшую роковой для них обоих, ошибку, усилием воли писатель совладал со своим лицом. Натянув счастливую улыбку, и продолжая прижимать к себе Музу, он прокричал в сторону вершины:

– Просто она мне такое сейчас сообщила, что любой бы мужчина на моём месте обалдел бы от счастья!

– Даже так! – Пожиратель расхохотался. От его подозрений не осталось и следа. – Так это тебе, мой автор, дополнительный стимул в нашем деле!

Пальцами левой руки, чтобы было незаметно с холма, девушка больно ущипнула Козорезова за шею. Теперь приходилось торопиться.

– Слушай меня внимательно, отец-молодец, – быстро зашептала она, – я не могу его убить, да и не стала бы этого делать. Но я могу его заменить!

– На посту пожирателя? – удивился Валера. – А какой смысл? Станешь «хорошей» императрицей?

– На посту твоей музы!

– Моей музы?

– Если помнишь, я ей однажды уже была.

– И что тогда?

– Тогда он потеряет всю свою власть и величие! Муза не может быть великой сама по себе! Тебе это уже много раз объясняли.

– Я…, – растерялся писатель, – в том смысле, а это возможно?

– Да! И это единственный вариант его остановить!

– А как это сделать технически?

Высвободившись из объятий, девушка взяла руки своего любимого в свои. И глядя ему в глаза, тихо произнесла:

– Технически это так же просто, как принять религию. Трижды громко отрекись от него, затем трижды громко призови меня.

Она произнесла это с такой грустью, что Валера отчётливо почувствовал какой-то подвох в таком варианте. Недаром Муза так долго его обдумывала, пока он отвлекал Пожирателя милой дружеской беседой.

– Дьявол, как известно, в мелочах, – согласилась с его мыслями девушка. – Став снова твоей музой, я перестану быть той, кто я сейчас. Я вновь стану просто абстракцией.

– Нет! – слишком громко возразил Козорезов. – Не такой ценой.

– Эй, там, – снова, теперь уже не на шутку, всполошился Пожиратель, – что происходит? Хватит, наговорились.

– Да! – твёрдо произнесла Муза. – Поверь, мне тоже трудно это принять, но другого выхода просто нет.

Новоявленный император не слышал их, но интуитивно почувствовал опасность.

– Быстро, – скомандовал он гориллам, – взять их!

Две огромные обезьяны, оторвавшись от процесса проталкивания сюжетов и образов в тёмный зёв Колыбели, вразвалочку направились к влюблённой паре.

– Прошу, не тяни! – взмолилась девушка. – Иначе станет поздно.

– И я никогда больше тебя…,– растеряно бормотал Валера.

– Я всегда буду и останусь с тобой! Давай же!

Обезьянам оставалось сделать едва ли более полу дюжины шагов, когда Великий Козорезов, поднявшись во весь рост, грозно рявкнул на них:

– Стоять, животные!

Как ни странно, это подействовало. Обе гориллы застыли на месте.

Хотя, что тут странного, успел подумать Валера, ведь и сам грек говорил, что в связке автор-муза автор все же главнее.

– Слушай меня, Цезарь недоделанный, грек липовый, – заорал он почти во весь голос, оставляя небольшой запас мощности, дабы не сорвать связки в самый неподходящий момент, – я – автор отрекаюсь от тебя, муза!

Что-то прогрохотало там наверху. Это не был гром небесный. Последовавший за ним противный звук фонящего микрофона, позволил судить, что упал усилитель звука вместе со стерео колонками. А громкий стон – что упали они прямо на звукорежиссёра.

– Прекрати немедленно! – надрывался с вершины Муз. – Валера, ты что творишь? А! Это всё девка твоя! – без усилителей его голос на таком расстоянии не внушал абсолютно никакого почтения.

– Я – автор отрекаюсь от тебя, муза! – повторил Козорезов.

Гориллы синхронно подняли головы и посмотрели на хозяина, словно оценивая остатки его могущества. Хозяин же растерял всё наносное величие. Оно улетучилось вместе с пурпуром и венцом. Он уже более не бесновался и не угрожал. Он умолял:

– Валера, пожалуйста! Не прогоняй меня. Это же всё для тебя и ради тебя! – лебезил он. – Ну, если ты считаешь, что я ошибался, я всё исправлю. Сейчас же развернём сюжеты обратно и заживём, как прежде!

– Как прежде я тоже не хочу, – сообщил писатель.

– Только не бросай меня. Я же погибну без автора!

– Найдёшь себе какого-нибудь лопоухого конопатого графомана. Перекантуешься как-то, в общем.

Гориллы, раньше бывшего начальника осознавшие, что всё кончено и ловить здесь более нечего, развернулись и неторопливо вразвалочку направились прочь. Сюжеты на всех дорогах напротив прекратили движение и остановились в ожидании.

– Я – автор отрекаюсь от тебя, муза! – в третий раз объявил Козорезов.

Голоса бывшего Муза стало не слышно, хотя его губы по-прежнему шевелились, а руки в немой мольбе тянулись к писателю. Его фигура вдруг потеряла свой объём и сделалась плоской, как рисунок на карте, затем потеряла краски, став чёрно-белой, потускнела, стала прозрачной и, наконец, окончательно исчезла.

Тяжело вздохнув, Козорезов опустился на песок. Он вдруг почувствовал себя таким опустошённым, таким уставшим, словно целый день толкал в гору огромный камень, который теперь с грохотом унёсся обратно к подножию горы.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – услышал он голос девушки. – Эта пустота от того, что ты только что лишился своего симбионта. Это, как лишиться части себя.

Он только молча кивнул. Сильно хотелось разрыдаться, невзирая на все предрассудки о том, что «мужчины не плачут».

– Я заполню эту пустоту, – ласковым голосом произнесла она, – через минуту тебе станет легче, а через две ты вновь будешь бодр и полон сил.

Снова молча кивнув, Валера нежно взял девушку за руки, и последний раз посмотрел в её глаза.

– Просто трижды призови меня, – грустно улыбнулась она.

Эпилог

Разбудил Козорезова некий монотонно повторяющийся стук, словно мимо шла строго в ногу рота солдат. Он, было, решил поначалу, что это стучит в висках после вчерашнего и, не открывая глаз, сжал виски пальцами. Однако это не помогло, а сделало только хуже. Стук не исчез, зато к нему добавился металлический лязг.

Вот что значит перебрать импортной Бехеровки, подумал Валера. Ничего похожего на такое похмелье у него не случалось ни с водки, ни даже с портвейна. По крайней мере, уж точно обходилось без этого лязга, словно кто-то в такт ударам встряхивал связкой металлических пластин.

Надо встать, решил он, и, ожидая неминуемого всплеска головной боли, резко сел на диване и открыл глаза.

Боли, как ни странно, не последовало, но сейчас бы он её, в любом случае, просто не заметил бы. Ибо то, что происходило в комнате, отдавало приступом «белой горячки» только на писательский манер. Профессиональной, так сказать.

Появляясь из стены рядом с окном, и исчезая за дверью в коридор, колонной по двое, при полном вооружении маршировали римские легионеры. А прямо рядом с диваном стоял центурион со знакомым бронзовым лицом.

Спорить с «белочкой» занятие бесполезное и даже вредное, её просто надо пережить. А ещё лучше ей немного подыграть, решил «больной», дабы не свихнуться окончательно.

– Все дороги ведут в Рим, не так ли? – обратился он к центуриону.

– Как и все дороги исходят из него! – полным ощущения собственной важности и значимости голосом ответил тот.