Читать книгу: «Палочник»
Дед
КПП совсем не изменился с тех пор, как Марк покинул город. Только кирпич по углам слегка раскрошился. Ступенька из деревянного поддона, на проходной – крашенная эмалью «карусель», облезлая и тёплая от чужих рук, тяжёлая. Исцарапанное пластиковое окошко было плотно заклеено объявлениями: портреты пропавших без вести и преступников в розыске, все будто на одно лицо, какие-то расписания и указы с выцветшими печатями.
Охранник глянул в протянутый паспорт, поднял глаза на Марка. Ну да, непохож на здешнего, но прописка-то есть. Турникет поддался и пропустил в город.
Очень хотелось самостоятельно вспомнить, где нужная пятиэтажка, не звонить. А то дед обидится, да и самому стыдно будет. Марк шёл медленно, слушал стрёкот кузнечиков в заросших палисадниках да смотрел под ноги, боясь оступиться на разломанном асфальте. Было ещё тепло, бабье лето. Вышел на солнце – припекает, в тень зашёл – холодно. Двадцать лет назад Марк любил в такие ясные вечера устроиться с местной шпаной на крыше разорившейся фабрики, на тёплом рубероиде и мечтать о том, на кого пойдёт учиться, куда потратит первые деньги. Когда был ещё младше и не очень оценивал расстояния, то думал, что Москва начинается там, где виден высокий универмаг со светящимися вывесками. Однажды после школы даже дошёл до него, но разочаровался. Рядом не было ничего интересного, только платформа электрички. Через несколько лет с этой платформы он уехал к отцу с матерью, которые слёзно клялись, что пить бросили и готовы воспитывать сына. Что ж, полгода и правда чин чином воспитывали. Потом в такой штопор ушли, что Марк не выдержал и сбежал из дома. Насмотревшись на алкогольные психозы, употреблял он сам редко и смог выбиться в люди, хоть и мотался по чужим квартирам. От шараги дали общежитие, иногородний всё-таки. Так и вытянул себя, как Мюнхгаузен, из болота за волосы.
За все эти годы дед не просил ничего, ну или просто не жаловался, зная, что Марку и так нелегко. А тут заработал инсульт и стал сдавать. В прихожей лопнули и отошли старые бумажные обои, а подклеить – голова кружилась. Марк не стал ждать, что дед будет просить, да сам приехал. Похлопывая себя по икре новым запечатанным рулоном, с пачкой клея в маленьком рюкзаке, он проходил между домов, где жили друзья. У Андрея мама пекла сладкие коврижки, о которых знали только избранные со двора. У Саши был видак с мультиками и приставка, а ещё его родители с дедом дружили. Из его окна видна была сгнившая «Волга», у которой колёса покрылись мхом и вросли в землю. Машину, конечно, давно убрали, но прямоугольник на земле почему-то особо травой не зарастал.
«Ага, если сзади КПП, Санин дом слева, значит наш справа», – вспомнил Марк.
Подъезд был открыт, деревянная дверь на пружине – распахнута. Внутри воняло кошками и прелыми тряпками. Лифт в таких домах вообще не был предусмотрен, так что пришлось подниматься по низким колотым ступенькам. Марк хорошо помнил, что этаж третий, ведь не раз с балкона запускал самолётики, застревавшие в кронах тополей.
Дед открыл дверь, и на гостя обрушился тёплый сладковатый запах стариковской квартиры.
– О, явился! Ну, проходи. Тапки твои вот. Причёска какая у тебя модная, ой! Сейчас все так ходят, чтоб с боков нет, а посередине волосья.
Марк вообще старался не упускать возможностей выглядеть как столичный студент, хоть возраст уже и поджимал. Ему это придавало уверенности и напоминало о том, чего стоило так органично вписаться в колорит Москвы.
На кухне он забрался в свой любимый угол, где зимой после горок грелся у тёплой стены. Дед налил чаю: сначала заварку, потом горячую воду. Почему-то раньше, ещё до эры пакетиков, так было принято.
– Ну чего, как мать с отцом?
– Живы.
– Где работаешь-то?
– Рекламу настраиваю.
– Платят много?
– Мне хватает.
Когда напились из вежливости чаю, в ход пошёл самогон, тягучий и терпкий, отдающий подгнившими яблоками. Обои клеить всё равно было поздно, света в прихожей не хватало и Марк отложил самое важное на утро.
На третьей рюмке, опрокинутой под классические сырно-колбасные бутерброды, он вышел на балкон подышать. Сумерки сгущались быстро. Перед ним был всё тот же двор, тот же Санин дом, вдалеке на фоне заката торчала полосатая труба фабрики.
Марк поспешил снять на телефон угрюмый пейзаж и задумался над текстом для поста в соцсеть. Чтобы не упустить мысль, быстро набрал:
«Есть два типа городков, в которых «ничего не меняется». В одних поддерживают порядок, в других всё просто деградирует и гниёт. И это не мило. Это печально».
Запись смотрелась хорошо. В меру мрачно, с картинкой. Только вот в ленту новостей ей не суждено было попасть.
– У вас тут сеть не ловит что ли?
– Всё ловит.
– Я про интернет.
– А… знать не знаю интернет ваш.
На половине бутылки дед заметил, что внука уже клонит в сон и отправил его в постель. В детстве Марк спал на солдатской раскладушке и очень её любил. Другие кровати казались ему жёсткими, а на хороший пружинный матрас нужно было не один месяц копить. Многие из его старых друзей такие матрасы встречали только в виде обгоревших остовов, на которых так здорово получалось прыгать во время прогулок. Их берегли и прятали в кусты от вездесущих бомжей, норовивших растащить детское добро, среди которого были каркасы диванов, куски линолеума и всё, что красиво горело.
Засыпая, Марк всё сильнее погружался в воспоминания и напоролся на особенно неприятное. У детского дома были помойки, в которых редко выбрасывали еду, но часто разные вещи. Дед доставал из них книжки с картинками, и те что оказывались почище, приносил домой. Какое-то время они воняли, потом выдыхались и их можно было листать без отвращения.
Проснувшись от навязчивых "вертолётов", Марк пожалел, что столько выпил. Привкус на языке был сивушно-кислый, алкогольная бессонница дала о себе знать. Он лежал неподвижно и просто пытался снова отключиться, разглядывая стену с ковром. Иногда возле дома проезжали машины и тени от оконных рам смещались из-за света фар. Движение было равномерным и параллельным, но вдруг что-то выбилось из этой скользящей картинки. В темноте всё равно ничего не было видно и Марк решил, что просто ветер тронул ветки тополя, растущего у фонаря.
Но движение повторилось. Медленное и целенаправленное. На потолке сместилось пятно, которое до этого момента Марк считал тенью от люстры со стеклянными привесками.
Как бы не так. "Пятно" оказалась продолговатым сегментированным брюхом, из которого по бокам тянулось несколько отростков. Марк закрыл глаза и зажмурился, подумав, что зрение его обманывает. А когда открыл, стал ещё лучше видеть невозможное.
По комнате, очень медленно переставляя тонкие лапы, передвигалось нечто вроде громадной мухоловки. От этого зрелища сердце разогналось за считанные секунды, оно застучало как отбойный молоток, как старая стиралка, выжимающая бельё, рёбра вибрировали, язык омертвел и стал липким. Как только Марк пошевелился, пытаясь натянуть на голову одеяло, нечто замерло, чуть оторвав лапу-иглу от пола.
Оно явно среагировало на движение.
Нужно было замереть, слиться с раскладушкой, и тут Марк понял, как же это тяжело, когда от ужаса начинаются нервные колики в руках и ногах и ими хочется двигать. Всё тело тут же стало затекать, но даже дышать слишком часто было опасно. Тварь сдвинулась с места и бесшумно пошла дальше, пока Марк задыхался и терял контроль над собой, рискуя дёрнуться. Наконец, она приблизилась к двери и легко проскользнула в щель у косяка.
Мозг, оправдываясь, выдавал гипотезы, как сектант на проповеди: сонный паралич, стресс, обман зрения, галлюцинация в конце концов. Бывают же у людей галлюцинации? И ведь никому такое не расскажешь. Только если психиатру. Потом, когда всё станет совсем плохо.
Тварь покинула комнату, но там, в соседней, которую раньше называли залом, спал дед. И теперь его судьба зависела от того, за кем охотилось или куда направлялось длинногогое существо. Обессилевший от страха Марк поначалу и думать не мог о том, чтобы осмотреть коридор. Он не услышит шороха лап, как не услышал его, когда те оказались совсем близко от его ушей. Предупредить деда, кинув что-нибудь громкое об стену, тоже казалось рискованно, а ну как незваный гость запаникует? Сложно было представить себе, на что именно он способен, но и злить точно не стоило.
Всё-таки собрав волю в кулак, Марк выбрался из-под одеяла и первым делом закрыл форточку. Маленькую ручку он до того выжал вниз, что деревянная рама, издала треск. Поворачиваться спиной не хотелось одинаково к окну и к двери комнаты, но сдаваться на полпути – не дело, да и поздно, раз уже встал. В конце концов, на стене у косяка был выключатель. Теперь эта засаленная пластиковая клавиша казалась спасительной. Марк не думал, что свет отпугнёт тварь или вылечит его галлюцинации, он лишь хотел не сойти с ума. Наконец, смерив маленькую комнату несколькими широкими шагами, он смог включить люстру.
Лампочки вспыхнули во многоярусном стеклянном торте старого каскада. Ничего лишнего они из темноты не выхватили. Испуганно озираясь и борясь с болью в глазах, Марк присел на край раскладушки. Ну дела! Он даже через пару минут осмелился приоткрыть дверь и осмотреть коридор, на сколько хватало света. Высовываться не стал – очень уж тревожили фантазии про затаившихся под потолком мистических тварей.
Спать, ну или просто скоротать жуткую ночь он всё-таки решил со светом. Как трусливый дурак какой-то, но зато живой трусливый дурак без инфаркта. Каждый угол оставался виден. Причудливые блики от фальшивого хрусталя лежали неподвижно на полу, вплетаясь в узор на ленолеуме.
Через полтора часа, заблудившись в своих мыслях, Марк снова провалился в сон до утра.
Когда он открыл глаза, то даже испугался: как так получилось заснуть? Иной раз, притащившись домой с переутомлением, он и глаз не мог сомкнуть. Видимо сказались дорога, сильный испуг да выпивка.
Главное – в квартире явно всё было спокойно. Дед по старой памяти завозился на кухне, соображая завтрак. Запах горелого масла просочился в комнату. Когда-то давно их утро начиналось не с кофе, а с черничного варенья, щедро наваленного на истекающие маслом гренки и блины. И Марк поспешил вернуться к традиции.
Настька
День опять занимался тихий и солнечный. Тополь за окном молча отбрасывал неподвижную тень на асфальт. Дед в белой майке и тёплых тренировочных штанах меланхолично жевал горбушку белого хлеба с веточкой вялого укропа. Соль липла к его губам.
– Слушай, это мы вчера первак пили? – Марк потёр ноющий висок.
– Обижаешь! Не-е-е, я первак ни-ни. Головы отсёк, хвосты отсёк. Приличный самогон.
– Накрыло меня знатно, такая дичь приснилась!
Марк покачал головой и решил, что увиденное ночью было игрой воображения. Длинноногая дрянь, будь она реальна, убила бы кого-нибудь, до того она хищно смотрелась. Об этом бы уже весь город знал.
Про кошмары наяву Марк, вроде, где-то читал, но толком не помнил причин. Вполне возможно, он своё здоровье моральное сильно забросил, да ещё сказывались выходные с бутылкой в обнимку. А то и на неделе хотелось залить глаза, лишь бы отупеть на время и остановить карусель тяжёлых мыслей в голове. Через время такой досуг многим аукается если не гастритом, то испорченными нервами.
Решив окончательно стереть из памяти кошмар, Марк отправился на разведку. Оделся в уличное, залез в кроссовки и крикнул из прихожей:
– Я за сигами только схожу и вернусь.
– Ты ж бросил, негодяй! – сварливо отозвался дед.
– Захотелось вдруг.
У станции по-прежнему стоял ларёк, где продавалась всякая всячина. Марк вспомнил, как вставал на цыпочки и изображал из себя взрослого, когда покупал с утра пиво отцу. Теперь он до того вымахал, что к окошку приходилось сгибаться. А вот асфальта у ларька по-прежнему не было, гравий толкался в тонкие подошвы. На платформе почему-то так и не заменили старую табличку, которая белым по синему сообщала: «Наукоград Степинск». В центре города и правда располагался НИИ, но за все годы Марк так и не смог понять, работает ли он вообще. Казалось, тяжёлые ворота, больше похожие на заводские, никогда не раскрываются, как и вечно плотно закрытая дверь проходной. А ещё он не знал никого из города, кто работал бы там. Пару раз Марк бросал мелкие камни в петли колючей проволоки над серым забором-шоколадкой – хотел понять, под напряжением ли проволока. Но от ударов она только вздрагивала, не выпуская никаких искр. Может, и не должна была.
На обратном пути он увидел знакомое лицо. Хотел отвернуться, но было поздно: женщина его тоже узнала.
– Какие люди! Привет!
С Настькой пересекаться не хотелось. Последние воспоминания о ней были совсем неловкими. Дети о таком взрослым не рассказывают. За такое родители могли отхлестать до крови и чёрных синяков. Хорошо хоть не застукали. Помнит ли она?
За руку Настька держала ребёнка лет десяти. Сразу стало понятно, что он не такой, как все: на ногах держался хорошо, но один глаз сильно косил, рот был открыт, взгляд куда-то мимо.
– Поздоровайся, Митюша, ну! Это дядя Марк, – потрясла женщина вялую, как дохлая рыбка, кисть ребёнка.
Тот не реагировал.
– Не ожидал тебя увидеть, здорово!
А ещё не ожидал, что объём Настьки увеличится в три-четыре раза и она неудачно выкрасит свои русые волосы в чёрный. У неё, конечно, имелась своя страничка, которая легко пробивалась в соцсети по городу рождения, но профиль был явно «мёртв», фотка на аватарке – замыленная и уделанная кривыми фильтрами.
– Надолго ты к нам?
– Уеду наверно завтра.
– Ну ты заходи. Познакомлю со своим Михой.
– Неудобно как-то, – стушевался Марк.
– Ой, брось! – махнула Настька одутловатой рукой, – У нас же тут все по гостям ходят. Отвык?
– Ладно, я пока к деду, а там посмотрим! За приглашение – спасибо!
Улизнув от подруги, Марк шмыгнул в подъезд.
Дед сидел на балконе с журналом.
– Чего так мало с невестой-то поговорили?
Настька всегда была Марку «невестой», как и любая девчонка, которую он знал дольше пяти минут.
– Да дела надо делать. Начать уже клеить.
– Она уже и замуж вышла и родила вон.
– Кстати, что с дитём?
– Ничего.
– Ну видно же, больной ребёнок.
– Нормальный, – дед пожал плечами.
– Ладно. Показалось наверно.
Потемневшие куски обоев отходили легко. Марк сбрасывал их на пол, а потом просто сгрёб в кучу и скомкал, чтобы не мешали. Было даже немного жаль, ведь на них остались его мелкие детские рисунки, сделанные полимерными карандашами. Оглядел критически стену и успокоился: можно было не выравнивать.
Он развёл клей водой и сел на банкетку ждать, пока тот загустеет. В комнату с телевизором идти не хотелось – совсем отвык от него Марк. Только он хотел по достать телефон, покрутить в руках, хоть время глянуть, как на ум ему пришло ещё одно воспоминание.
«Нормальный. Да какой он нормальный Митюша этот? Во дворе был парень, который еле своё имя мог произнести, и тоже никто не обращал на это внимания. Не травили, но и не поддерживали. Он ходил как лунатик туда-сюда и ему приписывали разные занятия. Однажды я сочинил, что он в школе отличник. А зачем? Не помню».
В дверном проёме показался дед.
– Ну как ты тут?
– Задумался я чё-то. Уже, считай, полдела сделал.
Новые полотна в цвет старых присосались намертво к стене. Получилось даже интересно: прихожая как будто разделилась надвое. «На до и после», – мельком подумал Марк. Он окончательно решил, что останется ещё на день и до вечера прибирал квартиру. Дед жил чисто, барахла у него почти не было, но старик уже не видел ни потёков на кухонных тумбах, ни грязи кое-где на полу.
Снова быстро стемнело. Закончив с делами, Марк с наслаждением вынул из пачки сигарету. Он упал на стул в кухне и уж очень не хотел ковылять до балкона, поэтому повернул щеколду окна и подёргал рассохшуюся раму, выкрашенную облупившейся белой краской. Петли оглушительно скрипнули, и через секунду снаружи кто-то крикнул, будто бы от испуга. В палисадник под окном упало нечто продолговатое, похожее на доску или бревно.
– Чё происходит? – испуганно проговорил Марк и перегнулся через подоконник.
Бабка, сидевшая на лавочке у подъезда, тоже заинтересовалась. Опираясь на палочку, она подошла ближе к упавшему предмету и, рассмотрев его, вдруг припустила в подъезд.
«Карниз небось. Или водосток. Дом уже разваливается. Я бы тоже возле него на лавке не сидел. Мало ли, прилетит кирпич в жбан – совсем мёртвый будешь», – решил Марк и закурил. Не успел он щёлкнуть бычком в темноту, как подъехала раритетная «Нива» с надписью «Милиция» на боку. Она приткнулась на узком тротуаре и выпустила двоих в форме.
«Ну, бабка! Сознательность на грани шизофрении. Бедные менты, приходится ехать на такие вызовы, да ещё и машины им до сих пор не поменяли. Сколько же лет прошло уже?» – усмехнулся про себя Марк. Он стал ждать, что стражи порядка заругаются на все лады, увидев вместо суицидника или чемодана с оружием карниз… или не карниз?
– А что это упало?
Мелькнули красные околыши фуражек. Милиционеры задрали головы.
– Кошка, – ответил один из них.
– А если серьёзно?
– Кошка, – сказал другой.
Они вытащили предмет из травы и поволокли его к машине, прицепили к верхнему багажнику, но всё никак не могли справиться с коленчатыми стеблями, свисавшими по бокам. Марк присмотрелся и замер. Это был не карниз, а продолговатое брюхо, виденное им ночью. Не провода, а длинные лапы.
Он бросился в комнату и чуть ли не силком выволок деда на балкон. В двери жалобно звякнуло стекло.
– Вот смотри, это что?!
– А… кошка.
За шиворот будто посыпались муравьи. Марк сжался от того что в голове зазвенело и мозг сделал сальто в черепной коробке.
– Ты чего? Зачем вы все так говорите?
Он смотрел на деда, на его седые пряди, которые ворошил ночной ветер, в его поблёкшие воспалённые глаза и не понимал, зачем тот врёт.
– Холодина какая, продует ещё. Пойдём, – задёргал он покрытыми старческой гречкой плечами.
Марк с четверть часа посидел рядом на диване, глядя на свои тапки. Потом встал и засобирался на улицу.
– Я к Настьке, – бросил он деду, – не жди, ложись без меня.
Район как был темноват некогда, так и остался. Даже не заменили старые фонари, в которые некогда прятали запрещёнку друг для друга всякие неприятные личности. Но под кругами тусклого света было не так тревожно, как возле гаражей-ракушек, где он совсем исчезал. Между ними зияли пространства, через которые так весело и страшно было прыгать в детстве, грохоча по металлическим крышам. Сейчас эти проходы засасывали взгляд: а ну как там укрылась неведомая тварь? Марк так и не придумал, как быть, если он увидит перед собой одну из них, поэтому почти бежал по улице, часто оборачиваясь.
Подруга жила в высоченном доме с лифтом, забранным в кокон из решётчатых панелей. На металлических ячейках копилась десятилетиями пыль. Её было так много, что она свисала клочками, иногда их сбивали крупные бурые крысы, облюбовавшие шахту.
Разумеется, ничего не изменилось с тех пор, как Марк принёс «невесте» ко дню рождения невиданное сокровище – килограмм конфет. Лифт дёргался и грохотал, как гроб, сорвавшийся с верёвок на дно очень глубокой могилы. Даром, что ехал вверх. Дверной звонок разразился всё тем же птичьим щебетом, что и два десятка лет назад.
– Иду!
Настька вышла в общий тамбур и впустила Марка. Он осторожно поймал её за руку, чтобы задержать перед входом в квартиру.
– Слушай, поговорить надо, – зашептал он торопливо, – Я только что видел такую странную штуку…
– Тут соседи рано ложатся, пошли, – Настька настойчиво потянула его за собой.
Пришлось всё-таки войти. Разуваясь, Марк услышал, как за стеной забеспокоился Митюша – подвывая, звал мать и хныкал. Настька ушла на кухню и, замешкавшись в коридоре, Марк заглянул в открытую комнату. Там на диване лежал молодой, но с глубокими залысинами мужчина, и смотрел телевизор, выкрученный на изрядную громкость. С экрана гадко повизгивали участницы какого-то шоу.
– Здравствуйте! Я вот детский Настин друг, звать меня Марк, – неловко сказал гость.
– Михаил, муж, – ответил коротко хозяин и подошёл к топтавшемуся на пороге Марку, чтобы пожать руку, – вы на кухню проходите, чаю нальём.
– Да я заскочил просто вопросик один задать.
– Ничего-ничего, сто лет же не виделись.
Настька молчала, всё суетилась в поисках то чашки, то лимона, то сахара. Наконец, чайник с яркими гвоздиками на боку задрожал над синим цветком, растущим из газовой конфорки. Настька сняла его с огня и налила кипятка в маленький заварник, явно знавший когда-то корону самовара и куколку-бабу.
Немного погодя хозяйка налила крепкого чаю и заботливо развела его кипятком в чашке у Марка, который задумался и не успел её остановить. Ну что за привычка у некоторых? Тогда он решил подыграть: налил в блюдечко и стал дуть, остужая. Так он делал, когда блюдца ещё выпускали глубокими.
– Вот. Теперь рассказывай, чего хотел, – Настька села рядом.
На историю про странную тварь и милицейскую машину она отреагировала так, будто бы речь шла не просто о другом городе, а о другой галактике. Или о второсортном фантастическом фильме.
– Ну, не знаю, – смутилась она, – наверно, правда кошка, а тебе в темноте показалось.
– Два раза показалось?
– Всякое бывает.
В паузах, когда Марк прихлёбывал чай, он слышал, что по телевизору шоу сменилось политической передачей. Все разом орали друг на друга и в чём-то обвиняли, но сквозь густой ор ничего было не разобрать. Потом начался детский мультик. Миха канал не переключал, а лупил просто всё подряд. «Кажется, сын странный в отца. Этот тоже овощ», – подметил Марк.
Из Настьки тоже невозможно было ничего вытянуть. Она хоть и не твердила про кошку, но просто делала вид, что впервые слышит о таком. В детстве мать разговаривала с ней исключительно криком и Настька научилась триумфально врать на любую тему, глядя прямо в глаза. Вот и теперь её взгляд был абсолютно чист и неподвижен. Всё те же серые радужки с тёмными прожилками. И всё тот же жест – прядка из чёлки обвила указательный палец.
Суть этого нервного движения знал только Марк.
Она снова врала.
Уйти пришлось ни с чем. В этот раз ко сну нужно было подготовиться основательно. Минувшей ночью непонятный паучище пролез в форточку – Марк её закрыл и плотно задёрнул занавески. Поставил будильник так, чтобы уехать первой же электричкой.
«Не исключено, что с башкой начались крупные проблемы, – сокрушался он про себя. – Переутомление словил. Кругом бред какой-то происходит. Ну нахрен ностальгию эту всю, один чёрт ничего по-настоящему хорошего и не вспомнить! Лишь бы собственные дети так не жили. Не удивительно, если я крышей поехал. Приеду – к врачу запишусь, пускай на учёт ставят».
Не могли же врать все взрослые люди, кого он встречал! Хотя, эта фраза, как только сложилась у Марка в мыслях, тут же померкла. Взрослые врут если не больше, чем дети, то уж точно не меньше. С годами только оттачивают это умение. Всё неугодное и непонятное топят поглубже, либо навешивают и приплетают объяснения. Но обычно они разные: кто в мировой заговор верит, кто в инопланетян, а злополучная версия про кошку существовала одна на всех.
Как ни странно, ночь прошла мирно – Марк спал долго и без снов.
Саня
Будильник так и не зазвонил. Время и дата на нём ночью сбились.
– Интернета нет, вот он и шизит, – проговорил Марк, заталкивая в рот свёрнутый блин с густым вареньем внутри.
– Прожуй сначала, подавишься, – буркнул дед.
– Не могу, вкусно, – Марк смотрел на то, как блестят подушечки пальцев от масла, – Дома себе теперь буду на завтрак такие же делать. Проведать, что ли, Саню перед уездом, раз я на электричку опоздал? Помню, часто мы у него дома бесились. Мультики смотрели. Заваливались человек по пять и куролесили. Кем он теперь работает?
– Этим… охранником в магазине, во.
Обняв старика на прощание, Марк стал одеваться. Глянул на свою вчерашнюю работу и понял, что новые обои ну уж очень похожи на старые. «Вот это память у меня! Узор выбрал один-в-один. А вчера казалось, что прихожая пополам разделилась», – с гордостью подумал он и покинул квартиру, захватив с собой мусор.
Завернул в Настькин двор к контейнеру, чтобы закинуть в него пакет. В последний раз глянул на измятые клочки с рисунками, рассмотрел какие-то цифры в кружках, человечков, корявые буквы в зеркальном отражении.
Внезапно его окликнули сверху. Марк поднял голову и увидел, как вчерашний флегматик Миха машет ему из окна.
– Я щас спущусь, подожди.
«Он что, предъявить мне за Настьку собрался?» – удивился Марк. На всякий случай повесил рюкзак на одно плечо и освободил руки, расставшись с обоями. Миха валко спустился со ступенек подъезда и подошел. Нет, он не был похож на сумасшедшего ревнивца. Скорее, выглядел как задрипанный школьный учитель, в которого не грех кинуть огрызком ластика.
– Долго ты здесь отсутствовал, – сказал он, глядя себе под ноги.
Миха будто бы боялся говорить, но что-то его вынуждало.
– Это я и сам заметил, – усмехнулся Марк, – извини, вообще тебя не помню. Мы дружили?
– А я и не здешний. Могу рассказать, что к чему. Только если хочешь. Разговор ваш слышал вчерашний. Мне иногда надо такое слышать, чтоб с ума не сойти.
– Вот почему каналы не переключал, – выдохнул Марк и сощурился, – Подслушивал значит.
– Только потом не сердись на меня, ладно? Тебе может стать нехорошо. Ну, мне бы стало.
– Это с Настей связано, да?
– И да и нет. Со всеми нами. Ты ещё кого-нибудь из друзей своих видел?
– Нет, но думал забежать к Сане.
Миха мотнул головой и почесал лысеющую макушку. Затем стал пятиться назад.
– Это будет слишком. Ты на станцию? Уезжай давай. Всё, пока.
Марк возмутился:
– Нет уж, Михаил, так дела не делаются. Чё здесь происходит? Ты точно в курсе! Начал – договаривай.
– Ладно, – помолчав, отозвался Миха, – Тут больше смотреть надо, а не слова говорить. Пойдём.
– Далеко?
– Остановишь меня сам, если что.
Настькин муж вёл куда-то за котельную, к тому месту, где вплотную стояли приют и обычный детский сад. Марк в него никогда не ходил, но был уверен, что сквозь казённые стены просачивается чужая тоска и боль. Увидев знакомую ограду с колечками, символизирующими то ли шарики, то ли мыльные пузыри, испытал очередной прилив отвращения и холода. Если не фантазировать, не играть, а просто воспринимать Степинск таким, какой он есть, то жить в нём – удовольствие крайне сомнительное. Площадка перед детсадом теперь совсем обнищала. Качели сорвали, от них осталась только полукруглая ржавая арка. Из земли торчал штырь от карусели. В какой-то момент Миха сбавил шаг и велел Марку тоже идти потише. Наконец он остановился на пустыре, где к его домашним штанам тут же пристали репьи.
– Вон, на стену смотри.
Стена котельной казалась самой обычной. Кирпич потемнел и подёрнулся мхом, внизу были размашисто намалёваны яркие граффити, и даже там, где подростки не дотянулись бы с земли, виднелась тёмная полоса, похожая на узкий глаз с ресницами. Как только Марк понял, на что смотрит, ему пришлось зажать себе рот рукой, иначе он бы закричал во всю голову. Та самая чудовищная мухоловка сидела неподвижно, раскинув лапы на несколько метров вокруг себя. Видеть её при дневном свете хотелось ещё меньше, чем натолкнуться в темноте. Когда Марк отпрянул, тварь приподняла брюхо и угрожающе вскинула две передних лапы.
– Не дёргайся, ты чего! – испугался Миха, – По ходу, ты всё забыл. Это палочник.
– Здесь же дети гулять могут! Совсем близко!
– В отличие от тебя, они всё понимают, не орут и не бегают. Палочник не нападёт на них. Ты был таким же, ты всё знал. И принимал как есть.
– Вчера такая же дрянь упала со стены, я его напугал, – Марк стал задыхаться от страха, – И его менты приехали забирать!
– Упал? И умер?
– Да кто его знает, двигаться перестал.
Миха раздосадованно цокнул.
– Жалко, если насмерть.
– Жалко?! – изумился Марк.
– Насмотрелся? Идём теперь к вашему Сане.
Пришлось курить на ходу. Практически на бегу, потому что высокий Миха шёл быстро и успевать за ним получалось с трудом.
– Я по образованию психиатр, – рассказывал он, – много лет проработал с военными. Такого наслушался, мать моя женщина! Но тут… тут не на одну диссертацию уникального материала наберу. Если подамся в науку, докторская уже в кармане.
Саня жил на первом этаже, это Марк хорошо помнил. Звонок не работал и все стучали в окно. Так Миха и сделал: протянул руку и осторожно постучал по стеклу костяшками пальцев. Тётя Вера выглянула почти сразу. Она заметно состарилась: русые волосы совсем выцвели, от глаз к вискам потянулись морщинки.
– Смотрите, кто приехал! – Миха кивнул на гостя.
– О-о-ой! – удивилась она и расплылась всё в той же неподдельно тёплой улыбке.
Марк зашёл в подъезд, привычно свернул к открытой двери и осторожно обнял ставшую такой хрупкой маму Сани.
– Кушать будете? – сразу спросила тётя Вера.
– Не откажемся! – ответил Миха за обоих.
– Он в комнате, вы пока проходите, мои хорошие, всё принесу!
Когда женщина удалилась на кухню, Миха вдруг положил руку на плечо Марку.
– Ты готов?
Пол будто поплыл из-под ног и грудь сдавило железным обручем паники. Ну здесь-то что не так?!
Марк сделал вдох-выдох, сбрасывая волнение, и вошёл в комнату. Он увидел перед собой стеллаж с кассетами, подписанными от руки – баснословное по дефицитным временам было богатство! Кругом сидели мягкие игрушки, у окна лежало несколько мячей для разных видов спорта. Одна из стен почти вся была занята семейными фотографиями: монохромными и цветными в белых рамках, сделанными на «Поляроид». В кресле у стеллажа сидела большая пластмассовая кукла в детском спортивном костюме.
– Поздоровайся с другом, – проговорил Миха.
Марк выругался и закрыл лицо руками.
Он ведь помнил, что все в сентябре снова пошли в школу, а Саня почему-то нет. Да и самое главное: во двор он никогда не ходил. Иногда только его ставили к окну. Иногда заедали его пластиковые глаза, которые должны были открываться в вертикальном положении куклы.
Тётя Вера всё разрешала им. Давала любые игрушки. Записывала мультики. Лишь бы ходили, лишь бы в квартире звучали детские голоса. Живые.
– Я очень Настю люблю, но вот для неё он настоящий. С ней ничего не сделаешь уже. Да и опасно, можно навредить. Ты другой, тебе такое на пользу, – проговорил Миха.
А ещё Марк помнил, что палочник может убить, поэтому замер, увидев тварь возле себя. Название забылось, а привычка всплыла. Замереть и замолчать – сохраннее всего.
Палочник. Точно…
Саня в свою последнюю ночь спал с открытым окном, и тварь залезла в комнату. Он проснулся, зашумел, запаниковал при виде палочника, кинул в него книжкой, и тот разозлился. Так говорила по секрету девочка из его подъезда. Нашли ребёнка в таком виде, как будто его вытащили из мясорубки. В школе о нём больше не упоминали, будто ничего не случилось и Саня существует незаметно от всех. Его строчка в журнале не пустовала, на ней даже время от времени образовывались оценки.
Судорожно копаясь в своей голове, Марк обнаружил, что однажды ночью проснулся от избытка света и выглянул в окно. Горела помойка, в которую выбросили детскую кровать и побуревшее от засохшей крови бельё. Тётя Вера куталась в стёганый халат, смотрела на огонь, а рядом с ней стояла канистра.
Все всё знали про палочников. Но никто из взрослых не говорил о них прямо. Даже название им выдумали сами дети.
Суп с мелко порубленной говяжьей печёнкой и картошкой ели молча. Перед пластмассовым Саней тоже стояла тарелка. Глядя на то, как Марк иногда горько улыбается сам себе, Миха спросил:
– Ты помнишь, к какому НИИ город принадлежит?
– Систем связи.
– Да. Но строили его здесь для изучения временных возвратов прямо «в поле». Тут ведь раньше было село и про него ходила дурная слава. Мол, время на этом месте как-то странно движется. Что ни сделаешь – оттягивает назад, как будто сопротивляется, но не всему подряд и не во всех точках. Раньше люди упорные были, справлялись с этим. Ну, а потом стройка века, «долой суеверия». Тоже дожали, на упорстве возвели город. Началась война и НИИ переквалифицировали под связь и разведку. Засекретили по полной программе, даже местных работников в общежитие отдельное переселили. Ты родился здесь и всё это впитал. Менталитет весь. Ни о чём нельзя было говорить открыто, все военную тайну хранили, сами путались в происходящем. Людей понять можно, боялись болтать.
Повернув голову к двери, Миха крикнул:
– Тёть Вер, от вас позвонить всё ещё можно?
– Конечно, – отозвалась женщина из соседней комнаты.
Через минуту она принесла старый дисковый телефон и поставила его на стол.
– Вот это я никак рационально объяснить не могу. Но что есть, то есть. Звони, – сказал Михаил.
– Кому? Я только свой номер и помню.
Марк так и не дождался ответа. Настькин муж просто смотрел на него в упор и ждал. Ничего не подсказывал.
Руки тряслись, они почти забыли, как пользоваться пожелтевшим пластмассовым диском. Марк совал пальцы в дырки, крутил и крутил, а тугой кружок всё возвращался назад, в исходное положение. Раньше он быстро набирал, ловил его ещё до остановки, сверялся с цоканьем в трубке. Одна цифра, другая, третья. Сразу понял, что нужно вводить без кода, как раньше.
Гудки.
– Алё! Алё?
Женский голос. Ещё не хриплый, не грязно-манерный. Знакомый с первой секунды жизни.
Он бросил трубку и позвонил ещё раз. Ответил ребёнок.
– Я слушаю.
Марк хотел сдержаться, но не смог, громко всхлипнул.
– Настя? Андрей, ты? – гадал мальчик.
– Нет. Марк, ты только ничего не принимай близко к сердцу, ладно? Ты хороший. Ты не виноват, что они сопьются. Не бросай учёбу, школу надо обязательно закончить. Но вали из города, как только сможешь! Вали из города, понял меня?
– Он тебя не слышит, – Миха горестно качнул головой, – Это же ты и есть.
Трубка легла обратно на рычажки.
– Ещё совсем маленький. Тогда всё было хорошо. Сколько всякого будет впереди… – проговорил Марк, пытаясь раздышаться.
Он вспомнил всё, что стоило выкинуть из головы и видел, как не подросток, не студент, а этот малыш попадает в водоворот борьбы за сносное будущее. До кровавых соплей работает на производстве, из-за чего потом месяцами валяется в областных обшарпанных больницах. Влюбляется в легкомысленных девчонок и ему раз за разом разбивают сердце, предварительно вываляв в грязи. Мечтает положить голову на рельсы, но только мечтает, ведь так становится легче терпеть дальше, а умереть всегда успеется. Когда ты маленький и тебе плохо, то греет надежда на лучшее. Вот-вот раскроются все двери, начнётся большая взрослая жизнь. Совсем другая, по твоему собственному плану. Но с годами понимаешь, что и половины не добился. Или даже четверти. И будто в глаза не можешь смотреть своим же детским фотографиям.
– Жалко, что я не могу так сделать. Много бы отдал просто голос услышать, – Михаил задумчиво выловил из супа жёлтый хрупкий комочек картошки.
Пожарная лестница вибрировала под ногами. Некогда она казалась надёжной и не сотрясалась от шагов мальчишек, но теперь по ней поднимались двое взрослых людей.
Преодолев последнюю ступеньку, Марк отошёл и огляделся. Всё-таки перемены в пейзаже, открывавшемся с этой крыши, были. Стало больше деревьев.
– А тут до сих пор гудроном воняет. Во. Буква «Е», сектор «Приз» на барабане, – он пнул деталь от трансформатора, которую наверняка сам и приволок на крышу фабрики.
– А мы думали, что это «Ш», – отозвался Миха.
– Уже не важно. Сломал ты мне башку. Теперь ещё меньше понимаю.
Миха сел в тени возле трубы вентиляции и опёрся на неё спиной. Марк приземлился возле него на припёке, как любил.
– Саня – он типа заглушки, – Начал объяснять Миха, – Всё должно идти по плану, а произошла трагедия.
– А мы типа подмены друга и не заметили? Ты хочешь сказать, что вот настолько можно человеку голову заморочить?
– Да, – Миха решительно кивнул, – Ребёнку – так вообще несложно. Смотрел эксперимент с кашей? Старый такой познавательный фильм. Там группе детей дают кашу есть. И вот, все пробуют, говорят, что каша сладкая. А она солёная. Только вот все малыши знали об эксперименте, кроме одного. С ними заранее условились, что они скажут «сладкая». И ребёнок, который ничего не знал – просто подстроился. Если группа маленькая, то может ещё и возразит, с большой такое не прокатит. В первый раз он сомневается и про всё догадывается. То ли ещё будет! Долби его так каждый день и он сам себе верить перестанет. Надо «быть как все», наше сознание к этому стремится само. Это не какое-то там зомбирование. Оно себя лечит таким образом. И тебя спасает.
– Я сейчас опять сам себе не верю.
– Каша-то ладно, – Миха махнул рукой, – Но вот иногда вещи похуже происходят. И человек, который всё видит и понимает, гнётся под весом аксиомы. Настю я за эти годы немного испортил, она должна была тебе про кошку сказать без колебаний. Здесь столько лжи, что это даже уже не ложь, а как будто игра. На словах своя реальность создаётся. Мол, давай вот эта палка пистолетом будет, а на полу у нас лава. А палочник это кошка. Правила лучше соблюдать, тогда город ещё много интересного подкинет. И знаешь, некоторые ведь до старости в метро по плиткам ходят, боятся на швы наступать, а почему – не помнят.
Марк задумался. Он был таким когда-то. Не замечал ничего. Даже думал, что семья у него самая счастливая на свете. Да ещё детство само собой раскрашивало мир вокруг, подкидывало ему мелкие удовольствия, которые могли увлечь до полной потери связи с реальностью. Но места, где он мечтал, больше подходили для криминальных разборок. Вещи, которые он хранил, были мусором. Универмаг вот, оказывается, Москвой не был.
– Вот чёрт, блин… Ведь Саней его стали звать уже после смерти. Да, точно. До этого только Сашкой звали. Я ещё его иногда Лёшкой величал, почему-то путал имена, хотя они вообще не похожи.
Миха пожал плечами:
– Зато Алексей и Александр похожи. Вот такими путями мысли ходят. Кстати, знаешь, чего люди чаще всего от посмертия ждут? Ответов на свои вопросы. А там хоть в рай, хоть в ад. В сущности, всем пофиг, всё равно никто не может себе чётко представить ни вечных страданий, ни единства с богом. И основной вопрос почти всегда сводится к тому, почему мы такие, какие есть? Только надо не в сторону смерти мотать, а наоборот, к рождению. Сначала всё вспомнить, а то память любит блокировать страшное и непонятное.
Всё это время присматривавшийся к собеседнику Марк, наконец, решился спросить:
– Почему вы с Настькой не уехали отсюда?
– Она только здесь жить может. Да и Митюшка здесь ни у кого не вызывает вопросов. Он для всех обычный. Ты не думай чего, мы его пытались лечить, сказали – без толку. Он не просто инвалид, он мыслит иначе. И очень наблюдательный. Без Митюхи я бы не узнал, что палочники у людей перенимают поведение. Мимикрируют, но очень нелепо. Например, могут речь изображать, чтобы получать разные предметы. Неизвестно, зачем им нужна всякая мелочёвка, но ведь многие животные воруют вещи, не связанные с едой.
– Жесть-то какая… Значит мне не послышалось и он правда от испуга закричал, когда падал.
– Я их очень полюбил, – продолжал Миха, смущённо ломая между пальцев тонкую веточку, – Ну, а что? Дикие собаки тоже могут человека убить, ещё недавно с этим никто ничего не делал, целыми стаями бродили. Напали – несчастный случай, бывает. Понимаешь, палочники – то немногое, что здесь способно к развитию само по себе. Всё остальное, можно сказать, только стареет и портится. Никто так и не понял, откуда они взялись. Может, НИИ нахимичил, очень уж палочники реликтово выглядят. А может, они всегда здесь были. Всё равно их не переловишь, они распознают поведение охотника и прячутся. За плинтусами, в углах, в швах между блоками зданий. Ментам, видимо, приказ дали их охранять, Саня был последней жертвой. Здесь все играют по правилам и правила негласные. Откуда-то дети знают, как себя вести. Перенимают наверно у взрослых. Тебе плохо что ли?
– Уф, – Марк вздрогнул, – Вот почему я насекомых ненавижу. Даже тех, кто не кусается и вообще не опасен.
Он чувствовал, как неминуемо сближаются части сознания: та, которую он бросил в Степинске и та, которую он отрастил в столице. Когда Марк звонил маленькому себе, то воспринимал его совершенно отдельным. А ведь это тоже был он, просто отвергнутый и забытый вместе с секретами городка.
Он с некоторым трудом поднялся на затёкшие во время разговора ноги и серьёзно проговорил:
– Миха. Ты, видимо, старше. И не из наших. Но всё равно, давай дружить?
– Давай.
Пора было на станцию, а то пропустил бы Марк последнюю электричку. Он подошёл к краю крыши, где начиналась лестница и заметил движение в паре метров от себя. По стене дома, перебирая лапами-иголочками, ковылял очередной палочник. Одна нога у него была короче, словно обломана. Она по привычке шевелилась, но не доставала до стены.
– А-а-а, я такого не помню! Наверно, твой ожил! – просиял Миха.
Палочник сначала замер. Затем, подошёл поближе, напрягся и скрежетнул еле различимо:
– Сигаретки не найдётся?
Марк улыбнулся, достал сигарету. Палочник осторожно взял её раздвоившейся на конце лапкой.
– Спасибо.
