Читать книгу: «Реестр»

Глава

Глава 1.

Бостон. Библиотека. Два часа ночи.

В архиве было холодно. Кондиционер работал тихо. Эмма сидела за длинным столом. Перед ней лежали распечатки, ноутбук и остывший кофе. Она была аспиранткой, писала работу по городской планировке конца девятнадцатого века. Материалов оказалось постыдно мало. Те, что имелись, замыкались друг на друге. Работа стояла.

Она встала размять ноги. Прошла между высокими стеллажами. Металлические полки уходили вверх, теряясь в полумраке. В конце ряда, на самой нижней полке, лежала папка. Обычная, картонная. Без номера. Без надписи. Просто серая, потёртая по краям.

Эмма взяла её. Папка оказалась тяжёлой. Вернулась к столу. Развязала тесёмки. Бумага внутри пожелтела, края крошились от прикосновения. Запах ударил сразу: сырость и плесень. Эмма поморщилась, но папку не отодвинула.

Текст был напечатан на машинке. Буквы слегка плясали — лента местами выцвела, и некоторые слова казались полустёртыми заклинаниями.

Она прочитала первую строку.«Анна шла по старой мостовой...»

Эмма остановилась. Простое предложение. Ничего особенного. Но она не смогла отвести взгляд. Перевела дыхание — и продолжила.

Текст шёл ровно. Ни глав, ни сносок. Только история. Анна выходила из дома. Улица пустовала. Фонари горели тускло, как лампы накаливания перед тем, как перегореть. Она шла не туда, куда нужно. Туда, где кончался асфальт и начинались старые кварталы.

Эмма выпила горячий кофе. Глоток обжёг горло — какой-то неправильной, металлической горечью. Отставила чашку. Перевернула страницу. Она читала двадцать минут. Ноги затекли, спина ныла. Но она не вставала.

Эмма провела пальцем по краю листа. Бумага была шершавой, как язык кошки. И тут она заметила пометки на полях. Карандаш. Торопливо: «Не сворачивай», «он видит», «мостовая помнит». Почерк менялся — то ровный, то дрожащий, будто писал не один человек. Или один, но с каждым словом понимал что-то, чего понимать не стоило.

Она откинулась на спинку стула. Потёрла глаза. В архиве мигнула лампа. Один раз. Потом загорелась снова, но свет стал чуть желтее — или ей показалось. Эмма посмотрела на папку. Она готова была поклясться: папка стала тяжелее. Или это просто усталость? Или не просто?

Она снова наклонилась к тексту. Анна дошла до перекрёстка. Там стоял дом. Без окон. Дверь была чернее ночи. В тексте значилось: «Она знала, что нельзя стучать. Но стук раздался сам».

Эмма закрыла папку. Резко. Картон хлопнул — в тишине звук прозвучал как выстрел. Она сидела неподвижно. Слушала. Кондиционер гудел. Где-то за стеной скрипнула дверь. Охранник? Наверное. Но она не помнила, чтобы охранники поднимались на этот этаж в такое время.

Она открыла папку снова. Медленно. Аккуратно. Уложила листы ровно, словно пересчитывала позвонки. Завязала тесёмки — туже, чем раньше. Но на стеллаж не поставила. Положила в свою сумку. Рядом с ноутбуком и ключами.

Выключила настольную лампу. Надела куртку. Погасила свет в архиве. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком — точно таким же, какой она слышала в тексте перед тем, как Анна постучала.

На улице было прохладно. Бостон спал тяжело, как человек, который перепил перед сном и теперь видит нехорошие сны. Фонари отражались в лужах — жидкими, дрожащими крестами. Эмма пошла к метро. Сумка тянула плечо, и где-то внутри неё папка грелась всё сильнее, словно в ней зажгли маленькую, очень яркую свечу.

Она не думала о диссертации. Она думала о мостовой. О том, почему в тексте не было конца. И почему карандашные пометки выглядели так, будто их поставили вчера. Буквально вчера. И почерк «не сворачивай» был слишком похож на её собственный.

Она достала телефон. Экран осветил лицо — бледное, с кругами под глазами. Никаких сообщений. Только время.

02:41.

Она убрала телефон. Пошла дальше. В голове звучала первая фраза, и теперь Эмма поняла: это не она запомнила текст. «Анна шла по старой мостовой...»

Эмма никогда не сворачивала. Но впервые ей захотелось побежать.

Глава 2.

Бостон. Утро. Семь тридцать.

Эмма сидела за кухонным столом. Ноутбук открыт. На экране — черновик диссертации. Курсор мигал с интервалами, как метроном. Она набрала два абзаца. Стерла. Набрала снова. Слова не складывались. Они скользили, как вода по маслу.

В голове стояла фраза из папки. «Анна шла по старой мостовой...»

Она закрыла ноутбук. Встала. Сварила кофе. Кружка обожгла пальцы. Боль её отрезвила. Пар поднимался ровно, как дым над тихой водой. Она смотрела на него минуту. Или десять. Время стало сыпаться сквозь пальцы.

Проверила телефон. Проверила почту. Три письма. Рекламная рассылка. Запрос от научного руководителя. И одно — без темы. От неизвестного адресата.

В письме было всего три слова: «Он видит мостовую».

Эмма замерла. Она прочитала ещё раз. Медленно, по слогам.«Он видит мостовую». Адрес состоял из случайных символов. Дата отправки — сегодня, 03:12. Тот час, когда она уже спала и видела сон, который не могла вспомнить.

«Усталость», — подумала она и «Ночь в архиве».

Она открыла черновик. Прокрутила страницу вниз.

Между строк текста появился новый абзац. Шрифт был обычный — Calibri, 11. Но слова.

«Фонари горели тускло. Она шла не туда, куда нужно было идти.»

Эмма отодвинулась от стола. Стул скрипнул по полу — длинно, жалобно, будто его ударили. Она посмотрела на экран. Абзац был там. Выделен серым — ровно так, как Word подсвечивает вставленный фрагмент, если не сохранять изменения. Будто его кто-то вставил, пока она варила кофе. Или она написала сама, она уже не помнила. Второе сообщение было страшнее.

Она выделила текст. Нажала «удалить». Бэкспейс. Текст исчез.

Глоток кофе. Она сделала его автоматически — и только тогда поняла, что кофе холодный. Горький. И на дне кружки осталось что-то тёмное. Чего она туда не клала.

Она посмотрела на сумку в углу. Серая папка лежала в ней. Тесёмки были завязаны так же, как она оставила их ночью. Туго. Двойным узлом.

Эмма встала. Подошла к сумке. Достала папку.

Развязала тесёмки. Открыла.

На первом листе, под машинным текстом, появилась новая строчка. Написана синей ручкой. Почерк был её — наклон, разрыв между буквами «н» и «е», хвостик у «й». Она узнала бы его среди тысячи.

«Не сворачивай».

Она не брала синюю ручку. В архиве были только карандаши. Дома — чёрные гелевые. Синюю не покупала никогда.

Эмма закрыла папку. Положила на стол. Села. Спина была прямой, как доска. Она слышала, как бьётся сердце — не панически, нет. Размеренно.

За окном проехал автобус. Шины зашуршали по мокрому асфальту. Звук был ровным. Обычным. Жизнь продолжалась.

Она взяла телефон. Набрала номер подруги. Гудки пошли сразу.