Читать книгу: «До последнего вздоха»

* * *

© Соболева Л., 2025

© ООО «Издательство „АСТ“», 2025

Легенда поместья «Элизиум»

1915 год. Сизые сумерки пробирались в усадьбу, проникая в комнаты, заползая в коридоры, замирая в переходах и углах.

С сумерками приходила тишина – абсолютная, какую, наверное, слышат глухие. Внезапно все замирало в этом доме, даже живность затихала, но будто в ожидании, явственно ощущалась тревога… скоро… совсем скоро начнется…

Глубоко внутрь пряча страх, подступавший к горлу, словно тошнота, Арина Павловна прислушивалась к беспокоившей тишине, наполнявшей усадьбу по вечерам, но временно.

Изо дня в день дом сиротел. В течение двух последних недель, оставляя в образовавшейся пустоте тревогу, слуги покидали его тайком, будто воры, не ставя в известность о своем решении экономку. Видимо, стыдились своей трусости, да и побаивались вот так прямо заявить Арине Павловне, мол, прощевайте, ухожу.

Она женщина строгих правил, оттого и в других не выносила вольностей, порядок в доме блюла на совесть, никому не давая спуску. Слушались и уважали ее все: от прислуги до блаженного старика-пастуха, который никого не признавал, кроме Господа. Сам барин Сергей Дмитрич считался с экономкой, а то и советовался с ней, что безмерно льстило Арине Павловне. Но так было. Совсем недавно было, однако все изменилось…

Прислугу гнал из Элизиума не страх остаться без гроша, нет. Людей выдворил из этого прекрасного места, приводившего в щенячий восторг всех, кто волею случая попадал сюда, необъяснимый ужас. Лишающий разума ужас. До Арины Павловны дошли слухи, мол, усадьбу Элизиум считают прóклятым местом, будто здесь поселился диавол. По этой глупой причине народ из окрестных деревень крестился и плевался в сторону Элизиума, гордо возвышавшегося на холме, огороженного высокой кованой оградой, а самые языкатые байками потчевали заезжих господ. Но стоило на землю спуститься ночи после унылого дня, Арина Павловна сомневалась, что они не правы. Ночью все и начиналось…

Теперь всякий раз с наступлением сумерек, лишь тишина начинала властвовать над каждым закоулком в доме, она места себе не находила и ждала… ждала… как все в этом доме ждали, включая мышь под полом. А чего ждала? Чего-то очень плохого, что должно обязательно и внезапно случиться.

В тот вечер Арина Павловна лишь открыла дверь и оглядела площадку, где стояли кресла для отдыха и стол из ротанга, а по углам и вдоль балюстрады – вазоны с цветущими растениями. Никого. Если не считать ветра, который проказничал по крыше-балкону, гоняя по плитам упавшие цветки и листья.

– У-у-у… У-у-у… – завывала стихия, да молча тучи бежали по небу.

Так и обошла экономка дом, заглядывая в комнаты и не решаясь войти. Было непривычно пусто. Но ощущение, что здесь притаилась злая сила, не проходило и днем, оттого умножалась тяга к человеческому общению. Да вот беда: пойти излить душу некуда, кроме как на кухню к Домне, она по примеру экономки не сбежала, некуда ей бежать, как и Арине Павловне некуда.

– Чаю аль отужинаешь? – спросила Домна. – С утра ничего не емши, эдак ты, Арина Павловна, захвораешь, не приведи Господь.

Кухарка чистила посуду золой с песком, сидя на низкой табуретке. Уж и чистить нечего – посуда сияла, как звезды в грустной вышине, но Домна ее терла и терла, привыкла работать, а нынче работы ей не хватало. Завидев Арину Павловну, она поднялась только с третьего раза, раскачавшись, ведь ее полное тело неповоротливо. Круглое лицо Домны с выпуклыми щеками, сидящее плотно на плечах, излучало озабоченность, она же никогда не видела экономку опечаленной, расстроенной, только последние недели.

– Пожалуй, поем, – сказала Арина Павловна, усаживаясь за стол. И правда, чувствовала приступ голода, а до этого момента забыла, что не ела весь день.

– Вот и ладно, – засуетилась Домна. – Оно ж по-умному надобно с переживаниями жить, чтоб не помереть невзначай. А у меня нынче куропатки да перепела… во рту тают! Антипка настрелял.

– Себе поставь прибор, – бросила экономка. – И вино подай.

О, как изумила она кухарку! Что это с ней сталось? Обе женщины одних лет, при барине и состарились (уж тридцати восьми лет обе), а положение-то у них разное, чтоб сидеть за одним столом, будто ровня. Каприз Арины Павловны – закон, после барина с барыней она здесь третья по чину, впрочем, чин чином, а судьба у экономки незавидная. Ставя на стол блюда с яствами и приборы, Домна поглядывала с жалостью на серую ворону в темно-сером платье, которую дворня, чего греха таить, не жаловала.

Недаром люди иных женщин с молью сравнивают, словно печать ставя на них, дескать, некрасивы. Да, экономка некрасива, на лице ее не различишь черт, привлекающих людской взор, они такие же бледные, как и кожа, а потому законно заслуживают сравнение с молью. И глаза без цвета не выделялись на этом обезличенном лице, но лишь иногда сверкали жизнью, да и то потому, что неутоленные желания притаились в них, изредка выдавая хозяйку.

Уж больно строга Арина Павловна, а избыточная строгость вредна для всех, кто к ней касается хоть частичкой, как и любовь избыточная. Вроде и голоса не повышала, не суетлива, не делала шума из своего служения барину, а как молвила слово, перечить ей никто не решался. Женщины выпили по бокалу красного ароматного вина молча и до дна. Ели.

И ждали, ведь уже скоро… Обе ждали, не обмолвившись ни словом, да это и так понятно, что обе ждут… ждут… и всегда неожиданно…

Четвертую неделю с наступлением сумерек, держа высоко канделябр, она обходила дом с башенки на самом верху, откуда видна вся округа на много верст. Это одна большая комната в форме правильного гексагона с шестью углами и шестью стенами, а окон пять, дабы света было больше.

Сергей Дмитрич называл дом замком, а простые люди дворцом, ничего похожего в здешних краях не видывали. Строил дом иноземец по заказу деда, но по своему италийскому представлению, им бы, иноземцам, все выкрутасы соорудить да побольше с хозяев денег содрать. И соорудил. Башня на краю особняка – а зачем? Часть крыши не крыша вовсе, а один большущий балкон почти над всем домом, ограниченный по краям балюстрадой, под нею – желобки для слива воды во время дождей. Оставшаяся часть – мансарда, где любил отдыхать хозяин, в ней стены целиком из стеклянных окошек сделаны…

Ожидания разбились вдребезги, а внутри надежда, что уже сегодня будет тихо и спокойно. Потому что раздался рев! Утробный. Громкий. Страшный. Вскоре и прекратился, впрочем, эхо разносило его по дому некоторое время.

Этот невыносимый звук нет никакой возможности передать словами. То ли стон, то ли вопль, то ли плач, то ли дикарский смех… Всегда разный. И всегда глухой, слышался оттуда-то издалека, в то же время где-то близко. Да, вот такая несуразица. Только не понять – откуда: из-под земли знак подается или с небес гроза несется. А может, его создавал воздух вокруг из капелек слез и пота, пролитых в этом большом поместье? Потому, наверное, и чудилось, будто от него дрожат стены. Даже стены пугались странного рева, гудевшего отовсюду. Слышен он и снаружи, там тоже не понять, откуда несется.

Обе женщины замерли в тех позах, в каких застал их ожидаемый, но почему-то всегда внезапный рев. Вытаращив глаза, держа в руках бокалы на весу и не мигая, женщины вслушивались в боль, которая угадывалась в протяжных звуках, словно кого-то истязали. Но этот кто-то не мог быть человеком… Нет-нет, человек не умеет так страдать. Да и страдания ли то?.. Не понять, хоть убей!

Необычным звукам вторили собаки. Они вдруг завыли! А молодые псы отчаянно и враждебно лаяли на псарне, создавая невыносимую какофонию. И лошади ржали, рвались из денников, они тоже напуганы. Но наступила тишина.

Оправившись от первого ужаса, кухарка машинально перекрестилась и скосила глаза на экономку. А та, погруженная в себя, сосредоточенно разминая мякиш хлеба, уж который раз пыталась определить, где источник боли, откуда он берет начало. Человеку надо знать все про то, что непонятно, знать и видеть, дабы решить, чем защитить себя. Арина Павловна отважилась бы пойти туда, где находится некто или нечто. Страшно? Очень. Так ведь в неведении жить и ежеминутно ждать жестокой смерти от чудищ, которых рисовало воображение, многажды страшнее.

Неожиданно наступила пауза, когда вновь повисла тревожная, дрожащая и томительная тишина. Утихли собаки. Это ненадолго, все возобновится вновь и вновь прекратится, потом опять возобновится… Так всегда случалось, только псы теперь будут повизгивать и скулить, потом и вовсе замолчат, прислушиваясь вместе с обитателями поместья к изменениям в жутких звуках.

До утра время от времени будет некто стонать и плакать, кричать и выть, реветь и даже хохотать, пугая всех, кто окажется рядом с поместьем. Случайный путник, проезжающий верхом, натянет поводья и замрет, вслушиваясь в противоестественные звуки, и, не найдя объяснения им, помчится прочь во весь опор. А крестьянин сразу убежит, крестясь и вопя от ужаса.

– Одного не могу взять в толк, – произнесла Домна тихо, – человечье то страдание, али черти тешатся? Иной раз чудится, голос мужеский слова хочет произнесть, да не можется ему. А иной раз будто девица ревмя ревет… А бывает, вовсе не человеческое создание стонет. А? Как думаешь, Арина Павловна?

Что могла ответить экономка? Думала она о том же, да знать не знала: живое создание тревожит их по ночам или чей-то мятущийся дух не нашел покоя за порогом бытия. Не получив ответа, Домна тяжко вздохнула:

– И когда ж это барин наш возвернется? Долгонько отсутствует. Уж он-то знал бы, кому туточки неймется.

После слов этой простой и бесхитростной бабы экономка вдруг вскинула на нее пронзительные глаза, от которых ничего не скрыть, но в ту минуту они были полны надежды, и спросила:

– Полагаешь, кто-то нарочно всех в заблуждение вводит?

– Заблуждениев я не знаю, оттого судить про них не смею, – смутилась кухарка, не любила она, когда значения ее слов преувеличивали. – Так ведь всяко может быть.

О, если б то были дуралеи, глумящиеся над доверчивыми людьми, которым повезло получить место в поместье Сергея Дмитрича! Зависть людская тяжела для тех, кто с нею живет, она давит душу человеческую, порождая нечто злобное и мстительное, потому непредсказуемы и безобразны поступки завистников. Это единственная мысль, объясняющая таинственные звуки.

– Всяко? Это верно ты заметила, – задумчиво произнесла экономка, получив все же косвенное подтверждение, что странные звуки могут быть и человеческой глупой шуткой. А с человеком она справится, будь он в десять раз сильнее.

Внезапно скрипнула дверь… Домна вздрогнула и одновременно вскрикнула. Арина Павловна испугалась не меньше, да виду не подала, значит, силы еще есть внутри, она обязана быть сильной и не дрогнуть перед обстоятельствами.

Обе повернулись к двери на скрип… а это Шурка вплыла и шла с улыбочкой к столу, шурша юбками, выставив вперед тугую грудь, которая за малым не рвала платье на ней. Не обделил Господь красотой девку: и телом сбитая, и кожа белая да гладкая, словно у барыни, и овал личика плавный, глаза синевы чистой, носик маленький, а губы… по таким сладким губам мужики с ума сходят. Но обделил Создатель умом Шурку, а глупость сильно красоту портит. Видимо, от глупости вся ее натура и получила печать порочности, даже густые кудряшки (дура спала в папильотках) подрагивали при каждом движении с безнравственным намеком, словно призывали. Присев на стул, Шура потянула носом и улыбнулась.

– Исть хочется, – не сказала, а томно промурлыкала. – А вы ужинаете? Отчего ж не позвали?

– Сама пришла не переломилась, – заворчала Домна, заерзав на стуле и отвернувшись от нее. – Вон все на столе, бери да ешь.

– К себе в комнату заберу.

Шура приготовила поднос и стала класть еду на тарелки, напевая под нос да шурша юбками при каждом движении. Народ в усадьбе паника охватила, а этой все нипочем! Горничная Шура, привезенная из города для барыни, не понравилась Арине Павловне, стоило взглянуть на нее. В поместье жизнь была налажена, кругом царил порядок, восхищавший гостей и соседей, работники ладили друг с другом и работали на совесть.

Но вот явилась выдра блудливая да брехливая, строптивая да хитрющая, а вместе с ней словно чертяка пакостная залезла в дом. Неприличная красота Шуры поначалу не больно-то и занимала Арину Павловну, но поначалу! Главное ее правило: от обязанностей – ни на полшага, от всего работающего люда требовала того же, а приструнить шельму не получилось.

– Кажись, ентого довольно будет, – сказала, наконец, горничная, облизывая с причмокиванием пальцы, при этом излишне вытягивая пухлые губки.

– А набрала-то! – оценив горы всяческой снеди, заворчала Домна, ерзая на стуле. – Чай, всю дворню накормить до отвала желаешь?

– Я особливо к ночи исть хочу, – на подлой улыбке сказала Шура. – Нешто тебе жалко? Все едино пропадет, народу-то в усадьбе поубавилось.

Не в силах больше терпеть наглую девку рядом, Арина Павловна бросила ей строго:

– Набрала? Теперь ступай вон.

Но Шурка оперлась о стол руками и спокойно так, с большим чувством превосходства, а также презрения окатила экономку:

– А ты мне нынче не указ. Таперя мы все на равных без барина, так что поостынь, Арина Павловна.

– Вон пошла! – рявкнула экономка, привстав и тоже опираясь о стол руками. – А коль не понимаешь, покличу дворников, они тебя живо вышвырнут.

– Не пужай, я не из пужливых. Покуда дворники твои добегут, я те глаза выцарапаю и космы повыдергаю.

– Шурка… – запричитала толстуха Домна, всплеснув руками. – Охота тебе перечить! Арина Павловна заместо хозяина в доме, вот приедет барин, он тебе покажет… Христа ради, ступай себе с миром! Не до тебя нынче.

Шура подхватила поднос с едой и уплыла, посмеиваясь да оглядываясь, она чувствовала себя победительницей в словесной битве. Арина Павловна медленно опустилась на стул, взяла бокал и выпила пару глотков вина, тогда как Домна не переставала причитать тихонько:

– Ох и гадюка… Ох и змеюка подколодная… Ты поглянь на нея, дуру глупую, ты ей слово, а она те двадцать! Чуяло мое сердце: девка далека от добра.

– Брось, – вяло сказала Арина Павловна. – Не стоит она того.

– Как не стоит?! – не унималась кухарка. – Как не стоит, когда перечит всякому человеческому слову, никакого сладу с ней, бесстыжей, нет. К тому ж брюхатая она, бесстыдница.

– Что?! – вытаращила бесцветные глаза Арина Павловна. – Это ж как понимать… брюхатая?

– Да ты никак слепая! Ранее Шурка наша ходила и юбками крутила во все стороны, а таперя шалью закрывается, с плеч спускает концы, оно вроде как и не видно. Живот, значится, не видно. Да вся дворня шепчется давно, будто утягивается она, одна ты ничего не замечаешь. Брюхатая, вот те крест. Ты глянь, как она соком налилась, токмо в тягости такими сочными становятся.

А Домна права, с некоторых пор Шурка полюбила большие шали цветастые и с кистями длинными, накинутые на плечи и свободно спускающиеся по подолу почти до щиколоток. Но что прячет беременность, Арина Павловна не догадывалась.

– Уж я-то знаю повадки баб, что на сносях, пятерых родила, – продолжала Домна. – Только где они все, дети мои? Ну, один помер еще в младенчестве, дочка замуж вышла и уехала с мужем за лучшей долей аж в Сибирь, с тех пор ни слуху ни духу. А трое сыновей в город подались, не в наш, что рядышком, а далече, да там сгинули. М-да… Кто ж енто обрюхатил Шурку нашу беспутную, а? Кажись, Степка. Видала однажды, как бесстыдник от Шурки выходил еще затемно…

Но тут обе напряглись, ибо вновь раздался длинный вой, леденящий живую душу. И так каждую ночь: только-только отойдешь от страха, успеешь отвлечься и не думать о неведомой силе, вселявшей в людские души ужас одними звуками, а она – вот, напоминает о себе. Арина Павловна передернула плечами, кухарка несколько раз перекрестилась, вымолвив, когда снова наступила тишь:

– Ой, бесы то свадьбу играют… как есть, бесы…

– Свадьбу? Не слишком ли мрачна свадьба?

– Так у чертей все супротив человечьих обычаев. Ой, нечистый туточки поселился… А то и оборотни завелись. Слыхала про оборотней?

– Слыхать слыхала, да только не видала.

– Так и я не видала, а знающие люди говорят, о ночную пору на свет божий выходят, оборотни енти. И воют на луну, особливо на полную. Вот те крест.

– Выходит, у нас всякую ночь полная луна?

Домна Агаповна попала в затруднение, ведь и правда, полной луны каждый день быть не может, не найдя другого объяснения, вздохнула:

– Тогда бесы. Батюшку надобно позвать, чтоб освятил замок наш.

– Знаешь, Домна Агаповна, перебирайся-ка ты ко мне в комнату. Вдвоем не так тоскливо слушать… эту свадьбу. Да и мало ли… раз всяко бывает.

Кухарка заглянула в лицо экономки с интересом и прочла главное: не так сильна духом Арина Павловна, как виделось ранее, и она страху подвержена. Так ведь и Домна ночами не спит из-за этой «свадьбы».

– И то дело, – обрадовалась кухарка, всплеснув пухлыми руками. – Одначе мы вскорости вдвоем останемся, все разбегутся. Со страху, ей-ей. Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие! Господи, помилуй нас грешных. Пресвятая Владычице моя Богородица… Ой, опять… Слышь? Вроде хохочет оно таперича…

– Слышу. Но похоже, плачь это…

Внезапно содрогнулся весь дом, может, и не так было на самом деле, но почудилось обеим, будто все дрогнуло – и стены, и пол, и потолок, и стекла в окнах задребезжали. Казалось, нечто большое и тяжелое ударилось о громадный колокол, только звук глухой и короткий, не расплывался, как от удара языка в настоящий колокол. Женщины замерли, гнет непонятных звуков придавил обеих. Еще удар… Пауза. Потом еще… А после снова то ли хохот, то ли плач – не понять. Домна беспрестанно крестилась, шепча:

– Свят, свят, свят… Что ж енто такое? Как есть черти из преисподней рвутся к нам… И когда ж оно кончится?

Элизиум (наши дни)

Пауза повисла закономерная. После подобных рассказов даже у хронических атеистов мелькают мысли о бренном мире, который не так примитивен, как им представлялось. Особенно когда находишься в эпицентре давнишних событий, то есть в самом доме бывшего поместья Элизиум. Время беспощадно обошлось с особняком, однако он выстоял наперекор разрушительным эпохам, людскому варварству и равнодушию.

– А что означает «Элизиум»? – поинтересовался Аристарх.

– В древнегреческой мифологии часть загробного мира, – ответил заведующий музейным комплексом Юлиан Корнеевич Зуйков, вызвавшийся сопровождать молодых людей в зону мистических руин.

– Брр, – передернула плечами симпатичная Ася в розовом пушистом свитере, джинсовой куртке оверсайз и в джинсах. – Еще издалека я поняла, что этот домина связан с адом, мрачный даже днем. Представляю, как это все выглядит при луне. Жуткая жуть.

Излишне свободная одежда не сделала молоденькую Асю более представительной, она хрупкая, как тоненькая веточка, того и гляди – переломится. На хорошеньком личике серьезное выражение не гармонировало с полудетскими чертами, да и реакции иной раз говорили, что она еще девчонка.

– Не пугайтесь, – заулыбался Юлиан Корнеевич. – В загробном мире много мест, Элизиум вовсе не ад. Это обитель душ, или долина прибытия, куда боги переносили героев и праведников после смерти, там они обитали в состоянии блаженства, без печалей и забот.

– Так это рай, – понял Аристарх, старший брат Аси.

У обоих глаза голубые, оба светлые шатены, но как будто от разных родителей. Аристарх-Арик рослый красавец с волнистой шевелюрой до плеч, энергичный, отзывчивый, всегда поможет, если его просят, да и характером ровный. А сестра просто хорошенькая, как большинство девушек ее возраста, в противовес брату роста небольшого, сдержанная и рассудительная, еще одно достоинство – мягкая. Некоторые полагают, Ася ни рыба ни мясо, у нее даже голос тихий – неубедительный, это ошибка, ну и пусть ошибаются, убеждала она, кажется, себя.

– В сущности, да, – улыбнулся Аристарху Зуйков. – У всех народов есть понятие ада и рая, называется по-разному, а суть одна: в раю блаженство, в аду муки за грехи. Хм, не странно ли? В древности многие народы и страны не имели никакой связи, но устройство жизни и смерти практически одинаково.

Зуйков, старик крепкий, с белыми, как отбеленная бумага для печати, волосами и усами, расположил ребят с первой минуты знакомства. Он вызывал симпатию мгновенно, а голос его завораживал слух бархатистостью, легкими раскатами и проникающей в самое сердце искренностью.

– А если связи все же были, а мы просто этого не знаем? – предположил Аристарх.

– Не исключено, – не стал спорить Зуйков. – Судя по древним трактатам, наша цивилизация не первая.

– У вас талант рассказчика, – кинул ему комплимент Егор.

Он, руководитель восстановления местной достопримечательности под названием «Элизиум», бился за проект, что называется, насмерть и победил.

– Увлекать рассказом о старине моя прямая обязанность, – продолжил Зуйков, – иначе пришлось бы искать другую работу. Иной раз приводили толпу сорванцов, им хотелось все крушить, а мне следовало заставить их слушать себя.

– Скажите честно, вы сильно приукрасили свой рассказ? – Асю мистическая история не отпускала. – Слишком невероятны события этого… здания.

Поначалу Зуйков не заметил, как сильно смущают девушку остатки старины, и, вместо того, чтобы успокоить, он увлеченно продолжил пугать ее:

– Согласен, история леденит душу. Но поверьте моим знаниям: народная память хранит истинные события, если и приукрашивает, то не столь много. К тому же я застал тех, кто слышал собственными ушами мертвые звуки. Да, именно так говорили очевидцы, которые, будучи детьми, бегали к усадьбе по ночам, тем самым доказывая сверстникам свою храбрость.

– Значит, не выдумка? – не верилось Асе.

– Нет, – заверил он. – Элизиум так и остался таинственным, мистическим оплотом нашего района, похоронившим тьму загадок. Городские власти много раз привлекали меценатов, чтобы те отреставрировали замок – архитектура ведь оригинальна, в наших краях больше не встречается. Но высокие чины сказали, ценность Элизиум имеет только для нас, живущих здесь, не более. Потом продавали усадьбу вместе с землей, чтобы закрыть дыры в бюджете, однако предубеждения, суеверия и дремучесть отталкивали от этого места, казалось бы, образованных и умных людей. Представьте, в этом доме даже бомжи не селятся, хотя здесь на самом деле рай для них, но они предпочитают склепы и подвалы.

– А что известно про хозяев и обитателей? – спросил Аристарх.

– Мало. Хозяин, Сергей Дмитрич Беликов, так и не вернулся, он бесследно исчез вместе с красавицей-женой. По каким причинам внезапно покинул усадьбу – так и осталось невыясненным обстоятельством.

– И не было никаких версий? – не снижала интереса Ася.

– Что вы, – рассмеялся Зуйков. – Множество версий гуляло в народе, вплоть до самых невероятных, само собой, мистических тоже, ни одна не получила подтверждения. А куда делись его богатства? Беликов обладал огромным состоянием, сундук с драгоценностями и золотом – это про него. А еще ассигнации, столовое серебро, все он хранил в доме, унести на плечах не мог, слишком тяжеловат груз. И что за потусторонние силы, наводившие ужас на людей своими звуковыми эффектами? Слышали их многие, об этом есть записи в письмах и дневниках того времени. Раньше была мода у более-менее образованных людей вести дневники, кстати, очень хорошая привычка, мы по ним восстанавливаем картину прошлого.

– Неужели никто не занимался легендами этого дома? – последовал очередной вопрос от Аси.

– Как вам сказать… – замялся тот. – Сначала помешала Первая мировая, собственно, события в Элизиуме и происходили в то же время, потом революция и последующая Гражданская война. Потом шло восстановление страны, дом привел в относительный порядок один энтузиаст, директор городского музея. Потом снова война – Отечественная. Оккупация. Разумеется, находились пытливые умы, жаждавшие раскрыть тайны усадьбы.

– Как интересно, – оживилась Ася. – Я готова слушать вас до завтрашнего дня. Нет, правда, таких историй мало…

– К сожалению, мне пора, – развел он руками. – Элизиум долго стоял в запустении, местным главам неинтересны были легенды, требующие денег. Считали, усадьба Элизиум неперспективна, хотя по большому счету следовало бы восстановить все поместье вместе с деревеньками, сделать туристический комплекс. Представьте, туристы селятся в крестьянских избах, изучают быт, отдыхают. Это же наше наследие, его необходимо сохранить, а экскурсии организуем, столица области недалеко, там полно народу, из других областей привезем туристов. Местный олигарх обещал подарить музею автобус!

Подал голос и Аристарх, стоявший под лестницей:

– Судя по записи на стене, дом пользуется популярностью у молодежи. Взгляните сюда! Спорим, автографы оставлены недавно, а возраст писателей примерно шестнадцать-семнадцать, спорим?

Переступая через груды булыжников и щебенки, все подались к нему. Под лестницей, где остался приличных размеров островок штукатурки, сделана черной краской запись, которую зачитал Арик, выделяя интонацией орфографию:

– «Здес Вита и Марат правили ночь. Было клево. Клад ни нашли, с превидениями паздаровались и выпили с ими».

– А по каким признакам вы решили, что запись сделана недавно? – заинтересовался Зуйков, надевая очки и забыв, что спешит. – Как определили возраст?

– Так безграмотно пишут те, кто или завершает школьное образование, или образовался недавно, но не отличался усердием, – козырнул аналитическими способностями Аристарх. – Парочка здесь ночевала, не побоялась ремня родителей, значит, они, скорей всего, покончили со школой. Выпивали, о чем сообщили. Вот вам и возраст. Именно в этом возрасте жаждут ощутить взрослость, независимость, пробуют на вкус грешки, сестра не даст соврать. Она психолог по призванию, хотя я лично наукой эту лабуду не признаю.

– Насчет парочки я – да, соврать не дам, – подтвердила Ася. – А насчет психологии ты не прав. Хочу внести уточнение, Юлиан Корнеевич, психологом Арик называет меня в шутку, на самом деле я искусствовед, не очень востребованная профессия, мне не удалось найти работу, кроме как у мужа и брать уроки у бухгалтеров.

– А по потекам, оставленным непогодой, понятно, – продолжил Аристарх, увлекшись восстановлением ночной картины, – что записи менее года, думаю, она сделана прошлым летом, ночевать в холоде никто не будет, верно?

– Действительно, скорей всего, автограф пережил зиму, – согласился Зуйков. – Да вы прирожденный сыщик, друг мой!

– Я всего лишь журналюга, нас не любят, особенно жулики.

– Не скромничай, логикой владеешь на пять.

И Егор зааплодировал шурину, тот шутливо раскланялся, но, заметив хмурое выражение на личике сестрички, переключился на директора музея:

– Итак, здесь живут привидения, они выпивохи и общительные, здешнее место проклято, легенд навалом… а как насчет клада? Вдруг хозяин, предвидя революцию, спрятал его?

– Ну… – развел руками Зуйков, смеясь. – Клады, клады… мечта романтиков, по их убеждению, без кладов старинных особняков не бывает.

– Так до сих пор находят, – заметил Аристарх.

– Огорчу вас, – усмехнулся директор. – Усадьба, оставшись без присмотра, неоднократно подвергалась налетам, чему не мешали привидения. О богатствах Беликова ходили легенды, поэтому кладоискатели и авантюристы были здесь частыми гостями. Захаживали сюда и с металлоискателями…

– Не повезло искателям? – догадался Егор.

– Может, кто-то и обнаружил сокровища, но не анонсировал находку. Полагаю, все проще: не прятал Беликов здесь сокровищ.

– А есть версии, куда они делись? – поинтересовался Аристарх.

– У меня есть, – лукаво сощурился Юлиан Корнеевич.

– Умоляю… – сложил молитвенно ладони Аристарх, вот только иронии не избежал, – поведайте нам версию, какой бы безумной она ни была, а то ночью спать не буду, кушать не смогу.

– Разочарую, моя версия как раз не безумна, – усмехнулся Зуйков. – По элементарной логике Беликов банально бежал. Наверняка у него были проблемы с законом, которые он решил таким простым путем, а чтобы ввести в заблуждение абсолютно всех, побег завуалировал таинственностью. На самом деле нанял в городе коляску и однажды глубокой ночью тайком ото всех увез свое золото вместе с красавицей-женой. Вот и сказке конец.

– Ммм… – протяжно замычал Аристарх, почесывая затылок. – Логично и типично. Но обидно. Мы уже раскатали губы, как будем искать клад, а тут такой облом.

– Извините, ничем помочь не могу, – развел руками директор музея, затем взглянул на часы. – Так… Вы здесь осматривайтесь, привыкайте, а я поехал.

Асю, создание весьма впечатлительное, занимала другая сторона – исключительно мистическая:

– Юлиан Корнеевич, а таинственные звуки… вы как их трактуете?

– Думаю… – Зуйков на полпути к выходу остановился и развернулся к группе ребят. – Некто прознал о бегстве Беликова, не исключено, что помогал ему и решил воспользоваться отсутствием хозяина. Безусловно, он не был наивным и понимал, что Беликов ценности увез, но! В доме остались картины, канделябры, коллекция старинных ваз, в том числе и древних китайских династий, манускрипты, стоившие уже в те времена состояния. В общем, было чем поживиться. А народу здесь проживало достаточно, чтобы заметить чужака в любой час суток. К усадьбе прилегали деревеньки, практически все жители работали у Беликова на земле, а прислуга проживала в доме. Мошенник знал, что работу дворня терять не захочет при любых обстоятельствах, значит, будет ждать хозяина, следовательно, слуги поймают его на грабеже и отдадут полиции, но, если их напугать…

– Но пугал уж очень страшно, – не дослушала Ася. – И все равно непонятно, что это было. Ведь какие-то предположения… м… версии наверняка ходили. Я уверена, не один человек проявлял любопытство к самой истории жизни в этом особняке и к исчезновению хозяина.

Улыбаясь, Зуйков закивал головой:

– Наверняка! Сам я не так давно здесь обосновался, всех нюансов не знаю, но… Странных звуков можно достигнуть при помощи труб различного диаметра из разных материалов. Какой бы пример вам привести… О, тибетские трубы издают глубокий и экзотический звук, очень мощный и жуткий. Трембита ни на что не похожа и способна напугать человека, если он никогда не слышал ее. Правда, она длинная без меры… но как пример подходит. Вувузела! Африканская труба тоже своеобразна, все эти трубы можно принять за стоны, вопли, плач, крик. Особенно, если выбрано удачное место, чтобы звук далеко разносился.

Еще раз подняв к глазам руку с часами на запястье, Зуйков решительно зашагал к выходу, на ходу извиняясь:

– Простите, ребята, я побежал. Если что – обращайтесь.

– Я провожу Юлиана Корнеевича, – бросил ребятам Аристарх, – и осмотрю владения снаружи.

На самом деле он решил оставить наедине Асю с мужем, чувствуя, что сестра на нервах. Она не скандалистка, нет, но жить на «вилле» в состоянии руин, ко всему прочему с богатой мистической историей явно ей не по вкусу.

Тот же день. Наследие

В том же городе, который унаследовал Элизиум, Роберт Вадимович Тормасов наконец решился осуществить вторжение на чердак, где давно следовало навести порядок, точнее, подогнать грузовик, свалить все в кузов и вывезти на свалку к чертовой бабушке. После завтрака он подхватил пятилетнего внука на руки и понес к узкому коридору, которым никто не пользовался.

Дом выстроен из кирпича, двухэтажный и с большими комнатами, купеческой архитектуры. Может, такого термина и нет, Роберт Вадимович не узнавал, но в городе сохранилось множество купеческого наследия, притом нет ни одной копии особняка, вместе с тем все имеют нечто общее. Разумеется, уважающий себя купец не мог построить жилище как у соседа – только лучше. Как-то так.

– Дед, куда мы идем? – спросил Слава.

К Роберту Вадимовичу не клеилось слово «дед», он отлично выглядел в пятьдесят четыре, импозантно, короткая бородка с сединой, подчеркивающая рельефные губы, ни на йоту не добавляла лет. Специально не молодился, как некоторые пожившие на этой земле люди, из-за чего кажутся смешными и нелепыми. Без лишних усилий он производил впечатление энергичного, спортивного, позитивного человека, за это его любили студенты и коллеги.

– Начнем с того, что иду я, а ты на мне едешь, – сказал он внуку, взъерошив свободной рукой волосы ребенка. – Мы, Славка, сейчас попадем в самое таинственное место на свете.

– А где это? – И глазенки мальчика загорелись азартом.

– Там, на самом верху.

К этому моменту они очутились перед крутой лестницей, Славка реально запрыгал на руках деда от радости и закричал:

– На чердак! На чердак! Ура-а-а!

– Тише, тише, упадешь. – Роберт Вадимович поставил внука на первую ступеньку и глянул вверх. – Ну, двинули? Только осторожно, не свались.

Радость Славки понятна, ему категорически запрещали подходить к лестнице, однажды он ослушался и после попытки тайком пробраться на чердак его познакомили с углом, где простоял он до вечера. Наказали мама с папой, не успели приехать – и сразу наказали, жаловался позже внук деду. В свое время не только Славке было запрещено посещать заветные чертоги под крышей, но и всем домашним, деду неоднократно пробовали намекнуть и…

– Что, уборка?! – агрессивно реагировал старикан, ставя кулаки на стол и оттопыривая локти в стороны, словно собирался бить всех подряд. – Какое ваше дело до моей пыли? Это моя пыль. Не сметь вторгаться в мою обитель!

Да баба с возу – животному легче! Роберт Вадимович запретил жене и невестке приставать к папе, который не отличался любезностью, а к старости стал грубым брюзгой. Отец так и жил на своем чердаке, спускаясь только к столу, но, когда умер, вместе с ним ушло и нечто невидимое, объединяющее. Над стариком подшучивали в семье (когда рядом его не было), переглядывались за столом, обсуждали причуды, слушали философские нравоучения. И вдруг эта часть жизни исчезла, ее стало не хватать. Роберт Вадимович и так-то не проявлял интереса к обители наверху, а после похорон запер дверь на ключ и ни разу не поднимался наверх.

Прошел год. Внезапно вспомнились обиды на отца, детские и взрослые, мелкие и крупные, словно он, теперь невидимый, сам напомнил о себе. И охватила наследника печаль: будто бы ничего и не связывало его с отцом, кроме жилплощади, но это не так, кровь-то одна, правда, иногда казалось, она разного состава.

И вот он повернул ключ в замке… Вошел, попав без машины времени в начало двадцатого века, а то и в девятнадцатый. Поставив Славку на ноги, перво-наперво оглядел большое помещение под крышей с арками разной величины, разделяющими пространство на зоны типа комнат. Здесь вся площадь заставлена старинной мебелью, куча всяческих вещей тоже оттуда. Роберт Вадимович поднял глаза на источник яркого света – окно встроено в крышу, не любил он лампы дневного света, а от этого окна впечатление – будто дневные лампы горят. Внук ринулся к первой вещи, притянувшей его внимание, не рискнул потрогать руками, спросил:

– Какой большой шарик… Для чего он?

– Это глобус, – идя к мальчику, сказал дед. – Макет нашей Земли, на которой мы живем. М-да, не стандартный шарик, просто огроменная штуковина.

– На круглом шарике живем? Как же мы не падаем?

Логично. Роберт Вадимович нашелся:

– Ты же, когда стоишь, не чувствуешь, что Земля круглая? Потому что она большая-пребольшая, а мы с тобой маленькие-премаленькие. И Земля нас притягивает, мы липнем к ней. Ты же видел магнитики на холодильнике? Так и мы прилипаем к Земле. Я покажу на компьютере, как все выглядит.

Объяснения хватило, чтобы Славка временно потерял интерес к «шарику» и переключился на другой объект, а Роберт Вадимович изучал старый глобус, вспоминая свое детство, его тогда мучили те же вопросы, что и внука. Потом старый глобус исчез из поля зрения, он про него забыл, но земной шар в миниатюре оказывается переселился на чердак. Модель Земли на самом деле внушительная – руками не охватишь, географические названия написаны с ятями, краски не потускнели, как и глянец не стерся. От прикосновения пальца глобус покачнулся, тогда его новый хозяин крутанул земной шарик, тот легко завертелся на оси.

– Надо же, и не проржавел, – поразился он.

– Дед! А это что?

– Патефон… – оглянувшись, ответил Роберт Вадимович и пошел к внуку. – Или граммофон… точно не помню, как эта штука называется.

– А для чего? Похож на колокольчик, только большой.

Славка решился осторожно приложить ладошку к рупору и посмотрел на деда, тот ответил:

– Для громкости. Слушай, раз есть патефон, значит, должны быть и пластинки. Ищи такие… большие, круглые и плоские штуковины черного цвета, они должны быть в бумажных конвертах. Найдешь – покажу, как это работает.

Славка обнаружил пластинки минут через десять, протянул деду. Тормасов достал одну из конверта, очистил от пыли рукавом рубашки, поставил ее на проигрыватель, после чего застопорился, чесал затылок.

– Дед, ты обещал показать, – дернул его за край рубашки внук.

– Я не знаю, как запускать… Стоп! Посмотрю в интернете.

Достав из кармана куртки смартфон, он присел на край венского стула, предварительно проверив его на прочность, и уткнулся в трубку. А мальчик с горящими глазенками бродил по чердаку прадеда, здесь столько интересного, непривычного, все хотелось рассмотреть и потрогать.

– Славка, – отвлек его дед, – иди, будем запускать граммофон. Смотри, надо покрутить эту ручку…

– Я! Я буду крутить!

– Давай, я попробую, а ты посмотришь и вторую запустишь.

Мальчик не возражал. Тормасов покрутил ручку, решил, что этого достаточно, пластинка закрутилась, он опустил головку с иглой на диск и… улыбнулся, потому что агрегат заработал. Сначала раздалось шипение, затем музыка и дребезжащий голос запел: «В бананово-лимонном Сингапуре…»

– М… – удовлетворенно закачал головой Тормасов, прикрыв глаза и улыбаясь. – Вертинский. Мы имеем настоящий раритет, Славка.

Раритет внука не впечатлил, скорее, разочаровал, а привлекли различного предназначения предметы, которых обнаружил его острый глаз великое множество – статуэтки, подзорная труба, бинокль, маски страшилищ на стене, неизвестные приборы. И много-много книг, толстых и тонких, в беспорядке лежащих и стоящих на полках ровными рядами, книги в шкафах до потолка и на открытых полках. А часы! Огромные, пришлось голову запрокинуть, чтоб рассмотреть циферблат. Короче, ребенку есть чем заняться, а Роберт Вадимович, меняя шипящие пластинки, занялся ревизией в царстве отца.

Жена принесла ведерко с водой и ароматными маслами, салфетки, веник, от ее помощи мужчины отказались. Роберт Вадимович решил все перебрать, ненужное выкинуть, начал с верхних поверхностей шкафов. Стремянку обнаружил за ширмой с удобными ступеньками, на нее взобрался и орудовал мокрой салфеткой. Славка формировал большую мусорную кучу и маленькую, забирая у деда всякую всячину, сначала тщательно изучал, после бросал в мусор или откладывал в маленькую кучку для себя…

Тот же день. Элизиум

Оставшись с мужем, Ася обошла большую комнату, медленно переступая на высоких каблуках через препятствия из камней и остатков штукатурки, палок, кусков разноцветного стекла. Когда-то это была гостиная. Заметив, что Егор неотрывно следит за ней, она сочла не лишним высказаться:

– На современном языке подобное называется стройвариантом, в данном случае определение будет приблизительным, хотя… Стройвариант по сравнению с этим… просто шик! Данный вид подразумевает наличие дверей, окон, отопления и крыши. Здесь же ничего нет. И огромная площадь, а не квартира.

Егор умилительно смотрел на жену, она хорошая и милая, мягкая и нежная, заботливая и участливая, их квартиру в городе превратила в уютный светлый уголок, куда стремишься, потому что там появляется ощущение счастья. У Аси нет недостатков, а у него их куча, поэтому иногда она обижается на мужа, но быстро отходит. Егор предвидел, что идея провести теплое время года в этом «раю» не придется ей по душе, а потому заранее подготовил убедительные доводы:

– Крыша в неплохом состоянии, залатать нужно только в нескольких местах, это некритично. А мраморная лестница сохранилась отлично! Взгляни. Она словно улетает вверх воздушным зигзагом…

– Странно, что не рухнула, – уныло вставила Ася.

– И балюстрада кое-где уцелела. А стены вряд ли поддадутся разрушению в ближайшие пятьсот лет – раньше строили так уж строили.

– С этим не поспоришь… э… что строили на века.

Он подошел к жене, взял за руку и потянул к лестнице:

– Идем, что-то покажу!

– Нет-нет, – вырывала руку Ася. – Лестница на честном слове висит… Пусти. Ты инвалидом хочешь меня сделать?

– Она крепкая, я проверял. Ты мне, мужу, не доверяешь?! Я расстроен и обижен. Я кушать не буду от расстройства.

– Доверяю, доверяю, – неубедительно буркнула она. – Ой!

Взвизгнула, потому что Егор подхватил ее на руки и понес вверх по лестнице, которая, по ее мнению, держалась на честном слове. Ася серьезно опасалась, что рухнет вместе с сооружением вниз и переломает свои тонкие косточки. Но подчинилась: пропадать, так разом обоим.

Что касается лестницы в этом доме, она произведение искусства из белого мрамора, книзу на полукруглом повороте расширялась и будто вплывала в пол, выложенный плитами с рисунком. Точнее, кое-где выложенный. Перила сохранились местами, отсюда визуально казалось, будто лестница парит в воздухе, непонятно, на чем эта конструкция держалась.

Ася и ее косточки благополучно доставил муж на второй этаж, вышел на огромный балкон, где бегать можно, в догонялки играть. Егор поставил ее на ноги, взял за руку и повел… как бы это назвать… в еще один дом на крыше. Как-то так. Пространства много, Егор ознакомил Асю:

– Эту часть хозяин Беликов называл мансардой. Он любил проводить здесь время, отдыхал. Можно выйти на площадку-балкон, полюбоваться округой…

Ася, идя за ним, смотрела себе под ноги, пол и здесь так себе, но хотя бы видно, куда ставить ноги, чтобы на гнилье не наступить. В окно выпорхнули птицы, Ася вздрогнула от неожиданности и вскрикнула.

– Это голуби, – сообщил Егор, будто она не способна отличить голубя от вороны. – Горлинки. Живут в дикой природе. А сейчас… смотри!

Он подвел ее к камину, о… у Аси не нашлось слов! Сохранился камин полностью, смотрелся чужаком, случайно забытым музейным экспонатом среди руин. Одни фигурки мраморных ангелочков с листиками вокруг топки лишают дара речи от восхищения! Однако Ася хоть и застряла перед ним, скрестив на груди руки, восторгов не выражала, лишь водила глазами по сторонам.

– Красота, а? – рекламировал камин Егор. – Удивляюсь, как не срезали обрамление и не перенесли в частное бунгало. А, знаю. Суеверия.

– Думаешь? – отозвалась жена. – А меня потрясла история этого дома не меньше тех, кого ты считаешь суеверными.

– Неужели сказки так пугают людей? – рассуждал о своем Егор, поглаживая ладонями мрамор. – Да, есть мнение, будто в печках, каминах, подвалах живут домовые и прочие потусторонние духи, народ верит…

– Кто-то же стонал, смеялся и плакал, – витала в далеких от камина мыслях Ася, сканируя глазами стены, словно ища ответы на облупившейся штукатурке. – Трубы? Не верится, нет. Как еще можно подстроить звуковые эффекты, а?

– …и поэтому не трогает то, что ему не принадлежит, – закончил фразу муж. – Суеверия – лучший замок от воров.

– Никто ничего так и не узнал, – не верилось жене. – Нет, это невозможно, люди обожают загадки и хотят их разгадать, наверняка пытались и, может быть…

Наконец до Егора дошло, что Ася говорит сама с собой, он повернулся к ней и улыбнулся. Она такая славная, на каблуках чуть выше его плеча, тоненькая, хрупкая. Челка, длинные прямые волосы до лопаток, доверчивый взгляд небесных глаз и умное личико настраивали относиться к ней благодушно, как к ангелу небесному. Она переживала, считая, что ее не воспринимают всерьез. Компенсировала «недостаток внешних данных» косметикой, иногда наворачивала прическу и выглядела глупо-глупо. Но все ради того, чтобы сомнений ни у кого не было: она взрослая женщина, с обручальным кольцом на пальце, между прочим. А Егор потешался над усилиями доказать то, что никому не нужно, ей в том числе.

Рядом с женой он просто громила, богатырь из русских былин, защита и опора, ему бы меч в руки килограмм на двадцать и – вперед, охранять рубежи Империи. Но живем мы не в былинные времена, а Егор работает в системе, где физическая сила не лишняя. На красавца он не тянет, черты крупные – что губы, что нос, что глаза хитрющего лиса на круглом лице, а берет обаянием и подкупающе белозубой улыбкой. Из-за темных глаз и жесткого ежика пепельных волос Ася прозвала мужа – мышонок, а он ее – слоненок, потому что так топать по утрам босыми ногами способно только большое и очень тяжелое существо. Но как же глубоко задумалась Асенька над мистическими байками.

Молча он взял жену за руку и потянул к башне – ничего более уродливого Ася не видела: здоровенная и высокая каменная труба с малюсенькими окошками, в них даже голову не просунуть, такие башни встречаются в иллюстрациях книг жанра готика про вампиров и всякую чертовщину. Но деваться некуда, она покорно поднималась еще по одной лестнице, железной и узкой, зигзагообразной и тоже не внушающей доверия. Ступая на ступеньки, Ася для верности опиралась ладонью о холодную стену. Наконец они очутились в шестигранной комнате. Видимо, на ее личике был нарисован вопрос: зачем муж привел сюда, нет ничего такого, на чем глазу остановиться.

– Понимаю, – сказал Егор, – остатки былой роскоши не вдохновляют тебя, но если увидеть перспективу… представь этот дворец отремонтированным.

– Ты не ошибся, это дворец? – вышла из задумчивости Ася.

– Да какая разница? – рассмеялся он и, чмокнув Асю в висок, загадочно сказал на ушко: – Вверх посмотри.

Она запрокинула голову и непроизвольно вскрикнула. На полукруглой сфере потолка отлично сохранилась роспись в духе романтизма, на нее не повлияло время и капризы погоды. В самом центре купола круг из звездного неба, с одной стороны круга половина спящего солнца, с другой – половина лунного лика с одним глазом.

– Ничего так? – ухмыльнулся Егор, видя искреннее потрясение.

– Да-а-а… – протянула жена, глядя вверх. – Копии с картин Бугрó… «Рождение Венеры», только картина разделена на три фрагмента…

– Бугро? Никогда не слышал.

– Его мало кто знает, он не распиаренный, творил в девятнадцатом веке, когда весь художественный олимп заняли великие имена, жанры расплодились – романтизм, реализм, импрессионизм, масса школ… Бугро не нашлось достойного места. А он тонко чувствовал красоту, посмотри сам: его боги очеловечены, а люди божественны.

– Правда? – запрокинув голову, проговорил Егор. – Ну, Венеру и ее свиту я понял, а толпа голых девиц – это кто?

– Да ну тебя! – Ася слегка оттолкнула мужа, негодуя, затрещала: – Нимфы, а не толпа! Обнаженные, а не голые! И это мой муж? С высшим архитектурным образованием! Они прекрасны, великолепны, грациозны! Формы близки к современным, посмотри, какие гармоничные линии, это был новый взгляд на обнаженную натуру, отступление от канонов, но мало кто заметил тенденцию, а ты – голые девицы, хм!

– Слоник… – обнял Егор свою Асю и увлек к лестнице. – Не сердись, я же пошутил. Мне самому нравится этот… Бугро… честно. Вот увидишь, унылые стены снова оживут и станут раем. Со всеми удобствами, ага. Теперь смотри!

Он вывел жену на площадку, по которой более ста лет назад гулял ветер, опрокидывая кресла из ротанга.

– Узнаешь это место из рассказа директора?

– Конечно. – Ася сделала несколько шагов по площадке, рассуждая: – Никого уже нет, а ветры с дождями и сейчас обрушиваются на эту крышу, влетают в окна с намерением разрушить Элизиум, скрывающий свои странные тайны. А вид прекрасный. Виден простор, уходящий к горизонту. Красиво. А это что?

– А вон городок. Компактный и как в тумане, да? Наверху в башне тоже есть балкон, я его сначала протестирую на прочность, оттуда вид города завораживающий. Он тоже на холме стоит. А с этой стороны сад, правда, деревья без ухода переродились в дички, но я ел груши и яблоки в прошлом году, вкусные, только маленькие.

– А там что белеет? Река, что ли?

– Тут много протоков.

– Ммм, – поморщилась Ася. – Наверное, летом здесь тучи комаров.

– Есть такое, – не отрицал Егор. – Не кисни, слоненок, купим установку, разгоняющую комаров.

– Ты в самом деле собираешься здесь жить?

Вопрос она задала без истинного отношения, осторожно, он же обижается, когда его жена воспринимает вот это все… негативно. Егор не заметил, как Ася отвела взгляд в сторону, задавая вопрос, он жил будущей работой и отреагировал бурно, обняв жену за плечи:

– Конечно! Все свободное время будем посвящать реставрации, сейчас мало кто заказывает ремонт или индивидуальное строительство, а эта работа на длительный срок. Бежим вниз!

Теперь они попали во внутренний дворик, Егор отпустил Асю и начал готовиться к съемке. Зря она радовалась, когда бежали вниз, надеясь, что покинут эти стены, от которых веяло гнетущим безмолвием, ей хотелось домой, в уютную норку, а придется тосковать здесь еще какое-то время. При всем при том она, медленно шагая по брусчатке, бубнила под нос:

– Я уверена, всякая мистика имеет причину происхождения и объяснение. Честно признаюсь, мне очень хочется узнать, что это были за голоса и почему.

Между тем Егор настроил экшен-камеру, держа ее на длинной селфи-палке, бодро начал:

– Всем привет. С вами Егор Суворин на канале «Мой дом – мое хобби». Как и обещал, я расскажу вам о загадочном замке. Находится он рядом с районным центром – маленьким, тихим городком, в котором, думаю, не случается ничего шокирующего. А это…

Егор медленно провел камерой по зданию, не захватывая Асю, которая ему погрозила пальцем, мол, меня не показывай, одновременно говорил:

– …большая, старинная, офигенная усадьба с загадочной историей. Звалась она и замком, и дворцом, но есть и личное имя – Элизиум! Красиво, да? Означает – рай. И поверьте, здесь на самом деле рай, хотя сейчас об этом мало что напоминает. Я намерен восстановить это грандиозное великолепие. Только без паники, друзья! На ваши вопросы по поводу ремонта и материалов буду отвечать, как обычно. А взамен предлагаю вам проследить, как Элизиум начнет меняться. Согласны? Мы вместе попадем в 18 век, когда строилась усадьба, потом в 19 век, когда внесли дополнения, но главное! Мы вместе попытаемся понять ее, а она необычна и таинственна. Начну знакомство с заднего дворика, он сохранился идеально и дает наиболее точное представление об Элизиуме, напичканном жуткими легендами, о них расскажу по ходу работ. Итак, смотрим!

Егор вышел на середину дворика, опустил камеру вниз.

– Видите, как уложена брусчатка? Ровная, словно паркет. Перед вами итальянский дворик идеальной квадратной формы, смоделирован по принципу или даже по чертежам пятнадцатого века, школа по всем показателям флорентийская. Но есть особенности усадьбы – стиль. Он смешанный, например, башня. Видите? Воздвигнута в романском стиле, называется донжон, это была главная башня в феодальных замках. А фасадная часть особняка в классическом стиле, более поздние стили гармонично уживаются с эпохой Возрождения, о них расскажу позже.

Егор шел вдоль стены, показывая детали:

– Подобные дворики, уютные и закрытые со всех сторон стенами, строили, когда эпоха экспериментов с формами достигла своего пика. Дворик прекрасен в своей простоте, обнесен глухой каменной стеной около двух с половиной метров высотой. Круто, да? Стены покрыл дикий виноград, видите, уже проклюнулись листочки на плетях, в мае здесь будет сплошная зеленая масса. А вот…

Егор приблизился к кованой узорчатой калитке, продолжая:

– …калитка. Кованая. Немного деформированная, поэтому не открывается, но мы выпрямим. За оградой сад. Был когда-то. Сейчас там непролазные дебри. Когда открою калитку, покажу и сад, там красотища!

Он провел камерой по периметру дворика, комментируя:

– Массивная скамья с подлокотниками! Мраморная и почти не пострадала, лишь кое-где сколы, что придает ей раритетный вид. Рядом постамент, а на нем… босая нога чуть выше щиколотки и фрагмент туники. Смотрите, какая работа… жилки и ноготки выточены! Это была женская фигура, жаль, не выдержала битвы со временем. Или с варварами. На середине фонтан. Небольшой, круглый и тоже мраморный. Много-много лет назад журчание струй умиротворяло хозяев летними ночами под луной и завораживало мерцанием звезд в вышине.

– А вон то что? – поинтересовалась Ася, указав пальчиком на полукруглое, низкое каменное строение в углу, пристроенное вплотную к стене дома.

Жену Егор не показал, так и пояснил своим подписчикам:

– Это Ася, она не хочет публичности, будем уважать ее желание. То, на что она указала, пока неизвестного предназначения, реально, ребята, ума не приложу, для чего эта штука. Но! Все тайны любят прятаться, а время любит их все открывать. Надеюсь, для этого время выберет меня. Приглашаю всех вместе со мной начать открывать тайны Элизиума. Итак, я на связи, жду ваших комментариев, предложений и вопросов.

Находки на старом чердаке

В трудах прошел весь день, только на обед спускались вниз, после которого дом огласил дикий рев, так как Славу попытались уложить спать, а он таким громким способом протестовал. Внуку уступили, ему, кстати, никогда не потакали, просто рвение к труду следует поощрять. До вечера усердно работали, в конце дня осмотрели результат, дед вздохнул:

– Кажется, у нас дело не сдвинулось.

– Мы завтра опять придем сюда? – был полон энтузиазма внук.

– Обязательно.

На следующий день дело двигалось так же медленно, но Славка обнаружил на одной из полок пластмассовый стакан, а в нем фломастеры.

– Дед, можно я возьму их себе?

– Бери, но обещай, что не раскрасишь стены, как уже было.

– Я большой стал, не раскрашу. – Славка вытащил фломастеры, чтобы посмотреть, что звенит на дне, когда трясешь. – Дед, а тут закорючки…

– Это скрепки, высыпь на стол.

– А тут еще ключик.

Стоя на стремянке, Роберт Вадимович обернулся, внук держал длинную цепочку в руке, на ней болтался ключик размером с палец внука.

– Ищи дверцу, которую откроет этот ключик, – посоветовал.

Его находка не заинтересовала, даже длинной цепочке, страховавшей маленький ключик от потери, он не придал значения, как и необычной форме, ажурному дизайну. А ведь это признаки, что ключик для отца был ценен, он боялся его потерять, вместе с тем хранил от посторонних глаз в стакане под слоем канцелярских скрепок. Роберт Вадимович посчитал, что в каждом доме полно бесполезных ключей и прочих ненужных мелочей, это какая-то дурная страсть к накопительству под слоганом «а вдруг пригодится», обычно ничего не годится.

– Дверцу? Потайную? Как у папы Карло? А где очаг?

Видя горящие глазенки внука, Роберт Вадимович спустился со стремянки, присел на корточки перед ним, ведь как-то надо объяснить, что сказки к реальности не имеют отношения. Но сделать это так, чтобы ребенок не разочаровался, в его жизни этого добра – разочарований – будет вагон. Он взял его ручку с зажатым в кулаке ключиком, повертел слегка, рассматривая, только в этот момент увидел ажурную часть на ключе, мелкие завитки узоров.

– Видишь ли, ключик у нас есть, но… сам подумай, куда бы вела дверца с нашего старого чердака? Только на небо. Нам туда не надо, логично?

– Логично, – согласился мальчик.

– Думаю, деду Вадику тоже туда не хотелось, значит, для ключика есть…

– Другая дверца, – сообразил Славка.

– Верно! – поднялся на ноги Роберт Вадимович.

– А нарисованного очага нет?

Дед развел руками в стороны, на словах добавил:

– Но дверца-то есть! Ищи отверстие замка на… на какой-нибудь вещи. Например, это чемодан, шкаф, коробка… Ищи.

Четыре дня маленький и большой мужчины трудились в мансарде, к концу каждого дня Роберт Вадимович валился с ног, а неутомимый Славка упрямо продолжал поиски заветной дверцы, отказываясь спускаться вниз. К обеду и ужину их звали, сами они терялись во времени, потому что много интересного находили, Славка – вещицы, а дед обнаруживал книжки с журналами, альбомы, которые откладывал, собираясь просмотреть на досуге. А ведь болезнь отца заразна, чем больше Роберт Вадимович копался в его закромах, тем реже пополнялась куча на выброс, в нем проснулась примитивная скупость.

К концу четвертого дня он стоял на стремянке, перетирая книги на верхней полке почти под потолком, провел влажной губкой по верху шкафа… как вдруг рука коснулась некоего предмета. Роберт Вадимович поднялся на пару ступенек выше, пожелав глазами увидеть, что там. У самой стенки обнаружил размером с книгу картонную коробку, ее закрывали книги, стоявшие в ряд. Ого, похоже, отец таким образом прятал коробку. Он провел губкой по ней и открыл.

Там лежала тетрадь, обычная общая тетрадь, какими в былое время пользовались школьники старших классов. Тормасов усмехнулся, пролистнув исписанную отцовским почерком тетрадь – хм, заполнена вся, кроме нескольких страниц в конце! А очки, какая досада, внизу, последний раз выносил мусор и оставил на столе. Вовремя позвала жена:

– Эй, наверху! Ужин на столе, спускайтесь!

– Мы в пути, – крикнул он и сказал внуку: – Славка, закругляйся.

– Сейчас… – не торопился мальчик, сосредоточенно изучая полки нижнего шкафа, ведь каждую вещь нужно рассмотреть, спросить, для чего она, подумать, нужна ему или нет. В основном все нужное.

– Идем, идем, завтра вернемся сюда. Опля!

Роберт Вадимович забросил на плечо внука, дрыгающего ногами в знак протеста, понес вниз, напевая и в такт похлопывая Славку по попке тетрадкой отца. Жена встретила их, стоя внизу у лестницы, ворчанием:

– Наверху медом намазано, что моего внука оттуда не стащить? Может, вы оба переселитесь на чердак?

– А это идея, дорогая бабуля, – сказал Роберт Вадимович. – Как только старый чердак приведем в божеский вид, мы переселимся туда.

– Что? – грозно свела брови Инна Федоровна. – Собираетесь там жить? Хорошо. Тогда я сбегу отсюда.

– Куда это ты сбежишь? – опустив внука на пол, озаботился он.

– Страна большая, мест много, а я мало где была. Вы на чердак? Отлично. А я в свободное плавание.

– Не-не, мы так не договаривались. Как мы будем без тебя?

Про таких, как Инна Федоровна, говорят: моложавая. И это в точку, молоденькой не назвать, но и сорок шесть далеки от нее. Модная стрижка, хорошая фигура, лицо с тонкими чертами вовсе не ассоциируется со словом «бабушка», впрочем, саму Инну Федоровну статус бабушки нисколько не смущал.

– Да, ба, а кто нам кушать приготовит? – поддержал деда внук.

– Ага, испугались? – мстительно прищурилась бабушка. – На кого вы похожи… грязные, пыльные… фу! Живо в душ и за стол.

После ужина она укладывала спать внука, а Роберт Вадимович взял очки и, устроившись в кровати, открыл тетрадь. Да так увлекся, что не заметил, как пришла жена, она еще долго сидела у туалетного столика, мазала лицо и руки кремом, поглядывая в зеркало на мужа. У него лицо выразительное, зачастую на нем нарисованы все эмоции, сейчас обозначилось недоумение вперемешку с изумлением, но вопросы она задала, только когда легла рядом, уложив голову на его плечо:

– Ты так увлечен… Что такое интересное читаешь? Неужели кто-то из твоих студентов сам написал реферат? О, а почерк красивый, только мелкий… Нет, современные студенты каллиграфически писать не умеют.

– Студенты, Инна, разные бывают, с красивым почерком тоже. Но это написал мой отец. Целый роман, кажется.

– Да ну! А мы даже не знали, что он писательством занимался на чердаке. Про что написано?

– Про своего отца, то есть про моего деда. Я пролистнул… читал выборочно, чтобы представление составить, похоже, это какое-то расследование. Тогда начал читать сначала и, скажу честно, увлекся.

– Детектив, что ли?

– Я слишком мало прочел, чтобы судить о жанре. Спи.

Она повернулась на другой бок, выключила лампу на своей тумбочке, а он приступил к чтению сначала, потому что потерял мысль, впрочем, первые строчки стоило перечитать, он не раз будет это делать – перечитывать вступление…

Почти роман, написанный отцом…

Если ты, Роберт, читаешь мои записи, значит, меня уже нет, ты ворошил мой хлам и нашел эту тетрадь. Ну, что ж, все туда уйдем, главное – с чем. Умирать мне не страшно, я знаю, что, покинув свое тело, перейду в иное измерение и, может быть, пойму, зачем мы сюда приходим.

Перед смертью моя старенькая мама, твоя бабушка, отдала мне две тетрадки, одна, прошитая вручную, письмо женщины по имени Арина Павловна, она служила в Элизиуме экономкой. Вторая размером с книгу, в ней смешанные записи… Короче, когда найдешь, сам разберешься. Об этих записях нельзя сказать в двух словах, я и пытаться не стану. Но позже именно они побудили меня собрать все воедино, а тогда… Умирая, мама рассказала, какую ценность представляют эти тетради, но я вскипел, накричал на нее:

– Как ты могла скрыть от меня… как? Я имел право знать…

– Это желание твоего отца, – не сказала, а отрезала она.

– Как ты не понимаешь!

– Не кричи, мальчик, у меня мало времени, негодовать будешь, когда умру. Эмоции никому не помогали ни добиться желаемого, ни оседлать успех, ни получить удовлетворение. Когда прочтешь записи, тогда и поймешь, почему я поступила так. А сейчас послушай то, чего в этих тетрадях нет. Иначе прочитанные строчки будут неполными, внесут только сумбур…

Мальчик, которому на тот момент стукнуло без малого семьдесят лет, выслушал маму и только больше разозлился. Ушел я. За ночь моя голова наполнилась новыми вопросами, я жаждал услышать ответы. Утром приехал в больницу, но… мне сообщили, что моя мать умерла.

Она умерла, оставив меня с моею злостью и болью. Да, я был зол на нее, она должна, обязана была раньше рассказать и отдать записи, а не тогда, когда я сам скоро отправлюсь за ней. Гадко стало на душе, что меня родная мать держала за слюнявого инфантила-недоумка, не способного оценить все риски и принять правильное решение. Она меня обделила доверием и ушла из жизни, понимаешь, о чем я? Поэтому и я молчал. Рассказать тебе, сыну, это признаться, что отец – слабак, которому даже родная мать не доверяла. Но все проходит, кроме разочарований, хотя и они со временем отдаляются, но не забываются.

В первую же ночь после похорон я начал читать. Заснул под утро. А проснувшись, вспомнил рассказы матери и понял, что заболел, моя болезнь называлась – Элизиум. Теперь я бродил по развалинам, кстати, не такие уж и развалины, я подолгу сидел среди мрачных стен, перечитывал обе тетради.

В городе Элизиум называли – замок зла, он ведь огромен, нет ни одного особняка мало-мальски похожего, эти стены влекли меня с детства. Словно там хранится нечто от меня самого, без чего мое существование было неполным. Оказалось, есть мистическая связь между руинами и мною, но это стало ясным после смерти матери. А в детстве меня тянули туда, как и всех пацанов на моей улице, сказания, одно другого страшней.

Наш город сейчас разросся, а в послевоенные годы был жалок и почти пуст, ничего не стоило сбегать из центра на окраину, чтобы найти место, откуда хорошо виден замок зла и смотреть на чудовище, возвышающееся на холме, окруженном вековыми деревьями. Во время Отечественной войны замок сильно пострадал от бомбежек, тем страшнее был, в разрухе всегда есть нечто фатальное, удручающее.

Мы, мальчишки, бегали на окраину посидеть у терновника на закате, ведь так страшней – смотреть на залитый красными лучами замок на фоне сизого неба и слушать ужасающие байки. Вампиры, упыри, вурдалаки, мертвецы – вот кто обитал там, гулял ночами, поджидая смельчаков, чтобы сначала напугать их, а потом пить кровь, смеясь над корчами жертв.

Да, там находили кучу мертвецов – так уверяли мальчишки, и по спине бежали мурашки. Чтобы разогнать их, мы подбрасывали в костер сухие ветки, поглядывая на цитадель зла с башней. И верили страшилкам, ведь взрослые между собой отзывались о замке плохо, запрещая детям ходить туда. И припоминали, будто их деды своими ушами слышали, как нечистая сила бесилась там, а эхо разносило жуткие звуки далеко… Потом как-то внезапно все прекратилось, но ничем не объяснимый ужас до сих пор витает над усадьбой.

Время шло, мы превратились в подростков и стали брать друг друга на слабо: считаешь себя крутым – переночуй в замке. Каково, а? Поодиночке никто не отваживался, а вдвоем находились смельчаки, но мало. Скажу честно, хоть я и не трус, а не решился провести там ночь. Мы выросли, я уехал учиться в центр, но приезжал каждую неделю. Пожалуй, только меня еще как-то занимал Элизиум своей таинственностью, так хотелось прояснить, откуда взялись сказочные байки. Столько древних руин в мире, и далеко не все окружены ореолом мистики, а тут сплошная тайна тайная.

Прости, Роберт, может, все это тебе неинтересно, но написанное до сих пор – отступление, объяснение, почему я взялся за то, чего никогда не делал. И долго думал, с чего начать, только через два года сообразил просто пересказать, как посторонний наблюдатель…

1939 год. Начало

Ранним утром Герман спрыгнул на перрон и понял с первого взгляда: дыра. Одноэтажный вокзал… м-да, вероятно, так выглядели сараи у зажиточных крестьян. Неужели в этом захолустье есть жизнь? Однако есть. Неподалеку сидела старушка в телогрейке и теплом платке в клеточку на низкой скамеечке, она продавала семечки в кулечках, их никто не покупал, ибо перрон был пуст. Нет, еще нашлись люди, в конце платформы дворник в длинном фартуке и с метлой о чем-то беседовал с пожилым усатым мужчиной интеллигентного вида, в шляпе и с тростью. Одноэтажный вокзал произвел сильное впечатление своей убогостью, в результате Герман не услышал, как тронулся поезд, оглянулся, когда проводница окликнула его:

– Гражданин!.. Эй!.. Товарищ! Вы забыли вещи!

Герман едва успел подхватить фибровый чемодан с рюкзаком, стоявшие у ее ног, чемодан поставил на платформу, сверху уложил рюкзак и снова огляделся, теперь уже с прицелом – куда идти. В сущности, он готов ко всем неудобствам, которые закаляют характер, укрепляют дух и разнообразят жизнь. В тридцать не важно, где жить, важно – что делать. И снова осмотрелся, куда же идти судьбе навстречу?

Собственно, дверь одна, он прошел мимо старухи с семечками, вошел в здание вокзала, в кассе узнал, как добраться к месту назначения. Вскоре добрый человек оказал любезность, согласившись подвезти его на ГАЗ-А до краеведческого музея, который в городе в единственном числе, а потому каждый знает к нему дорогу. Денег не взял. Высадил приезжего у старинного особняка, за дорогу Герман подметил, что в городе много добротных и приятных глазу зданий, но это отличалось красотой и помпезной архитектурой – колонны с капителями, вокруг окон лепнина. Изучив часы работы на табличке у двери, он приуныл, ждать еще час до открытия, все же механически дернул дверную ручку и – о радость, открыто! Внутри никого – заходи и бери, что хочешь.

– Есть кто живой? – крикнул Герман, поставив чемодан на пол, выложенный узорными плитами. – Кто-нибудь! Отзовитесь!

Потолки высокие, повсюду лепнина, все добротно здесь сделано, искусно, с большим вкусом, что удивительно для дыры. Однако Герману никто не ответил. Он медленно шел по просторному коридору к мраморной лестнице, заметил сбоку распахнутую дверь, пошел туда. Миновав залу с большими окнами, попал в помещение явно административное, то есть для работников музея, о чем подсказала мебель: не музейная, а, как говорится, казенная. По радио пели бравурную песню, здесь и обнаружилась живая душа, она стояла на стуле спиной к нему и поливала из кувшина растение, которое находилось сверху шкафа.

– Простите… – сказал громко он, надо же музыку перекрыть голосом.

– Ой! – вскрикнула живая душа, одновременно повернувшись.

И пошатнулась, взмахнула руками и собралась рухнуть на пол, как тут не помочь? Герман ринулся к живой душе, успел поймать, а она такая легкая оказалась, он поставил ее на ноги. Живая душа вымолвила смущенно, покраснев:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – улыбнулся он.

Юная девушка в темно-синем платье с белым воротничком, обвязанным ажурными пиками, и такими же белыми манжетами, с закрученной на затылке косой подняла на него глаза… чистые, как вода, текущая с гор, только испуганные. Не может быть, чтобы он напугал ее!

Как уверяли, Герман хорош собой, как древнегреческий бог, глупое сравнение он получил от полуинтеллигентных дам. Нечаянно увидел себя в зеркале на стене и внезапно ему захотелось произвести на девушку благоприятное впечатление, потому присмотрелся к себе, пожалуй, впервые. А что – не урод, московские престарелые барышни где-то как-то правы, у него черты лица выделяются четкостью. Овал лица без плавных линий прямоугольной формы, губы выразительно очерченные, нос крупный и прямой, глаза глубоко посажены, но проницательные, лоб высокий, а над всем этим густая шапка светлых волос.

М-да… перечислил приметы в уме и самому не понравилось описание, вышло пугало, но это же не так. А девушка… она прекрасна, как первый в жизни рассвет, как первый листик на ветке после зимы, как ландыши на подоконнике… Ну и чушь полезла в голову!

– Ой, я облила вас водой из кувшина! – испуганно пролепетала девушка. – Простите…

– Пустяки, не придавайте значения, это всего лишь вода, – смахивая с себя капли тыльной стороной ладони, сказал он, улыбаясь. Однако следовало представиться, ведь если эта чудесная девушка в музее с самого утра, значит, работает здесь. – Прощу прощения, что напугал, я только что приехал, вам должны были сообщить. Мое имя Герман Леонтьевич Тормасов.

– Так вы из Москвы! – радостно воскликнула она. – Вы наш новый директор! Садитесь… Вы же с дороги… Хотите чаю?

– Не откажусь, – садясь на стул у стола, улыбался он, чувствуя, что выглядит как дурак. – А вас как зовут, милая барышня? Вы работаете в музее?

Она суетливо ставила на стол принадлежности для чаепития, не забывая голосом сказочной царевны задавать вопросы и отвечать:

– Катерина Васильевна. Я работаю экскурсоводом.

– Неужели? А сколько вам лет, Катерина… м… Васильевна?

– Двадцать… м… скоро будет.

– Вы где-то учились?

Вопрос не праздный, экскурсовод обязан иметь определенные знания, а девушка слишком молода, чтобы получить их в достаточном количестве.

– Я окончила курсы экскурсоводов, – не без гордости сказала Катя. – И еще я постоянно учусь, читаю книги. У нас в городе прекрасная библиотека, регулярно пополняется новыми книгами. Сейчас так много писателей и поэтов… И здесь осталась библиотека от баронессы, мы все книги переписали, составили каталог. У нашей библиотеки статус научной, мы тоже пополняем ее… Извините, я вас покину на несколько минут, поставлю чайник.

– Можно мне с вами? Заодно осмотрюсь.

– Разумеется.

Она привела его к черному ходу, потом оба вошли в просторное помещение, Катенька пояснила, ловко управляясь с керосинкой:

– Раньше здесь располагалась кухня, этот дворец принадлежал баронессе Пасхиной. Сама она во время Гражданской уехала за границу, а дворец решили сделать музеем. У нас собрана история города и всего нашего района.

– Вы расскажете мне… историю города?

– Конечно. Идемте пить чай, а потом я покажу ваш кабинет. Потом посмотрите наш музей, потом отведу вас на квартиру, это недалеко. Хозяйка тетя Фрося, очень хорошая женщина, работает уборщицей в музее. Вам готовят другое жилье, целый дом, там ведутся ремонтные работы. А тетя Фрося очень хорошая, она будет помогать вам, постирает, приготовит…

– А кто еще работает здесь?

– Бухгалтер, дворник, сторож и я. Теперь и вы.

Так и вернулись в кабинет бухгалтера, который работал еще и на новом керамическом заводе, мол, там изготавливают посуду, мастера нашлись, их объединили сначала в артель, потом небольшой завод построили на базе купеческого склада.

– Кадры решают все, но их не хватает, – заключила Катя разумно.

Очаровательная, искренняя, вместе с тем скромная девушка оказалась занимательным собеседником и вовсе не походила на провинциальную барышню, про которых Герман читал в книгах того же Чехова. Для своих девятнадцати знала она немало, да и манеры словно училась в пансионе благородных девиц. Он не сдержался и задал бестактный вопрос, сам от себя не ожидал:

– Вы, наверное, из семьи бывших?

– Вовсе нет! – распахнула глаза Катя. – Мои мама и папа простые крестьяне, работали у помещика Беликова в Элизиуме, это самое большое поместье в наших краях. Но после того, как помещик исчез в пятнадцатом году, поместье пришло в упадок, мои родители переехали в город. Папа погиб семь лет назад от бандитской пули, он стал милиционером после Гражданской, мы живем с мамой и бабушкой. Еще у меня есть два старших брата, они живут отдельно.

– Непривычное название – «Элизиум», – сказал Герман. – Почему не Эдем или еще проще – Рай? Три слова, а значение одно, Элизиум уж больно чуждо.

– Название выбрал Беликов, видимо, красота слова и усадьбы соединились в его представлении. А в народе другие названия: бесовский замок, обитель зла, прóклятое место, дом с привидениями.

– Неужели есть основания так называть? – усомнился он.

– Есть, – уверенно заявила Катя.

И поведала фантастическую историю про звуки, разносившиеся из усадьбы только по ночам. И были они настолько странными, страшными, что дворовые люди и крестьяне спешно вязали узлы да бежали сломя голову, бросая насиженные места. Приют находили в городке, где начинали строить новую жизнь, быстро адаптировались, найдя в городском проживании больше удобств, несмотря на стесненные жилищные условия. В конце концов странные звуки прекратились и только замок возвышался на холме, напоминая о зловещей загадке и о том, что в жизни много необъяснимых явлений.

– Иногда в замке находили мертвых людей, говорят, умерли все от разрыва сердца, – заключила Катя.

Герман, атеист до мозга костей, едва не расхохотался в голос, но его остановило сверхсерьезное личико Катюши. Попутно он порядком озадачился: как возможно верить в бабкины бредни молодой особе в век самолетов, радио, телефонов, прогресса? Вслух произнес без иронии, мягко, дабы не обидеть Катю:

– История слишком неправдоподобная, чтобы принять ее на веру. Может, кто-то намеренно пустил слух про ночные звуки, чтобы напугать людей?

– Нет-нет, – с жаром возразила Катя. – Страшные звуки, наводившие ужас на всех без исключения, слышали многие, ведь в усадьбе проживали слуги, вокруг – крестьяне. И мои родители слышали! Оба! И бабушка. Говорили, их охватывал ужас от звуков, похожих будто страдает живое существо от невероятной боли. А бывало, раздавался дикарский хохот или вой, будто оборотень вырвался из замка. У меня нет причин не доверять им. Верил и наш директор, вот он как раз из бывших, хорошо образован был, несколько языков знал. Петр Ильич пытался разгадать тайну усадьбы до последнего своего вздоха, он потратил на это несколько лет, но ему не хватило времени.

– А что, у него была надежда разгадать?

– Да, он много материалов собрал.

– Интересно. А я могу посмотреть обитель зла?

– Вы же директор, – улыбнулась Катюша, – стало быть, обязаны, ведь Элизиум относится к музею. Петр Ильич добился, чтобы усадьбу причислили к значимым архитектурным объектам, работал над созданием музея в усадьбе, почти создал, но… но умер.

– Его не пугали привидения?

Герман пошутил, улыбаясь и щурясь, но Катя строго сказала:

– Зря вы относитесь несерьезно к Элизиуму. (Сам того не желая, обидел девушку!) Но я уверена, когда послушаете очевидцев, а их много, вы перемените свое отношение. Идемте? Я покажу наш музей. Его создал Петр Ильич Кушелев, он был удивительным…

Когда она говорила о покойном директоре, личико ее становилось то грустным, то воодушевленным, если речь шла о работе директора, а глаза блестели, будто в них устроили пляски солнечные лучи…

И наступило утро следующего дня

А вот и настоящие лучи проникли в окно. Роберт Вадимович не заметил, как прошла ночь. Надо бы переварить прочитанное, все же неожиданное открытие – тетрадь и записи в художественном жанре. Никогда не замечал за отцом писательских амбиций, впрочем, последние годы он провел наверху затворником.

И опять этот чертов дворец-замок-усадьба, он постоянно напоминает о себе, словно живой, как будто не хочет, чтобы о нем забыли. До сих пор народ помешан на давнишних слухах, возбуждающих время от времени нездоровое любопытство у самых пытливых. Лично Роберт Вадимович воспринимал мистические слухи продуманным вымыслом, чтобы привлечь к маленькому городку, насчитывающему всего тысяч семьдесят жителей, хоть какое-то внимание.

Проблем много, но и подобных городов по стране десятки тысяч, если не сотни, а чем привлечь, чтобы деньги поступали в бюджет? О, у нас есть замок с историей – зашибись, правда, от истории остались только малосвязанные ошметки, но если собрать их и раздуть, то район вполне посоперничает с историческими центрами и выбьет статус туристического паломничества. Но для этого нужна инфраструктура, а для нее, родимой, нужны деньги. Так Роберт Вадимович думал раньше, а сейчас…

Сладко зевнув, он прикрыл веки на минуту, чтобы уложить прочитанное в голове, да вдруг раздался настойчивый и нетерпеливый шепот у самого уха:

– Дед… Дед, когда ты проснешься?

– А? – не открывая глаз, промычал Роберт Вадимович. – Славка, ты чего так рано? Я еще чуток полежу, ладно?

– Дед! Как же рано, мы с бабулей уже позавтракали, а ты спишь! Не надоело? Я вот тут сижу и жду, жду…

– Позавтракали? А сколько времени?

– Времени много, бабуля сказала разбудить тебя. Вставай, дед. Мы же не нашли дверцу для ключика.

Какой вредный мальчик, посетовал про себя Роберт Вадимович, протянул руку к тумбочке, нащупал часы… и подскочил, ведь уже одиннадцать утра, а пару минут назад как будто было пять! Неужели заснул? Он резко встал с кровати, подхватил внука и отправился в ванную, громко напевая.

Элизиум. Знак на стене

Небольшая группа энтузиастов из друзей согласилась выходные отдавать возрождению обители зла, остальные дни недели будет работать строительная бригада. Смена деятельности – отличная разгрузка, которую справедливо называют активным отдыхом, тем более место, располагающее к раздумьям, творчеству и созиданию. Да, нечто такое теребит душу в Элизиуме.

В субботу ребята занимались разгрузкой материалов, Егор подготовил помещения для хранения. Уж чего-чего, а комнат в замке предостаточно, нашлись в неплохом состоянии, туда переносили первую партию материалов для ремонта. Девушки брали легкие предметы и коробки, помимо Аси приехала подруга Дантеса по имени Лена, девчонки, встретившись впервые, успели подружиться.

– А если местные, прознав, что сюда завозят стройматериалы, ограбят ночью твоего мужа? – озаботилась Лена.

– Сторожа наняли, – сказала Ася, остановившись у входа в особняк и поставив коробку у своих ног, ее примеру последовала и Лена. – Фу-х, устала я. Не переживай, городские власти наладили кое-как ограду, которая со времен войны разрушена, но раньше никому не было дела до обители зла, пока не пришла идея местному мэру восстановить замок, а Зуйков отвечает за достоверные сведения об Элизиуме. Название претенциозное, да?

– Мне так не кажется. А кто Зуйков?

– Директор городского музея, симпатичный, энергичный старичок. Согласись, не каждый старинный особняк имеет мистическую историю, а если ее приукрасить, ролики рекламные состряпать, можно рассчитывать на туристов. А природа! Да, край степей! Но где еще увидишь столько простора? И река есть, протоки, плавни, рыбалка, уха на костре. Короче, только дураки эдаким счастьем не воспользуются. А счастье восстанавливать выиграл мой Егор.

– Ирония? Не нравится тебе затея, да? – догадалась Лена.

Она повернулась лицом к стене, положила ладонь на стену из древних камней, запрокинув голову, смотрела вверх, Ася на нее. Дантес зовет ее Элен, есть в ней нечто такое ненашенское, журнально-фатальное. Журнальное – потому что она эталон красоты как раз для дорогих и бесполезных журналов: рост, стройность, лицо с яркими чертами, бросающимися в глаза. Асе стрижки у женщин не нравились, у Лены она супер, может, потому, что волосы пышные от природы. А фатальная… в ней угадывался надлом, некая тайна, как в этом огромном особняке, возможно, такое впечатление от того, что она брюнетка. М-да, не всем везет, как ей, красота – дар редкий. Именно так восприняла ее Ася, заглянув в грустные глаза цвета спелой сливы, а первое впечатление, как известно, верное. Но пауза затянулась.

– Понимаешь, – нехотя заговорила она, – работы здесь года на три-четыре, если трудиться ударно. Егор окончил архитектурный, сейчас успешные мэны либо строят, либо продают, но постоянные архитекторы никому не нужны, а строительный бизнес захвачен. В общем, моему Егору не удалось вклиниться в эту систему, а бизнесом отца он заниматься не хочет. Он стал делать ремонты, и здесь ему равных нет, попутно проектировал частные дома, которые и построил. Все отлично складывалось, он купил квартиру на свои деньги, а не на папины. Но загорелся мой Егор получить статус реставратора, в свободное время изучал это искусство, списался со знатоками, ездил на консультации и учебу. Вдруг объявляется тендер на это сокровище…

Ася обвела безнадежным жестом стену и вздохнула, Лена сказала то, что не выговорила она:

– И твой Егор выиграл?

– Так как реставраторов в радиусе тысячи километров не найти, разве что из столицы выписать, но их цена…

А тут и муж появился в дверном проеме, вытаращил глаза:

– Девчонки, чего стоите? Бегом заносим, нам нужно машину отпустить. Понимаю, вы устали, но, милые, осталось немного. Вперед, дамы!

Выйдя из дома, он указал обеими руками на вход, девушки подхватили коробки и, как рабыни на плантациях, потащили внутрь. Нет, не бежали, как требовал Егор, а шли и разговаривали.

– Восстановление такой махины – удовольствие очень дорогое, – рассуждала Лена. – Кто же деньги дал?

– Государство, кто ж еще, – ответила Ася. – Эти… как их… Гранты! Нам на третий этаж, не совсем этаж, там выход на крышу. Нам к мансарде и к башне. Эти коробки велено туда занести. Не бойся, лестница крепкая, Егорушку моего и меня выдержала.

Лена и не собиралась трястись от страха, смело ступала по ступенькам, словно уже бывала здесь, но на площадке остановилась, не зная, куда идти.

– Нам направо, – сказала Ася, – в мансарду, а налево так называемый… Ой, как же… Вспомнила: донжон.

– А что это?

– Башня средневековая, точнее, смотровая, но в этом доме была жилой, как уверяют. Потом я тебе кое-что покажу там.

Наступило «потом», и Лена ахнула, запрокинув голову:

– Боже, невероятная красота! Чудо. И камин роскошный… А знаешь, твой Егор целеустремленный и удачливый, у него получается все, что задумал, не всем так везет. И любит тебя, это видно, а ты недовольна. Смотри проще на его страстное увлечение, тебе тоже повезло встретить Егора, вот и поддерживай его.

– Я поддерживаю, это же долг жены, – снова вздохнула Ася.

– Неужели? – усмехнулась Лена. – Интересно, все замужние женщины говорят о долге так уныло?

– Не знаю. – Ася обошла ее, направившись к выходу из башни. – Идем, а то мужчины будут сердиться.

Девушки стали спускаться, касаясь ладонями стены и окидывая взглядом самое большое помещение. Лена шла первой, Ася за ней и оправдывалась, не понимая, зачем это делает, видимо, искала понимания:

– Видишь ли, мне тоже хочется работать, для этого я училась, но здесь… здесь это невозможно. Негде.

– Извини за любопытство, а ты кто по профессии?

– Искусствовед. Самая ненужная профессия в наше время.

– Так какая тебе разница, если в нашем городе не нашла работу? Помогай Егору, стань ему необходимой, он того стоит.

– А вдруг и мне повезет, освободится место, но Егор собрался здесь жить, чтобы не тратить время на дорогу туда-сюда. И мне придется здесь жить! А когда музейщик поведал жуть про звуки из ада, захотелось бежать отсюда без оглядки.

– Да сказки все это, – рассмеялась Лена, у нее очень красивая улыбка, белые ровные зубы. – Ася, чем нелепее, глупее, неправдоподобнее слухи, тем легче люди верят им.

– Да, слухи иногда намеренно распускают, потом попробуй отмойся. Но слухи об Элизиуме… нет, они возникли не на пустом месте, в них что-то есть…

– Фантастичное, – оглянувшись, бросила Лена. – Куда ты смотришь?.. Ася! Очнись, Ася!

– А? – вздрогнула та.

– Что с тобой? Куда ты смотришь?

– Вон туда… на стену…

– Я там ничего не вижу.

– Левее смотри… в проеме… Этого рисунка вчера не было.

На стене грубо нарисована маска, но не простая, зло, которое приписывали Элизиуму, шло от нее.

Тетрадь, 1939 год. Знакомство с раем

Неделю Катя посвящала Германа в тонкости городской жизни, знакомила с нужными людьми, с архивами музея. Настал день показать Элизиум, с утра отправились к усадьбе, шли пешком. Туда транспорт не ходил, а проселочная дорога, протоптанная человеческими ногами, а также утрамбованная лошадьми с повозками, имелась, и довольно неплохая, только извилистая, отчего увеличивалось расстояние.

Повезло с погодой, весеннее солнце, внезапно проснувшись, рассеяло серость, слепило глаза, резко прибавило тепла, пробудив и пичуг. Герману и Кате пришлось, поднимаясь на холм, снять верхнюю одежду, девушка говорила, не умолкая, рассказывала об истории замка.

Приблизившись к парадному входу, Герман остановился и рассматривал величественное строение. Облитое солнечными лучами, оно светилось желтоватым оттенком, совсем не походило на обитель зла, скорее, на приют древних дервишей. Но от шутливого тона не удержался:

– Катюша… э… Васильевна, а из чего выстроена обитель зла?

– Из песчаника, – ответила девушка, с трудом ворочая большим ключом в замочной скважине. – Недалеко карьер, там добывают песчаник, из которого и выстроен наш город. Камень прочный и хорошо связывается с цементом, еще он теплый, стоит солнцу показаться, наледь на камне сразу тает.

Поразительная осведомленность для юной девушки, о чем ни спросишь, все знала. Однако замок в массивной дубовой двери, окованной фигурным железом, не поддавался, Герман предложил помощь:

– Позвольте мне, я все же чуть-чуть сильнее.

Не без усилий и он повернул ключ два раза, дверь заскрипела, открываясь, изнутри на них смотрела манящая темнота. Туда, в темноту, тянуло зайти, исследовать, познать, но другая сила внутри не пускала, осторожничая. А ведь это просто огромный дом, нет в нем ничего волшебного. Хочешь не хочешь, а манила в Элизиум его же легенда, словно под воздействием магической силы гипнотизера, именно это ощутил Герман вопреки логике.

– Я открою окна, – опередила его Катя и вбежала в темноту, он за ней, не торопясь, вошел. – Накануне смерти нашего директора мы получили ткани для штор, сшили и повесили, готовились к открытию, а Петр Ильич… несправедлива смерть к хорошему человеку.

– Смерть не может быть справедливой или несправедливой.

Тяжелые шторы раздвинуты, в окна хлынул яркий свет, Герман увидел просторный зал с высокими окнами, округлыми вверху, и потолками. Мебели мало, вся располагалась вдоль стен – канапе, стулья, кресла. В углу стоял рояль. Герман пошел, открыл крышку и пробежался пальцами по клавишам…

– Чертовски расстроен, – сказал он.

Он закрыл крышку, оглядел стены, точнее картины разных размеров и авторов, некоторые написаны сносно, большинство неважно.

– Это бальный зал, – знакомила его Катя с Элизиумом. – Несмотря на страхи, усадьбу разграбили, особенно в Гражданскую ей досталось, здесь и банды размещались, они красоту не ценили, легенд не боялись. Мы от их пуль стены замазывали, просто так стреляли, развлекались.

Катя повела его в другие залы, поменьше, продолжая:

– Гостиных было три, по цвету нам не удалось собрать, оформили одну. Мебель собирали по всему городу, она из разных наборов, как видите, но представление о вкусах и моде дает. Картины не все из Элизиума, в Гражданскую бандиты топили рамами, а полотна бросали, из-за чего они сильно пострадали, мы отправили их на реставрацию. Большинство подарены музею теми, кого заселили в купеческие дома, люди получили и картины в придачу. Знаете, отдали все безвозмездно для музея, вот такие у нас люди. Наверху в мансарде есть склад подарков от горожан, мы не успели их распределить…

Она говорила с воодушевлением, водила его по замку, показала фотографии – как было до и как стало после. Герман отметил, что работа проделана титаническая, а о том, что сам дом уникален, даже и говорить не стоило, новый директор лишь тихо произносил время от времени:

– Какое великолепие… Потрясающе…

Казалось, заглянули во все уголки замка, но Катя напоследок показала еще одно дивное место – задний дворик. Герман вышел на середину, поставил руки на пояс и, повернувшись вокруг оси на триста шестьдесят градусов, проговорил:

– Лепота… Уникальное строение, простота в сочетании с изысканным художественным вкусом и гармонией, действительно место райское. Здесь жили счастливые люди?

– Счастливые не бросают рай и не исчезают бесследно, оставляя после себя тьму загадок, – справедливо заметила Катя, идя к мраморной скамейке. – Присаживайтесь, Герман Леонтьевич, не бойтесь, солнце прогрело ее, вы не простудитесь.

– А я похож на человека, который чего-то боится? – идя к ней, без причины рассмеялся Герман.

– Никто не знает, чего он боится, чего стоит и на что способен.

– Мудро, – изумленно произнес Герман.

О, эта юная и очаровательная особа неплохо образованна, хотя наверняка не выезжала за пределы своего городка, образовываться ей было как будто и негде. Он не удержался и спросил:

– Катюша Васильевна, что вы еще окончили помимо курсов?

– Только среднюю школу. – Опустив глаза долу, она тут же их вскинула, в ее зрачках блеснул огонь. – Меня многому учил Петр Ильич, французскому и немецкому, мы с ним углубленно проходили мировую литературу от самых истоков, Софокл, Еврипид, Лонг… Я вам не подхожу?

Голосок дрогнул, теперь в ее глазах блестели слезки, готовясь залить сей чудный дворик до самой крыши горем. Герману грозило утопление, он поспешил успокоить глупышку, взяв ее ладони в свои, заверил с жаром, на какой был способен, а таких способностей не имел никогда:

– Что вы! Что вы, Катенька Васильевна! Очень подходите! Признаюсь, лучшего экскурсовода я не встречал.

– Шутите! – нахмурилась она. – В Москве и не встречали? Хм.

– Не встречал. И разве я похож на шутника? – спросил он, приложив ладонь к груди, что должно было доказать искренность и правдивость его слов.

Катя взглянула на него, по-детски поджав губы, Герман еле сдержался, чтобы не рассмеяться в голос, но она его раскусила:

– Нет, вы не шутите, вы смеетесь надо мной.

– Катенька, милая, – в свою очередь, якобы расстроился Герман. – Не воспринимайте мой тон насмешкой. Поймите, я атеист, приехал в маленький город, а тут истории, достойные пера Гофмана. Но он писал сказки, так и называл свои истории – сказками. Вы же читали Гофмана?

– Прочла всего! – Ее нос и подбородок гордо вздернулись вверх, но она имела право гордиться знаниями. – Значит, тетя Фрося рассказала… про сказки?

– Это первое, что она поведала, когда я поселился.

– Она живая свидетельница. Еще моя мама и бабушка свидетели… Кстати! Они приглашают вас сегодня к нам на ужин. Отодвиньтесь, я взяла пирожки и чай.

Катя достала из сумки, сшитой из неотбеленного полотна, салфетку, искусно вышитую крестиком, расстелила ее между собой и Германом, раскладывая еду, продолжила интересоваться:

– Вы не поверили и тете Фросе?

На прямые вопросы невероятно трудно отвечать так же прямо. Конечно, он не поверил, его посетила мысль, что в этом несчастном городке однажды по неясным причинам случилось массовое помешательство в результате галлюцинаций. Нет, ну, правда, а как еще к этим фантазиям относиться?

– Ладно, не говорите, вас убедить сложно, – сказала проницательная Катя. – Берите пирожки, эти с капустой, эти с картошкой. Берите, берите… они вкусные. Думаю, что сама не поверила бы, будь я на вашем месте.

О, уже прогресс, Катюша перестала убеждать его с упорством, свойственным очевидцам, потому он и выложил свою версию:

– Может, природный эффект напугал жителей?

– Природный эффект длится день, ну, два… да хоть три или пять! Не больше. Стихию можно отличить, но только глас из преисподней способен напугать до смерти такое количество народу. Нет-нет, к природе звуки не имели отношения, они были страшными, даже гроза не бывает такой страшной, потому что ее понимаешь.

– А если кто-то придумал способ пугать людей?

– Но зачем? – пожала плечиками Катя.

– Есть порода людей, которая шутит так. Всем вокруг плохо становится, а им смешно, они упиваются безнаказанностью и тем, что управляют страхами людей.

– Но это очень глупо. И подло.

Герман лишь развел руками, мол, дураков на земле более чем достаточно. С минуту молча ели, запивая теплым чаем из фляги, которую Катя заботливо укутала газетой, а сверху полотенцем. Разбавляли тишину и привносили в душу ощущение весенней радости голоса птичек, стоило солнцу заявить, что холодам конец, они расчирикались на все лады.

– Не знаю, зачем я вам говорю, но… – сказала задумчиво Катя. – Петр Ильич разгадал секрет усадьбы и нашел золото.

– Золото? Какое золото?

Ну вот, добрались и до кладов. Старинные усадьбы, тем более зловещие, без кладов не существуют, по мнению обывателей, однако они ошибаются. Тем не менее, когда перестраивали дома под коммунальные квартиры, клады находили. Гражданская война – напасть злая и жестокая, богатые, спасаясь, убегали от нее, похватав самое необходимое. Не веря, что новая (ужасная) власть продержится долго, прятали драгоценности и деньги в тайниках своих домов, рассчитывая вернуться, отсюда насмехаться над словами наивной девушки грешно. А Катя тем временем с задумчивым видом смотрела вниз, медленно кушая пирожок. Герман напомнил ей, что она не одна здесь:

– Катюша Васильевна, вы говорили про клад в этом эдеме…

Все-таки иронии не избежал! Это бестактно, ведь Катюше не нравится подобный тон, однако она оставила без внимания его слова:

– Я говорила про сокровище Беликова, которое, думали все, он увез, когда тайно покинул усадьбу. А он спрятал. В этой усадьбе спрятал.

– Тайно покинул? Значит, сбежал. От Гражданской войны?

– Это случилось в пятнадцатом году, до революции еще было далеко, тем более до Гражданской, а война, Мировая, шла себе и шла, не всех она касалась. Тяготы на себе нес простой народ, а богатые жили как обычно. Так вот наш Петр Ильич много времени проводил в Элизиуме, с очевидцами беседовал. Тут велись ремонтные работы, а он следил, чтобы все, что сохранилось, не повредили рабочие, даже ночевал в замке.

– А как же дýхи, издающие страшные звуки?

– Вы ведь атеист, – дерзко бросила ему Катя, рассердившись. – А туда же, духами интересуетесь.

– Но любопытный атеист, – внес уточнение Герман с провокационной улыбкой, да просто ему нравилось злить эту обворожительную девушку. – Ну, Катенька Васильевна, ну, расскажите, что там еще припасено у вас эдакого… колдовского?

Из ее глаз вылетели молнии, она откусила большой кусок пирожка и, пережевывая, отказала:

– Не буду. Вы все равно не верите. И смеетесь.

– Я серьезен, как никогда, клянусь!

– У вас глаза смешливые, – уличила его Катя.

– Ну, простите меня, если обидел вас. Мне правда интересно, а вы так забавно рассказываете, слушал бы вас всю жизнь.

Искоса взглянув на Германа, проверяя, насколько он честен в данную минуту, она снизошла до согласия, но поставила условие:

– Ладно. Только сначала вы поговорите со Степаном Карповичем.

– Звучит интригующе. А кто он?

– Вор.

– Вор? Странные у вас знакомые.

– Хм!

И что означало это «хм», Герман не смог расшифровать, позже она частенько произносила «хм», ставя его в тупик и тем самым прекращая споры. Катюша поднялась, быстро уложила в сумку «сервировку» и строго заявила:

– Почему сидите? Идемте к дяде Степе. Сейчас же. Возражения не принимаются.

На обратном пути Герман присматривался к девушке по-новому, она уже не казалась ему безнадежно юной, хорошенькой и малость глупенькой. Нет-нет, он не высокомерен, просто девчонки, которым скоро двадцать, всегда немножко глупенькие, совсем чуть-чуть, наивные потому что, да и мир воспринимают в несколько преувеличенном виде. Но в хрупкой Катюше неожиданно для себя и своих установок он рассмотрел стержень, крепкий и бескомпромиссный, что, впрочем, тоже свойственно юным.

В автобусе проехали через весь город, потом на попутке в кузове грузовой машины минут пятнадцать тряслись по бездорожью. На все вопросы Германа, куда они едут, Катя отвечала одной загадочной фразой:

– Потерпите, вы все узнаете.

Грузовик остановился у ворот, за прутьями высокой ограды из-за деревьев парка ничего другого видно не было. Герман спрыгнул на землю первым, затем помог Кате, они подошли к воротам и… он опешил:

– Но это же…

– Угу, сумасшедший дом, – насмешливо сказала Катя. – Идемте, не бойтесь, я знаю и главврача больницы, и здешних несчастных…

Не спишь сам, дай спать другому

– О, боже… – сонно промямлила Инна Федоровна. – Роберт, ты в курсе, который час?

– Угу, – сладко потянулся тот. – Прости, я же всю неделю ездил каждый день в университет и обратно, уставал чертовски, не до чтива было.

– Завтра поделишься своими трудностями, а сейчас выключи свет и бай-бай, плиз. Робик, я тоже устаю, на работе и на ниве домашней каторги, за которую мне зарплату не платят.

– Понял. Уже сплю.

Лампа по настойчивому желанию жены на прикроватной тумбочке погасла, Роберт Вадимович повернулся на бок и протяжно вздохнул.

– И не вздыхай, – проворчала жена.

– На самом интересном месте…

– У тебя всегда самое интересное место, даже в глупых рефератах твоих студентов…

– Потому и интересные, что глупые.

– Мне завтра… то есть сегодня… рано вставать, чтобы приготовить вам всем завтрак, а потом ехать на работу. Ты забыл? Я еще работаю, да – на удаленке, но работаю. И до пенсии мне далеко-о, но с вами… не доживешь до счастливого пенсионного возраста. Спи немедленно, роман своего папы завтра почитаешь.

– Хорошо, милая…

– Спать, я сказала! Без слов.

Элизиум. Злая шутка или толстый намек?

Компания энтузиастов стояла у стены, озадачившись и воздерживаясь от комментариев, каждый во время паузы думал: что это значит? На стене появился еще один рисунок рядом с первым, который прошлый раз оставили нетронутым, посмеялись и уехали.

– А что делал сторож во время живописания? – задал логичный вопрос Дантес.

– Сам себя сторожил, – сказала Ася. – Появление этих рисунков что-то значит, а? Как думаешь, Дантес? Ты у нас самый позитивный, придумай что-нибудь успокаивающее.

– Валерьянки выпей, говорят, помогает, – посоветовал тот, подойдя ближе к стене. – Я не пробовал, но других успокаивающих средств не знаю.

Дантес действительно позитивный, улыбчивый, иногда балагурит – под настроение. Родители назвали перспективного в их представлении ребенка, разумеется, не Дантес, а суперкрасиво – Эдмон. С этим именем удача просто обязана ходить за ним по пятам, как считала мама. Но в институте, стоило ему представиться, как читающие книжки интеллектуалы с ходу припаяли кличку – Дантес, которая потянулась за ним и во взрослую жизнь. Ну, тут ясно: раз Эдмон, то почти граф Монте-Кристо, только без сокровищ. На работе его зовут на русский манер – Эд, Эдик, Эдька, друзья – Дантесом. Парень он видный, высокий, стройный, рыжеватый, с тонкими чертами лица, не имеет привычки унывать, душа компаний, неплохо играет на гитаре и даже недурственно поет.

– Намек, что ли… – произнес он, пожимая плечами и разглядывая оба рисунка на стене, достаточно большие, чтобы вблизи вообще ничего не понять. – М-да, рисовал не Репин и даже не Малевич…

К нему подошел Егор, потрогал краску, потер пальцами, понюхал и сообщил, ни к кому не обращаясь:

– Эмаль черная, высохла, но запах остался острый, значит, свежая. А первая картинка нарисована краской. Масляной, раньше такой полы красили.

– Это имеет какое-то значение? – спросила Ася.

– Только то, что, скорей всего, этого кота рисовали вчера ночью, а тот шедевр, – указал Егор на первый рисунок, – неделю назад, то есть оба раза перед нашим приездом. И еще… м… нарисованы разным цветом.

– Краски не хватило, – хохотнул Аристарх.

– А что означают эти наскальные художества, кто в курсе?

Вопрос задал Мишка-Михаил, коренастый парень, невысокий, крепко сбитый, так он же спортсмен, с детства увлекается борьбой и всякими видами спорта, но не стремится стать чемпионом, просто нравится ему. Работает в тандеме с Егором, короче, прораб. Тоже друг со школы, ото всех отличен очень сильно: глух и нем. Вытащить из него хотя бы слово практически нереально, иногда создавалось впечатление, что ему все разговоры неинтересны, а тут вдруг столько слов сразу… Ответила ему Ася:

– Я смотрела в инете, это венецианская маска, считается, что она приносит несчастье. Во время карнавала в Венеции все появлялись в подобных масках и невозможно было понять, кто перед тобой – друг, враг, богач, бедняк мужчина или женщина, ну пол определяли по голосу. К своей жертве легко подходил убийца и так же легко исчезал, например, сменив маску. А под ней пентаграмма… Пятиконечная звезда у многих народов знак положительный, светлый, но если она перевернута, это уже сатанинский символ, навлекающий зло и несчастья…

После этого, закусив нижнюю губу, она уткнулась в смартфон, паузу заполнила Лена:

– А что означает черная кошка? Я знаю народную примету: черная кошка перебежала дорогу – это к неприятностям. В приметы не верю. Ася…

Та, что-то читая в смартфоне, приподняла руку, мол, подожди, я занята. Лена снова подняла глаза на «фреску», картинки нарисованы грубо, скорее, это даже обозначения, а не рисунки в привычном понимании.

Маска на все воображаемое лицо вместе со звездой высотой примерно полметра, наверное, чтобы уж точно заметили. Маска с пустыми глазницами, закрашенными черной краской, и красным ртом выглядела не столь уж и страшно, несмотря на пентаграмму. Перевернутую пятиконечную звезду «художник» поместил вплотную к подбородку, к общему впечатлению пентаграмма не добавляла ничего, но это если не знать о значениях. Художество расположено в проеме арки на стене, куда света доходит мало.

А вот черный сидящий кот (стандартное векторное изображение) смотрелся иначе. Его глаза закрашены красным цветом, вместе с улыбкой, белыми клыками и струйкой красной краски, надо полагать, крови, он зловеще на что-то намекал. Так вот все вместе, в общей композиции, выглядело гнетуще на интуитивном уровне.

– Черный кот… – наконец сказала Ася, пряча телефон в сумочку. – Это символ смерти.

– Кот? – недоверчиво переспросил Аристарх. – Ты ничего не перепутала? Насколько я помню, символ смерти – скелет с косой на плече… м… уточню, коса не волосы, а которой косили траву триста лет назад.

– Не веришь? Сам набери в поисковике и читай, – отмахнулась Ася. – Тут и так ясно: у этого кота адская улыбка и кровавая слюна… фу!

– Ммм… – протянул Дантес, усмехаясь. – Походу, нам здесь не рады.

– Похоже, что так, – поддержала его Лена. – Интересно, кому мы так не нравимся?

– Как кому! – воскликнул Аристарх. – Привидениям!

– Веселишься? – покосилась на брата Ася. – А мне не смешно, когда я смотрю на кота и на маску. Это намек, что кот съест нас.

По сути, она права, положительных эмоций рисунки не вызывали, трактовать их можно острее: угроза. Лена и озвучила то, что родилось во всех головах, ведь ребята образованные и далеко не глупые:

– Я так понимаю, есть помимо нас заинтересанты, претендующие на этот большой домик. Сколько участвовало в тендере, Егор?

– Две строительные фирмы и я, – ответил он. – Но подходящий профиль только у меня.

– Я бы тоже не доверила реставрацию строителям, – сказала Лена. – Это равносильно фельдшеру поручить сделать любую операцию.

Сравнение в десятку, даже до самого тупого дойдет разница размером с космос, Егор не удержался от комплимента:

– Приятно иметь дело с интеллектуальной женщиной.

– Это элементарно и к интеллекту отношения не имеет, – высказалась она. – Думаю, один из фирмачей откопал топор войны, это тоже элементарно. Но кое-что… кое-что все равно странно…

– Что именно? – заинтересовался Аристарх.

– Давайте сначала выйдем на воздух? – предложила Лена. – А то меня не покидает ощущение, что эта маска наблюдает за нами.

Ася с ней согласилась, но женщины – существа эмоциональные, с другой стороны, не мешало и перекусить, полдня ездили и собирали материалы, приехали ровно через неделю, а тут новая картинка. Самое приличное место в этом эдеме – дворик, туда и направилась компания и, пока раскладывали на мраморной скамейке бутерброды со стаканчиками для чая и кофе из термосов, Аристарх не отставал от Лены:

– Жду продолжения, Элен. Что за странности ты нашла в наскальной живописи, выполненной неумелой рукой?

– Не в живописи, – сказала она, выкладывая бутерброды на поднос. – А в претендентах на восстановление.

– Не понял… Серьезные мужики не станут рисовать страшилки, чтобы напугать победителя.

– Вот именно! – подхватила она. – Судя по всему, на восстановление этого дивного домика выделены умопомрачительные денежки, серьезные дядечки без стыда и совести их не упустят. Обычно они дают круглую сумму главному арбитру и выигрывают тендер, между ними двумя и должна идти битва. Тосты на подносе, Арик, выбирай.

Она чуть ли не к его носу поднесла поднос с бутербродами. К этой минуте все активно жевали, запивая кофе или чаем. Аристарх подхватил бутерброд с курицей и салатом, устроился на деревянном ящике, как и остальные, расположившись вокруг мраморного «стола». Однако ящика не хватило на Лену, он подскочил, предоставив ей свой, попутно спросив:

– И все же, что тебя смущает?

– Что тендер выиграл Егор, – садясь, сказала Лена.

Тут уж Ася не удержалась:

– Лена, Егор талантлив! Ты же сама сказала, что строителям не дала бы восстанавливать усадьбу, реставрационные работы требуют знаний.

– Асенька, милая, – перебила ее та, – это так. Но мы живем в век, когда ни талант, ни умения, ни знания не имеют значения. К сожалению.

– У тебя тусклый взгляд на жизнь, – бросила ей Ася.

– Ребята, ребята… – поднялся со своего ящика Дантес. – А простой, как прыщ на носу, вариант не рассматривается? Не допускаете, что это шутка такая? Все знают сказки про Элизиум, какие-нибудь пацаны решили посмеяться над нами. Кстати, эти картинки в духе этих… дуриков в черном, на кладбищах собираются, девки красятся черной краской, даже губы черные… как их! Готы! У них мозги свернуты на мистике, символах, вампирах. Элизиум для них натуральная среда обитания чертовщины с богатой историей, они просто застолбили это место и поздоровались таким образом с нами.

– Как вариант… – согласилась Лена.

– Ну и все, тема закрыта? – поставил точку Дантес. – Предлагаю допить кофе-чай, закончить разгрузку и – назад.

– В самом деле, чего мы застряли на этой мазне? – справедливо заметил Аристарх. – Я вообще не верю в чертовщину…

– А я верю в людей, – сказала тихо Ася, – которые изобретают чертовщину, значит, преследуют какую-то цель.

– Слоненок, – обнял ее за плечи Егор, – нас тут будет целая орда, со всеми целями справимся. А мазню обещаю замазать, чтобы не пугала…

Она чмокнула его в щеку, а он сгреб ее в охапку и поцеловал в губы под общий смех, хотя что смешного в поцелуе мужа и жены, недоумевала Ася.

1938 год. Рассказ не сумасшедшего

Белый старик с белой бородой почти до пояса, в простой рубашке желтоватого цвета с мелкими цветками, в полосатых штанах и длинном фартуке, Катю встретил с улыбкой, а Германа настороженно, недоверчиво, строго спросил:

– Это ж кто такой будет? Не жених ли твой, Катерина?

– Нет, что вы, – смутилась девушка. – Это наш новый директор… вместо Петра Ильича.

– А, вместо…

Опираясь о метлу, он прищурил один глаз, присматриваясь к человеку, которого привела Катюша, он оценивал его, словно девушка ему родная внучка. Герману ничего не оставалось, только улыбнуться, дабы расположить старика, и представиться:

– Герман Тормасов.

– И чего те надо? – напрямик спросил бывший вор.

– Дядя Степан, я привела нового директора нашего музея, его зовут Герман Леонтьевич. Он хочет послушать про усадьбу, не верит про чудеса в Элизиуме. Пожалуйста, дядя Степа…

Она состроила рожицу, смешную и просительную, видимо, старик питал слабость к ней, его суровые морщины на лице слегка расправились, он приставил к стене метлу и кивнул головой, чтобы шли за ним. Привел гостей в комнату махонькую, но с большим окном, откуда открывался вид на сад. Здесь ничего не было лишнего: узкая кровать, стул у стола и две табуретки, которые прятались под столом, печка, платяной шкаф и старый-престарый буфет. Кругом порядок и чистота, Степан Осипович приказал:

– Хозяйничай, Катюха. Самовар завсегда горячий, накрывай на стол, конфеты в коробке доставай… – И обратился к Герману, умильно улыбаясь: – Катюшка конфеты любит, так я, когда нам выдают, собираю в коробку для нее.

– Катя навещает вас? – спросил Герман лишь бы поддержать диалог, тем самым уважить хозяина.

– А то как же! Знаю с мальства ее, вот такой… – вытянул он руку, показывая, какой маленькой была девушка. – Значится, ты заместо Петра Ильича поставлен… Добрый был человек, а недобрый убил его.

Новость! Герман перевел взгляд на Катю, суетившуюся у буфета, девушка будто не услышала слов Степана Осиповича, но она все слышала. Он снова перевел глаза на хозяина:

– Как убит?

– А это ты у Катюхи поспрашай. Ильич на ее руках помер.

– Интересно… А как давно это случилось?

– Месяцев пять назад, верно, Катюха?

– Почти восемь, – тихо внесла уточнение та.

Она живо управилась с чашками, блюдцами, сахарницей, конфетами, наконец села на табуретку, которую уступил ей хозяин, сам же Степан Осипович переместился на кровать, стоявшую почти вплотную к столу. Катя разлила чай, развернула конфетку и ела ее, не поднимая глаз. Сделав пару громких глотков, Степан Осипович утер губы тыльной стороной ладони и поинтересовался:

– Так какой у тебя интерес?

– Элизиум, – ответил Герман, глядя на девушку. – Катя рассказывала, будто ночами замок наполнялся звуками, пугающими всех в округе.

– И то истинная правда.

– И вы слышали?

– Слыхал, слыхал.

– А что это было, как по-вашему?

– Мною то неведомо, а слыхал я в самом беликовском замке.

– Можете рассказать?

– Хм, рассказать…

Он снова отпил чаю, добавил ложечку сахара и, размешивая его с задумчивым видом, начал вяло, видимо, вспоминал детали и свои ощущения:

– Дело давнишнее, не больно-то приятно припоминать… Ну, да ладно, раз Катюшка просит.

– Очень прошу, – сказала она, улыбнувшись ему. – Только, дядя Степан, без вашей воровской литературы.

Хмыкнув, Степан Осипович прищелкнул пальцами, а пальцы у него длинные и тонкие, будто у музыканта, руки вовсе не старческие и уж точно не дворника, хотя метлой он орудовал неплохо.

– Как дочка она мне, да. Не бойсь, Катюха, я ж понимание имею, культурой владею. – И повернулся к Герману. – Я вот вор. Был таковым. А у вора ни дома, ни жены, ни детей, такова она – воровская наша жисть. Науку сию усвоил еще мальцом, сиротой рос, а сиротское дело такое: кто тебя подхватит, тот и учит уму-разуму. Вор и подобрал меня, поначалу щипачом сделал… э… карманником по-вашему, а вырос в аристократа – мастера на все руки. Деньги у меня водились ха-арошие! Бывало, что и большие, да как приходили, так и уходили, на то они и залетные. Эх, любил я пожить красиво и… Ну, ты понял. И вот залетел я сюда случайно, городишко маленький, но купцов много, а там, где купец, там… понял?

– Угу, – участливо произнес Герман.

Видя, что спутнику Кати на самом деле интересно, Степан Осипович продолжил доверительным тоном, подкрепляя свои слова жестами:

– Здесь-то и прослышал про Беликова. Мужики в трактире меж собой рассказывали, будто он несметные богатства имеет. А я сидел рядышком, спиной к ним, но кажное словцо ловил. Так узнал много всего про усадьбу, какие там поля и сады, работники, прислуга, а живности всякой так и вовсе тьма. И про золото говорили, да только сами они не видали золота, с чужих слов все. И будто бы не нашлось до той поры отчаянных голов, чтобы до богатств руки дотянуть. Отчего ж не попытать счастья, подумалось мне…

– Вы смелый человек, – заметил Герман. – Такой огромный дом наверняка не пустовал.

– Да, не простое дело – Элизиум обчистить, чай, не домишко, прислуги у него что на подворье, что в дому, да и не держал хозяин замка сокровища свои на виду, надобно было вызнать, где он их прячет. И решил я податься в работники к Беликову. А что – парень я был молодой да крепкий, двадцати шести лет, а в усадьбе завсегда руки надобны. Беликов взял меня. За лошадьми смотреть взял, его конюх старым стал, а тут я на пороге. Повезло, можно сказать, оно ж с конями сподручней, чем с племенем людским. Полгода прошло, а где золото покоится, так и не узнал. Поначалу меня не пускали в дом, да я умел ждать. Приметил одну девку, между нами большая любовь образовалась, то есть у ней ко мне, в пылу страстей я взял с нее слово, что выведает она, где хозяин золото хранит. Да натура меня подкачала… Однажды в городе подметил одинокого господина, ну и… а он оказался ловчее меня и сильней, к тому ж начальником полиции. И пошел я по этапу… Более года на каторге думал, как снова попасть в Элизиум, вернулся в шестнадцатом, а тут все поменялось…

1916 год. История вора

Друзей у вора умного не бывает, есть чин выше и чин ниже в воровской семье, между ними болтается человечья душа без свободы от тех и этих. Степка (в те времена звали его иначе) рано понял, что волю не дают ни задарма, ни за деньги, ее берут, а потому, едва оперившись, сделал ноги из семьи. А чтобы его не нашли, ведь никому не позволено уходить в самостоятельную жизнь, Степка сменил имя, отчество и фамилию, да за много верст из холодного Санкт-Петербурга к солнышку на благословенные югà отчалил.

Сюда и вернулся после каторги. И куда сразу пошел прямо с вокзала? В трактир. Там встретил знакомых, надо сказать, он заслужил уважение у здешнего народца мирным нравом, щедростью, участием. Разговорились. Тут-то Степан и узнал, будто из Элизиума народ в бега подался с узлами и скарбом, да и сам хозяин тайком бежал, видать, за границу подался.

– А чего ж это он так? – недоумевал Степан. – От кого бежал? Вроде некого и нечего бояться ему. Я работал у него, а не замечал за ним худых дел.

– Мы ж не можем всего знать, – оправдался конопатый. – Баре особняком живут, с нами речей о своем житье-бытье не заводят.

– Я бы заметил без речей, – уверенно заявил Степан.

– Оно-то так… – сказал второй, в роже в оспинах. – Но все оттудова сбёгли, все, даже крестьяне, что в замке не жили, а близ него домы свои имели. В город подались.

– Разве не признавались они, по какой такой причине бросили насиженные места? – спросил Степан. – У вас тут куркули живут, удавятся за никому не нужное треснутое колесо от телеги, и вдруг бросают дом? Странно мне то.

– Нечистый там поселился, – шепотом произнес второй.

– Нечистый? – рассмеялся Степан. – А ты сам его видал?

– Не видал, но слыхал, – огрызнулся второй.

– Так и я это… слыхал, – сказал рыжий. – Да не раз.

– Кажную ночь, – нахмурившись и глядя в сторону, невесело начал второй, – уж который месяц в Элизиуме нечистый… шумит. Далеко слышно. Будто черти тризну правят. И никакого объяснения тому нет. От страха все ушли из деревень кругом замка. А коль не веришь, сам ступай туда да послушай своим ухом. Бесовщина там начинается ночью.

– И что, никто не живет в замке?

– Нынче никто, – ответил рыжий, так как второй молчал угрюмо. – Экономка Арина Павловна приходит, по привычке проверит цельность добра в дому и уходит. Пустым замок стоит и днем и ночью, от людей пустым. Другие силы там ночью гуляют, иной раз огни тама мелькают в окошках – люди видали. Лучше днем туда сходи, раз интерес имеешь, днем вроде тихо там.

Раз экономка приходит с проверкой и запирает усадьбу, значит, там все цело, не золото, так другие ценности возьмет, решил Степан.

– Днем не услышать бесовскую тризну, – насмехался над обоими он. – Ночью пойду. Айда со мной?

– Не-не-не, – замахал рыжий руками. – Сам, сам.

– Ну, сам так сам. А как же экономка заходит туда, не боится?

– Она ж баба… – вздохнул второй, словно завидуя всем бабам мира. – А баба завсегда с сатаной договорится. Не ищи желающих, не найдешь пойти туда с тобой днем, а ночью так тем паче. Да и как зайти? Ключи экономка у себя держит.

Степан лишь усмехнулся, нет таких дверей, которые нельзя открыть. Да ни за что он не упустит возможность пошарить в замке без боязни, что поймают и отправят на цугундер. Не может быть, чтобы хозяин не оставил часть сокровищ до лучших времен. Не боялся Степан никаких бесов, к тому же от людей недобрых имелся нож, а от нечистой силы крестное знамение да молитва с собой.

Едва стемнело и город угомонился после дневных забот, вышел он из номера, комнату снял прямо в трактире и отправился по пустынным улочкам к усадьбе. Его шаги отдавались на каменистой мостовой гулким эхом, даже не по себе стало: город словно вымер, как будто Степан остался один, только он и неизвестность. И фонари молча наблюдали за ним, бросая желтые пятна под собой… Внезапно он остановился, стукнув себя по лбу:

– Эк, башка моя дурья, фонаря-то я не взял!

Решил не возвращаться назад – примета плохая, да и где б он искал в трактире фонарь, чего доброго перебудил бы всех. Спички с собой, не однажды ему приходилось работать в кромешной тьме, авось сухостой подвернется, ведь кругом усадьбы рощи и заросли непролазные.

Вопреки ожиданиям, выйдя за пределы городка, он с удовлетворением крякнул, ибо дорога к замку неплохо освещалась. Степан поднял глаза и улыбнулся: полная луна красовалась в небе, яркая, словно зажгли ее изнутри, и далеко распространяла рассеянный свет. Да звезды сверкали весело, подбадривая ночного путника, мол, иди, Степка, тебя ждет большой куш и приключения.

И он пошел. Скоро из темноты на фоне звездного неба проявился черный силуэт замка с башней, облитый с одной стороны лунным светом, второй стороной сливался с тьмой. Однако! Присмотревшись, Степан озадачился: одно окно выделялось на втором этаже… Да там свет, такой тусклый бывает только от керосиновой лампы или от камина.

– Там кто-то есть…

Чего греха таить, Степан похолодел. Это что ж получается, приятели в трактире говорили правду, нечистый гуляет по усадьбе? А кому еще там гулять, когда добрый люд спит крепким сном? И самые безумные картины с адскими кипящими котлами и чертями предстали перед глазами вора, который никогда и ничего не боялся, так как страшней его детства и всей последующей жизни вряд ли что-либо случается. В тот миг Степан испытал подобие страха, давно забытое состояние, почему подобие – потому что оправился быстро.

В самом деле, что ждет его внутри дома Беликова? Смерть? Так не раз встречался с ней и благополучно ускользал. Когда понял, что остановило его – страх увидеть нечто уродливое, что не постигнуть разумом, с чем не справится его душа, – Степан поправил кепку и достал нож. Пока не увидишь, бояться некого и незачем, вдруг в дом забрался такой же охотник до чужого добра? А потому одним глазком следует заглянуть и посмотреть, кто там.

Ограда из железных прутьев высока, но перемахнул он через нее с ловкостью акробата в цирке. К парадному подбирался, перебегая от одного к другому дереву, дубовая дверь с ковкой поддалась… Что ж, не ошибся, некто проник в усадьбу, ведь созданию ада не нужна открытая дверь, проникнет и через стены. Достаточно было небольшой щели, чтобы Степан протиснулся в нее и почуял носом знакомый запах этого дома, только малость застоявшийся, чувствовалось, что здесь поселилась пустота.

Осмотрелся… Лунные лучи проникали в окна, этого было недостаточно… И никого. Однако свет брезжил на втором этаже… Степан запрокинул голову и осмотрел два балкона, на одном располагался оркестр во время балов, а второй просто торчал на противоположной стороне лишним отростком. На нем любил стоять Беликов и наблюдать за гостями, там же он беседовал с нужными людьми.

И вдруг до ушей долетел неразборчивый голос… бубнил кто-то на одной ноте… Степан шел вглубь дома на цыпочках, сжимая нож в кулаке, глаза бегали от стены к стене в поисках неизвестных грабителей. Никого не заметил его зоркий глаз. Тогда ступил на первую ступеньку мраморной лестницы, начал медленно, осторожно ступая на следующую ступеньку, подниматься вверх…

Он умел становиться бесшумным и невидимым…

Второй подъем ведет на крышу, в мансарду и башню, но приоткрыта дверь кабинета хозяина, свет мерцал там. Степан приблизился, в проеме он увидел подсвечник с пятью свечами, посередине свеча коптила. Однако кто же внутри кабинета бормочет? Он не переступал порога, а наклонил корпус и заглянул внутрь. Вытягивая шею, посмотрел в одну сторону, потом…