Читать книгу: «Как Яга мужа искала»

Глава 1. Первая ошибка

Жила-была Баба-яга. Жила хорошо. Изба своя. Ступа своя. Лес — насколько глаз хватит и документы позволяют. Долгов нет. Дети не беспокоят. Соседи беспокоят, но тут уж ничего не поделаешь: соседи для того и существуют, чтобы время от времени проверять крепость нервной системы и исправность забора.

По утрам Яга неизменно пила травяной отвар из сушёных сборов и целебной росы, собранной на рассвете с северных пазух папоротника. Гостей встречала пирогами, мужчин сторонилась по причине природной скромности, а долгими зимними вечерами вязала носки для сироток из соседней деревни.

В то утро она сидела на крыльце, грела ладони о кружку и смотрела, как над низиной поднимается туман. Лес жил своей жизнью: где-то далеко стучал дятел, из-под сарая выполз ёж, остановился посреди двора и задумался, куда шёл, а изба тихо поскрипывала за спиной, переступая с ноги на ногу. Она делала это всегда, когда долго стояла на одном месте.

— Не ёрзай, — сказала Яга.

Изба замерла. Через несколько секунд осторожно переставила левую ногу.

— Я вижу.

Нога вернулась обратно. Яга отпила отвара. Жизнь была хороша именно своей предсказуемостью.

Не в том смысле, что в ней ничего не происходило. У Яги постоянно что-нибудь происходило. То леший являлся с просьбой снять заклятие, которое сам на себя наложил по пьяни. То царевичи начинали шляться по лесу, разыскивая невест, смерть, славу или всё сразу. То какая-нибудь девица требовала клубок, который укажет дорогу. Клубки Яга давно перестала выдавать. Во-первых, дорого. Во-вторых, возвращали редко. А в-третьих, после того как один Иван три месяца ходил за клубком по лесу, а потом предъявил претензию, что тот привёл его обратно к жене, Яга решила, что навигационные услуги населению больше не оказывает.

Но всё это было внешнее. Оно приходило, шумело, требовало помощи, угрожало, благодарило, иногда пыталось её убить, после чего неизменно уходило. А жизнь оставалась её. Дом — её. Лес — её. Утро — её. Никому не надо объяснять, почему ступа стоит посреди кухни третий день. Никто не спрашивает, зачем в погребе семь банок сушёных жаб. Никто не трогает травы, разложенные по столу в строго определённом беспорядке. Никто не храпит. Последнее Яга ценила особенно.

Она допила отвар и уже собиралась заняться делами, когда со стороны леса донёсся металлический стук. Негромкий, ровный, знакомый. Яга прислушалась, но стук прекратился, а через минуту из-за сосен появился Тихон.

Он вышел на поляну так, будто находился там с вечера: большой, широкоплечий, в старой кожаной безрукавке поверх рубахи, с закатанными до локтей рукавами. В одной руке он нёс ящик с инструментами. Яга посмотрела на ящик, потом на Тихона.

— Нет.

— Доброе утро.

— Нет.

— Кофе есть?

— Тебе чего?

Тихон поставил ящик возле ступы.

— Вот этого.

Яга посмотрела на ступу. Ступа стояла у стены совершенно невинно и ничем не выдавала наличия проблем.

— А что с ней?

Тихон поднял глаза.

— Вправо тянет.

— Не тянет.

— Тянет.

— Я на ней вчера летала.

— Потому и пришёл.

— Тихон.

Он присел рядом со ступой и провёл ладонью по нижнему ободу.

— Ты чего туда напихала?

— Ничего. Травы, инструменты,—Яга подумала— Два котла.

Тихон посмотрел на неё.

— Маленьких.

Он ничего не сказал и полез внутрь. Сначала появился мешок. Потом второй. Следом свёрток с травами, медный котёл, ещё один котёл, деревянная коробка, чей-то старый пояс и сапог. Тихон поднял сапог двумя пальцами.

— Это зачем?

— Запасной.

— Один?

— Второй потерялся.

— Тогда это не запасной. Это оставшийся.

— Ты ступу чинишь или ревизию проводишь?

Тихон отложил сапог и полез глубже. Через несколько секунд в его руке оказалась небольшая чугунная сковорода. Яга нахмурилась.

— О! А я её искала.

Тихон молча положил сковороду рядом с сапогом. Через несколько минут возле ступы выросла куча имущества, которой при некотором воображении можно было обставить летнюю кухню. Тихон поднялся, вытер руки о штаны и посмотрел на Ягу.

— Вот поэтому вправо и тянет.

— Раньше не тянуло.

— Раньше у тебя там сковородки не было.

— Одна сковородка боевую ступу с курса не собьёт!

— Там ещё топор.

Яга помолчала.

— Топор нужен.

— В полёте? Топор?

— Мало ли.

Тихон ничего не ответил. Это было одной из самых раздражающих его привычек. Он вообще умел молчать таким образом, что человеку рядом становилось совершенно ясно, что именно Тихон не сказал. Яга знала его очень давно. Насколько давно — никто из них уже точно не помнил. Лет сто пятьдесят, может, чуть меньше. Когда они познакомились, у Тихона была другая кузница, у Яги — другая ступа, а дуб возле оврага был настолько тонким, что на него ещё можно было забраться без лестницы. За это время менялись цари, границы, деньги, дороги и представления людей о приличиях. Тихон менялся меньше. Немного поседел, обзавёлся морщинами возле глаз и стал ещё реже спорить с дураками. С Ягой спорить не перестал.

— К вечеру сделаешь?

— Сделаю.

— Мне завтра лететь.

— Куда?

— Не твоё дело.

— Значит, никуда.

— Тихон!

— Яга?

Они посмотрели друг на друга. За спиной тихонько скрипнула изба. Оба одновременно повернули головы. Изба замерла.

— И петлю глянь, — сказала Яга.

— Какую?

— На двери.

— Третий месяц говорю.

— Ты сама собиралась смазать.

— Не начинай!

Тихон взял ступу за край.

— В кузницу заберу.

— Только не обшивку не поцарапай.

Он посмотрел на неё так, словно она только что попросила кузнеца не пользоваться железом.

— И к вечеру.

— Если мешки обратно не напихаешь.

— Это мои вещи.

— Тогда летай боком. По компасу.

Он подхватил ступу и понёс к тропе.

Яга собрала имущество, занесла его в избу, нашла место сковородке и ещё минут десять потратила на поиски второго сапога. Сапог не нашёлся, зато обнаружились ножницы, пропавшие прошлой зимой, мешочек сушёных яблок и серебряная ложка, происхождение которой Яга предпочла не выяснять. К полудню она успела перебрать полынь, выгнать из кладовой мышей, которые совершенно обнаглели и начали складывать её орехи в её же мешок, и поругаться с избой из-за окна. Изба хотела стоять окном к солнцу. Яге нужен был стол в тени. После непродолжительного противостояния изба повернулась боком.

— Вот ведь характер, — сказала Яга.

Изба демонстративно присела.

— Ещё раз — и курятник из тебя сделаю!

Угроза подействовала.

Перед обедом Яга слетала на метле на торжок за солью — старая отсырела из-за дождя, который зарядил ещё с ночи.

Торговцев было немного: непогода разогнала даже самых упрямых. У самого края, там, где крыша навеса протекала сильнее всего, сидел старик с корзиной трав. Одежда на нём промокла насквозь, руки посинели от холода, а товар лежал вперемешку, без всякого порядка: пучки полыни, зверобоя, каких-то сушёных корешков. Покупателей у него не было. Яга подошла, взяла пучок зверобоя, понюхала.

— Почём?

Старик назвал цену. Небольшую, даже слишком.

— За всё сколько?

Он не сразу понял вопрос, потом торопливо пересчитал корзину и назвал цифру. Яга заплатила, не торгуясь, и старик неожиданно смутился, будто поспорить было бы для него привычнее. — Благодарствую, дочка, — сказал он, увязывая травы ей в мешок. — Дай тебе бог здоровья. Потом полез куда-то под прилавок и вытащил маленький чахлый саженец — тонкий прутик с двумя жалкими листочками.

— Возьми вот яблоньку. Хоть и мала да чахла, да сказывают, яблочки у неё сладкие да пригожие будут.

— Мне соль была нужна, а не яблоня.

— Соль — дело такое, — согласился старик. — А яблоня даром. От сердца.

Отказываться было как-то невежливо после того, как человек весь день просидел под дождём почти без покупателей. Яга взяла прутик, сунула его под мышку рядом с мешком трав и полетела домой. Саженец она воткнула у южной стены избы, где земля была помягче, приладила рядом колышек, чтобы ветром не сломало, и тут же забыла о нём: мало ли кто чего всучит на торжке. После обеда пришла Кикимора. Она появилась без предупреждения, как появлялась последние двести лет, открыла дверь и сразу спросила:

— Есть что пожрать?

— Нет.

Кикимора заглянула в печь.

— Врёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Из вежливости.

Она достала горшок, понюхала содержимое, нашла ложку и уселась за стол. Кикимора была маленькая, суховатая, с волосами неопределённого болотного оттенка, которые она собирала на затылке так туго, словно лично не доверяла ни одному волосу. На первый взгляд в ней не было ничего особенно примечательного. На второй тоже. А потом человек обнаруживал, что Кикимора помнит, кто кому что сказал девяносто лет назад, сколько мешков муки недосчитались после свадьбы царя Гороха и почему не следует покупать мёд у пасечника за северной речкой.

— Послезавтра все придут, — сказала она, попробовав содержимое горшка.

— Знаю.

— Не знаешь.

— Почему?

— Потому что если бы знала, не сидела бы.

Яга посмотрела на неё.

— Я не сижу.

— Сейчас сидишь.

— До тебя работала.

— А надо готовиться.

— Я готовлюсь.

Кикимора оглядела кухню. На столе лежала полынь, на лавке — одинокий сапог, возле двери стояли два мешка, которые Тихон выгрузил из ступы.

— Вижу.

До праздника оставалось два дня, и подготовка к нему каждый год проходила примерно одинаково: сначала все клялись, что в этот раз обойдутся без лишней суеты, а потом выяснялось, что Русалка забыла рыбу, Марья Моревна привезла дров на три зимы, Василиса составила список необходимого на четырёх листах, а Елена решила, что старые венки выглядят «немного устало», и начала плести новые. К праздникам Колеса года они собирались вместе уже столько лет, что никто не помнил, когда именно это стало традицией. Иногда у Яги, иногда у Василисы, пару раз пытались у Русалки, но после второго случая, когда половину приготовленного пришлось вылавливать из реки, эту идею оставили. В этот раз собирались у Яги.

— Русалка обещала рыбу, — сказала Кикимора.

— В прошлом году тоже обещала.

— В прошлом году она влюбилась.

— Это не уважительная причина.

— Я ей сказала.

— И?

— В этом году обещала не влюбляться до праздника.

Яга хмыкнула.

— Рискованное обещание для девки с рыбьим хвостом.

— Вот и я подумала, что рискованное, поэтому рыбу на всякий случай заказала ещё и у водяных.

— Разумно, — вынуждена была признать Яга.

Кикимора наконец доела, тщательно вытерла ложку корочкой хлеба, отправила её в рот и только теперь, кажется, окончательно почувствовала себя как дома. Она не спеша поднялась, отнесла пустой горшок к печи и принялась зачем-то переставлять ягины глиняные банки на полке.

— Лебедь придёт, — мимоходом бросила она.Яга поморщилась,как от зубной боли и чуть не выронила пучок полыни

— Что?

— Ничего.

— Яга.

— Я сказала: ничего!

Кикимора обернулась и одарила её долгим, немигающим болотным взглядом:

— Опять рифму к имени Лебедь подбираешь?

Яга высоко вздёрнула бровь:

— Какую ещё рифму?

— Я тебя, Ягусь, слишком давно знаю.

— Ничего ты не знаешь.

— Ну конечно, куда уж мне.

Царевну Лебедь Яга знала тоже не первую сотню лет и относилась к ней вполне сносно — особенно когда та находилась где-нибудь на приличном расстоянии. Лебедь обладала редким, уникальным талантом получать от жизни абсолютно всё то, ради чего другим женщинам приходилось строить планы, вступать в тяжёлые переговоры, брать штурмом крепости или хотя бы просить. Сама Лебедь никогда ничего ни у кого не просила. Это купеческое достоинство она подчёркивала при каждом удобном случае. Если на её шее появлялось новое ожерелье стоимостью с небольшое удельное княжество, оно непременно было «подарено».

Если она прикатывала на праздник в новой карете — «подарили». Когда у неё однажды во владении появился целый остров, Яга не выдержала и в лоб спросила, каким таким образом человеку вообще можно невзначай подарить остров. Лебедь тогда искренне, по-детски удивилась и захлопала ресницами: «Ягусь, ну я же его не просила!» С тех пор Яга старалась лишних уточняющих вопросов девице не задавать.

— Не трогай банки, — сердито буркнула хозяйка Избушки. — У тебя можжевельник теперь возле зверобоя стоит.

— И?

— И ничего хорошего. Поставь обратно.

— Поставлю, когда переставлю, — невозмутимо отозвалась Кикимора, продолжая греметь керамикой.

— Это мой дом, вообще-то.

— Поэтому я тебе и помогаю, неблагодарная.

Яга открыла было рот, чтобы подробно, по пунктам объяснить подруге, почему именно эта болотная логика порочна от начала и до конца, но передумала. Спорить с Кикиморой о порядке в доме было всё равно что спорить с осенним дождём о сырости — занятие энергозатратное и абсолютно бесполезное. Вместо этого она достала вторую кружку и налила себе ещё кофе. Кикимора наконец закончила свою ревизию, уселась напротив и некоторое время молчала, слушая, как за окном шелестит мокрый лес. Избушка лениво ковыряла когтем размокшую землю во дворе, а где-то неподалёку хрипло каркнула ворона и тут же получила раздражённый ответ от товарки.

— Ягусь, — негромко позвала Кикимора.

Яга сразу насторожилась и прищурилась. Болотная гостья редко говорила таким вкрадчивым тоном без веской на то причины.

— Чего тебе?

— А мужика-то тебе… не хочется?

Яга уже открыла рот, потому что готовый, выверенный веками ответ на такие глупые вопросы у неё существовал давно и не требовал никаких дополнительных размышлений.

Ответ «Нет, на кой чёрт он мне сдался?» уже вертелся на языке. У Яги были дом, независимость, свои деньги, нерушимые привычки и прекрасная возможность спать по утрам поперёк кровати, не обнаруживая под боком чужих острых локтей. Ответ был очевидным, но Яга почему-то медлила. Вместо того чтобы высказать его, она сделала медленный глоток кофе.

Кикимора внимательно подпёрла подбородок рукой:

— Чего молчишь-то?

— Кофе пью.

— Я вижу. А я ответа жду.

Яга отвернулась к окну, где Изба как раз вытащила из земли жирного дождевого червяка, с явным интересом осмотрела его со всех сторон и аккуратно присыпала обратно сухими листьями.

Мужчина в её жизни до сих пор представлялся явлением крайне неоднозначным. С одной стороны — это чужие грязные сапоги у порога, лишняя кружка на столе и чьи-то вещи там, где ещё вчера ничего не лежало. Это необходимость делить пространство, которое веками было устроено исключительно под неё. И ведь храпеть начнёт, люди вообще много чего нелепого делают во сне. Но с другой стороны… Мужчина — это живой голос из соседней комнаты. Тёплое плечо под боком ненастной осенней ночью и возможность крикнуть из кладовой: «Подай банку с верхней полки!» — не потому, что сама не достанешь, а просто потому, что он ближе. Кто-то, кто угадает твой паршивый день ещё до того, как ты успеешь окончательно испортить его окружающим. Кто-то, кому можно высказать то, что ни за что не понесёшь ни Кикиморе, ни Василисе, потому что завтра это непременно превратится в обсуждение за общим столом во время посиделок.

Яга недовольно поджала губы. Ей прекрасно жилось одной. Никто не спрашивал, куда она полетела и когда вернётся, никто не переставлял зверобой и не ныл над ухом человеческим голосом: «А что у нас сегодня поесть?», стоя в двух шагах от полной печи. И всё-таки мысль о том, что однажды она вернётся в Избушку, а там горит свет и её кто-то ждёт, неожиданно не показалась ей отвратительной. Вот это уже было подозрительно.

Она хмуро поставила кружку на стол. Никакой пустоты внутри неё внезапно не обнаружилось, хуже жить она не стала, но среди множества вещей, которых она могла захотеть, почему-то появилась ещё одна.

— Допустим, — нехотя уронила Яга.

— Что «допустим»? — Кикимора даже подалась вперёд.

— Ничего. Я сказала: допустим.

— Я слышала.

Яга постучала пальцем по глиняному боку кружки. Разговор следовало прекратить немедленно, пока он не зашёл в опасные дебри, но вместо этого она тихо спросила:

— А где сейчас вообще мужиков ищут?

Кикимора медленно отодвинула от себя пустую тарелку, и в её глазах вспыхнул такой яростный болотный огонёк, что Яге стало не по себе.

— Ох ты ж, мать моя болотная…

— Чего ты?

— Ничего, Ягусь. Ты спрашивай, спрашивай.

— Я уже спросила.

— Вот этого я и боюсь. Сейчас газеты есть специальные, брачные. Завтра Лягушка свежий выпуск обещала принести. Называется… прости господи, «Трындеръ».

Много позже, когда по лесу начнут летать сороки с её личным рейтингом, Кощей Бессмертный пришлёт упыря-нотариуса оценивать Избушку, а выяснение семейного положения очередного кандидата потребует участия двух свидетелей, Яга ещё не раз вспомнит этот тихий дождливый день. И будет совершенно точно знать, в какой именно момент всё пошло не туда. Не тогда, когда Кикимора задала свой вопрос.

А тогда, когда Яга решила на него ответить.

Глава 2. Хроническое

К празднику начали готовиться с самого утра. Точнее, Яга начала готовиться с утра, а остальные начали съезжаться ближе к полудню, чтобы подробно объяснить ей, что именно она делает неправильно. Первой, как ни странно, явилась Марья Моревна. Она показалась на тропе верхом на вороном коне, а вслед за ней тяжело катилась телега, нагруженная так, словно Марья собиралась не праздновать осенний поворот Колеса, а пережить в ягином лесу долгую средневековую осаду. Два мешка зерна, бочонок мёда, связки копчёного мяса и столько колотых дров, что Яга некоторое время молча смотрела на это великолепие, пытаясь вспомнить, не пропустила ли она объявление о наступлении ледникового периода.

— Это зачем столько? — спросила Яга, когда Марья спрыгнула с седла.

— Дрова.

— Я вижу, что не лебеди. У меня вообще-то кругом лес.

Марья критически осмотрела сосны, потом повернулась к Яге:

— Сырые они у тебя.

— Я семьсот лет как-то справлялась.

— Вот поэтому я сухостоя и привезла.

Спорить с Марьей Моревной было делом пропащим. Она относилась к любому чужому возражению как к плохо сформулированному приказу и выполняла его исключительно по собственному усмотрению. Через десять минут половина её дров уже аккуратно лежала под навесом.

— Остальные куда разгружать? — крикнула Марья, подхватив очередную охапку.

— Обратно на телегу и вези домой!

Марья посмотрела на неё своим фирменным взглядом степной воительницы. Яга вздохнула:

— Под второй навес клади, рядом с баней.

Это Марью вполне устроило.

Праздник приходился на самое начало осени, когда дни ещё вовсю держали летнее тепло, но по утрам над низинами уже стелился ледяной туман. Яблоки наливались тяжестью, орехи с сухим стуком падали в пожухлую траву, а лес начинал густо пахнуть сыростью, грибами и первым опавшим листом. Яга любила это время. Весна была слишком суетливой — всё лезло наружу, пело, цвело и требовало внимания. Лето стояло шумным и самоуверенным, словно собиралось длиться вечно. Зима хотя бы честно предупреждала, что ничего хорошего от неё ждать не стоит. А осень умела вовремя остановиться. На праздники Колеса года они собирались регулярно, хотя никто из присутствующих никогда не называл эти сборища дружескими. Слово «подруги» было каким-то слишком мягким, нежным и предполагало добровольность. Эти же женщины однажды появились в её жизни и почему-то отказались уходить. Это были не подруги. Это было хроническое. К полудню приехала Василиса Премудрая. Она привезла три плетёные корзины, четыре свёртка и длинный свиток. Список Яга заметила сразу. И аккуратно поставила галочку напротив чего-то другого. Яга предпочла не вмешиваться. Следующей появилась Царевна-лягушка. Она пришла пешком, в человеческом облике, неся большую корзину свежих трав и маленькую плетёную клетку, которая время от времени издавала отчётливое «Ква!».

Яга подозрительно посмотрела на клетку:

— Родственников привела?

Лягушка даже не подумала обидеться:

— Это закваска для праздничного пирога.

— Она квакает, Лягушка.

— Поэтому и хорошая, живая закваска.

— Я не хочу знать, как это работает.

— И правильно.

Она унесла клетку в прохладный угол возле кладовой, строго предупредив ни в коем случае её не открывать.

Марья Моревна немедленно заинтересовалась и спросила, почему.

— Потому что убежит.

— Закваска? Убежит? — Марья пожала плечами.

В её суровом мире вещь, способная к побегу, автоматически становилась немного более достойной уважения. Следом явилась Елена Прекрасная, и сразу стало ясно, что праздничный стол, который до её появления был просто большим деревянным столом под навесом, больше таковым не останется. Елена остановилась посреди двора, критически оглядела лавки, корзины с капустой и разложенные на траве яблоки.

— Уныло, — вздохнула она.

Яга подняла голову от котла:

— Чего?

— Красиво, конечно, но уныло.

— Это осень, Елена. Мы празднуем осень.

— Я знаю, как выглядит осень, Яга. Но это не повод устраивать из девичника поминки по лету.

Через четверть часа откуда-то появились гроздья красной рябины, ветки поздних хризантем, яркие ленты и восковые свечи. Яга молча наблюдала, как её суровый ведьминский двор превращается во что-то подозрительно нарядное, и решила вмешаться, пока Елена не добралась до самой Избушки.

— Только дом мне своими лентами не украшай.

— Почему это?

— Ей понравится, потом до зимы хвастаться будет.

Избушка, услышав это, немедленно повернулась к Елене фасадом и кокетливо присела.

— Поздно, — констатировала Елена Прекрасная, вешая венок над дверью.

— Предательница, — шикнула Яга на Избу. Дом довольно скрипнул.

Русалку ждали с рыбой. Поэтому, когда она появилась на поляне абсолютно без рыбы, никто особенно не удивился. Она шла со стороны леса босиком, весело напевая и неся в руках огромное глиняное блюдо с чем-то ярко-зелёным. Кикимора, которая к тому времени уже успела проверить ягины запасы, раскритиковать способ хранения орехов и молча переставить половину банок в кладовой, строго уставилась на Русалку:

— Где рыба?

Русалка остановилась, захлопав ресницами:

— Какая рыба?

Кикимора мученически закрыла глаза:

— Та самая, которую ты обещала принести. Крупная. Озёрная. Для пирога.

— А-а… — протянула Русалка.

— Что «а»?

— Я забыла.

— Ты же обещала не влюбляться до праздника!

— Я и не влюбилась, — искренне возмутилась Русалка.

— Тогда почему забыла?

Русалка задумалась, разглядывая свои босые пальцы:

— Просто так. Задумалась о вечном.

Судя по лицу Кикиморы, это было гораздо хуже, чем если бы у Русалки появился очередной заезжий купец.

— Рыба будет, — вздохнула болотная гостья, повернувшись к Василисе. — Я же говорила, что на неё нельзя полагаться. Водяные уже везут карасей.

— Ты мне не доверяешь? — Русалка надула губы и поставила своё блюдо на стол. — А это я сама сделала. Салат.

Марья Моревна подошла ближе, подозрительно принюхиваясь:

— Из чего салат-то?

— Не знаю, — беспечно отозвалась Русалка. — Трава какая-то у ручья росла. Красивая.

Василиса Премудрая осторожно, двумя пальцами подвинула блюдо подальше от остальных продуктов и сделала пометку в своём списке:

— Сначала проверим.

— На что?

— На ядовитость, Русалка. На неё самую.

Русалка фыркнула и отправилась помогать Елене. Помощь довольно быстро свелась к тому, что обе девицы начали громко спорить, какого цвета ленты лучше сочетаются с рябиновыми гроздьями — кумачовые или золотые. Царь-девица приехала ближе к вечеру, когда тени от сосен вытянулись через всю поляну. Она привезла мешок каменной соли и две тяжёлые бочки вина. Яга посмотрела на бочки, потом на Царь-девицу:

— Нас вообще-то всего девять будет. Зачем две?

— Чтобы хватило, — лаконично отозвалась та.

Марья Моревна одобрительно кивнула. Василиса заглянула в свой свиток:

— Вино должна была принести Елена.

Царь-девица сняла тяжёлые перчатки:

— Елена привезла бы красивое. С цветочками на пробке.

Елена Прекрасная медленно обернулась от стола:

— А ты, надо полагать, привезла хорошее?

— Крепкое, — отрезала Царь-девица.

Они некоторое время мерили друг друга взглядами.

— Я тебя иногда искренне ненавижу, — сообщила Елена.

— Я знаю.

Царь-девица бросила перчатки на лавку и принялась помогать Марье стаскивать бочки с телеги. Никаких распоряжений она не отдавала, но через пять минут каким-то образом получилось, что одна бочка уже стояла в прохладном погребе, вторая была открыта, а Марья Моревна где-то раздобыла ещё одну удобную лавку. Яга посмотрела на это и решила не вмешиваться. К вечеру двор был окончательно готов. Над длинным столом покачивались рябиновые венки, на нарядной скатерти лежали румяные яблоки, орехи, свежий хлеб, горшочки с мёдом, сыр и грибы. Избушка стояла украшенная, как невеста, и явно собой гордилась. Не хватало только Лебеди.

— Опоздает, — не оборачиваясь от печи, заметила Кикимора.

— Откуда знаешь? — спросила Яга.

— Потому что Лебедь никогда не приходит вовремя. Красивым можно.

Елена Прекрасная резко подняла голову от тарелок:

— Неправда! Я пришла вовремя.

— Ты пришла на два часа раньше, чтобы переделать мой стол, — напомнила ей Яга. — Это не «вовремя», это диагноз.

Царевна Лебедь появилась через двадцать минут. Её карета остановилась у самого края поляны, потому что дальше Избушка дорогу забаррикадировала дровами, и остаток пути Лебедь шла пешком. На ней было светлое, расшитое серебром платье, совершенно непригодное для прогулок по сырому лесу, но каким-то чудом оставшееся абсолютно чистым. В руках она несла плетёную корзину с диковинными фруктами, половину из которых Яга за свои века ни разу не видела.

Русалка первой полезла в корзину:

— Это что такое мохнатое?

— Не знаю, — улыбнулась Лебедь, снимая тонкие перчатки.

— А это жёлтое?

— Тоже не знаю.

— Откуда взяла-то?

— Мне подарили.

Яга, стоявшая у стола с кувшином в руках, медленно повернула голову. Кикимора сразу это заметила и толкнула её локтем:

— Ягусь, даже не думай.

— Я ничего.

— У тебя по лицу рифма пошла. Я же просила.

Лебедь посмотрела сначала на одну, потом на другую:

— Какая рифма?

— Никакая, — быстро перебила Кикимора.

— Очень хорошая рифма, — вставила Яга. — Про подарили и про «не насо…».

— Яга! — цыкнула Кикимора.

— Молчу, молчу.

Лебедь только плечами пожала и принялась выкладывать фрукты на блюдо. На её запястье тускло блеснул тонкий золотой браслет с зелёными камнями. Елена Прекрасная немедленно подошла ближе, перехватив её руку:

— Ой, какой браслет. Красивый. Новый?

— Да. — Лебедь улыбнулась своей самой деликатной улыбкой. — Мне подарили, я не просила.

Яга поставила кувшин на стол чуть сильнее, чем требовалось:

— Мы знаем, Лебедь. Мы всё знаем. Ты никогда ничего не просишь.

Лебедь искренне улыбнулась:

— Ну да.

Праздничное застолье начали уже в глубоких сумерках. Сам праздник поворота Колеса был только завтра, но первая ночь подготовки давно стала для них почти такой же важной, как сам торжественный день. Именно сейчас всё ещё было немного недоделано: хлеб остывал на досках, яблоки приходилось перекладывать с места на место, кто-нибудь обязательно обнаруживал, что забыл что-то важное, и никто ещё не пытался соблюдать строгий порядок. Это время Яга любила больше всего. Она вынесла ещё один кувшин вина, вернулась к столу и обнаружила, что место во главе лавки уже заняла Марья Моревна.

— Встань, — сказала Яга.

— Почему это?

— Моё место.

— Где написано?

— У меня во дворе.

Марья нехотя подвинулась на пол-лавки:

— Садись рядом. Поместишься.

— Я не хочу помещаться в собственном доме, Марья. Я хочу сидеть с удобством.

Марья вздохнула и пересела:

— Хозяйка, право слово.

— Именно.

Когда все наконец расселись, на поляне стало тихо примерно на три секунды. Потом Русалка спросила у Лебеди, кто именно подарил ей браслет, и через десять минут разговор уже привычно свернул на мужчин. Яга даже не сразу поняла, в какой момент это произошло. Ещё секунду назад Василиса Премудрая подробно рассказывала, почему прошлогоднее зерно нельзя смешивать с новым урожаем, потом Елена вспомнила заезжего купца, который привёз ей необыкновенную заморскую ткань, Русалка спросила, красивый ли был купец, Елена ответила, что не заметила, а Марья Моревна громогласно заявила, что это потому, что Елена вообще не умеет смотреть на мужчин практически.

— А практически — это как? — заинтересовалась Русалка, подперев щёку кулаком.

— Сразу понимать, на что он годен в хозяйстве, — отрезала Марья.

— Я обычно сразу понимаю. — Русалка весело подмигнула Царь-девице.

— Ты не о том понимаешь, Русалка.

— Почему не о том?

— Потому что ты вообще всегда только об одном и думаешь.

Русалка совершенно не смутилась:

— И что в этом плохого?

Царь-девица спокойно отрезала кусок ржаного хлеба и густо намазала его мёдом:

— Если мужчина годен только для одного, это крайне плохое вложение времени.

Русалка повернулась к ней, сощурившись:

— А тебе самой-то кто-нибудь нравится?

Яга подняла глаза от своей кружки. За столом на короткое мгновение стало непривычно тихо. Елена Прекрасная удивлённо моргнула, Царевна-лягушка перестала жевать, а Русалка медленно улыбнулась.

Царь-девица спокойно откусила хлеб:

— Есть одна кандидатура.

Елена подалась вперёд:

— Одна? И кто же?

— Не твоего ума дело, — лаконично бросила Царь-девица и совершенно явно дала понять, что тема закрыта.

Русалка уже открыла рот, чтобы продолжить расспросы, но Марья Моревна вовремя ткнула её локтем в бок:

— Не лезь.

— Я не лезу, мне просто интересно!

— Вот поэтому и не лезь.

О мужчинах забыли минут на пятнадцать, переключившись на обсуждение того, сколько лошадей можно провести через северный перевал до первых снегов. Но затем Царевна Лебедь, рассказывавшая о новых яблонях возле своего терема, вдруг повернулась к Яге:

— Ягусь, а у тебя-то кто-нибудь есть?

Яга не сразу поняла, что вопрос обращён к ней:

— Где?

— В жизни. Ну, мужчина.

Кикимора рядом с ней мгновенно перестала жевать. Яга почувствовала это всем телом и мысленно пообещала подруге крупные неприятности, если та откроет рот.

— Нет, — отрезала Яга.

Лебедь понимающе кивнула и потянулась за орехами. На этом разговор вполне мог закончиться, и Яга уже решила, что Лебедь проявила редкую для неё деликатность, когда Русалка звонко спросила:

— А тебе вообще… нужен мужчина, Яга?

Яга посмотрела на неё. Ещё вчера она ответила бы автоматически, не задумываясь. Сегодня, после вчерашнего разговора с Кикиморой, вопрос уже не казался ни глупым, ни простым.

— Может быть, — тихо сказала Яга.

Кикимора издала какой-то подозрительный, хриплый звук, похожий на всхлип тонущей лягушки. Яга медленно повернулась к ней:

— И ты молчи.

— Я вообще ничего не сказала!

— Ты думаешь громко. На весь лес слышно.

Василиса Премудрая строго посмотрела сначала на Ягу, потом на Кикимору:

— Что у вас там происходит?

— Ничего у нас не происходит, — буркнула Яга.

— Есть кое-что, — невозмутимо вставила Кикимора.

Яга поняла, что скрывать уже поздно. Да и убивать Кикимору прямо перед праздником было непрактично — никто другой не умел по запаху определять, какой именно гриб испортит весь котёл с похлёбкой. Она налила себе вина, сделала глубокий глоток и выложила карты на стол:

— Я вчера спросила у неё, где сейчас мужиков ищут.

— Сегодня утром, — невозмутимо поправила Кикимора.

— Предательница, — процедила Яга. — Я просто уточнила.

Русалка с громким стуком поставила кружку на стол:

— О-о-о…

— Что «о», Русалка? У тебя очень содержательное «о».

— Просто это неожиданно. Ты же никогда никого специально не искала.

Вот это было чистой правдой. Специально Яга мужчин никогда не искала. Они случались в её жизни и раньше — иногда хорошие, иногда такие, что хотелось вернуть их судьбе с претензией по качеству. Кто-то задерживался, кто-то исчезал без следа, а один Кощей Бессмертный задержался так надолго, что спустя несколько веков всё ещё считал случившееся между ними отношениями, хотя Яга придерживалась строго иной точки зрения. Но чтобы самой, по собственной воле пойти искать… такого ещё не было.

— Вот теперь захотелось посмотреть, — твёрдо сказала она.

— На мужчин? — уточнила Марья Моревна.

— На варианты.

— Мужчины очень не любят, когда их называют «вариантами», — негромко заметила Царевна-лягушка.

— Уже плюс, — хмыкнула Яга. — Сразу узнаю слишком чувствительных.

Елена Прекрасная улыбнулась, подперев подбородок:

— А какого именно ты хочешь, Ягусь?

Яга пожала плечами:

— Понятия не имею.

Этот ответ почему-то удивил её гостей гораздо больше, чем само заявление о поисках.

— Совсем не знаешь? — спросила Елена.

— А должна?

Василиса Премудрая нахмурилась, доставая чистый лист из своего свитка:

— Было бы крайне полезно определить хотя бы основные параметры.

— Началось… — застонала Яга.

— Возраст? — строго спросила Василиса.

— В пределах разумного.

— Чьего разумного, Яга? Твоего или его?

— Моего, конечно.

— Тогда это не параметр. Я так и запишу.

Марья Моревна тяжело положила локти на стол, отчего посуда вздрогнула:

— Сильный тебе нужен, Яга. Чтобы железную подкову руками гнул.

— Зачем мне подковы гнуть, Марья? У меня Изба на куриных ногах, она не подкованная.

— Сильный нужен, потому что слабого ты сама сожрёшь и не заметишь.

— Я людей не ем уже века два как!

— Я не буквально, Яга. Хотя и буквально могла бы.

Елена Прекрасная покачала головой, поправив рябиновый венок:

— Он должен уметь ухаживать. Приносить цветы, говорить правильные слова.

— Пусть он для начала научится сам находить свои носки во дворе, — откликнулась Яга.

— Одно другому не мешает, — вздохнула Елена. — Теоретически.

Русалка подалась вперёд, её глаза блестели от любопытства:

— Красивый? Чтобы чернявый, с усами?

— Желательно не страшнее меня ранним утром после ведовской ночи.

— Богатый? — спросила Лебедь.

— Мне-то зачем его деньги? — искренне удивилась Яга.

Лебедь захлопала ресницами:

— Ну как зачем? Чтобы подарки дарил.

— У меня всё есть, Лебедь. Дом, лес, ступа, припасы в погребе. Если ты сейчас скажешь, что тебе опять что-нибудь подарили, я за себя не отвечаю и заткну тебя этим твоим мохнатым фруктом.

Лебедь благоразумно закрыла рот. Василиса тем временем уже вовсю что-то строчила на обороте своего списка. Яга прищурилась:

— Что ты там пишешь, Премудрая?

— Критерии отбора.

— Не надо мне никаких критериев!

— Так искать неудобно, Яга. Ты же не выбираешь коня на ярмарке вслепую.

Царь-девица, до сих пор молча евшая пирог, подняла глаза:

— Коня выбирать проще. У него зубы посмотреть можно. И копыта.

За столом дружно расхохотались, и тема на некоторое время снова расползлась в стороны. Обсудили завтрашний праздничный костёр, спор Марьи с каким-то заезжим воеводой и лягушкину закваску, которая внезапно квакнула из Избушки так громко, что дом испуганно переступил с ноги на ногу. Только значительно позже, когда сумерки окончательно сгустились, а Царь-девица открыла вторую бочку, Русалка, разливая вино по кружкам, вдруг тихо спросила:

— Так тебе, Яга, любовник нужен или муж?

Яга едва не пролила вино мимо кружки:

— Чего?

— Это разные хозяйственные задачи, Яга. Для любовника критерии одни, для мужа — совершенно другие. Что искать-то будем?

Яга хотела было отмахнуться, но вопрос Василисы и Русалки действительно оказался разумным. Любовник ей был не нужен — во всяком случае, не настолько, чтобы ради этого затевать ревизию лесных газет и выслушивать коллективные советы. То, о чём она думала с утра, было устроено иначе. Ей хотелось человека, который каким-то чудом поместится в её уже обустроенную, вековую жизнь и не заставит при этом перестраивать её целиком под себя.

— Мужа, наверное, — неохотно призналась Яга.

Русалка замерла с кувшином в руках:

— Прям мужа? Чтобы со свидетелями и фатой?

— Я сказала «наверное».

— Это всё равно считается. — Кикимора победоносно посмотрела на Василису. — Нашлась-таки работа для твоих списков.

Яга сердито повернулась к ней:

— Ещё раз слово «список» произнесёшь — улетишь праздновать обратно на своё болото.

— Я там живу, мне не привыкать, — улыбнулась та.

Никто, к счастью, не принялся убеждать Ягу, что ей непременно нужен мужчина определённого типа. Через минуту разговор снова утёк в сторону, потому что Марья Моревна обнаружила, что Русалка всё-таки пытается протащить свой подозрительный зелёный салат на праздничный стол без предварительной проверки. Василиса немедленно потребовала выяснить его точный состав, а Русалка заявила, что за последние четыре часа от одного только запаха этого салата никто на поляне не умер, и этого вполне достаточно для допуска к употреблению. И только Царевна-лягушка, до этого почти не участвовавшая в бурном обсуждении ягиной личной жизни, задумчиво протянула:

— А чего вы вообще гадаете? Сейчас ведь газеты есть специальные. Брачные.

Яга повернулась к ней, прищурившись:

— Какие ещё газеты?

— «Трындеръ». Свежий выпуск у меня в корзине лежит. Я принесла.

Русалка немедленно оживилась, чуть не уронив кувшин:

— Ой!

Кикимора строго посмотрела на неё:

— Что «ой», Русалка? Ты там уже была?

— Нет… Ну, смотрела просто.

— Зачем?

Русалка возмутилась, тряхнув зелёными волосами:

— А что, мне уже и читать нельзя?

— Тебе — можно, — хмыкнула Кикимора. — Мужикам потом после твоего чтения тяжело дышать.

Лягушка невозмутимо продолжила, достав из корзины плотный, пахнущий свежей типографской краской свиток:

— Там теперь всё очень удобно устроено. Карточки, фотографии, возраст, имущество, кто кого ищет. И самое главное — отзывы есть.

Яга подалась вперёд, даже про кофе забыла:

— Какие ещё отзывы?

— Обычные. Кто с ним раньше встречался, может публично написать, что он за человек.

— На мужика? Отзыв? — Глаза Яги округлились. — Публично, в печати?

— В некоторой степени да. — Лягушка развернула свиток. — Пишут всё как есть. Женат ли, пьёт ли, врёт ли.

Русалка звонко рассмеялась:

— Если бы вруны сами это в анкетах указывали, было бы совсем удобно. Но девки в отзывах пишут честно. И оценки ставят. Звёзды. От одной до пяти.

Яга медленно отложила в сторону недоеденное яблоко. Вот теперь происходящее впервые за весь вечер начало приобретать вполне разумные, практические очертания. Если человечество за последние века додумалось снабжать мужчин подробными отзывами предыдущих пользователей и выставлять им оценки по пятибалльной системе, то, возможно, цивилизация развивалась не зря.

— И как, говоришь, называется эта ваша газета? — прищурилась Яга.

Русалка и Лягушка переглянулись.

— «Трындеръ».

Яга помолчала, пробуя слово на вкус:

— Чего?

— «Трындеръ». Название такое заморское. Там ещё девиз на первой странице напечатан.

По выражению лица Русалки Яга сразу поняла, что девиз ей вряд ли понравится, но любопытство оказалось сильнее:

— Ну? Какой девиз?

Русалка выдержала эффектную театральную паузу и выдала:

— «Трынди меньше — знакомься больше».

На этот раз над поляной грохнули со смеху абсолютно все, включая суровую Марью Моревну. Даже Царь-девица, обычно считавшая большинство человеческих слов необязательным шумом, откинулась на спинку лавки и покачала головой. Яга дождалась, пока девицы успокоятся, и снова принялась расспрашивать Лягушку. Чем больше та рассказывала, тем более здравой выглядела затея.

Если раньше, в прежние века, приходилось сначала встретить мужчину, потратить на него драгоценное время, привязаться, а только потом выяснить, что у него законная жена в соседнем селе, семь человек детей, тяжба за терем и привычка исчезать на три недели после слов «нам нужно поговорить», то теперь хотя бы часть этих неприятностей можно было обнаружить заранее. На стадии чтения.

Особенно Яге понравились звёзды. Само существование численной оценки придавало процессу знакомства приятную иллюзию строгого порядка. Лягушка, возможно, собиралась добавить, что этот порядок распространяется в газете не только на мужчин, но в этот момент из Избушки снова оглушительно квакнула закваска. Дом резко дёрнулся, посуда в шкафу звякнула, а Марья Моревна поднялась из-за стола, поправляя пояс:

— Всё, бабы. Я пойду посмотрю, что там у Лягушки в клетке такое живое и прыгучее.

Лягушка испуганно вскочила:

— Марья, не открывай клетку!

— Я только одним глазком гляну.

— Марья, не надо! Тесто сбежит!

— Да чего с ним сделается-то?

— С НИМ ничего не сделается! С Избушкой сделается!

Марья уже скрылась в дверях дома. Через секунду оттуда донёсся оглушительный грохот падающей кастрюли, сочный многоэтажный мат воительницы и торжествующее, раскатистое:

— КВА-А-А!

Лягушка побледнела и схватилась за голову:

— Открыла… точно открыла.

Все разом поднялись из-за стола. Яга тоже встала, но, прежде чем Лягушка успела броситься в Избушку спасать своё прыгучее тесто, крепко поймала её за рукав мокрого платья.

— Завтра принесёшь, — тихо, но твёрдо сказала Яга.

— Что принесу, Ягусь?! Там закваска на печь лезет!

— Газету эту твою. «Трындеръ». Свежий выпуск.

Из дома донёсся очередной глухой удар, после которого Марья Моревна громко потребовала объяснить, почему ягино тесто умеет прыгать боком и кусается за пальцы. Лягушка рванулась из ягиных рук:

— Принесу! Хорошо! Принесу свежий! Отпусти!

— И чтобы с фотографиями, — напутствовала Яга.

— С фотографиями! С картинками! Только пусти!

Лягушка вырвала рукав и окончательно исчезла в дверях Избушки. Яга не спеша пошла следом, уже слыша, как Василиса Премудрая требует от Марьи ничего не трогать руками, Марья утверждает, что она как раз ничего не трогала, оно само прыгнуло, а Русалка весело предлагает налить закваске вина из бочки и посмотреть, что из этого получится. Праздник поворота Колеса года ещё даже не начался. До сегодняшнего дня Яга была совершенно уверена, что главной угрозой ближайших суток станут две тяжёлые бочки Царь-девицы, русалкин подозрительный салат и открытый огонь праздничного костра. Теперь к этому списку добавилась брачная газета с фотографиями, отзывами и пятибалльной системой оценок. Яга поднялась на крыльцо и хмыкнула. Ничего опасного она в этом пока не видела.

В конце концов, она собиралась всего лишь посмотреть.

Глава 3. Трындеръ

На следующее утро Яга проснулась оттого, что кто-то отчаянно колотил в её дверь. Стучали не робко и не вежливо, как стучат люди, у которых хватает совести допустить, что хозяйка спит, а напористо, по-хозяйски, с абсолютной уверенностью, что она обязана вскочить, распахнуть и ещё поблагодарить за визит.

— Если это опять закваска, я её съем, — прохрипела Яга в подушку. — Живьём. С клеткой.

Избушка осуждающе скрипнула половицами.

— Не смей меня воспитывать. Она вчера первая начала.

Стук грянул снова, уже с нотками личной обиды. Яга села на лавке, нашарила ногами сапоги и надолго уставилась на них с подозрением, пытаясь сообразить, оба ли принадлежат ей. После вчерашнего это был вовсе не праздный вопрос: девять женщин, две бочки Царь-девицы и Русалкин салат способны перепутать не только обувь, но и имена, эпохи и собственные намерения. Сапоги оказались её. Оба. Левый, правда, хранил на голенище зелёное пятно загадочного происхождения, и Яга предпочла не выяснять, чьё именно это творчество. День, стало быть, начинался неплохо. Во дворе стояла непривычная, почти хрустальная тишина. Гостьи ещё до рассвета разъехались кто куда: поспать, переодеться, забрать забытое и к вечеру вернуться на настоящий праздник. Длинный стол остался под навесом, весь в рябине, обрывках лент и поздних хризантемах, и вид имел такой, будто пережил небольшую, но очень весёлую войну. Избушка по-прежнему гордо носила над дверью венок Елены и, судя по самодовольной осанке, расставаться с ним не собиралась до скончания веков. Яга распахнула дверь. На крыльце, зябко поёживаясь, стояла Царевна-лягушка. В одной руке у неё болталась корзина, в другой она сжимала толстую, сложенную пополам газету, и вид у неё был такой, словно она лично отпечатала весь тираж и теперь явилась принимать поздравления.

— Яга! Я «Трындеръ» принесла! Свежий выпуск, как обещала!

Сон с Яги сдуло в одно мгновение, как листья ветром.

— Давай сюда!

— Доброе утро, Ягусь, — вежливо напомнила Лягушка, протягивая газету.

— Потом. Всё потом.

— Я так и знала.

Газету Яга развернула прямо на пороге, не дойдя до стола. Та оказалась неожиданно тяжёлой, на плотной хорошей бумаге, и пахла так свежо и маняще, что хотелось уткнуться в неё носом, как в горячий хлеб. На первой странице, крупными витиеватыми буквами с завитками и вензелями, было выведено «ТРЫНДЕРЪ». Ниже, мелким, но очень важным шрифтом, значилось: «Газета знакомств для людей, нелюдей, условно живых, временно мёртвых и лиц с неопределённым статусом». А в самом низу, у обреза, красовался тот самый девиз, над которым вчера до слёз хохотал весь девичник: «Трынди меньше — знакомься больше».

Яга перечитала его дважды, словно надеялась, что со второго раза он станет приличнее.

— Они это всерьёз?

— Куда уж серьёзнее, — кивнула Лягушка, просачиваясь мимо неё в дом. — Покупают каждую неделю. Иногда у лотков даже дерутся за свежий выпуск.

— Добровольно?

— Ещё и приплачивают.

Яга оглядела газету с новым, глубоким, почти благоговейным уважением. Люди, которые готовы бить друг другу морды за возможность почитать про чужих женихов, нравились ей определённо больше, чем она могла предположить с утра.

Они устроились за столом. Яга поставила кофе, выложила вчерашний ржаной хлеб, горшочек липового мёда и кусок сыра и на этом решила, что завтрак можно считать накрытым и даже торжественным. Лягушка отломила себе краюху. А хозяйка раскрыла «Трындеръ» и обнаружила на второй странице содержание, которое читала всё медленнее и медленнее, как человек, спускающийся в погреб, где, по слухам, водится что-то живое: «Ищу царевну», «Князья без посредников», «Бессмертные для серьёзных отношений», «Разведённые с теремом», «Заморские», «Военные и богатыри», «Лесные», «Водные», «Магически одарённые».

— Слушай, а «Без маменьки» у них есть?

Лягушка молча перелистнула несколько страниц и ткнула пальцем в самый угол.

Рубрика «Без маменьки» занимала жалкую четверть страницы и выглядела до того сиротливо, что хотелось накрыть её платочком. Яга посмотрела на рубрику. Лягушка посмотрела на Ягу. Обе промолчали, потому что некоторые вещи на свете в комментариях не нуждаются.

Первым Яге попался князь Всеволод. С картинки на неё глядел до неприличия приятный мужчина: аккуратная бородка, ровные белые зубы и то особенное выражение лица, какое бывает у людей, ни разу в жизни не спросивших, почём нынче овёс. Яга прищурилась и прочла вслух, с выражением, как читают приговор:

— «Всеволод, сорок семь лет. Разведён. Двое детей. Собственное княжество. Люблю охоту, путешествия, хорошие книги и домашний уют. Ищу добрую, умную женщину для серьёзных отношений. Бывшую супругу просьба не беспокоить».

Она приподняла бровь.

— А ведь неплохо. Складно пишет.

— Ты отзывы читай, — посоветовала Лягушка, жуя. — Самое вкусное у них всегда в подвале.

Отзывы тянулись тонкой колонкой прямо под княжеским портретом. Первый сиял пятью звёздами: «Воспитанный. Принёс цветы. В трактире заплатил сам». Яга возмущённо отодвинулась от стола.

— Пять звёзд за то, что мужик расплатился за ужин?! До чего же нынче у девок упали запросы!

— Не спеши, — загадочно ответила Лягушка. — Читай дальше.

Второй отзыв на четыре звезды звучал так: «„Двое детей проживают с матерью“ означает, что мать детей проживает в соседнем крыле его терема. „Мы почти не пересекаемся“ означает два раза в день». Яга замерла с куском хлеба на полпути ко рту.

— В одном тереме? Они живут в одном тереме?!

— Формально в разных крыльях, — деликатно уточнила Лягушка.

— Ах, в разных крыльях! Ну тогда, конечно, совершенно чужие люди. Практически незнакомцы.

Третий отзыв состоял из единственной сиротливой звезды и четырёх слов, написанных так, будто перо при этом ломали о колено: «Я и есть бывшая. Всеволод, верни сундук».

Яга медленно положила хлеб. Потом закрыла глаза. Потом начала улыбаться, и улыбка у неё вышла такая широкая и счастливая, что Лягушка даже слегка отодвинулась.

— Мне нравится.

— Всеволод? — осторожно спросила Лягушка.

— Газета! Лягушка, это гениально! Тут тебе и анкета, и отзыв, и сундук!

Она перевернула страницу. Следующим шёл волхв, и фотографии у него не оказалось: вместо неё на карточке красовался рисунок раскидистого дуба, что само по себе уже многое говорило о мужчине. Яга пробежала глазами текст:

— «Духовный возраст вне времени. Ищу женщину, достигшую внутренней зрелости и свободную от привязанности к материальному». А имущество у него какое?

Лягушка заглянула через плечо и прочитала с чувством: — «Не имею ничего, ибо собственность есть иллюзия».

Яга с треском захлопнула страницу ладонью.

— Следующий!

— Почему?

— Потому что я прожила достаточно, чтобы знать одну важную вещь. Когда мужчина торжественно объявляет, что собственность есть иллюзия, жить эта иллюзия почему-то приходит к женщине. В её терем. На её харчи. И непременно в самую тёплую комнату.

Вот смотри,что пишут: « Знает все о чакрах, медитации и стоянии на гвоздях. На свидании предложил питаться праной и разделить счет за ромашковый чай пополам».

Лягушка покатилась со смеху. Следующим оказался вдовец-мельник с пятью детьми. Он честно перечислил возраст каждого отпрыска, написал, что живёт в собственном доме, не пьёт и ищет женщину, которая полюбит детей, хозяйство и тихую жизнь. Яга дочитала анкету до самого конца, с интересом и неожиданным для себя теплом.

— Нормальный мужик.

— Будешь писать ему?

— Нет.

— Почему?! Ты же сама сказала, что нормальный!

— Я сказала «нормальный», а не «я сошла с ума», — отрезала Яга. — У него пять детей, Лягушка. Пять! Я свою ступу-то иногда по неделе найти не могу, а тут целая армия.

К тому времени как на столе остались только хлебные крошки, пустые кружки и раскрытая газета, Яга читала «Трындеръ» уже систематически, как читают донесения с границы, с картой, карандашом и дурным предчувствием. Постепенно она поняла: мужчины Тридевятого царства делятся совсем не на рубрики, придуманные редакцией, а на несколько куда более древних и узнаваемых пород.

Одни писали о себе слишком мало. «Мужчина. 42 года. Всё при встрече». Яга перелистывала такие карточки не глядя, как перелистывают чужие траурные объявления.

— Может, он загадочный, — заступилась Лягушка.

— Может, ему просто писать нечем.

Другие, напротив, вываливали на читателя всё сразу. Один на половине страницы мелким шрифтом изложил своё детство, первую несчастную любовь, отношения с покойным батюшкой, любимую кашу, взгляды на воспитание будущих детей и подробности тяжбы с соседом из-за межи. Яга добралась до конца и застонала.

— Я уже устала с ним жить. А мы даже не познакомились.

Третьи начинали с требований, и это было самое страшное. «Женщина должна быть женственной, мудрой, лёгкой, хозяйственной, красивой, но не зацикленной на внешности, самостоятельной, но умеющей принимать мужскую заботу…» Список тянулся и тянулся, как дорога через болото, и Яга, одолев его до середины, не выдержала и отыскала глазами начало объявления: сорок три года, живёт с братом, доход непостоянный, интересы — охота.

— Может, он хорошо охотится, — предположила Лягушка.

— На жену, судя по всему. И чтоб та сама подошла, сама разделась и сама зажарилась.

Особенно Ягу заинтересовал мужчина, сфотографировавшийся верхом на медведе. Она присмотрелась и одобрительно хмыкнула:

— Вот этот хотя бы снимался честно.

— Медведь? — уточнила Лягушка.

— Мужик. С первого взгляда видно, кто тут красавец, а кто просто хорошо воспитан.

— А.

Анкета обещала: «Люблю природу. Живу свободно. Не терплю рамок. Ищу женщину, готовую разделить мой образ жизни».

Ниже красовались три с половиной звезды и три отзыва, каждый из которых был лучше предыдущего. «На свидание пришёл с медведем». «Медведь воспитан лучше». И финальный аккорд: «Не знаю, что писать о мужчине. С медведем до сих пор общаемся».

Яга долго, с материнской жалостью разглядывала мохнатую морду на снимке.

— Медведя жалко. Он-то в чём провинился?

Следом шёл купец: состоятельный, дважды разведённый, дом каменный, лавки в трёх городах, рейтинг 2,8. «Ищу спокойную домашнюю женщину, ценящую надёжность и традиционные отношения». Яга нахмурилась. Вроде бы и терем, и лавки, а цифра у человека, как у недопечённого пирога.

— Что с ним не так?

— Отзывы читай.

«Сорок минут рассказывал, сколько стоит его дом». «Через семь минут спросил, умею ли я готовить». И последний, пятизвёздочный, будто из совсем другой жизни: «Очень состоятельный».

— Эта последняя что, дом у него покупала? — подозрительно спросила Яга.

— Может, и покупала, — дипломатично отозвалась Лягушка.

Чем дальше Яга листала, тем лучше постигала тайный язык этой газеты. «Люблю сильных женщин» нередко означало «до первого раза, когда сильная женщина не согласится». «Ценю честность» требовало немедленного изучения подвала, где девицы обычно писали, что он ревнив до безумия. «Без драм» Яга после пятой анкеты мысленно перевела как название небольшого княжества, откуда женщины почему-то бежали толпами, бросая всё нажитое. А уж «устал от игр» встречалось так часто, что она наконец с силой постучала пальцем по странице.

— От каких игр они все так устали?! Тут каждый пятый!

— Видимо, долго играли, — пожала плечами Лягушка. — В отношения.

— Ну, тогда неудивительно, что наигрались.

На одной из следующих страниц нашёлся мужчина настолько красивый, что Яга, уже начав читать текст, невольно вернулась глазами к картинке, как возвращаются к витрине с пирожными. Высокий, тёмноволосый, прекрасно одетый, с улыбкой ровно той степени уверенности, которая ещё не раздражает, но уже обещает. Анкета не уступала внешности: серьёзные намерения, собственное жильё, хороший доход, любовь к путешествиям, театру и долгим прогулкам, уважение к личным границам, ценит честность, полностью готов к отношениям. Под ней тянулась внушительная колонка отзывов. «Прекрасный вечер». «Очень внимательный». «Редкий мужчина». «Давно так не смеялась». «Настоящий кавалер».

Яга пролистала ещё с десяток таких же. Потом ещё. Все до единого были восторженные, и с каждым новым восторгом внутри у неё что-то тихо, неприятно сжималось.

— И давно он здесь?

Лягушка присмотрелась к снимку и нахмурилась:

— Давно. Несколько лет точно.

— Странно, — медленно протянула Яга. — Если он такой замечательный, почему его до сих пор никто не забрал?

— Может, не повезло человеку.

— Может, — согласилась Яга. Но страницу перевернула очень осторожно и палец на её краю задержала чуть дольше, чем требовалось.

Внизу листа мелким, почти невидимым шрифтом было напечатано: «Редакция не несёт ответственности за сглаз, приворот, проклятие, внезапное превращение кандидата в животное, наличие законной супруги, трёх голов либо матушки в соседней светлице».

— Значит, случаи были, — заключила Яга. — И с тремя головами тоже?

— Это ещё не самое страшное, — мрачно ответила Лягушка.

— Смотря какие головы.

Лягушка задумалась и вынуждена была признать, что и это справедливо. С разделом «Бессмертные для серьёзных отношений» стало по-настоящему интересно. Возраст бессмертные указывали своеобразно, с элегантной небрежностью людей, давно сбившихся со счёта: «около четырёхсот», «старше некоторых государств», «точно не помню», «достаточно». Один и вовсе написал: «Возраст значения не имеет». Яга взглянула на его портрет и одобрительно кивнула.

— И правильно написал.

— Понравился?

— Нет. Но мысль здравая.

Следом шёл леший, указавший возраст дерева, в котором проживал, а за ним оборотень, честно предупредивший, что в полнолуние на письма не отвечает и вообще лучше не беспокоить. Яга перевернула страницу и застыла. Лягушка сразу заметила, как изменилось её лицо.

— Ягусь? Что там?

Яга молча, очень медленно, повернула газету к ней. С картинки на них смотрел Кощей. Не в привычном театральном облачении, без костей, мрачных башен и зловещих туч за плечами, а просто, по-человечески, в тёмной одежде, с сухим спокойным лицом и самодовольным взглядом человека, который остался чрезвычайно доволен собственным изображением. На заднем плане возвышалась библиотека, выставленная в кадр так старательно, что любой дурак понял бы: это нарочно.

Яга посмотрела на фотографию. Потом на имя. Потом снова на фотографию, надеясь, что одно из двух само собой исправится.

— Вот же ж… — выдохнула она. — Кощеюшка. Живой. И в печати.

Лягушка заглянула через её плечо и прочитала вслух, с благоговением:

«КОЩЕЙ. Возраст: конфиденциально. Семейное положение: свободен. Дети: данные отсутствуют. Имущество: имеется. Доход: достаточный. Интересы: история, стратегия, инвестиции, редкие артефакты. Ищу интеллектуально зрелую женщину, уважающую личные границы, договорённости и взаимные обязательства».

— Взаимные обязательства, — повторила Яга с таким чувством, будто пробовала на зуб гнилой орех. — Он это сам писал. Всерьёз. Своими сухими ручками.

— Похоже на то.

Яга опустила глаза ниже. Рейтинг: 2,1. Отзывов: 487.

В Избушке на несколько секунд повисла такая тишина, что слышно было, как за окном падают листья. А потом Яга захохотала. Сначала коротко, будто закашлялась. Потом громче. Потом так, что пришлось положить газету на стол и вцепиться в столешницу обеими руками, потому что читать она не могла уже физически, а Избушка снаружи испуганно переступила с ноги на ногу, и в шкафу жалобно звякнула вся посуда.

— Два и один! — выла Яга, вытирая слёзы. — Лягушка! У Кощея два и один! У Бессмертного!

— Ты отзывы читай, — давясь смехом, просипела Лягушка. — Умоляю, читай отзывы!

— Я сейчас умру!

— Он переживёт.

— Вот именно!!!

Первый отзыв был на одну звезду: «Эмоционально недоступен». И тут же, мелким официальным шрифтом, под ним значился ответ самого пользователя: «Фактических доказательств не представлено». Яга издала странный булькающий звук и уронила голову на стол. Лягушка уже беззвучно тряслась в ладони. Второй отзыв, на две звезды, жаловался: «На первом свидании спросил стоимость моего терема». Ответ последовал без промедления: «На втором. Не искажайте факты».

— Это он, — простонала Яга, не поднимая головы. — Это совершенно точно он. Ни капельки не изменился за триста лет.

Третий отзыв сиял пятью звёздами. «Надёжный. За триста лет ни разу не умер». Вот тут Яга резко подняла голову и сразу перестала смеяться.

— А вот это он написал сам.

— С чего ты взяла?

— С того, что никому другому в голову не придёт считать это романтическим достоинством.

Она вновь посмотрела на портрет. Кощей глядел со страницы спокойно и уверенно, словно рейтинг 2,1 был не общественным приговором, а досадной статистической ошибкой, которую он собирался оспорить документально, в трёх экземплярах, с печатями.

— Интересно, чего он вообще сюда полез.

— Может, женщину ищет, — пожала плечами Лягушка. — Он же мужчина.

— Это спорное утверждение.

— А кто же он тогда?

Яга задумалась. Всерьёз, глубоко, как над древним пророчеством.

— Юридическое обстоятельство.

Лягушка фыркнула так, что чуть не поперхнулась хлебом. Яга снова пробежала глазами анкету, и что-то в ней всё-таки не давало покоя.

— «Имущество имеется». Скажите, пожалуйста. У него половина Тридевятого лежит в сундуках, а он пишет «имеется».

— Может, скромный, — предположила Лягушка.

Яга очень медленно повернула к ней голову. Лягушка выдержала ровно секунду.

— Ладно. Не скромный.

— Вот и я так думаю.

Кощеевы отзывы они дочитывали ещё долго, с упоением, с перерывами на смех. Большинство были разгромными, часть откровенно возмущёнными, парочка неожиданно хвалебными, но и в хвалебных проступал характер, который ни с чем не спутаешь. «Всегда приходит вовремя».

«Помнит всё, что обещал».

«Никогда не забывает договорённости».

«После расставания вернул все мои вещи по описи». Яга остановилась, ткнув пальцем в последнюю строку.

— По описи.

— Зато всё вернул, — попыталась заступиться Лягушка.

— По описи, Лягушка! Ты только представь это расставание! Он стоит в дверях со списком и отмечает галочками, где чья чашка!

Лягушка пролистала ниже и молча показала пальцем. Там, в самом низу, мелким шрифтом, значилось: «При возврате имущества потребовал расписку об отсутствии взаимных претензий». Яга усмехнулась.

— Вот теперь я совершенно уверена, что это он.

За окном шуршали листья. Избушка тихо скрипнула, устраиваясь поудобнее на куриных ногах. Кофе в кружках давно остыл, но ни Яга, ни Лягушка этого не замечали: они листали дальше, как две заговорщицы над картой чужой страны.

Постепенно Яга поняла ещё одну важную вещь: одной цифры было мало. Рейтинг подсказывал, стоит ли вообще задерживаться на анкете, но настоящая польза начиналась ниже, в отзывах, потому что именно там люди проговаривались. Мужчина мог получить 4,8 за то, что великолепно проводил первые свидания, а другой — 3,6 за то, что честно написал, что жениться не собирается, а женщины всё равно надеялись его переубедить. Третьему влепили единицу за отказ подарить коня после второй встречи.

— Несправедливо, — возмутилась Яга. — После второй рано.

— А после какой нормально?

— Смотря какой конь.

Лягушка серьёзно подумала и признала, что это разумно. Яга перелистнула ещё несколько страниц и почувствовала почти профессиональное удовлетворение. Система нравилась ей всё больше и больше. Не нужно было верить тому, что человек написал о себе. Не нужно было гадать по лицу, по сапогам, по манерам, по тому, как он разговаривает с трактирщиком, и тратить на это недели, а то и годы. Кто-то уже всё проверил до тебя. Рейтинг показывал общее положение дел, отзывы объясняли подробности, а фотография позволяла заранее решить, готова ли ты вообще этими подробностями интересоваться.

— Удобно, — сказала Яга.

Лягушка с сомнением оглядела газету.

— Ну…

— Ты подумай, сколько раньше уходило времени, чтобы понять, что мужик идиот! Годы! А тут иногда хватает двух абзацев. — Она торжественно перевернула страницу. — Цивилизация.

Лягушка ничего не ответила. К полудню они добрались примерно до середины газеты, и гостья наконец засобиралась домой: закваску, пойманную почти на рассвете, она оставила без присмотра и теперь явно начинала об этом жалеть. Яга проводила её до двери.

— Газету оставишь?

Лягушка удивлённо обернулась на пороге.

— Я думала, ты уже всё посмотрела.

— Я ещё не всё прочитала.

— Там страниц сорок осталось.

— Вот именно.

Лягушка вздохнула и протянула ей газету.

— А следующий выпуск когда? — как бы между прочим поинтересовалась Яга.

— Через неделю.

Яга кивнула с таким видом, будто спрашивала исключительно для общего развития. Лягушка посмотрела на неё очень внимательно, но комментировать благоразумно не стала.

Когда дверь закрылась, Яга вернулась к столу. Лес за окном понемногу наполнялся праздничными звуками: где-то за деревьями проехала телега, со стороны дороги донеслись голоса, над поляной дважды пролетели сороки, явно занятые чужими делами. Вечером женщины снова соберутся за столом, будут огонь, еда, вино, споры и шум, кто-нибудь непременно что-нибудь забудет, а Русалка, если ей позволить, снова попытается протащить на стол свой салат.

Но пока Яга была одна, и перед ней лежал «Трындеръ». Ещё совсем недавно она вообще не собиралась никого искать. Потом согласилась всего лишь посмотреть, как это нынче делается. А теперь знала, что у князя Всеволода бывшая жена живёт в соседнем крыле, что один медведь заслуживает свидания больше собственного хозяина, а Кощей Бессмертный имеет рейтинг 2,1 и отвечает на отрицательные отзывы. Последнее само по себе оправдывало изобретение книгопечатания. Она закрыла газету, посидела немного и открыла снова. На этот раз листала медленнее, и дело было вовсе не в князе с бывшей женой, не в волхве без имущества и даже не в Кощее. Впервые она смотрела на эти лица с простой и непривычной мыслью: а вдруг среди них и вправду есть кто-то, с кем ей захочется встретиться? От этой мысли внутри что-то тихонько, тепло и очень подозрительно дрогнуло, и Яга поспешно нахмурилась, как человек, которого застали за чем-то неприличным.

Избушка за спиной тихонько скрипнула.

— Даже не начинай, — не оборачиваясь, предупредила Яга.

Избушка промолчала. Яга перевернула страницу.

После полудня первой вернулась Кикимора. Яга почуяла её ещё издали, не потому, что Кикимора шумела, а потому, что Избушка вдруг развернулась дверью к дороге с видом дворовой собаки, услышавшей знакомые шаги. Яга машинально захлопнула газету и только потом поняла, что сделала. Она посмотрела на свои руки, на закрытый «Трындеръ» и вполголоса сказала:

— Да ну тебя.

Избушка скрипнула.

— И тебя тоже.

Дверь отворилась. Кикимора вошла с корзиной грибов, поставила её у печи и первым делом посмотрела на стол. На «Трындеръ». На Ягу. И снова на «Трындеръ».

— Ну?

— Что «ну»? — нахмурилась Яга.

— Нашла?

— Я только читаю.

— Конечно, — покладисто согласилась Кикимора, снимая платок. — Читаешь.

— Кикимора!

— Молчу.

Она прошла к печи. Яга выждала ровно столько, сколько позволяла гордость, и не утерпела:

— И вообще, хорошая газета. Там отзывы есть.

Кикимора медленно обернулась.

— А.

В этом коротком «а» Яге решительно что-то не понравилось.

— Что?

— Ничего. Просто к вечеру все приедут.

— И?

— И ничего, — невинно ответила Кикимора, подхватила корзину и понесла её в кладовую.

Яга проводила её подозрительным взглядом, посмотрела на газету и снова её открыла. До вечера оставалось ещё несколько часов. А страниц — сорок.

Глава 4. Местные

К вечеру Яга знала о мужчинах Тридевятого царства больше, чем рассчитывала узнать за всю оставшуюся жизнь, и гораздо больше, чем ей хотелось бы. Знание это не радовало. Оно сидело в голове тяжёлым, липким комом, как слишком сытный обед, после которого не хочется ни летать, ни колдовать, ни даже ругаться.

Она выяснила, что вдовцы с детьми в большинстве своём считают наличие детей существенной информацией, а наличие бабушки этих детей за стенкой — досадной бытовой мелочью, о которой неловко упоминать при первом знакомстве. Что фраза «не люблю переписываться» означает то «предпочитаю живое общение», то «писать не обучен», а то и вовсе «женат, жена читает почту». Что мужчины, громче всех требующие «естественных фото без чар и омоложения», подозрительно часто сами красуются на портретах десятилетней давности, когда волос на голове было больше, а живота меньше.

Один указал рост вместе с шапкой. Другой — доход вместе с доходом брата. Третий гордо написал «жильём обеспечен», а в отзыве выяснилось, что жильём обеспечена его матушка, а он там просто живёт, и потому технически не соврал. Яга восхитилась. Какая, право, тонкая работа! Человек сорока лет от роду, а изворачивается, как первоклассный адвокат на ярмарке.

Она сидела за столом, подперев щёку кулаком, и читала, читала, читала. «Люблю путешествия». Отзывы уточняли: дважды ездил к тётке в соседнее княжество. «Веду активный образ жизни». Три года воюет с соседом из-за межи. «Мастер на все руки». К этому отзыву одна оскорблённая женщина приложила даже рисунок шкафа, который мастер ей собрал. Шкаф имел выраженный наклон влево и, судя по подписи, через неделю окончательно выбрал горизонтальное положение, а через две — дрова.

Яга перечитала отзыв, рассмотрела рисунок и решила, что женщины бывают слишком строги к мужчинам. Если шкаф сумел самостоятельно определиться с жизненной позицией и принять твёрдое решение, это уже достижение, которым не каждый князь может похвастаться. Она даже пожалела, что в газете нельзя делать пометки прямо на полях. Несколько особенно выдающихся экземпляров так и просились под уголёк, чтобы потом торжественно показать остальным.

Когда первой вернулась Кикимора, Яга ещё делала вид, что читает из научного интереса. К приезду Марьи притворяться стало бессмысленно: Марья вошла в избу, швырнула перчатки на лавку, глянула на стол и сразу увидела газету.

— Нашла?

— Да что вы все заладили! — Яга даже головы не подняла. — Я вообще-то изучаю систему.

— Значит, нет.

Марья подошла к столу и заглянула ей через плечо. На странице красовался мужчина в расшитой рубахе, с мечом в одной руке и с другой рукой, небрежно опиравшейся на столб. Выглядел он внушительно, хотя Яге не давало покоя ощущение, что столб поддерживал его больше, чем он столб.

— Этот?

— Нет.

— Почему?

Яга молча ткнула пальцем в середину анкеты. Марья наклонилась и вслух, медленно, как читают завещание врага, произнесла:

— «Ищу женщину в женской энергии: мягкую, мудрую, принимающую, умеющую вдохновлять мужчину, поддерживать его предназначение и не конкурировать с ним».

Она дочитала до конца и выпрямилась.

— Сразу нет.

Кикимора, перебиравшая у окна грибы, подняла голову:

— А что не так?

— Не знаю, что такое «женская энергия», — отчеканила Марья. — Но по остальному выходит, что ему нужна женщина, которая будет делать всё на свете, только очень тихо.

Яга посмотрела на неё с неподдельным уважением.

— Вот за это я тебя и терплю.

— А я думала, за то, что я сильнее.

— И за это тоже.

Постепенно возвращались остальные. Праздник они устраивали для себя, никаких толп на поляне не было: просто привычная компания снова собиралась у Ягиной избы. Только сегодня вместо вчерашней беготни с корзинами, бочками и сбежавшей закваской можно было спокойно есть, пить и не обсуждать, хватит ли соли. Стол вынесли во двор, развели огонь, Елена поправила украшения, которые за ночь изба успела перекосить на собственный вкус. Лебедь принесла платок, забытый накануне, и уверяла, что приехала исключительно за ним, хотя осталась до утра. Царь-девица открыла новую бочку. Русалка попыталась поставить на стол вчерашний салат, но Марья, не говоря ни слова, молча переставила его подальше от людей, как опасного зверя.

«Трындеръ» Яга тоже вынесла во двор. Это было зря. Очень быстро выяснилось, что каждой не терпится хоть одним глазком глянуть, что там такого интересного. У Елены один глазок продлился сорок минут. Русалка отобрала газету у Елены, а вернула гораздо позже, чем обещала, и с пятном от вина на разделе «Водные». Царь-девица пролистала несколько страниц, хмыкнула и сообщила, что мужчины в печати кажутся ещё утомительнее, чем в жизни, что само по себе подвиг. Лебедь увлеклась отзывами. Василиса принялась читать анкеты целиком и очень скоро начала искать закономерность между рейтингом, семейным положением и количеством раз, которое мужчина употребил слово «честность». Последней газету взяла Несмеяна. Она вообще говорила мало и чаще слушала, чем вмешивалась, и умела сидеть на краю лавки так, что вроде бы и со всеми, и немного в стороне. Несмеяна листала страницы спокойно, одну за другой, а потом вдруг задержалась на одной и едва заметно приподняла бровь.

Яга это заметила.

— Чего?

Несмеяна молча повернула к ней газету. С картинки сияла знакомая безупречная улыбка: тёмные волосы, хороший кафтан, взгляд человека, который знает, что ему идут все цвета на свете. Тот самый красавец, которого Яга разглядывала утром. Тот, о ком женщины писали «внимательный», «галантный» и «прекрасно проводит первые свидания».

— А, этот. Я на него с утра смотрела.

Русалка заглянула через плечо и протянула:

— О, Мирослав.

Яга подняла голову.

— Ты его знаешь?

— Лично нет.

— Тогда почему так уверенно?

— Потому что он всегда тут.

— Что значит «всегда»?

— То и значит. Каждый выпуск. Сколько себя помню.

— И давно?

Русалка равнодушно пожала плечами:

— Очень.

Лягушка, сидевшая напротив, попросила передать газету, всмотрелась и тоже кивнула.

— Лет восемь точно вижу.

— Восемь лет?!

— Может, и больше.

Яга выхватила газету обратно. Анкета оказалась ровно такой, какой она запомнила: серьёзные намерения, жильё, доход, театр, прогулки, уважение к границам.

Рейтинг 4,7.

Отзывы тоже сияли. Женщины хвалили его манеры, умение разговаривать, выбор мест для свиданий. Но если читать не первые три отзыва, а дальше, углубляться в подвал, туда, где обычно прячется правда, начинала проступать любопытная последовательность.

После третьей встречи Мирослав «не хотел торопить события». Через месяц ему требовалось «пространство». Разговор о будущем казался ему «давлением». Одна женщина написала, что спустя два месяца ухаживаний обнаружила: он по-прежнему каждую неделю покупает свежий «Трындеръ».

— Зачем? — спросила Яга.

— Там дальше написано, — подсказала Василиса.

Яга нашла продолжение: «Объяснил, что просто любит быть в курсе».

Она перечитала.

— В курсе чего?

Никто не ответил. Кикимора, помолчав, взяла со стола яблоко и с хрустом откусила.

— Может, ему сам процесс нравится.

Яга снова посмотрела на безупречное лицо Мирослава, и её утренний вопрос, почему такой замечательный мужчина до сих пор здесь, наконец получил возможный ответ. Не обязательно было подозревать обман или злой умысел. Может быть, Мирослав и правда искренне хотел встретить ту самую. Просто каждая встреченная женщина в какой-то момент переставала быть возможностью и превращалась в конкретного человека, со своим характером, мнением и привычкой по утрам открывать окна, а где-то там, в типографии, оставалась целая бесконечная газета возможностей. Против такого конкурента не выстоит ни одна живая женщина.

— И таких много? — спросила Яга.

Русалка рассмеялась:

— Местных-то?

— Каких ещё местных?

— Ну, этих. Которые в «Трындере» живут.

— В газете?

— Не буквально! Но вроде того.

— С вами никогда нельзя быть уверенной.

Русалка потянулась за вином и сказала, глядя в кружку, будто в глубокий пруд:

— Это как караси в пруду. Никто уже не помнит, когда они туда попали, но они там есть всегда.

Яга медленно повернула к ней голову.

— Это сейчас было неожиданно умно.

— Я иногда умею! — оскорбилась Русалка.

— Знаю. Поэтому и неожиданно.

После этого искать «местных» уже не требовалось: женщины стали узнавать их сами, с азартом охотников, обнаруживших свежий след. «Вот этот тоже», — сказала Елена. «И этот», — подхватила Лебедь. «Этого я видела три года назад в выпуске на Купалу», — вспомнила Василиса. Яга задержалась на очередной анкете.

— Сорок один год.

— Угу, — отозвалась Лягушка.

— И давно ему сорок один?

Лягушка заглянула через плечо.

— Сколько я его помню.

— Может, бессмертный?

— Нет.

— Тогда как?

Кикимора пожала плечами и философски заметила:

— Хорошо сохранился в печати.

Василиса нашла внизу страницы редакционное примечание и зачитала его с торжественностью гласа свыше: «Сведения предоставляются пользователями. Редакция ответственности за достоверность возраста, роста, веса, дохода и намерений не несёт».

— За намерения особенно хорошо, — оценила Яга.

— Зато честно, — заметила Василиса.

Яге пришлось согласиться. Газета, по крайней мере, заранее предупреждала, что не отвечает почти ни за что, и в наше время это уже можно было считать проявлением порядочности.

Марья перевернула страницу и вдруг остановилась.

— А вот этот?

Лягушка, сидевшая рядом, глянула на снимок и застыла с яблоком в руке. С картинки смотрел крепкий бородатый мужчина в старой рубахе. Волосы у него выглядели так, словно он давно договорился с природой не мешать друг другу, а возле уха действительно зеленел мох. В руках он держал огромную рыбу и позировал с ней так нежно, как другие позируют с невестой. Анкета была короткой и гордой:

«Живу у воды. Самодостаточный. Ищу женщину без тараканов в голове и материальных запросов. С чувством юмора. Фото без фильтров. Я такой, какой есть».

Яга заметила лицо Лягушки.

— Что?

— Ничего.

— Ты его знаешь.

Лягушка вздохнула, как человек, у которого только что вытащили из шкафа старый скелет.

— Он мне писал.

Русалка первой повернулась к ней.

— Когда?

Лягушка спокойно положила яблоко на стол.

— Когда я была лягушкой.

За столом стало так тихо, что слышно было, как потрескивает костёр. Яга моргнула.

— Может, он не понял?

— Понял.

Марья медленно отложила ложку. Елена прикрыла рот ладонью. У Русалки лицо начало меняться ещё до продолжения.

— Прямо лягушкой? — уточнила Яга.

— Прямо.

— В пруду?

— На кувшинке.

— И как он тебе писал?

— Сначала записки на берегу оставлял. Я не отвечала. Тогда явился лично.

— К лягушке.

— Ко мне.

— И?

— Спросил, часто ли я здесь бываю.

Яга медленно, очень медленно поставила кружку.

— А ты что?

— Квакнула.

— Разумно.

— Он сказал, что любит немногословных женщин.

Елена рассмеялась первой. За ней Русалка, потом Марья, потом на глазах у всех потекли слёзы у Василисы, которая смеялась бесшумно, трясясь, как осиновый лист. Даже Несмеяна, до сих пор только наблюдавшая, опустила глаза и улыбнулась. Яга продержалась ещё несколько секунд.

— Подожди. Он точно понимал, что ты лягушка?

— Я же сказала: понимал.

— И его это не смущало?

— До определённого момента.

— До какого?

— До того, как я превратилась обратно.

Яга перестала смеяться.

— И это его смутило?

— Да.

— Почему?

— Заявил, что при знакомстве я выглядела иначе.

Марья закашлялась в кулак так, что по двору пошло эхо. Лягушка продолжила так же спокойно, как рассказывают о погоде двухсотлетней давности:

— Потом спросил, есть ли у меня своё жильё.

— А у тебя?

— Болото.

— И?

— Сказал, что женщины нынче слишком много думают о собственности.

Яга медленно перевела взгляд на фотографию бородача.

— А сам он где живёт?

— В коряге.

На этот раз хохотал весь стол. Лягушка тоже улыбалась, вполне довольная. История явно уже достаточно состарилась, чтобы перестать быть болезненным воспоминанием и превратиться в то, чем подобные истории рано или поздно становятся в хорошей компании: бесплатным развлечением для подруг. Марья повернула газету к себе.

— И он всё ещё здесь?

— Конечно, — сказала Русалка.

— Местный, — подтвердила Елена.

Кикимора посмотрела сначала на красавчика Мирослава, потом на мужика с рыбой и подытожила, как судья, выносящий вердикт:

— Один городской. Другой болотный.

Яга прищурилась.

— Кто?

— Хмыри.

Она ещё несколько секунд разглядывала обе фотографии, примеряя слово, как примеряют сапог.

— Хмырь городской и хмырь болотный. Подходит.

Василиса открыла рот. Яга мгновенно подняла палец.

— Нет. Классификацию составлять не будем.

— Я ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Я хотела заметить, что двух примеров недостаточно для научной классификации.

— Вот видишь! Именно этого я и боялась.

Так хмыреведение и закончилось, не успев начаться. Праздник вернул себе законное место. Елена утащила Лебедь танцевать, Русалка затеяла спор с Царь-девицей о том, кто в этом царстве лучше всех плавает, а кто хуже всех врёт, Марья открыла вторую бочку, а изба, которой музыка нравилась неизмеримо больше обсуждения мужчин, повернулась к огню и едва не увезла вместе с собой скамью Василисы. «Трындеръ» тихонько съехал на край стола. Но ближе к ночи Кикимора всё-таки кивнула на него и спросила:

— Ну что?

— Что? — Яга обернулась.

— Передумала?

— Насчёт мужа?

— Угу.

Яга посмотрела на неё с искренним, почти оскорблённым изумлением.

— Из-за двух хмырей?

— Их там больше.

— Кикимора, я семьсот лет живу среди людей, нечисти, царей, колдунов и родственников царей. Если бы меня можно было отпугнуть хмырём, это случилось бы гораздо раньше!

Марья подняла кружку:

— За это…

— Не надо тостов!

Марья послушно выпила без тоста. Русалка, разумеется, послушной не была.

— Тогда тебе надо дать своё объявление.

Яга посмотрела на неё.

— Какое ещё объявление?

— В «Трындеръ».

Яга хотела возразить, но остановилась. Она до сих пор думала только о том, кого выберет сама. А ведь мужчины в газете, очевидно, тоже кого-то выбирали, и кто-то из них мог выбрать её. От этой мысли по спине пробежал странный, щекотный холодок, не страшный и не неприятный, а какой-то будоражащий, словно в тёмном лесу вдруг мелькнул чужой огонёк.

— А что там писать? — спросила она, и сама удивилась, как легко вырвались эти слова.

Василиса мгновенно повернулась к ней.

— Для начала возраст.

Яга посмотрела на Василису. Потом на Кикимору. Потом на Русалку. Марья уже улыбалась во весь рот.

— Нет.

— Что «нет»? — спросила Елена.

— Я передумала.

— Мужа искать?

— Обсуждать анкету с вами.

— Поздно, — сказала Кикимора.

Яга оглядела стол. Девять женщин смотрели на неё с таким живым, голодным интересом, будто главное развлечение вечера им наконец подали на блюде, да ещё и с гарниром. Русалка уже придвинулась вплотную. Василиса потянулась за чистым листом. Лебедь заявила, что без фотографии даже начинать бессмысленно. Марья спросила, есть ли в анкете графа «требования к кандидату». Царь-девица молча налила себе ещё вина и устроилась поудобнее, как зритель в первом ряду. Несмеяна ничего не сказала, но уходить явно не собиралась. Яга оценила обстановку и с холодной ясностью поняла, что совершила вторую ошибку. Первой было решить, что ей нужен муж.

Второй — сообщить об этом женщинам.

Глава 5. Баба-яга выходит на рынок

Утром Яга обнаружила на кухонном столе чистый лист. Само по себе это уже было подозрительно. Ещё подозрительнее было то, что рядом аккуратно лежали чернильница, три отточенных пера и вчерашний «Трындеръ», бережно расправленный после праздника и придавленный солонкой, чтобы не сворачивался. Так накрывают на стол для дорогого гостя. Или для казни. Яга замерла в дверях. На кухне никого не было. Изба тихо поскрипывала, прогреваясь после прохладной ночи, в печи лениво догорали угли, а за окном висел молочный туман, и лес стоял сразу за ним, будто за ночь придвинулся поближе, чтобы посмотреть, чем всё закончится. Яга подошла к столу и тронула лист пальцем. Чистый. Девственно, возмутительно чистый. Она перевела взгляд на чернильницу, потом на дверь, потом снова на чернильницу.

— Даже не думайте.

Изба промолчала с таким невинным видом, что стало ясно: думала, и ещё как.

— Я вас знаю.

Где-то под полом что-то многозначительно стукнуло. Яга налила себе кофе, села и демонстративно отодвинула лист на другой край стола. Через несколько минут дверь открылась. Василиса вошла с корзиной в руках, увидела лист и сразу посмотрела на Ягу.

— Хорошо. Ты ещё не начала.

— И не собиралась.

— Поэтому я и пришла пораньше.

Яга отпила кофе.

— Уходи.

Василиса поставила корзину на лавку.

— Я принесла пироги.

Яга посмотрела на корзину. Пахло капустой, яйцом и предательством.

— Оставайся.

Василиса улыбнулась и сняла платок. Следом появилась Кикимора, и Яга даже не удивилась.

— Ты тоже с пирогами?

— Нет.

— Тогда зачем пришла?

Кикимора закрыла дверь, стряхнула с рукава росу и кивнула на чистый лист:

— Посмотреть.

— На что?

— Как ты будешь писать анкету.

— Я не буду писать анкету!

— Хорошо.

Кикимора села и положила руки на стол с видом человека, который никуда не спешит и всё равно получит своё. Яга уставилась на неё.

— Что значит «хорошо»?

— Ничего. Кофе хочу.

Яга молча, с лицом оскорблённой королевы, поставила перед ней кружку.

Через четверть часа приехала Марья. За ней Елена. Лягушка пришла пешком и принесла банку сметаны, будто шла на именины. Русалка появилась с мокрыми волосами и без каких-либо объяснений. Царь-девица привезла вчерашнюю пустую бочку, которую почему-то сочла необходимым вернуть лично, с поклоном. Лебедь заявила, что оказалась поблизости, хотя ближайшее место, где она могла оказаться по собственным делам, находилось в двух часах лёта. Несмеяна пришла последней, тихо, как тень, и села у стены.

Яга стояла у печи, скрестив руки, и обводила взглядом кухню, которая за десять минут превратилась в зал суда.

— Вы сговорились.

— Нет, — сказала Василиса.

— Конечно, нет, — подхватила Елена.

— Мы просто знали, что ты утром будешь писать анкету.

— Откуда?!

Все дружно повернулись к Кикиморе. Кикимора невозмутимо пила кофе.

— Я сказала, что она будет писать утром.

— Почему утром?

— Потому что вечером она бы передумала.

Яга перевела взгляд на чистый лист, потом на девять женщин, которые успели разместиться по всей кухне, как кошки по тёплым местам. Предательница изба, не желая отставать, даже придвинула вторую лавку.

— Я ещё могу передумать.

— Можешь, — согласилась Кикимора.

Никто не встал и не ушёл. Яга вздохнула так, словно выдохнула из себя последние остатки независимости, вернулась к столу и села.

— Ладно. Но писать буду я.

Василиса, уже тянувшаяся за пером, замерла. Яга протянула руку, и Василиса неохотно отдала перо.

— И никто не будет мне говорить, что писать.

На этот раз тишина получилась другой, густой, натянутой, как тетива. Яга оглядела лица.

— Я серьёзно.

— Конечно, — сказала Елена.

— Абсолютно, — подтвердила Русалка.

Марья отвернулась к окну. Яга прищурилась.

— Марья, ты смеёшься?

— Нет.

— У тебя плечи трясутся.

— Замёрзла.

Печь гудела так жарко, что оправдание прозвучало особенно жалко. Яга придвинула лист.

— Хорошо. Что там сначала?

Василиса мгновенно перестала улыбаться.

— Имя.

Яга написала крупно, с нажимом, так, что перо протестующе скрипнуло: «Баба-яга». Все склонились над листом, как над картой сокровищ.

— Может, просто Яга? — осторожно предложила Елена.

— Почему?

— Мягче.

— Я не мягче.

— Я не говорю, что ты мягче. Я говорю, что звучит… — Елена поискала слово. — Доступнее.

— Для кого?

— Для мужчин.

— Если мужчина пугается слова «баба», зачем он мне вообще?

Елена подумала и неохотно кивнула.

— Справедливо.

Яга поставила точку так, будто вбила гвоздь.

— Дальше.

— Возраст, — сказала Василиса.

Тишина на кухне стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Яга медленно подняла глаза.

— Следующий пункт.

— Яга, это стандартная графа.

— Значит, будет нестандартно пустая.

— Мужчины указывают возраст.

— Вчера мы видели одного, которому сорок один уже не первый год.

Русалка прыснула. Василиса придвинула к себе газету с решительным видом человека, который не сдаётся без боя.

— Можно написать приблизительно.

— Приблизительно сколько?

Никто не ответил. Яга положила перо.

— Вот и я о том же.

Лягушка заглянула в «Трындеръ» и осторожно подала голос:

— У бессмертных были хорошие варианты.

— Какие?

Лягушка нашла страницу и прочитала:

— «Около четырёхсот». «Старше некоторых государств». «Точно не помню». И ещё вот: «Достаточно».

Яга протянула руку.

— Дай.

Она перечитала последний вариант, и лицо её медленно, как рассвет над болотом, расплылось в улыбке.

— «Достаточно» мне нравится.

— Непонятно, — возразила Василиса.

— Зато правда.

— Анкета должна давать информацию!

— А она и даёт. Я достаточно взрослая, чтобы не спрашивать ни у кого разрешения.

Марья кивнула.

— Оставляй.

— Конечно.

Василиса потёрла лоб, как человек, у которого над ухом разбили горшок.

— Хорошо. Возраст: «достаточно».

Яга записала. На листе уже стояло: «Баба-яга. Возраст: достаточно». Она оглядела надпись и вдруг почувствовала, что дело начинает ей нравиться. Было в этом что-то дерзкое и красивое: вот так, одним словом, поставить мир на место и больше ни перед кем не оправдываться.

— Дальше.

— Семейное положение.

— Свободна.

Это удалось без споров.

— Дети?

Яга повернулась к Василисе.

— Что?

— Следующая графа.

— Не доказано.

Перо, которым Василиса делала копию на отдельном листе, застыло в воздухе.

— Что значит «не доказано»?

— То и значит.

— У тебя есть дети?

— Я сказала: не доказано.

Русалка открыла рот. Яга повернула голову, медленно, как поворачивается волк, услышавший шорох.

— Даже не начинай.

Русалка закрыла рот. Кикимора продолжала пить кофе с таким видом, будто вопрос и в самом деле требовал серьёзного юридического рассмотрения.

— Пиши, — сказала она Василисе. — Нормально.

— Что здесь нормального?

— Коротко.

Василиса посмотрела на Ягу. Яга уже писала.

— Жильё.

— Есть.

— Какое?

Яга оглядела кухню. Изба, словно поняв, что речь о ней, слегка переступила с ноги на ногу, и чашка на столе испуганно звякнула о блюдце.

— Изба.

Василиса ждала.

— Что?

— Нужно подробнее.

— Зачем?

— Собственное жильё — преимущество.

Яга посмотрела на неё с подозрением.

— Перед кем?

— Перед другими женщинами.

И вот тогда Яга впервые за утро по-настоящему поняла, что делает. До сих пор анкета оставалась забавой за кухонным столом, шуткой в кругу своих. Но где-то существовали мужчины, которые возьмут газету, прочитают эти строки и решат, стоит ли писать женщине, которая живёт в лесу, летает в ступе и на вопрос о детях отвечает «не доказано». От этой мысли по спине пробежала дрожь, не страха, а скорее азарта, и Яга выпрямилась, расправила плечи и сама почувствовала, как у неё блеснули глаза.

— Хорошо. Пиши: «Изба. Передвижная».

Изба одобрительно скрипнула.

— Видишь? — Яга торжествующе обвела взглядом кухню. — Ей нравится.

— Ей нравится, когда про неё говорят, — заметила Кикимора.

— Тебя никто не спрашивал.

Следующие несколько пунктов прошли почти мирно. Транспорт: свой. Финансово независима. Образование вызвало короткий, но яростный спор: Яга никак не могла определить, считается ли обучение у трёх ведьм, двух волхвов и одного покойного чернокнижника образованием или жизненным опытом. Решили графу пропустить. Потом добрались до хозяйственных навыков.

— Готовить умеешь, — сказала Елена.

— Умею.

— Отлично.

Яга написала, посмотрела на строчку, задумалась и дописала ещё три слова. Василиса прочла через её плечо: «Готовить умею. Но не буду».

— Зачем «не буду»?

— Чтобы не было недоразумений.

— Но ты же готовишь!

— Когда хочу.

— А мужу?

Яга обернулась к ней.

— А муж без рук?

Марья, как раз откусывавшая пирог, одобрительно хмыкнула. Елена попыталась возразить:

— Иногда приятно приготовить для человека.

— Иногда да. А каждый день — это уже должностная обязанность.

— Можно написать мягче.

— Можно. Я не буду.

Елена вздохнула с таким страданием, будто её лично обидели.

— С тобой невозможно работать!

— Так мы и не коллеги.

К полудню первый лист был исписан, второй залит кофе, а третий Василиса объявила рабочим и строго-настрого запретила ставить на него кружки. Основная часть анкеты постепенно сложилась:

«Баба-яга. Возраст: достаточно. Семейное положение: свободна. Дети: не доказано. Жильё: изба. Передвижная. Транспорт: свой. Финансово независима. Готовить умею. Но не буду».

Яга перечитала.

— Нормально.

— Это ещё не анкета, — сказала Василиса.

— Почему?

— Самое главное осталось.

— Фотография?

Лебедь, на удивление долго молчавшая, оживилась:

— Фотографию сделаю я.

Яга насторожилась так, словно ей предложили лечить зубы кузнечными клещами.

— Почему ты?

— Потому что умею.

— Что умеешь?

— Стоять рядом с человеком, который фотографирует.

— Это не умение.

— Ты удивишься.

— Нет.

Василиса постучала пальцем по листу.

— Не фотография. Кого ты ищешь?

Вот тут всё и началось. До сих пор они заполняли графы, а с фактами можно было спорить, но в конце концов факты оставались фактами. Изба была. Ступа была. Деньги были. Готовить Яга действительно умела и действительно не собиралась превращать это в пожизненную повинность. А мужчина, которого она искала, пока не существовал даже на бумаге, и это вдруг оказалось не смешно, а странно, почти больно, как пустое место в доме, где давно привыкла к тесноте.

— Мужчину, — сказала Яга.

— Это понятно.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Какого?

Яга открыла рот и не нашла, что ответить. Русалка тут же придвинулась ближе.

— Красивого.

— Это не главное, — сказала Елена.

— Я не говорила, что главное. Я сказала: красивого. Зачем сразу отказываться от хорошего?

— Умного, — добавила Василиса.

— Сильного, — сказала Марья.

— Самостоятельного, — вставила Лягушка.

— С чувством юмора, — предложила Елена.

Царь-девица, наблюдавшая со стороны, заметила:

— Желательно не труса.

— Надёжного, — сказала Кикимора.

Яга посмотрела на лист. Перо всё ещё было у неё в руке.

— Подождите.

Но было уже поздно. Теперь каждая из девяти задумалась, причём не о том, кого хотела бы для себя, а о том, какой мужчина, по её мнению, способен выдержать Ягу. Это оказалось значительно опаснее. Василиса предложила образованного. Марья спросила, зачем. Василиса ответила, что с Ягой должно быть о чём разговаривать. Марья заметила, что образование и наличие тем для разговора связаны так же слабо, как лошадь и парус, и привела в пример знакомого князя, который учился двадцать лет, но последние сорок рассказывает исключительно о соколиной охоте. Лебедь считала важными манеры. Русалка настаивала на темпераменте. Лягушка сказала, что мужчина должен уметь жить сам, прежде чем поселяться с женщиной, и после вчерашнего знакомства с болотным хмырём спорить с ней никто не стал. Елена хотела добавить доброту, но Царь-девица спросила, как редакция собирается проверять её до публикации. Елена сказала, что никак. Царь-девица предложила тогда заодно написать «не тайный людоед», потому что проверить это будет примерно так же просто.

Несмеяна долго молчала. Яга заметила это первой.

— А ты чего ничего не говоришь?

Несмеяна посмотрела на список, который уже занимал половину листа, и тихо сказала:

— Вы всё пишете, каким он должен быть.

— Ну?

— А с тобой ему каким надо быть?

За столом стало тише. Яга посмотрела на неё. Вопрос был хороший. Настолько хороший и настолько точный, что отвечать на него сразу совсем не хотелось: он вошёл куда-то глубоко и задел то, что Яга не показывала даже самой себе.

— Живым, — сказала Русалка.

Тишина лопнула. Яга фыркнула.

— Спасибо.

— А что? Уже условие!

— После вчерашней газеты не самое очевидное, — заметила Лягушка.

Разговор снова закипел, но вопрос Несмеяны остался где-то рядом, как тень. Яга слушала, как остальные спорят о возрасте, характере, деньгах, привычках и месте жительства, и постепенно начинала понимать одну неприятную вещь: если записать всё, с чем она соглашалась хотя бы по отдельности, получится мужчина, которого не существует. А если существует, то он наверняка уже женат.

Василиса тем временем добралась до семейного положения кандидатов.

— Женатых сразу исключаем.

— Конечно, — сказала Елена.

— Да, — согласилась Лягушка.

Яга посмотрела на список. Потом на вчерашний «Трындеръ». Потом снова на список.

— Подождите.

Все замолчали.

— Что?

— Если мы сейчас вычеркнем женатых, половина газеты отпадёт.

Василиса медленно положила перо.

— Яга.

— Что?

— Ты ищешь мужа.

— Именно. Значит, выбор должен быть.

Несколько секунд никто не находил слов. Потом Кикимора закрыла лицо ладонью, а Марья расхохоталась так, что задрожали ставни.

— Что? — возмутилась Яга. — Я не сказала, что возьму женатого! Я сказала, что заранее ограничивать рынок неразумно!

— Рынок, — повторила Елена, как повторяют слова, услышанные в страшном сне.

— А что? Вчера вы сами устроили мне торги!

Василиса вычеркнула что-то так сильно, что перо едва не прорвало бумагу насквозь.

— Хорошо. Женатых пока не пишем.

— Вот теперь другое дело.

К обеду требования занимали уже две страницы. Василиса пыталась спасти список: объединяла пункты, переставляла, предлагала сократить до десяти, но каждое убранное требование кому-нибудь казалось принципиальным. Марья держалась за смелость, Василиса за ум, Елена за доброту, Лебедь за манеры, а Русалка за привлекательность, потому что «мы мужа ищем, а не председателя сельского схода». Яга читала две страницы всё медленнее. Потом перестала участвовать вовсе. Она сидела, пила уже третий кофе и смотрела, как девять взрослых женщин пытаются сконструировать мужчину, который удовлетворит их коллективное представление о том, кто достоин жить в её избе. И чем дольше она смотрела, тем отчётливее чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, упрямое, почти злое. Они же стараются ради неё. Они любят её, по-своему, по-хроническому. И всё равно строят из этого человека памятник собственным страхам.

— А мужчина вообще поместится?

— Куда? — спросила Елена.

— Между требованиями.

Наконец Яга протянула руку.

— Дайте сюда.

Василиса не отдала.

— Мы почти закончили.

— Именно поэтому дай.

— Яга…

— Василиса.

Лист перекочевал к ней. Яга прочитала его от начала до конца, потом взяла другой, тот, где утром написала имя, возраст, избу и всё остальное. Внизу оставалось свободное место. Она поднесла перо к бумаге и вывела: «Ищу мужчину». Подумала. Вспомнила Кощея, который умудрялся быть бессмертным и при этом доводить до желания его убить. Вспомнила вчерашнюю газету с временно мёртвыми, условно живыми и лицами с неопределённым статусом. Вспомнила Русалкину реплику, над которой утром посмеялась. И дописала: «Живого». Василиса заглянула через плечо.

— И всё?

— Всё.

— А умный?

— Выясним.

— Надёжный?

— Посмотрим.

— Самостоятельный?

— Очень желательно.

— Тогда почему не написать?

Яга положила перо.

— Потому что если я напишу всё, что вы насочиняли, мне никто не ответит.

Марья посмотрела на две страницы требований.

— Может, это и хорошо.

— Нет. Хорошо — это когда я сама решу, кто мне не подходит.

Яга ещё раз перечитала анкету.

«Баба-яга. Возраст: достаточно. Семейное положение: свободна. Дети: не доказано. Жильё: изба. Передвижная. Транспорт: свой. Финансово независима. Готовить умею. Но не буду. Ищу мужчину. Живого».

— Отправляй, — сказала Кикимора.

Яга подняла глаза.

— Куда?

Кикимора кивнула на последнюю страницу «Трындеръ». Внизу мелким шрифтом был напечатан адрес редакции, а рядом порядок подачи объявления: заполнить анкету, приложить фотографию по желанию, подтвердить достоверность сведений и расписаться в том, что отправитель ознакомлен с правилами публикации, переписки, встреч, жалоб, отзывов и ещё чего-то, напечатанного настолько мелко, что Яга решила не портить зрение.

— Сороке отдать? — спросила она.

— Редакционной.

— И чем она отличается от обычной?

— У неё сумка.

Яга посмотрела на Кикимору, но та была абсолютно серьёзна.

Сорока прилетела после обеда. Сумка у неё и вправду оказалась: аккуратная, кожаная, с пряжкой. Птица важно прошлась по столу, приняла сложенный лист, сунула его в сумку и вытащила оттуда небольшую карточку:

«Объявление принято к рассмотрению. Публикация в ближайшем выпуске. Участник подтверждает ознакомление с правилами сервиса, включая порядок переписки, подтверждения встреч, взаимного взаимодействия, публикации отзывов и разрешения спорных ситуаций».

Ниже требовалась подпись. Яга пробежала текст глазами.

— Что за спорные ситуации?

Василиса протянула руку.

— Дай посмотрю.

— Не надо. Если возникнут, тогда и разберёмся.

Она расписалась. Сорока забрала карточку, спрятала в сумку и улетела. Яга проводила её взглядом. Вот и всё. Ещё утром у неё был чистый лист, девять женщин на кухне и совершенно неопределённое представление о том, какого мужчину она ищет. Теперь где-то между её лесом и редакцией «Трындеръ» летела анкета, в которой из всех требований к будущему мужу осталось одно: чтобы был живой.

Яга допила остывший кофе и решила, что для начала этого вполне достаточно.

Глава 6. Гвидон — 4,6

Первый отклик пришёл ещё до завтрака. Сорока села на подоконник и забарабанила клювом в стекло с таким служебным рвением, будто Яга задолжала редакции крупную сумму и пора её выбивать. Яга как раз молола кофе и сначала решила не открывать, из принципа. Сорока ударила сильнее. Изба раздражённо дёрнула ставней.

— Не ломай, она казённая.

Сорока оскорблённо распушилась, как приличная дама, которой указали на крошки в декольте. Яга открыла окно. На подоконник шлёпнулся сложенный вчетверо лист с печатью «Трындера». Сорока тут же нырнула головой в сумку на боку и достала ещё два.

— Три?

Птица посмотрела на неё одним круглым глазом, потом молча достала четвёртый. Яга перестала улыбаться. К полудню писем набралось одиннадцать.

Одно начиналось словами «Дорогая незнакомка» и уже через три строки сообщало, что автор всегда мечтал о женщине старше себя. Насколько старше, он, видимо, решил выяснить после ответа. Яга не ответила, но мысленно присвоила ему звание «самый смелый человек этой недели».

Другой подробно описывал свой дом, хозяйство, пасеку и намерение в ближайшие годы обзавестись наследниками, причём слово «обзавестись» звучало у него так, будто речь шла о корове. Яга дочитала до фразы «женщина должна понимать своё предназначение», сложила письмо и отдала избе. Та с минуту держала его створкой окна, явно не понимая, что от неё хотят, потом разжала ставню, и лист улетел в кусты.

— Правильно.

Третье письмо оказалось коротким: «Фото вышли». Яга вертела его в руках, пытаясь понять, вопрос это, требование или последствия удара по голове. Из конверта выпал ещё и рисунок. На нём был изображён автор письма в бане, прикрытый исключительно берёзовым веником и выражением глубокой уверенности в себе. Яга внимательно рассмотрела веник. Веник был хорош, плотный, свежий, с правильным листом. Всё остальное оценивать она не стала из уважения к чужой скромности, которой у автора, судя по всему, не было.

Кикимора вошла как раз вместе со следующей партией. Она ничего не спросила. Сняла платок, повесила у двери, подошла к столу и вперилась в растущую стопку писем с видом охотника над добычей.

— Ну?

— Что «ну»?

— Пишут?

— Нет. Это счета.

Кикимора взяла верхнее письмо. Яга хлопнула ладонью по бумаге.

— Положи.

— Я не читаю.

— Ты уже взяла.

— Хотела посмотреть, плотная ли бумага.

— И?

Кикимора потрогала край двумя пальцами, как торговка, оценивающая ситец.

— Средняя.

Яга отобрала письмо.

— Вот иди и грибы свои разбирай.

— Я их вчера разобрала.

— Разбери ещё раз.

Кикимора села напротив с видом человека, которого пушкой не сдвинешь. Яга поняла, что выгнать её не получится, и продолжила читать. Среди откликов, к её удивлению, попадались совершенно нормальные люди. Один жил на севере, держал лошадей и писал просто, без обещаний немедленно сделать Ягу счастливой за три дня.

Другой оказался вдовцом, честно сообщил о троих взрослых сыновьях и о том, что из своего дома никуда не двинется.

Третий прислал фотографию с собакой и половину письма посвятил собаке. Именно он понравился Кикиморе.

— Мужчина?

— Собака.

— Я так и поняла.

Яга отложила письмо в отдельную стопку. Не потому, что собиралась отвечать, а потому, что выбрасывать хорошую собаку было бы несправедливо по отношению к мирозданию.

На второй день писем стало меньше, зато они вытянулись и стали пышнее, как бока у хозяйки перед праздником.

На третий сорока прилетела совсем одна. Яга сидела на крыльце и чистила грибы. Рядом стояла корзина, у ног лежал нож, а изба, воспользовавшись хорошей погодой, повернулась окнами к солнцу и разомлела, как кошка на печи. Сорока опустилась на перила.

— Опять?

Птица молча вынула из сумки конверт. Не сложенный лист, а настоящий конверт из плотной светлой бумаги, на котором имя Яги было выведено от руки, ровно, без росчерков и без сердечек. Ни печатей с голубями, ни сушёных цветов внутри, ни лепестков, которые высыпались бы на колени и вызывали желание выругаться. Всё это Яга уже успела получить в предыдущие два дня. Она вытерла пальцы о передник, вскрыла конверт и развернула письмо. Оно тоже было написано от руки.

«Добрый день. Меня зовут Гвидон. Увидел Ваше объявление в последнем выпуске и решил написать, хотя обычно предпочитаю знакомиться лично. Мне сорок восемь. Разведён. Детей нет. Живу отдельно, своим хозяйством занимаюсь сам. Работа требует много времени, поэтому заранее предупреждаю: исчезать на несколько дней могу, но без объяснений не исчезаю. Ваше „Готовить умею. Но не буду“ показалось мне честнее большинства анкет в этом выпуске. Если Вы не против, приглашаю Вас на ужин в „Три осетра“ в пятницу. В семь. Если против — ничего страшного. Гвидон».

Яга дочитала. Перевернула лист. На обороте не было ни строчки. Прочитала снова, медленнее, шевеля губами, как дети над первой книжкой. Потом посмотрела на сороку.

— И всё?

Сорока наклонила голову.

— Нет, я не тебе.

Она снова уставилась в письмо. Мужчина не рассказал, что женщины считают его неотразимым, не похвастался землёй, не потребовал портрет, не написал, что ищет «женственную женщину», и вообще не объяснил Яге, какой ей быть. Даже слово «серьёзные» нигде не употребил. Он просто предложил поужинать. А потом ещё и добавил: если против, ничего страшного. Это оказалось самым разумным из всего, что приходило за три дня, а заодно и самым соблазнительным, потому что от такой простоты внутри у Яги что-то заволновалось нехорошо, по-девичьи, как перед первым свиданием триста лет назад. Яга положила письмо на ступеньку и вернулась к грибам. Через минуту снова взяла его в руки.

— Сорока.

Птица, уже примерившаяся к взлёту, обернулась.

— Ответ понесёшь?

Сорока спрыгнула с перил и деловито распахнула сумку. Яга ушла в избу за бумагой. Ответ получился значительно короче: «Не против. В семь так в семь. Яга».

Она перечитала, решила, что достаточно, и сложила листок. Сорока уволокла его в небо. И только потом Яга вспомнила, что ничего не знает о Гвидоне.

«Трындеръ» отыскался под лавкой. Последний выпуск успел пострадать: угол был погрызен неизвестно кем, хотя Яга подозревала домового и собиралась поговорить с ним отдельно, с глазу на глаз и с веником. Гвидон нашёлся в разделе «Князья без посредников». Яга задержалась на названии рубрики. Потом вернулась к письму. Потом перечитала подпись.

— Ах ты ж…

«Князь Гвидон. 48 лет. Разведён. Детей нет. Князь. Жильё собственное. Доход стабильный. Ищу женщину для отношений. Предпочитаю личное знакомство долгой переписке».

Фотография была нормальной, и это Яга отметила сразу: никакого парадного портрета у трона, никакого коня, меча, медведя или рыбы размером с человека. Гвидон стоял на каком-то причале в простой рубахе с закатанными по локоть рукавами. Светлые волосы растрепал ветер, а смотрел он не в камеру, а чуть в сторону, словно фотограф окликнул его слишком поздно. Предплечья у него были на удивление хороши. Яга признала это спокойно, как признают хорошую погоду: без особых выводов, но с удовольствием. Она перелистнула ниже.

Рейтинг: 4,6. Отзывов тридцать восемь. Яга устроилась поудобнее.

Первый сиял пятью звёздами: «Воспитанный. Щедрый. Перезванивает. Минус звезда: мама тоже перезванивает». Яга нахмурилась. Пять звёзд при минус одной выглядели математически сомнительно, но женщина, очевидно, оценивала по какой-то своей, очень личной системе. Следующий: «На третьем свидании познакомил с матушкой. На четвёртом она познакомила меня с моими недостатками».

— А-а, — протянула Яга.

Ещё один отзыв хвалил Гвидона за пунктуальность, другой за то, что не забывает обещаний. Женщина, прожившая с ним почти год, написала, что расстались мирно и он вернул ей все вещи, включая книгу, которую она сама уже считала утерянной. Были и плохие. «Слишком занят». «Иногда кажется, что встречаешься не с мужчиной, а с небольшим государством». «Если у вас свидание в семь, в семь он будет. Даже если в шесть пятьдесят девять начнётся война».

Последнее Яга не решилась отнести ни к плюсам, ни к минусам. Потом увидела знакомое имя. Отзыв был коротким, на пять звёзд: «Прекрасный мужчина. Мы просто хотели разного». Подпись: Лебедь. Яга медленно опустила газету.

— Ну конечно.

Изба приоткрыла ставню.

— Что?

Ставня захлопнулась.

— Вот и я так думаю.

Лебедь появилась в зеркале не сразу. Серебряная поверхность несколько раз дрогнула, поймала обрывок чужой комнаты, вазу с цветами, чьё-то плечо, а потом наконец остановилась на её лице.

— Яга?

— Ты с Гвидоном встречалась?

Лебедь помолчала.

— С каким?

— Не беси меня.

— А. С этим.

— Сколько их у тебя было?

— Яга!

— Ладно. Почему расстались?

Лебедь посмотрела в сторону, на что-то невидимое в комнате.

— А ты почему спрашиваешь?

— Он мне написал.

Лицо Лебеди изменилось совсем немного, но достаточно.

— О.

— Что «о»?

— Ничего. Хороший мужчина.

— Я прочитала.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты написала «хотели разного».

— Так и было.

— Чего хотел он?

— Жениться.

— А ты?

Лебедь пожала плечами.

— Не жениться.

Яга ждала продолжения. Продолжения не последовало.

— И всё?

— А что ещё должно быть?

— Не знаю. Скандал. Измена. Тайная жена. Семеро детей. Мать в соседнем крыле.

При слове «мать» Лебедь на мгновение отвела глаза. Яга это поймала, как ловят муху на лету.

— Ага.

— Что «ага»?

— Ничего.

— Яга!

— Мать?

Лебедь вздохнула.

— У него есть мать.

— У большинства людей есть.

— Эта очень деятельная.

— Насколько?

— Гвидон хороший мужчина.

— Ты второй раз говоришь это вместо ответа.

— Потому что это правда.

Яга прищурилась.

— Тебе хотелось остров.

— Я его не просила! — возмутилась Лебедь.

— Конечно.

— Правда не просила.

— Я знаю.

— Мне его подарили.

— Я знаю.

— И вообще, остров появился уже потом!

— Лебедь.

— Всё. Молчу.

Яга потёрла висок.

— Мне идти с ним на ужин?

Лебедь ответила сразу:

— Иди.

Прозвучало это так просто, что Яга перестала шутить.

— Точно?

— Точно. Если бы я считала, что с ним что-то не так, я бы сказала. Мы не подошли друг другу. Это не делает его плохим.

Яга посмотрела на её лицо в зеркале.

— Пять звёзд?

— Пять.

— Несмотря на мать?

Лебедь задумалась.

— Я оценивала его, а не мать.

Это было справедливо. Яга закончила разговор, убрала зеркало и ещё раз посмотрела на фотографию Гвидона, на его закатанные рукава и растрёпанные ветром волосы, и подумала, что в пятницу, пожалуй, не надену ничего с вышивкой. В пятницу она приехала в город на двадцать минут раньше. Не потому, что волновалась. Просто рассчитала дорогу с запасом. Три раза.

«Три осетра» оказались приличным местом. Не слишком дорогим, чтобы ужин превращался в демонстрацию возможностей, и не слишком простым, чтобы первое свидание начиналось с вопроса, кто вытер стол. Яга оставила ступу во дворе и вошла. У входа ждал мужчина с фотографии. Он заметил её почти сразу. Не стал заглядывать ей за плечо в поисках кого-нибудь моложе и не сделал того почти незаметного движения лицом, которое Яга давно научилась замечать у людей, впервые видящих Бабу-ягу не в сказке. Просто шагнул навстречу.

— Яга?

— Гвидон?

— Да.

Он улыбнулся.

— Добрый вечер.

— Пока не знаю.

Гвидон на секунду замер, потом рассмеялся. Не слишком громко и не показательно, не из желания доказать, что оценил её юмор, а просто потому, что стало смешно. Яге это понравилось. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки, уже без закатанных рукавов, но всё равно весьма красивые, и тут же отвела глаза, как отводят их от слишком выгодного предложения.

Внутри их ждал стол.

— Ты заранее заказал? — спросила она.

— Только стол.

— А еду?

— Я не знаю, что ты любишь.

Первый плюс. Яга тут же разозлилась на себя за то, что мысленно ставит плюсы, как торговка на рынке. Они сели. Когда подошёл хозяин, Гвидон назвал своё блюдо и, не заглядывая в меню, добавил:

— И осетрину на двоих.

— На одного, — сказала Яга.

Гвидон повернулся к ней.

— Не любишь рыбу?

— Люблю.

— Тогда почему на одного?

— Потому что ты только что заказал её за меня.

Он несколько секунд смотрел на неё, словно только теперь заметил, что именно сделал.

— Да.

— Да.

— Привычка.

— Княжеская?

— Плохая.

Яга ждала продолжения: объяснений, шутки или хотя бы попытки доказать, что осетрина здесь действительно лучшая во всём царстве. Гвидон повернулся к хозяину.

— Осетрину мне. А госпожа выберет сама.

Когда хозяин отошёл, оставив Яге меню, Гвидон посмотрел на неё снова.

— Извини.

— Быстро ты сдался.

— А за что мне бороться? Ты права.

Вот это Яге понравилось уже меньше, чем его письмо, но больше, чем если бы он принялся объяснять, почему она неправа.

— Часто так делаешь?

— Решаю раньше, чем спрашиваю? Иногда.

— Почему?

— Потому что большую часть дня мне платят именно за это.

— А вечером?

Он усмехнулся.

— Видимо, не всегда успеваю перестроиться.

Яга кивнула.

— Учись.

— Постараюсь.

Остальной заказ прошёл без происшествий. Гвидон не рассказывал хозяину, что он князь, и не отправил блюдо обратно из-за того, что зелень лежала не с той стороны тарелки. Пока всё было подозрительно нормально.

— Значит, князь, — сказала Яга, когда им подали вино.

— К сожалению.

Она подняла бровь.

— Почему к сожалению?

— Потому что после слова «князь» люди начинают разговаривать либо со мной, либо с должностью. Редко одновременно.

— Мог не писать.

— В анкете?

— Да.

— Тогда это было бы враньё.

Второй плюс. Яга снова мысленно выругалась.

— И чем занимается князь, когда не пишет женщинам в брачную газету?

— В основном решает, кому принадлежит мост, который никто не хочет чинить.

— А кому он принадлежит?

— Пока цел, городу. Как только ломается, княжеству.

— Удобно.

— Очень. Особенно городу.

Рассказывал он без желания произвести впечатление. О дорогах, торговле, двух деревнях, которые двадцать лет спорили из-за мельницы, о казначее, убеждённом, что любые расходы можно уменьшить, если писать цифры мельче. Яга слушала, и подвох, которого она ждала, всё не появлялся. К её удивлению, Гвидона заинтересовал лес.

— Ты там одна управляешься?

— А что там управляться?

— Не знаю. Поэтому спрашиваю.

Хороший ответ. Яга рассказала про травы, про болотную границу, которую каждую весну приходилось заново отмечать, потому что болото считало документы личным оскорблением. Про лешего, который пять лет требовал признать тропу его частной собственностью, хотя сам каждый месяц перетаскивал её на другое место. Гвидон не перебивал. Это она заметила не сразу. Он не ждал паузы, чтобы рассказать похожую историю про себя, не пытался решить проблему с лешим и не объяснял, как правильно организовать лесное хозяйство. Он слушал. А слушал так, что у Яги вдруг стало жарко в щеках, и она предпочла списать это на вино.

— А почему «Готовить умею. Но не буду»? — спросил он позже.

Яга положила вилку.

— Вот. Наконец-то.

— Что?

— Я ждала.

— Чего?

— Когда спросишь.

— Могу не спрашивать.

— Ты уже спросил.

— Тогда поздно.

Яга посмотрела на него внимательнее.

— Потому что умею. И иногда люблю. Но если мужчина решит, что после свадьбы у него внезапно появилась бесплатная кухарка, у него быстро появится свободное время для новых знакомств.

Гвидон отпил вина.

— Разумно.

— И всё?

— А что ещё?

— Обычно здесь начинают объяснять, что семья — это обязанности.

— Семья — это обязанности.

Яга прищурилась.

— Но готовить умею я, — продолжил он. — Так что конкретно эту можем поделить.

— Что готовишь?

— Уху.

— Всё?

— Ещё мясо.

— Два блюда.

— Я князь. У меня есть люди, которые мешают мне умереть с голоду.

— А если их нет?

— Уха и мясо.

Яга рассмеялась так, что за соседним столом обернулись.

К десерту она поняла, что уже несколько часов не проверяет его на соответствие анкете. Это было новым. С другими мужчинами из газеты, которых она пока только рассматривала на бумаге, хотелось искать несоответствие: где спрятана мать, жена, коряга, медведь или хотя бы подозрительно старый портрет. С Гвидоном ничего искать не хотелось. Он оказался ровно таким, каким выглядел в письме. Не идеальным. Живым. У него была привычка поправлять ложку параллельно краю тарелки. Он дважды отвлёкся на подошедшего человека и оба раза извинился. Один раз начал объяснять Яге устройство городского водопровода, увлёкся, на середине сам понял это и остановился.

— Прости.

— За что?

— Тебе неинтересно.

— Почему ты так решил?

— Ты последние две минуты смотришь на дверь.

Яга усмехнулась.

— Наблюдательный.

— Работа.

— Продолжай.

— Серьёзно?

— Я хочу понять, зачем вам три резервуара.

Гвидон продолжил. Яга действительно хотела понять. И, если уж совсем честно, ей нравилось, как загораются у него глаза, когда он говорит о трубах. Мужчина, который так увлекается водопроводом, наверняка умеет увлекаться и другими, более приятными вещами, и мысль эта, шальная и совсем неуместная за столом, заставила Ягу срочно потянуться к воде. Когда они вышли из «Трёх осетров», город уже почти затих. После тёплого зала воздух показался холоднее, чем был.

Ступа стояла там, где Яга её оставила, и рядом с ней обнаружился мальчишка лет десяти, явно проведший часть вечера в раздумьях, можно ли её потрогать и остаться в живых. Увидев Ягу, он отскочил.

— Не кусается, — сказала она.

Мальчик посмотрел на ступу.

— А вы?

— По настроению.

Он умчался, только пятки засверкали. Гвидон проводил его взглядом.

— Ты это специально?

— Что?

— Теперь он лет десять будет рассказывать, что едва выжил после встречи с Бабой-ягой.

— Людям нужны хорошие воспоминания.

Они остановились у ступы. Здесь, по опыту Яги, обычно начиналась неловкая часть. Нужно было как-то определить, что произошло за вечер, понравилось ли обоим и что теперь с этим делать. Гвидон решил вопрос проще.

— Я хорошо провёл вечер.

— Я тоже.

— Хотел бы увидеться ещё раз.

Яга посмотрела на него. Никаких «если судьба позволит» или «как-нибудь», и никакого предложения немедленно ехать к нему смотреть коллекцию старинного оружия, которое на таких свиданиях обычно подразумевало совсем другую коллекцию.

— Когда?

— В воскресенье я свободен после четырёх.

— Не знаю, свободна ли я.

— Узнай.

— А потом?

— Напиши.

— Хорошо.

Он не полез целоваться. И это почему-то оказалось правильно. Он только взял её руку, коротко коснулся губами пальцев и отпустил. Старомодно. Но так, что пальцы потом долго горели, будто она не письмо вскрывала, а подержала их над печью. Яга забралась в ступу.

— Гвидон.

— Да?

Она собиралась спросить про мать. Вопрос уже был готов. «Насколько деятельная?» Но вечер был хорошим. Настолько, что портить его чужой матерью, которая пока даже не появилась, показалось глупостью.

— Ничего.

Он улыбнулся.

— Доброй ночи, Яга.

— Доброй.

Она оттолкнулась. Город ушёл вниз. По дороге домой Яга не думала о том, что Гвидон князь. Не думала о его рейтинге и даже о матери. Она думала о том, что в воскресенье после четырёх, кажется, совершенно свободна, и ещё о том, что на этом причале, на той фотографии, рукава у него были закатаны не зря.

Тихон сидел у избы. Конечно. Он устроился на перевёрнутом ведре возле крыльца и перебирал какие-то железки, разложенные на старой тряпке. Яга приземлилась, выбралась из ступы и уже направилась к двери, когда он наконец поднял голову.

— Ну?

Яга остановилась.

— Что «ну»?

— Как сходила?

Она посмотрела на него, потом зачем-то оглянулась на тёмный лес, словно Гвидон мог каким-то образом остаться там, между деревьями.

— Мужик ничего.

Тихон кивнул.

— Ну и хорошо.

И снова занялся железками. Яга постояла ещё немного.

— И всё?

— А что?

— Ничего.

Она дёрнула дверь.

— СКРИ-И-ИП.

Яга замерла. Посмотрела на петлю. Потом на Тихона.

— Третий месяц.

— Знаю.

— И?

— До неё очередь не дошла.

— Ты сидишь у моей двери!

— Я занят.

Яга посмотрела на железки.

— Чем?

— Ступой.

— Ты её уже чинил.

— Поэтому и чиню.

Яга решила, что сегодняшний вечер закончился слишком хорошо, чтобы портить его убийством кузнеца, и вошла в избу. За спиной снова протянулось:

— СКРИ-И-ИП.

Уже раздеваясь, она вдруг сообразила, что так и не спросила Гвидона, почему у него 4,6, если почти все отзывы были хорошими. Впрочем, впереди было воскресенье. А четыре десятых могли подождать.

Глава 7. Недостающие четыре десятых

На второе свидание Гвидон предложил ярмарку. В субботу Яга обнаружила, что в воскресенье после четырёх она и вправду свободна. Знала это ещё с пятницы, но до субботы почему-то считала необходимым проверить, как проверяют на зуб подозрительную монету. Потом написала: «В воскресенье могу». Ответ пришёл через несколько часов, когда она развешивала под навесом последние связки зверобоя. Сорока дождалась, пока Яга вытрет руки, вручила конверт и осталась сидеть на перилах с таким видом, будто имеет полное право знать содержание.

— Обойдёшься.

Сорока переступила лапами.

— И семечек не дам.

Птица возмущённо стрекотнула.

— В прошлый раз дала.

Это, судя по всему, было сочтено достаточным основанием для обиды. Сорока взмыла и скрылась за ёлками, всем видом показывая, что редакция этого так не оставит. Яга вскрыла конверт. Гвидон сообщал, что до четырёх будет на осенней ярмарке: как князь он обязан появиться, произнести несколько слов, выслушать несколько десятков просьб и сделать вид, что ему не хочется бежать.

«Приходи к четырём. К этому времени надеюсь закончить официальную часть. Если нет, сбежим».

Яга перечитала последнее слово. «Сбежим» ей понравилось, понравилось до неприличия. Она даже оглянулась, не видит ли кто, как она улыбается письму. Первое свидание ей понравилось. Это было уже установлено, признано и даже, к её раздражению, сообщено Тихону. Поэтому второй раз она собиралась без привычного ощущения, что идёт проверять незнакомого мужчину на скрытую жену, корягу вместо жилья или медведя, воспитанного лучше хозяина. Теперь ей просто хотелось увидеть Гвидона ещё раз. Это оказалось значительно приятнее и значительно опаснее. В воскресенье она рассчитала дорогу с запасом и всё равно прилетела раньше. Ярмарка просматривалась ещё с воздуха: растянулась вдоль набережной, заняла почти всю центральную площадь, пестрела крышами палаток, телегами, лошадьми, дымом жаровен и цветными лентами над рядами. Музыка долетала даже до высоты, на которой шла ступа, а время от времени из общего шума вырывался особенно громкий торговец, явно убеждённый, что покупатели выбирают товар по силе голоса. Яга посадила ступу во дворе постоялого дома и пошла пешком. Гвидона она нашла не сразу. Сначала увидела толпу у помоста, потом княжескую стражу, а между ними его самого, в тёмном кафтане и с цепью на шее, которой не было на первом свидании. Цепь выглядела тяжёлой, официальной и совершенно ему не шла. Он разговаривал с пожилым мужчиной, державшим какие-то бумаги. Рядом ждала женщина с корзиной, за ней ещё трое. Гвидон заметил Ягу поверх плеча собеседника и улыбнулся. Не прервал человека, не замахал ей через его голову, а просто улыбнулся и едва заметно показал рукой: минуту.

Яга отошла к соседнему лотку. Там продавали мёд. Она успела попробовать липовый, гречишный и ещё какой-то особенно дорогой, про который продавец сказал, что пчёлы собирали его только с цветов, распускающихся в полнолуние.

— А если облачно? — спросила Яга.

Продавец задумался.

— Всё равно в полнолуние.

— Понятно.

— Для мужской бодрости, — доверительно понизил голос он. — Один покупатель сказал, что после него до сих пор ходит с гордой осанкой.

— У меня нет мужа.

— Тогда на будущее. Возьмёте?

— Нет.

— Почему?

— Облачно.

Гвидон подошёл, когда продавец ещё придумывал ответ.

— Прости.

— За что?

— Заставил ждать.

Яга посмотрела на солнце.

— Семь минут.

— Ты считала?

— Конечно.

— И что теперь?

— Пока ничего. На десяти начала бы стареть.

— Тогда я вовремя.

Он был явно рад её видеть. Не так, как радуются удачно проведённой сделке, а по-человечески, просто, всей душой, и Яга снова поймала себя на том, что ищет в этом какую-нибудь хитрость. Пока не находила. К ним подошёл слуга.

— Князь, староста с восточной стороны ждёт вас у помоста.

Гвидон снял цепь.

— Уже не ждёт.

Слуга посмотрел на цепь, оказавшуюся у него в руках.

— Князь…

— Меня нет.

— Вас видели.

— Ошиблись.

— Человек триста.

— Массовое заблуждение.

Слуга вздохнул с привычностью человека, который участвовал в подобных государственных процедурах не впервые.

— А если спросят, куда вы ушли?

Гвидон посмотрел на Ягу.

— Скажи, что я решаю вопрос государственной важности.

— Какой?

— Ещё не решил.

Он взял Ягу под руку и повёл прочь от площади. Только свернув между палатками, она спросила:

— А староста?

— Дождётся завтра.

— А если дело срочное?

— Тогда он не ждал бы меня возле помоста. Он бы уже бежал следом.

Яга оглянулась. Никто не бежал.

— Логично.

Они выбрались к набережной. Здесь тоже было многолюдно, но уже не настолько, чтобы каждую минуту кто-нибудь пытался поговорить с князем.

Гвидон заметно расслабился. Купил им жареного теста с солью и травами, причём на этот раз сначала спросил, хочет ли Яга, и только потом заказал. Она заметила.

— Что? — спросил он.

— Учишься.

— Осетрина?

— Она.

— Я всю неделю тренировался спрашивать людей, чего они хотят.

— И как?

— Государство на грани развала.

Яга расхохоталась так, что у неё чуть не вылетело тесто изо рта.

Они пошли вдоль воды. Разговор складывался без усилий. После ресторана Яга не была уверена, что это повторится: за столом всегда можно спрятаться за едой, вином, вопросами, обстановкой. На улице прятаться некуда. Но с Гвидоном не приходилось искать тему и здесь. Он рассказывал о ярмарке, о торговцах, которые каждый год спорили за одно и то же место, хотя мест хватало всем, о рыбаках, требовавших перенести налоговый пост на другой берег, где жили другие рыбаки. Яга рассказывала про лешего, который весной опять передвинул тропу и теперь требовал с людей плату за проход по дороге, которой вчера ещё не существовало. Время от времени их локти соприкасались, случайно, как будто. Яга не отодвигалась. Гвидон тоже. Это было странно, глупо и очень похоже на правду.

В какой-то момент он остановился помочь мальчишке поднять на телегу тяжёлую корзину. Потом его окликнул старик с костылём, и они поговорили о чьей-то крыше. Ещё через несколько шагов женщина из торгового ряда сунула Гвидону свёрток со словами «Матушке передай», и он совершенно машинально взял. Яга посмотрела на свёрток.

— Что там?

— Не знаю.

— А почему взял?

— Матушке.

— Я слышала.

Гвидон повертел свёрток.

— Пирог, наверное.

— И часто тебе передают пироги для матери посреди свидания?

— Первый раз.

— Успокоил.

Он хотел что-то ответить, но женщина из торгового ряда крикнула им вслед:

— С капустой! Она любит!

Гвидон поднял свёрток над головой, показывая, что услышал. Яга усмехнулась.

— Популярная женщина.

— Ты даже не представляешь.

В его голосе впервые прозвучало что-то, чего не было на первом свидании. Не раздражение. Скорее усталость, слишком привычная, чтобы на неё сердиться. Яга запомнила. Они дошли до старого каменного парапета, где ярмарочный шум стихал, и остановились посмотреть на реку. Ветер шёл от воды, таскал по мостовой сухие листья и пытался забраться под воротник. Гвидон развернул свёрток. Внутри действительно оказался пирог.

— Будешь?

— Это твоей матери.

— Она переживёт.

— А если узнает?

— Тогда, возможно, нет.

Он отломил кусок и протянул Яге. Пирог оказался отличным. Некоторое время они ели молча, с наслаждением заговорщиков, обокравших пожилую женщину. Потом Яга сказала:

— Я видела отзыв Лебеди.

Гвидон перестал жевать. Потом медленно кивнул.

— Я надеялся, что этот разговор случится чуть позже.

— Почему?

— Потому что теперь мне придётся объяснять остров.

— Придётся.

Он вздохнул.

— Мы собирались жить вместе.

— На острове?

— Иногда. Там был дом. Лебеди нравилось место. Потом стало понятно, что жить вместе мы не будем.

— И ты отдал ей остров.

— Оставил.

— Это другое слово для того же безумия.

— Он мне был не нужен.

Яга повернулась к нему.

— Гвидон, это остров.

— Маленький.

— Насколько?

— За день обойдёшь.

— Пешком?

— Если быстро.

Яга покачала головой.

— Она сказала, что не просила.

— Не просила.

— Это самое страшное.

— Почему?

— Потому что я её знаю.

Гвидон рассмеялся.

— Я тоже.

О Лебеди он говорил спокойно. Без обиды и без желания объяснить, кто виноват. Они действительно хотели разного. Гвидон хотел дом, семью, привычный уклад и человека, который будет в этом укладе рядом. Лебедь хотела примерно то же самое, только временами, а в остальные дни могла проснуться в другой стране и считать это нормальным.

— И никто никому ничего не сделал? — спросила Яга.

— В смысле?

— Не изменил. Не проклял. Не сбежал. Не оказался тайно женат ещё на ком-нибудь.

— Нет.

— Просто расстались?

— Просто расстались.

— Подозрительно.

— Мне тоже так казалось первые полгода.

Он сказал это легко, но Яга почувствовала за шуткой настоящее. Расставание всё равно болело. Просто никто не обязан был становиться чудовищем, чтобы отношения закончились. Она посмотрела на него внимательнее. Гвидон поймал взгляд.

— Что?

— Ничего. Ищу четыре десятых.

— Какие?

— Которых тебе не хватает до пяти.

Он засмеялся.

— А.

— Что «а»?

— Я всё думал, когда ты доберёшься до рейтинга.

— Ты его читаешь?

— Иногда.

— И?

— Иногда согласен.

— С чем?

Гвидон посмотрел на реку.

— Что я слишком много работаю. Что люблю всё планировать. Что могу начать решать проблему до того, как человек успеет сказать, нужна ли ему помощь.

— Осетрина.

— Осетрина.

— Ещё.

Он подумал.

— Иногда я уверен, что если вижу разумное решение, то остальные тоже должны его увидеть.

— А если не видят?

— Раньше объяснял.

— Пока не увидят?

— Примерно.

Яга кивнула. Вот это уже было интереснее.

— А теперь?

— Теперь стараюсь сначала спросить.

— Получается?

— Ты же сама видела.

— Один раз получилось.

— Дай человеку время.

Яга улыбнулась.

— Хорошо. Осталось три десятых.

Гвидон посмотрел куда-то за неё.

— Боюсь, остальные сейчас придут сами.

— Кто?

Он не успел ответить. Сзади раздался женский голос:

— Гвидон.

Яга увидела, как у него едва заметно изменилось лицо. Плечи остались расслабленными, улыбка не исчезла, но что-то внутри него мгновенно собралось в кулак, как собирается пехота на параде. Она обернулась. У края мостовой стояла женщина лет шестидесяти с небольшим. Рядом ждала карета. Яге не нужно было спрашивать.

— Матушка, — сказал Гвидон.

— Я так и поняла, — тихо произнесла Яга.

Княгиня Аглая Святославовна оказалась невысокой, стройной и безупречно одетой. Серо-синее платье сидело на ней так, будто каждая складка была утверждена заранее на государственном совете. Светлые с сединой волосы были собраны на затылке, в руках она держала перчатки. Подойдя, она сначала поцеловала сына в щёку. Потом посмотрела на Ягу. Взгляд был совершенно вежливым. И очень быстрым. За эту секунду Аглая Святославовна успела увидеть всё: платье, сапоги, волосы, руки, возраст, осанку и, возможно, дальних родственников до седьмого колена.

— Матушка, это Яга.

— Баба-яга, — уточнила Яга.

Гвидон посмотрел на неё. Она сделала вид, что не заметила.

— Аглая Святославовна, — представилась княгиня. — Очень рада.

— Я тоже.

— Гвидон говорил о вас.

Теперь Яга посмотрела на Гвидона. Он нахмурился.

— Когда?

— Вчера.

— Я сказал, что познакомился с женщиной.

— Именно.

— Это всё, что я сказал.

— Я ничего другого и не утверждаю.

Формально придраться было не к чему. Яга почувствовала первое настоящее уважение к противнику.

— Матушка, ты что-то хотела?

— Передать бумаги.

Княгиня едва заметно повернула голову, и лакей возле кареты немедленно подошёл с папкой. Гвидон посмотрел на неё.

— Северная дорога?

— Да.

— Она должна быть готова послезавтра.

— Теперь готова сегодня.

— Зачем?

Аглая Святославовна слегка удивилась вопросу.

— Чтобы ты мог посмотреть раньше.

— Я мог посмотреть послезавтра.

— Мог.

— Тогда зачем ты привезла её сейчас?

Пауза была крошечной. Яга, возможно, не заметила бы её, если бы не искала четыре десятых.

— Я была неподалёку, — сказала Аглая Святославовна.

Яга отвернулась к реке. Гвидон посмотрел на неё.

— Не смей.

— Я молчу.

— Я вижу.

— Что?

— Как ты молчишь.

Аглая Святославовна перевела взгляд с сына на Ягу. В уголках её губ что-то дрогнуло.

— Вы давно знакомы?

— Второе свидание, — сказала Яга.

Гвидон закрыл глаза.

— Зачем?

— Что?

— Ты прекрасно поняла.

— Я ответила на вопрос.

— Очень точно.

— Ты же любишь точность.

Аглая Святославовна улыбнулась уже заметнее.

— Это полезное качество.

Яга посмотрела на неё.

— Не всегда.

Теперь короткая пауза возникла между ними. Гвидон стоял посередине и, кажется, начинал понимать, что северная дорога была меньшей из его проблем.

— Я не буду вам мешать, — сказала княгиня.

Она произнесла это так, будто действительно собиралась уйти. Потом посмотрела на свёрток в руке сына.

— Это от Прасковьи?

Гвидон опустил глаза на остатки пирога.

— Было.

— С капустой?

— Да.

— Она знает, что я люблю с капустой.

— Именно поэтому мы решили проверить качество.

Аглая Святославовна посмотрела на надкусанный пирог. Потом на Ягу. Яга спокойно доела свой кусок.

— Хороший, — сказала она.

Княгиня кивнула.

— Я рада.

И Яга совершенно не поняла, победила она сейчас или проиграла. Это было неожиданно приятно. Аглая Святославовна попрощалась и направилась к карете. Уже у дверцы остановилась.

— Гвидон.

— Да?

— Завтра совет в десять.

— Я помню.

— Хорошо.

Она села в карету, лакей закрыл дверцу, карета тронулась. Яга и Гвидон некоторое время молча смотрели ей вслед. Потом Яга повернулась к нему.

— Она приехала из-за меня?

— Нет.

— Гвидон.

— Не знаю.

Он вздохнул.

— Возможно, узнала, что я ушёл с ярмарки не один, и решила заодно привезти бумаги.

— Заодно.

— Да.

— Которые должны были быть готовы послезавтра.

— Да.

— И случайно оказалась неподалёку.

Гвидон посмотрел на неё.

— Я слышу, как это звучит.

— Отлично. Значит, объяснять не надо.

Он провёл ладонью по лицу. Впервые за всё время знакомства Яга увидела его не собранным, не уверенным и не готовым ответить. Это, как ни странно, понравилось ей больше многих правильных ответов.

— Она всегда такая? — спросила Яга уже без насмешки.

Гвидон немного помолчал.

— Матушка много лет управляла княжеством вместе с отцом. Потом отец умер. Я занял его место, но привычка управлять никуда не делась.

— Княжеством?

— Всем.

— Тобой?

Он посмотрел на Ягу.

— Иногда пытается.

— А ты?

— Иногда не замечаю.

Вот это был честный ответ. Они пошли обратно к ярмарке. Через несколько минут разговор снова стал лёгким. Гвидон рассказал, как мать однажды за неделю организовала свадьбу дальнего родственника, хотя сам родственник ещё не успел сделать предложение. Яга рассказала про Кикимору, которая помнила чужие разговоры лучше тех, кто их вёл. Они спорили, что опаснее: человек, который всё организует, или человек, который ничего не забывает. Но теперь в Гвидоне появилась новая деталь. Не изъян, не приговор, просто часть устройства. Яга видела, как легко он сопротивляется матери, когда замечает вмешательство. И одновременно видела, насколько привычно для него само её присутствие внутри собственной жизни. Перед расставанием они остановились возле ступы. Гвидон некоторое время стоял рядом, потом спросил:

— Я окончательно провалил второе свидание?

— Ты?

— Мы.

Яга посмотрела в сторону, куда уехала карета.

— Вас сегодня было двое?

— Иногда мне кажется, что больше.

Она рассмеялась. Гвидон тоже улыбнулся, но взгляд у него оставался внимательным.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он подождал. Яга подумала о рейтинге. О тридцати восьми женщинах. О Лебеди, которая поставила ему пять и отдельно уточнила, что оценивала его, а не мать. Теперь эта фраза звучала несколько иначе.

— Нет, — сказала Яга. — Не провалил.

— Ещё увидимся?

Она не стала делать вид, что думает.

— Да.

Гвидон шагнул ближе. На первом свидании он ограничился поцелуем руки. Теперь вопрос повис между ними иначе, густо, как воздух перед грозой. Яга сама сократила расстояние. Целовался он хорошо. Это было досадно. Очень, очень досадно, потому что вместе с поцелуем в голове у неё лопнули все заготовленные язвительные замечания, и осталось только тёплое, глупое, давно забытое «ох». Когда Гвидон отступил, она посмотрела на него и подумала, что четыре десятых действительно существуют. Просто впервые ей не хотелось из-за них отказываться от остальных четырёх и шести.

— В среду? — спросил он.

— Где?

— У меня.

Яга подняла бровь.

— Во дворце?

— В доме.

— Это разные здания?

Гвидон улыбнулся.

— Нет. Разное отношение.

— А матушка?

Улыбка осталась, но стала осторожнее.

— У неё своё крыло.

Яга медленно посмотрела на него.

— Соседнее?

Гвидон помолчал.

— Технически да.

Яга закрыла глаза. Где-то в памяти немедленно всплыла строчка из правил «Трындеръ» про матушку в соседней светлице.

— Дворец большой, — добавил Гвидон.

Яга открыла глаза.

— Конечно.

— Мы почти не пересекаемся.

— Сегодня я это заметила.

— Яга.

Она забралась в ступу.

— В среду, — сказала она.

Гвидон улыбнулся.

— В среду.

Она поднялась над городом. Ярмарка осталась внизу, шумная, яркая, полная людей, музыки и дыма жаровен. Потом исчезла набережная, за ней городская стена, и впереди лёг тёмный лес. Яга летела домой и думала не о том, стоит ли продолжать. С этим как раз всё было ясно. Она хотела продолжать. Проблема была в другом. Теперь она наконец знала, где находятся недостающие четыре десятых.

Они жили в соседнем крыле.

Глава 8. Мама просто высказала мнение

В среду Яга впервые увидела дом Гвидона и сразу поняла, что слово «дом» князья употребляют весьма вольно.Дворец стоял над рекой и занимал добрую половину холма. Старая центральная часть с башнями и узкими окнами ещё помнила времена, когда хорошим считался дом, из которого удобно стрелять по гостям, а два более поздних крыла уже ни от кого не собирались обороняться и смотрели на город широкими, самодовольными окнами. Между ними раскинулся внутренний двор с фонтаном, конюшнями, галереей и подстриженными кустами, настолько одинаковыми, что Яга, сделав над крышей круг, решила садиться от них подальше, из чувства самосохранения.

Гвидон ждал её у бокового входа. Без княжеской цепи, в светлой рубахе и жилете, он снова походил на мужчину с фотографии в «Трындере» больше, чем на человека, которому три дня назад докладывали о восточных старостах. Яга выбралась из ступы с видом женщины, которая вовсе не заметила никаких кустов.

— Ты могла сесть во дворе, — сказал он.

— Видела.

— Тогда почему здесь?

Яга оглянулась на ровный строй кустов.

— У вас там всё слишком организовано. Боюсь, ступа нарушит государственный строй.

— Кусты не мои.

— Я догадалась.

Гвидон понял намёк и рассмеялся.

— Мы ещё даже не вошли.

— А я ещё ничего не сказала.

— Вот это меня и тревожит.

Он забрал её плащ, и когда его пальцы на секунду коснулись её плеч, Яга подумала, что плащ мог бы и подольше не сниматься. Подумала и сама на себя за это разозлилась. Они вошли. После внешнего великолепия Яга ожидала мрамора, позолоты и коридоров, по которым человек успевает состариться, пока дойдёт до завтрака. Но жилая часть оказалась неожиданно обыкновенной. Деревянные панели на стенах были потёрты там, где их годами задевали плечами, на подоконнике валялись перчатки, в открытом шкафу рядом с хорошим фарфором стояла кружка с отколотой ручкой. У камина спал старый пёс, который при их появлении открыл один глаз, оценил обстановку и решил, что она не стоит усилий. Яга присела возле него.

— Как зовут?

— Борис. Ему шестнадцать.

Она протянула руку. Борис понюхал пальцы, тяжело вздохнул и снова уронил морду на лапы.

— Поздравляю, — сказал Гвидон. — Ты принята.

— Куда?

— Не куда, а кем. Борисом.

— А если бы не принял?

— Он бы отвернулся.

Яга посмотрела на пса.

— Суровая система отбора.

— Зато честная.

Она погладила Бориса за ухом и поднялась. Пёс издал звук, подозрительно похожий на довольное мурлыканье, и сделал вид, что это был храп.

Первое время Яга невольно прислушивалась к каждому шороху в коридоре. После воскресенья ей казалось вполне вероятным, что Аглая Святославовна возникнет ещё до того, как они успеют сесть. С бумагами, пирогом и случайно оказавшимся при ней списком достоинств будущей невестки. Но никто не появился. Гвидон провёл её в небольшую столовую с окнами на реку. Стол был накрыт на двоих. Они поужинали без княгини, без государственных бумаг и даже без слуг, если не считать человека, который один раз принёс горячее и исчез так бесшумно, что Яга почти прониклась уважением. К концу ужина она даже начала подозревать, что была несправедлива.

Дворец действительно оказался огромным. «Соседнее крыло» здесь означало вовсе не комнату за стеной. Между Гвидоном и его матерью вполне могли разместиться несколько семей, полк стражи и небольшой дракон, не встречаясь друг с другом месяцами. Яга чувствовала, как это знание медленно, но верно разливается по ней тёплым, сладким, подозрительно хорошим облегчением. Много комнат. Много дверей. И никто не стоит над душой.

После ужина они перешли в библиотеку. Вот тут Яге понравилось окончательно. Комната была большой, но не парадной. Книги стояли не для красоты: у многих корешки были затёрты, между страниц торчали закладки, на столе лежала раскрытая карта. Возле камина стояли два глубоких кресла, придвинутых друг к другу ровно настолько, чтобы это не казалось намёком, но и случайностью тоже не выглядело. Гвидон, вместо того чтобы устраивать ей экскурсию по фамильным сокровищам, просто спросил, хочет ли она вина или чаю. Яга выбрала чай.

— Удивлён? — спросила она.

— Немного. Ты выглядишь как женщина, которая выберет вино.

— Я и есть женщина, которая выберет вино. Просто сегодня хочу чай.

Гвидон кивнул.

— Это очень усложняет мою систему представлений о тебе.

— Хорошо. А то ты быстро учишься.

Он вышел на минуту распорядиться насчёт чая, а Яга прошлась вдоль полок. Книги у него были хорошие. История, мореплавание, военное дело, хозяйство, несколько томов по травам, причём не декоративных: один был заложен сухим листом и густо исписан на полях. Нашлось даже старое издание о лесной нечисти. Яга вытащила его. На первой попавшейся странице обнаружила рисунок Бабы-яги: горбатая старуха с бородавкой на носу сидела верхом на ступе, почему-то задом наперёд. Гвидон вернулся и увидел книгу у неё в руках.

— О.

— Именно.

Он подошёл ближе.

— Похожа?

— Один в один.

— Я тоже так подумал.

Яга подняла глаза. Гвидон уже улыбался.

— Смелый.

— Ты на моей территории.

— Это должно меня успокоить?

— Меня успокаивает.

Она сунула книгу ему в руки.

— Держи. На случай, если забудешь, с кем связался.

Гвидон поставил её обратно на полку.

— Я пока не жалуюсь.

Он сказал это очень тихо, стоя слишком близко, и Яга вдруг обнаружила, что смотрит ему в рот, а не в глаза. Она отступила на шаг, поправила несуществующую прядь и громко спросила, нет ли тут чего-нибудь о ступах. Гвидон ответил, что есть, но в другом шкафу, и это был самый неубедительный ответ в истории библиотечного дела. Чай принесли вместе с маленькими яблочными пирогами. Гвидон посмотрел на поднос с лёгким недоумением.

— Я просил только чай.

Яга взяла пирог.

— Может, дворец заботится о тебе.

— Это не твоя изба.

— Тогда кто?

Он посмотрел на пироги, потом на дверь. Яга откусила.

— Вкусные.

— Я даже не буду спрашивать.

— Правильно.

Они устроились у камина. Вечер постепенно сделался тем, ради чего Яга вообще затеяла всю эту историю с «Трындером»: не проверкой кандидата, не сравнением рейтингов и не охотой на скрытый недостаток, а обыкновенным, тёплым временем рядом с мужчиной, который ей нравился. Огонь трещал. Борис сопел. Колено Гвидона находилось в десяти сантиметрах от колена Яги, и они оба, как по уговору, делали вид, что этих десяти сантиметров не существует.

Гвидон спросил, давно ли она живёт в своём лесу, и простой вопрос неожиданно потянул за собой несколько столетий. Оказалось, невозможно рассказать о лесе, не упомянув пожар, после которого половина северного склона стояла чёрной почти десять лет. Нельзя объяснить происхождение Избушки, не вспомнив прежнюю хозяйку, уверявшую, что куриные ноги — временное решение. А история границ неизбежно вела к лешему, который сначала заявлял, что лес принадлежит всем, а после появления Яги внезапно обнаружил у себя наследственные права на каждую вторую сосну. Гвидон слушал, иногда задавал вопросы, а один раз всё-таки начал предлагать, как можно было бы юридически закрепить границу. На середине собственной фразы остановился.

— Тебе нужен совет?

Яга посмотрела на него.

— Нет.

— Хорошо.

И продолжил пить чай. Она усмехнулась.

— Осетрина пошла тебе на пользу.

— Я стараюсь.

— Тяжело?

— Невыносимо. Иногда я вижу решение.

— И?

— И теперь должен молчать, пока меня не спросят.

— Бедный.

— Спасибо за сочувствие.

Яга откинулась в кресле.

— Ладно. Давай своё решение.

Гвидон даже переспросил:

— Серьёзно?

— Пока не передумала.

Он объяснил. На удивление, мысль была неплохая. Яга выслушала до конца, задала два вопроса и сказала, что подумает. Гвидон выглядел таким довольным, будто ему вернули законное право дышать.

— Только не привыкай, — предупредила она.

— Поздно.

Они заговорили о море. Выяснилось, что Гвидон в молодости несколько лет ходил на кораблях, знал навигацию, однажды попал в шторм, после которого три дня не мог понять, где находится, и до сих пор считал тот поход одним из лучших событий своей жизни.

— У тебя есть корабль? — спросила Яга.

— Есть.

По тому, как он ответил, она сразу поняла, что дело нечисто.

— Сколько?

— Три.

— Зачем человеку три корабля?

— Один торговый, один военный.

— А третий?

Гвидон улыбнулся.

— Мой.

— Остальные чьи?

— Технически тоже мои. Но на третьем я сам решаю, куда идти.

Он рассказал о небольшом быстроходном судне, которое держал в южной гавани. Весной хотел уйти на несколько дней вдоль побережья, без двора и государственных дел, с одним парусом, одной каютой и очень узкой койкой.

— Возьми меня, — сказала Яга.

Гвидон замолчал. Яга подняла бровь.

— Что?

— Ничего. Я просто не ожидал.

— Уже передумал?

— Нет.

Улыбка появилась у него медленно, как рассвет над морем.

— Возьму.

— Койка узкая, ты сказал.

— Да.

— Придётся прижиматься.

— Придётся.

Они оба вдруг замолчали и уставились в огонь, и тишина стала такой плотной, что Борис открыл глаза и посмотрел на них с выражением старого, всё повидавшего пса. И именно в этот момент открылась дверь библиотеки. Аглая Святославовна вошла с пустыми руками. Яга сначала посмотрела на неё, потом на пироги. Гвидон проследил за её взглядом и едва заметно поморщился.