Читать книгу: «Три вектора вины»

© Пятрайтите К. А.

* * *

Введение

Семья – это…

Ответ останется открытым, предстоит многое пройти, скорее всего, стоит задуматься до того, как однозначно подвести итог значения такого простого слова, как семья, и в то же время означающего много для каждой рожденной на этот земной свет души.

Сложно ответить, в чём заключается суть семьи для мужчины, прошедшего путь то спасателя, то бедолаги, павшего с высот олимпа социальной элиты и далее пытающегося вернуть себе хотя бы часть любви и понимания от окружения, после осознанного выбора быть жертвой в спасении отца.

Порой бывает так, что именно семья приносит разочарование, разлом человеческой жизни; родительский дом становится местом разрушения понятия и восприятия смысловой нагрузки термина «семья». Некоторым нужно пройти путь длиною в декады лет, чтобы после осознать простоту смысла и наличия семьи, подкрепляя терминологию личным выводом: это место душевного тепла, покоя, заботы и искренней любви. В том числе убежище для потерянных духом мужчин, в реальности отвергнутых ранее значимым и статусным окружением, теперь же просто ищущим заботу, а не признание и восторг бездушных элит. Обретение собственного семейного дома, где всегда ждут, становится подарком благосклонной судьбы – заслугой за пройденный путь!

Точка отсчета пути любого ребенка – это родительский дом, то, что может согреть, направить на последующий путь к самостоятельной взрослой жизни. Но бывает иначе: именно родительский дом не дает возможности начать свой путь, возвращая тебя снова и снова решать проблемы отца и матери, при этом ты теряешь себя, свой собственный внутренний компас, а со временем тебя просто беспощадно сжирают в конкуренции за твой ресурс: друзей, жену, детей и работу. Вечная воронка неудач, не дающая свободы жизни, злостно намекая на моральный долг сына перед родителями, придуманный кем-то в обществе.

Я не вылетел из «родительского гнезда», а остался на пороге, на краю обрыва, с обломанными крыльями, между тем, кем я мечтал стать, и тем, кто всегда поможет родителям и сестрам в трудную минуту. И эта пропасть ровно в одном шаге к свободе и личной независимой жизни вечно стоит передо мной, но в то же время остаётся вне досягаемости…

Прожить столько лет и понять: всё, что я делал, – это манипуляция и коварство родителей, эгоистично игнорирующих мое разрушение как личности, используя меня как щит от внешних проблем и принятия удара судьбы за неверный выбор. Я тот, кем всегда расплачивались за проблемы в бизнесе и за измены отца – вот две жестокие манипуляции родителей, от которых мне было невозможно уйти или исчезнуть. Я был рожден решать их взрослые проблемы, с вечным противоречивым чувством: «Меня любят или используют?» Скорее, второе – это про мой родительский дом, где долгое время манипулировали моим сознанием, не давая эмансипацию давно уже совершеннолетней личности. Законы регулируют жизнь общества, но лучшим манипулятором человеческим сознанием выступает мораль, именно она давит глубже в подсознание, заставляя нас выбирать приоритеты.

Грань между реальной ответственностью и токсичными ожиданиями общества очень тонка. Часто человек несет на себе социальный долг, который он не брал по собственной воле, но который ему навязали: родители, семья, общество, статус.

Понятие слова «долг» у каждого свое, в зависимости от образования, мировоззрения и внутренних ощущений. Но для конкретной определенности всё же важно обозначить его смысловую нагрузку в начале данного повествования. Я мужчина, и мне важно быть понятым внешним социальным окружением. После пройденного на личном опыте долга обозначу термин так: обязанность человека совершить определенные действия в пользу другого лица.

Долг делится на две основные категории в жизни человека:

• социальный, внутреннее или общественное обязательство, основанное на нормах морали и этики. Скажем так, с рождения нам прививают чувство долга перед семьей, родителями, друзьями, детьми и т. п., заранее вгоняя нас в зависимость погоней за чувством полезности, с последующим вознаграждением – любовью. Последствия нарушения социального долга часто бывают более разрушительными для жизни человека, так как они бьют по психике и положению в обществе. Внутри же личность испытывает хронический стресс, тревогу, чувство вины и стыда, снижение самооценки. Длительное давление социального долга из-за стресса может привести к саморазрушению индивида, в том числе и к агрессии, абьюзу, домашней тирании;

• юридический, выступает как узаконенное государством обязательство, «ноша и порабощение» за неправильное поведение или принятые решения. Главное отличие юридического долга от социального: вас заставят платить, используя букву закона и права.

Здесь же всё просто: «Взял кредит на бизнес у банка – верни!» Ну или реши проблему с помощью списания долгов через процедуру банкротства, что обозначает краткосрочность «юридического долга» во временно́м пространстве. О списании мало кому известно, это не анонсируется, невыгодно, ущербно для капиталистов, поэтому такое решение проблем должникам не предоставляется, если они не решатся самостоятельно проявить инициативу и решить конфликт, защищая в суде свои гражданские права.

Теперь же «социальный долг» часто остается с человеком на всю жизнь, разрушая его личность из-за мнимых установок и ожиданий социального внешнего окружения!

С этого момента начнется моя история: уже с «экватора» зрелости – и обратно, туда, где чувство долга доминировало над всеми моими аспектами жизни.

Ужас в том, что я был долгое время функцией, а не личностью! Поэтому решил провести ревизию долгов. Анализ ситуации был сделан поздно, но всё же есть еще время всё исправить.

По крайней мере, я в это верю…

Мужчины не плачут, но, когда я проводил анализ своей жизни уже на рубеже конца пятидесяти трех лет, давая оценку своим поступкам: либо хорошо, либо неудовлетворительно, где второе – явный плачевный результат моей жертвы в выборе проблем родителей, несмотря на личные амбиции, это вызвало у меня реальные слезы мужика.

Тенденция интереса сегодняшнего времени, а именно у женского общества – это успешный мужчина. Существует множество ресурсов, в основном для женского пола, в интернет-пространстве, которые покручивают видеоролики с кричащими заголовками: «Что нравится мужчинам? Что мужчине нравится в женщине? Какой он, перспективный мужчина? Какую функцию мужчина выполняет в жизни женщины?» И теперь самый громкий и наглый слоган Интернета: «Что ДОЛЖЕН делать мужчина для семьи?!», дающий миллионы просмотров, при этом в обществе наблюдается лишь тенденция к разрыву семейных уз, к конфликтам и женским разочарованиям.

Всё это связанно лишь с тем, что мужчины очень закрыты для внешнего пространства. По себе могу сказать, что, ввиду множества ожиданий от моих родителей, я постоянно должен был буквально спасать их от разрухи и полного банкротства, выполнять функцию спасателя. В какой-то момент мне казалось, что меня выжали, как застиранное махровое полотенце, которое с каждой стиркой становится всё рыхлее и затрёпаннее, теряя все фабричные краски ранее яркого рисунка, превращаясь в серую тряпку, теперь уже с другой функцией – помыть ею полы, а не высушить чистое тело. Такова жестокость при использовании полотенца, со временем до дыр, и в моем абстрактном мышлении я выглядел точно так же: с дырами в душе и потрепанным видом от бесконечных ночных раздумий:

«Что я сделал не так?»

Полусотенный рубеж прожитых лет проходит, и в этот момент подводится черта итогов, сознание начинает делать оценку первой половины прожитых лет, и тут неизбежно придется принять реальность факта собственных ошибок из-за неправильной оценки отношений с родителями.

Конечно, это всем известный треугольник Карпмана, в котором отражаются мои отношения с отцом и матерью – я спасатель. Звучит странно, учитывая, что я довольно сильный внешне мужчина, можно сказать, в какой-то степени интенсивный и своенравный, а также очень упрямый. Но! Внутри меня спрятан он – жертвенный мальчик, желающий выделиться из толпы пятерых сестер в погоне за очередной порцией внимания со стороны родителей. Кусочек ласки маминой руки после вновь совершенного мной подвига – спасения жертвы, будь то сестра, попавшая в очередную передрягу со своим бывшим парнем, или же хороший турнир на теннисном корте между семьями нашего муниципального поселения. Таким я рос, выгодным всем! Моя слабость была скрыта внутри меня, загромождённая набором стереотипов о мужчинах, ожидаемых окружением. До сих пор не понимаю, почему я выбрал изначально такой путь – спасателя. Скорее всего, только потому, что иначе я был бы незаметен в семье, а мне так хотелось приобрести чувство собственной значимости для родителей, быть единственным сыном и незаменимой опорой. В детстве я хотел, чтобы мое имя в родительском доме произносилось как можно чаще, чем другие имена, и всегда в положительном контексте. Спасать других в ущерб себе – вот таким был мой первый вектор пути, указанный жизненным компасом.

Семья довольно долго пользовалась мной, незаметно, скрыто и алчно, поддерживая мою зависимость в опеке над другими и решении чужих проблем, постоянно вешая на меня новую возникшую ответственность за семью и родительский дом.

Детство заложило во мне странный долг – служить семье, порой забывая о том, что я был лишь ребенком и у меня были свои мечты. Главная из них – стать архитектором. Да! С рождения я знал, что буду строить дома и предлагать людям более комфортное многофункциональное жилье, в котором станут зарождаться будущие семьи. Я не аналитик, а скорее интуит-креатор, и в этом есть свои плюсы и минусы.

Плюсы моего мышления интуита-креатора в том, что я способен видеть проект целиком, улавливать тренды, благодаря творческому подходу своего внутреннего инстинкта и гибкости мышления, это действительно дар для прирожденного архитектора, позволяющий давать мне главное – генерацию новшеств. Видимо, профессия выбрала меня сама, давая шанс принести пользу обществу, а не только родительскому дому.

Заостряя сегодня внимание именно на большом минусе, я опираюсь во всех решениях на свои чувства, эмоциональный фон, который более красочен, чем реальные факты и цифры, в нем нет алчности, именно это и привело меня к разрушению и потере компаса личного самоопределения. Углубление, структурный подход, нудность бытия мне были не по нраву, скорее, из-за нестабильности в родительском доме и вечной занятостью мыслей решением чужих проблем. Надо быть честным с самим собой: мне было действительно сложно остановиться и проанализировать происходящее в юном возрасте. Плюс моей личности был полезен только окружающим меня людям, а я был готов из-за сочувствия не спать, лишь бы решить проблему родного человека, как сильная сторона, как представитель мужского пола, и получить заветную фразу в ответ:

«Ты лучший! Спасибо».

Только сейчас я понимаю, что всё мое самобичевание основывалось на одобрении меня и моего поступка спасателя, при этом я не слышал от своих родителей заветное:

«Я тебя люблю, сын».

Ужас правды! И вновь нахлынула на меня волна прозрения – чувство полной опустошенности из-за зря потраченных лет, скорее – вхолостую.

Мог ли я предположить, что пройдет буквально чуть больше тридцати лет после моего совершеннолетия – и я пожалею о многом, что когда-то совершил во имя своего отца, его работы, окружения и статуса? Однозначно нет; мне тогда казалось, что только я могу совершить сверхусилия и вытащить своего отца из очередной передряги в строительном бизнесе, вечно спасая родительский дом от очередного банкротства и позора перед элитным окружением – кастой зажиточных испанских династий.

«Спасатель» – это я, жертва своего выбора, тот, кто всегда поможет, пожертвует своим временем, деньгами, учебой, чтобы опять помочь родным и близким. Разрушая себя окончательно во времени и пространстве, желая лишь услышать:

«Спасибо тебе. Ты лучший!»

Неуверенный в себе, постоянно сражающийся со своими страхами быть неудачником среди остальных сверстников, скрывающий свои сомнения относительно права быть достойным партнером для женского пола, – вот реальная сторона моего «я». За моим бравым характером сильного и уверенного в себе мачо, мужественного парня, скрывалась довольно мягкая и эмпатичная личность, внутри я был как раз-таки другим: слабым отшельником, влюбленным в женскую красоту, но боящимся быть отвергнутым. Моя внутренняя жизнь, скрытая от общества и родных, напоминает классическую песню «Belle» из французского мюзикла «Нотр-Дам де Пари», в которой каждый герой описывает чувства по отношению к героине, в зависимости от статуса и личной трагедии выбранной сердцем безответной любви. Мне же каждый герой данного мюзикла понятен, я прожил их жизнь и боль, со всем спектром чувств ожидания принятия меня окружением, на каждом этапе своей жизни: от наивного юнца до отверженного, уродливого, неприятного людям отшельника.

Уточняя ранее сказанное, подчеркну: мюзикл моей жизни выстроен в точности наоборот.

Первый этап – это молодой юнец, ищущий любви и понимания, питающий сказочные надежды на самореализацию, рожденный «с золотой ложкой во рту», окруженный деньгами, но не вниманием, при этом живущий в постоянном окружении сестер, большинство из которых – старше.

Второй этап – это уже молодой мужчина, статусный и достигший всех социальных регалий, входящий в топ-люкс женихов испанской буржуазии.

И вот теперь о третьем этапе: это крах, это не нужный никому, как пес-бродяга, когда-то верный друг, муж, сын, брат, отец, а теперь никто, впереди только одиночество и принятие своей второй личности «лютого зверя» от несправедливости судьбы.

Последний этап был мучительным и долгим испытанием всей правды о собственной роли спасателя, осознанием причин, а именно собственного выбора в неправильно расставленных личностных приоритетах…

Больнее всего было признать своей статус Квазимодо, дающий полноценную картину того, кто ты есть и кем являешься для других; некое забвение, «столкновение с социальной смертью». Мне был сложен результативный процесс принятия реальной правды моего существования, в тот момент, когда я потерял всё, абсолютно всё, без права на прощение и понимание. Я всегда прощал и давал шанс людям, однако ко мне данный принцип ими не был применен; скорее, меня стерли из жизни в одну секунду, обращая в пустоту. Как сильный мужчина, могу сказать одно: это было пережитое отчаяние потерь, это были смерть права на выбор и любовь, полное обнуление и переосмысление жизни, осознание правды и страха того, что я сам позволил с собой это сделать.

Меня разрывал гнев от рока несправедливости судьбы, при этом внутри я желал сострадания! Чтобы было перед кем снять маску, открыться.

Вот это были годы! Мужская жизнь выглядит иначе, чем придуманные киноистории и рассказы коучей, она намного проще в понятиях и намного жёстче в конкуренции среди представителей мужского пола. Но об этом позже.

Сегодня смешно осознавать, насколько нарциссичная мать и эгоистичный отец могли манипулировать мной, своими вечными проблемами буквально разрушая мое будущее. Да, манипуляции несчастьем – это жестокий урок моей жизни, который мне пришлось познать еще в малолетнем возрасте.

Но всё же теперь, смотря назад, могу лишь сказать: мое вынужденное одиночество Квазимодо спасло меня, давая шанс прожить остаток лет в реальной правде, научив видеть факты, а не мои вымышленные фантазии о каждой личности, когда я наделял ее нереальными качествами. Особенность моей психики – дорисовать реальность, чтобы справиться со стрессом, из-за низкой самооценки. Хотя, зная, что я родился в элитной семье, вряд ли кто-то поверит, что это возможно.

Теперь же могу дать важное замечание психологам, согласно моему мужскому опыту: «Личность может мигрировать из состояния спасателя в жертву и далее в агрессора».

Все эти этапы возможны в одной жизни, в долгом пути перехода от одного состояния в другое. В моем случае агрессор был результатом использования окружением меня в своих личных интересах, когда они пользовались моей эмпатией и вечным вхождением в понимание других. Мои злость и ненависть к моему обесцениванию и жесткому потреблению моей личности дали иной результат – пробуждения свирепого зверя с рыком:

«Достаточно!»

Это правдивая стадия моей жизни, никому не удобная, но таким образом я вылечил себя, интересным стечением сложившихся, как ребус, обстоятельств, в которых женское созерцание сыграло главную роль в разрушении порочного круга «спасатель – жертва – агрессор». Иногда мужчине нужно просто быть нужным женщине, без ее критики и ожиданий получить что-либо взамен, чтобы найти в себе силы двигаться дальше. Ее спокойный и уверенный взгляд подсветил во мне те достоинства, которые ранее были исчерпаны и которые я перестал замечать в конечном самобичевании потерянного и искалеченного судьбой «лютого зверя».

Состояние «Я ДОЛЖЕН!» породило во мне агрессора, добивавшегося справедливости, возмещения приобретенных долгов и расходов по реализации функций спасателя. Затрат времени и сил впустую. Гнев и ярость разъедали меня изнутри, и я желал расплаты за ранее дареное добро и заботу о близких.

Лишь созерцание дало мне возможность обрести разум и восстановить себя в новом качестве – архитектора своей жизни.

Часть I. Жертва

Глава 1. Богатство

Сон взрослого – портал в детство. Память оазиса в тишине ночи, как эхо моего первого шага…

Мои дети – уже давно взрослые личности, порой навещающие меня на выходных в загородном доме. Наблюдая за ними со стороны, я вспоминаю себя, такого же амбициозного парня с жаждой наконец-то заполучить мир в свои руки творца, не спрашивая одобрения или же запрета родителей. Совершеннолетие дает некий импульс на подсознательном уровне начать действовать, начать свой отдельный путь от родительского дома в сторону горизонта собственной реализации.

Мои сыновья давным-давно стали независимыми, в этом и есть моя заслуга. Исходя из прожитого личного опыта, я не желал им на давно прошедшем рубеже своих пятидесяти лет вспоминать меня как разрушителя их судеб. Я хотел сделать всё иначе, хотя бы для них, то, что мне было дано дать им – и далее тайком подсмотреть взглядом родителя итог иного подхода к разрешению ребенку стать самодостаточным. Два парня! Сильные, подтянутые, опрятные и собранные как во внешнем виде, так и во внутреннем наполнении своих амбициозных намерений на эту жизнь.

Молодняк…

Меня наполняет теплом – видеть, как они общаются между собой, какие жесты использует каждый из них, когда дотрагивается до другого, как смотрят в глаза друг другу: эта связь и есть семья. Они чувствуют важность этой невидимой связи, понимая, что жизненные обстоятельства могут сбить каждого с пути, и в этот сложный момент оба заранее знают, что обязательно помогут друг другу. Конечно, я вложил в них эту связь, не заполняя своим мнением, не привязывая их эгоистично и навязчиво к папскому «Я всё решу за тебя», а наоборот давая им возможность полагаться друг на друга, сохранять способность к диалогу и уметь слушать. Важно то, что мой опыт смог отрезвить меня и притормозить мои «благие намерения лучшего папы в мире» на осознанный подход воспитать достойных мужчин. Это было единственное осознанное и ответственное решение, принятое только мной: не повторить ошибок моей семьи и, в первую очередь, моего отца.

Стать отцом, пройти весь этот путь и понять, как мало времени выдается на возможность воспитать частичку себя в своем сыне или дочери… По существу, всего каких-то восемнадцать лет – это совсем немного, при этом они настолько интенсивны в пережитых в этом кратком промежутке эмоциях. Я расплакался, когда мой сын в семь лет забил свой первый гол на футбольном поле. Простая детская игра, которая впервые показала мне, что я могу пустить слезу в общественном месте, не стесняясь своих чувств и гордости за маленького «я» в нем. Все их детство я жил ими, всё, что меня интересовало, – это сыновья, я хотел, чтобы они чувствовали рядом мою отцовскую защиту. Они не знали, что в это время проживал я, ничего из всего, что происходило со мной, не дошло до них. Я хотел, чтобы их детство было в стороне от взрослых проблем, скорее не хотел перед ними придавать значение тяжести моей судьбы. В то время, как они росли, я уже был на стадии «деспот», агрессор, но не для них.

Хотя… порой они все же выступали наблюдателями моей свирепости.

Игра отца в двойную жизнь для детей, чтобы они вспоминали свои детские годы с теплом, а не как времена чрезвычайной ситуации и потерянного папы. Честно признаюсь: эта стадия воспитания детей и пребывания в роли абьюзера – мой стыд, страх и грязь человека, который просто издевался над окружением, не имея ни евро в кармане. Наглость, цинизм и надменность завладели моим сознанием, давка окружения всё же имела свой обратный эффект – воспитание во мне агрессора.

Нищета, после высоты власти, довольно коварна тем, что после удобной и вкусной жизни ты начинаешь проживать слово «не хватает». Отсутствие денег – это кошмар, тем более, когда ранее ты был на олимпе успеха. Всё, что происходило на стадии «агрессор», для меня было уроком: увидеть монстра изнутри, прочувствовать всю палитру его злости и безграничного аморального поведения: тирания, самовластие, произвол по отношению к другим и даже эмоциональный абьюз в отношении женщин.

Дно моего развития – это монстр, которого я позволил себе проявить по отношению к другим на рубеже сорока лет. Моя теневая сторона – моральное падение и нищета.

Теперь же…

Смотрю на свою семью сейчас, задумываясь о прошлом, которое в последнее время навязчиво приходит во снах. Постоянно один и тот же сюжет – беззаботное детство в большом доме. Отрезок прошлого дает намек лишь на то, что всё еще осталось что-то вязкое в моей душе, как незакрытый гештальт эмансипации от родительского дома, как будто сознание просит выстроить нить событий до того момента, когда произошел крах жертвы за свои добрые намерения во благо отца.

Напомню, мне глубоко за полста – «свойское» сокращение числа лет. Надеюсь, еще осталось столько же…

«Всего-то полста!»

Лазурь и гранит

Я испанец, важное уточнение – каталонец из Барселоны. Местное население гордится своими корнями и постоянно подчеркивает не страну, а именно регион своего происхождения, как ясный знак более приоритетного общества, чем мадриленьо¹. Многие не поверят, но это испанский этнос является золотым звеном, а регион – самым прибыльным в экономике Испании, именно поэтому эта этническая группа всегда ищет пути отделиться от Мадрида, стать независимыми, как, к примеру, когда-то сделала Андорра. Есть желание выстроить свою экосистему, независимую от центральных налогов страны, чтобы не делиться доходом с менее бедными регионами, с авторитетной центральной частью страны, в том числе и Европой. В этом весь каталанский конфликт – из-за отчислений в общую казну. Лозунгом каталанской стороны правительства выступает фраза «Испания нас обкрадывает».

На самом деле здесь же таится страх, ведь после выхода из состава Королевства Испании многие боятся потерять связь с Европой, краха банковской системы и резкого падения уровня довольно благодатной повседневной жизни. Поэтому лозунги не переходят в агрессию, ведь никто не хочет жертвовать своим временем на период транзитного нестабильного перехода к независимому государству. Потери порой могут быть ношей длиною в жизнь, и это каталонцев пугает, что-то их останавливает за шаг до революционного подхода. Поэтому этнос разделился на две части: те, кто хочет независимости, и те, кто согласен платить налоги в общую казну и жить свою жизнь на средиземноморском побережье с возможностью свободного передвижения по Европе.

Во мне нет независимости, даже сейчас, когда пройден тяжелый путь продолжительностью более пятидесяти лет, меня не интересует политика, а важно лишь мое развитие. Политика не для меня; люди, к ней относящиеся, чересчур властны и скользки во внутренних конфликтах между партиями. А я – мужик! Хоть и каталонец, но всё же есть во мне что-то северное, а именно характер, воля, сила и глубина души. В этом мое отличие от многих своих, с раннего детства я был «человеком слова».

Каталония для местного населения – это отдельная «страна», со своим языком, культурой и многовековой историей. Прекрасный климат для жизни, постоянная обласканность солнцем и морским бризом. Бесконечный простор: от могущественной горной цепи Пиренеев, где находятся горнолыжные курорты и альпийские озера, до Средиземного моря. Знаменитое побережье Коста-Брава, бухты с золотистыми песчаными пляжами, мощные ярко-оранжевые утесы, буквально врезающиеся в темно-синее море, – всё это представляет собой картину интенсивной страсти резких сумбурных эмоций творения Земли.

Пейзаж словно отражает всю страсть и похоть местных жителей. Эмоции – это каталанская жизнь, они разнообразны в палитре резких всплесков от любви до ненависти в секунду, полная гамма чувств, непонятная никому и в то же время отражающая сумбурный характер этноса, стремящегося любить и наслаждаться жизнью.

Любовь здесь – как воздух, без страсти можно задохнуться, потеряться в бессмысленных буднях. «El Amor» нужен, чтобы наслаждаться, чувствовать свое сердцебиение в грудной клетке, испытывать страсть и похоть. Услышать в глубоком сумраке ночи:

– ¡Te quiero mi vida!² – словно пожелание воскреснуть поутру.

Да, это правда!

Всплеск громких эмоций – это вздох каталанского кислорода, физиологическая потребность этноса!

Похоть нас оживляет, придает перчинку бытию, и здесь возраст не имеет значения.

Разве сексом занимаются только юнцы?

Нет. Уж точно не в Барселоне!

«¡Te deseo!»³ – вот самая точная и сильная фраза для выражения похоти, физического влечения и страсти, которая идет в контексте с последующим сексом.

Заявлю смело о том, что скорее более зрелые люди знают в нем больший толк, чем еще молодые недоучки. Это культ жизни на пределе, где грань между наслаждением и драмой очень тонка. В испанском понимании похоть – это безудержная витальность, огонь, заставляющий человека проживать каждую секунду так, будто завтра не наступит.

Никак иначе…

Знойная страсть в ночи, пот, мокрые простыни, бесконечные поцелуи после романтического ужина в пляжном ресторанчике, романтика выходных дней. Запах моллюсков, креветок и жареной рыбы. Легкость к по отношению к жизни и легкость в общении, разговор не о проблемах, а ровным счетом наоборот: диалог о радости в моменте, когда каждый наслаждается свободой и пристально вглядывается в глаза собеседнику. Не ища глубины во взгляде, а высматривая искру жизни, ту, что горит, отражает закат, зеркальный блеск в зрачках мокрой лунной дорожки. Глубина суждений нам неприятна: «Зачем увязать в проблемах?! Кому это надо?! Жизнь прекрасна в моменте, в таком, как пятница заканчивает в обед порабощение работой, например…»

Именно пятница проводит черту между работой и временем для радости, для того, чтобы забыться, уехать в бухты, гулять и веселиться. Теперь же этот стиль жизни близок и понятен лишь рожденным в данной местности, средиземноморским людям, обласканным морской водой.

Испытывать страсть к жизни, страсть в любви и ровно с такой же страстью страдать от расставаний, так, чтоб дрожали стены. Искусство испанских чувств познает лишь тот, кто хотя бы раз влюбился в местного. Глубина страданий при расставании доказывает, насколько живой и настоящей была любовь. Здесь нет разницы в поле, женщина или мужчина, эмоции подвластны всем, и они обязаны быть демонстративными, на виду у окружения; без публики любой крик не имеет смысла.

Крик – это испанская манера общаться. Не шёпот, а наоборот: стремление громко явить миру собственный настрой на этот день, сопровождая общение жестами, являющимися неотъемлемой частью местной культуры – привычкой дотрагиваться до собеседника. Тактильность в разговоре существует даже между мужчинами, и это намек не на интимность, а лишь на сближение и дружелюбность, показатель открытости и доверия.

На выходные каталонцы уезжают из шумной Барселоны на побережье Коста-Брава, на северо-восток, во «второй дом», с полудня пятницы по позднее время воскресенья. Наслаждаться бухтами, пляжем, свежем воздухом и прогуливаться по тропам вдоль самого обрыва моря, между рыбацкими деревнями – лучший способ развеять мысли и предаться чувствам.

Знаменитые белоснежные рыбацкие деревушки вроде Кадакеса выглядят как макетная декорация среди побережья, изрезанного бухтами, с ярко-бирюзовой морской водой, с мощными соснами, растущими буквально из камня. Ослепительные сочетания, созданные самой природой и человеческим бытом.

Каталонская Тоскана также имеет бесконечные виноградники, оливковые рощи и средневековые, построенные из золотистого песчаника деревни. На закате всё пространство заливает мягкий янтарный свет, создавая ощущение абсолютного покоя…

Земной рай, подаренный богом!

Не знать, что такое холод, слякоть, серость погоды, – это действительно подарок судьбы. Родиться там, куда все стремятся приехать хотя бы на одну неделю, чтобы хоть раз в жизни увидеть такую божественную красоту, подаренную кому-то просто так, как счастливый билет на старте жизненного пути в момент рождения. В этом, могу признаться, уже была некая избранность: появиться на свет в солнечных лучах средиземноморского побережья, в городе Барселона.

Шум – это первое, что я помню с самых ранних дней своего еще невинного возраста. Постоянный гул громких разговоров в фоновом режиме, который отдается эхом в моем сознании, и поначалу я не понимал еще причин такого порой звонкого тона, напоминающего больше пение птиц, но с прерывистым переходом от звонкого до более грубого звука. Вокруг вечный хаос человеческих телодвижений, вечно кто-то куда-то бежит, опаздывает, сопровождая всё импульсивными выкриками:

– ¡Espera! ¡Voy!⁴

Вечное отсутствие тишины…

Продолжая наблюдать за внешнем хаосом, я продолжал играть в цветные кубики, в одиночку сидя на полу в небольшой комнате. Я один, самостоятельно выстраиваю дом, кубик за кубиком, продумывая каждый жест и цвет стен, воображая, что далее туда заселятся люди, именно поэтому важно, чтобы все части конструктора совпадали один в один, превращая макетную конструкцию в идеально ровные стены и крышу. Всё сливается в один полноценный объект – дом.

Наблюдая постепенно за этой стройкой, в итоге видишь конечный результат своих усилий, и наступает удовлетворение от своей медленной и такой безупречной работы. Это отвлекает меня от шума, переключая внимание на творение будущего; здания вечны, если в них заложен смысл и небольшая капелька души творца.

Пока что весь мой мир заключен в эту маленькую комнату, с постоянными визитами разных персон, в основном женского пола. И здесь хочу заметить: порой мне бывает стыдно оттого, что нет приватности, не важно, одет я или нет, просто есть кто-то рядом, и это разнообразие взглядов порой вызывает во мне гнев:

«Хочу покоя!»

И тут же, понимая, я отвечал в сознании себе:

«Здесь его нет…»

Придется привыкать к жизни на виду у всех: кто-то пожелает увидеть маленького мужчину в его творческом порыве или же просто сидящим в махровом полотенце после теплой ванны в своей кровати. Выжидаю, когда подойдет она, вечно недосягаемая – мама.

Период до семи лет для меня был очень интенсивным: постоянная зависимость от взрослых, вечная борьба за личное пространство и тишину, при этом мне хотелось закричать:

«Я сам!»

Почувствовать себя хоть раз отдельной личностью в этом бесконечном хаосе испанской семьи, где абсолютно отсутствуют дисциплина или структура последовательности действий, а быт сопровождается многословностью и резкими жестикуляциями рук. Творя свои макеты домов, я был уверен в их реальном значении – что там точно будет кто-то жить. Моя игра в строителя долгое время была одиноким времяпровождением с самим собой, и в этом было мое спокойствие, шум не мешал, он был фоновым сопровождением, как оркестр, дающим мне всплеск эмоций для творения. Полное переключение внимания на создание постройки давало мне возможность контроля за происходящим, по крайней мере за рождением кубик за кубиком нового здания. В данном пространстве я хотел иметь контроль за происходящим, иметь свое мнение и делать всё ровно так, как я хочу. В то время как во внешнем пространстве квартиры это было невозможно: моя социальная среда всегда всё решала за меня, вечно нарушая мое личное пространство творца по разным причинам, важным для них и таким незначительным для меня: поесть, помыться, переодеться…

При этом никто никогда не ломал мои конструкции, и, видимо, именно поэтому я никогда не сопротивлялся и не перечил, вздыхая глубоко, подчиняясь роли сына.

Порой мне казалось, что я единственный мужчина в этой семье; ежедневно меня окружало именно женское общество, и порой мне подкидывали в комнату мою младшую сестру, которая постоянно пела. Ненавязчиво, не выкрикивая и не завывая. Это был определенно тонкий ритм звука ручья, приятный, однообразный, продолжительный. Она отличалась от всех других сестер своими белокурыми волосами, сливочно-белой кожей, похожей на мороженое, и голубыми глазами, взгляд куклы – слегка увлажненный. Ее внешность проста и в тоже время экзотична в среде испанского народа, где палящее солнце не дает времени смыть с тела загар, где в основном у всех черно-смоляные волосы-кудри и темные, как пропасть, бездонные глаза. Она пела, смотрела на мой процесс творения, и когда я достраивал конструкцию дома, замирала от восхищения.

Всегда!

Я же при этом погружался в свои мысли и строил свои макеты зданий, порой рисовал эскизы, она же наблюдала и пела, не трогая детали и не сбивая процесс вопросами. Так что это была удобная коалиция: она перекрывала ненавязчивым пением весь прочий домашний шум, созданный многодетной семьей, создавая для меня тем самым творческое пространство. Мой тихий и скромный союзник, существующий в соседней комнате, порой навещающий меня для разнообразия дней. Скорее всего, в такие моменты никто не хотел себя обременять малюткой и играть с ней, поэтому лучшим вариантом было впустить ее в мой мир – мир маленького мужчины в спортивных шортах футбольного клуба «Барселона», занятого расчетными чертежами, вырисовывая будущую конструкцию здания фломастером, как проект, и далее приступая к строительству кубиками на полу. Она расширяла взгляд, прикусывала нижнюю губу, глубоко задерживая вдох, аккуратно присаживалась рядом и пела, порой довольно долго – наверное, это ее успокаивало от стресса или от скромности непонятного ей брата.

Теперь же это не единственная сестра.

О нет!..

В наших испанских семьях семидесятых годов было гораздо больше детей, чем их принято иметь сегодня, в тенденции общества потребителей. Женщины в настоящее время хотят быть независимыми феминистками, кричащими о своем равноправии с мужчинами, как в быту, так и в работе. Испания сегодня утеряла те семейные традиции, где женщина была под опекой мужа и полностью зависела него. Ранее, чтобы устроиться на работу, замужней женщине нужно было попросить разрешение в первую очередь у супруга, потому что зарплата за ее труд зачислялась ему. Общество жило в рамках, установленных католической церковью, при которых женщина служит на пользу мужчине и семье. В этом были огромные минусы: если в мужья попался деспот, алкоголик или агрессор, то жизнь превращалась для женщины в двойную игру: надо терпеть дома при закрытых дверях проблемы и насилие мужа, а на публике и в церкви представлять свою семью праведной и любящей. Конечно, это несправедливо, но это имело место быть, именно поэтому в настоящее время феминизм имеет тенденцию к распространению в испанском обществе.

Теперь же, при демократии, женщина обрела права и свободы, что сказалось и на демографии страны, так как, работая, выстраивая личную карьеру, рожать более двух детей накладно, морально и физически тяжело. В том числе если муж начнет морально «скатываться», изменять жене или применять насилие по отношению к ней или детям, то развод неизбежен, и женщина может уйти по собственному решению, выгнав мужчину буквально на улицу. Забрать детей, отсудив квартиру и алименты, и обязать мужчину выполнять родительский долг через суд, а в случае его уклонения от отцовских обязанностей его ждет тюрьма. Да! Так что это похоже на зеркальность правосудия по истечении времени: «Око за око»! Испанский закон сегодня поддерживает женщину, а мужчина перешел от доминантной роли к роли жертвы, так как многие женщины выходят замуж из коварного расчета: оплата ипотеки – и далее развод. Сегодня женщины мстят с использованием закона, феминизм – это не мода и не истеричный женский настрой, а скорее возмездие дочерей, за мам. Многие в детстве увидели власть отца, многие были свидетелями унижений матери отцом, теперь же, при смене государственного режима и при установленной демократии, женщины объединились во мнении стать свободными и принимать самостоятельные решения в таких элементарных вещах, как работа, дети, брак и развод. Церковь сегодня претерпевает крах, уже нет воскресных семейных служб, остался лишь ритуал конфирмации, как милое посвящение в католическую веру и принятие на себя обязательств христианина 12-летним «пограничным» подростком. Сегодня это скорее лишь модный праздник с опубликованными фотографиями в социальных сетях, чем событие, несущее смысловую нагрузку. Католическая церковь потеряла ту силу и власть в обществе, которую имела при диктатуре Франко, поэтому женщина сегодня, если хочет, может развестись, несмотря на венчание в церкви. Власть сегодня принадлежит юридическому закону, а не общественной морали и духовному наставничеству католического священника.

Ранее развестись по собственному желанию женщине было невозможно, католическая церковь была на стороне мужского пола, защищая институт семьи; мужчина был на первом месте в социуме и в культуре общества. Священники местных церквей постоянно проводили беседы с парами или же с женщинами, в качестве личного психолога, склоняя жену быть смиренной и терпеть любые выходки мужа. Развод был невозможен, его порицали общество, церковь и политический режим диктатуры Франко. Аборты были запрещены, врачи также подчинялись в какой-то степени воле бога и тенденциям общественного мнения. Женщина выступала в качестве красивой картинки для статусного мужчины и обязательно должна была уметь вести быт, быть податливой, уважать родителей мужа и родить детей – наследников. И вот в моей семье нас было…

Шесть детей!

Я единственный, предпоследний – мальчик, Джозеф! Сокращенно, по испанской традиции, меня звали уменьшительно-ласкательным вариантом – Тэтэ. Странное звучание для неместных, но в культуре ранее это использовалось как дублированный слог для домашних, точнее – узкого семейного круга. Весь остальной состав нашей семьи – это пять сестер, из них младшая, последняя – Монсе. Она певчая птичка, любимица мамы, последнее зернышко родительской любви. Именно ей было дозволено всё, и это чувствовали остальные дети. Поэтому борьба за мамин взгляд была постоянной, от этого и вечный шум, ни секунды покоя. Монсе была мила, словно ангел, и постоянно выполняла миссию хранительницы колец, несущей обручальные кольца на подушечке для венчания. В нашей католической церкви она была любимицей священника, который выделял ее и ставил впереди всей группы, подчеркивая ее особую роль – лицо процессии. Я же воспринимал ее как украшение всего духовного мероприятия, в целом же для меня были скучны церковная болтовня родителей и улыбки детей с аккуратно приглаженными волосами на бок. Чересчур наигранно, в итоге пустая трата времени там, где я всегда почему-то спал, а Монсе пела.

Иногда я ей помогал: застегивал сандалии или поправлял воротник белого платья сзади, цепляющийся за ее волосы. Она была очень-очень щепетильна по отношению к своей внешности, идеальный ребенок. Девочка, опрятная, спокойная и в то же время не боящаяся сцены и взглядов окружающих. Быть заметной и выделяться – вот к чему стремилась Монсе с рождения. И это у нее получалось, я же в общественных местах стоял позади нее как охранник, спасатель от задиристых пацанов. Непонятно, кто навязал мне такое поведение, но внутри я понимал, что ей нужна защита, уже тогда во мне была слабость по отношению к женскому полу. И всё это внимание сторонних глаз вызывало во мне только скуку и апатию; зевая, я думал лишь об одном: как бы поскорее по возращении домой заняться делом – строить новый дом, который уже был в моем воображении.

Видимо, поэтому я в основном был один, предоставленный своему творческому порыву строителя, маленький мужчина с иными потребностями, особенный из-за странности отшельника – творца кирпичных домов. Скорее всего, когда постоянно появляются девочки в семье, вырабатывается определённая схема воспитания, идет постоянная рутинная работа и формируется ясность.

Но вот сюрприз! Мальчик.

Уже после сорока лет родителей появился Джозеф!

Которого так долго ждал отец, наследника своей профессии и объекта хвастовства перед своими коллегами по строительному бизнесу. Для мамы же – очередная беременность ради предоставления мне брата для игр, и вот еще один сюрприз судьбы:

Девочка – Монсе!

В этот раз это был последний ребенок в нашей католической испанской семье. Мама однозначно приняла решение, давая понять отцу, что далее со своими мужскими потребностями он должен справляться сам, ведь для нее эти шесть беременностей были длинным сроком с постоянным младенцем на руках и вечной стиркой пеленок со стойким запахом топленого молока по всей квартире, с постоянно растущим животом. Путь к исполнению капризов страсти любви для моего отца был закрыт, что в последующем дало результат – удар по психике его изменами для моей мамы за принятое необдуманное решение. Но на тот момент это было для нее так:

– ¡Suficiente!⁵

До моих пяти лет быт был в основном на маме, отец вечно отсутствовал. Он был достаточно эгоистичным, свое время распределял согласно личным амбициям: работа и хобби. Семья была для него красивой картинкой и внешним статусом, так как женатый мужчина с шестью детьми вызывал доверие в сотрудничестве, наличие большой семьи говорило о его серьезности и стабильности, что немаловажно в построении бизнеса и для входа в испанскую элиту. Он не принимал участие в нашем воспитании, при этом мы не нуждались ни в чём, все наши потребности он покрывал, и даже более того. Дело в том, что в семидесятые годы было принято иметь дома помощницу-гувернантку, которая проживала в отдельной комнате и обслуживала хозяев, внутренний быт семьи полностью переходил в ее обязанности: готовка, стирка, уборка. Вначале даже мне была выделена отдельная сиделка, но ненадолго, так как отцу показалось, что я уже довольно самостоятельный, и данная прерогатива для меня была устранена. Тем более что некоторым из старших сестер уже было давно за восемнадцать, и они помогали маме сидеть с младшими. Отец сказал, что бессмысленно платить няням, когда дома есть столько взрослых женщин.

Конечно, как и все дети, мы с Монсе ходили в монастырский садик, на тот момент это был присмотр, транзитный период перед обязательным на законодательном уровне принятым дошкольным образованием. Воспитателями были строгие и надменные монахини. В то время религиозные ордены играли ключевую роль в дошкольном образовании, которое было добровольным, зачастую платным. Самым интересным в таком подходе воспитания было гендерное разделение: девочки и мальчики отдельно. Далее нас с раннего возраста приучали к молитвам, послушанию, почитанию святых и важности празднования религиозных праздников. Мне в этой религиозной экосистеме было скучно. Дисциплина и порядок поддерживались через строгие правила поведения и авторитарный стиль общения монахинь с детьми. Зачастую, несмотря на платность посещения, то есть привилегированность детского сада, монахини могли публично унизить малолетнего ребенка перед другими детьми за неопрятность или же неподчинённость общеустановленным правилам внутри детсада; порой практиковалась постановка на колени или удары линейкой. Надо признаться, меня эта участь миновала, так как отец был для них выгодным клиентом, который постоянно бесплатно выполнял ремонт туалетов, канализации и дверей. Поэтому меня никто и пальцем не тронул, в то же время я был пока еще достаточно мал для демонстрации своего своенравного характера, который стал проявляться позже.

Монахини обучали детей общим правилам поведения и общения со взрослыми, вернее, эталону вежливого общения в иерархическом обществе: зрительному контакту и дистанции. То есть при приветствии ребенок должен был смотреть в глаза взрослому, но при этом стоять смирно, держа руки вдоль туловища, оставляя инициативу при разговоре за взрослым. Весь сумбур времяпрепровождения в монашеском садике заполнился мне неотъемлемой частью воспитательного процесса требовательных монахинь в обучении детей – столовым этикетом. Это было важной и неотъемлемой частью общественной культуры того времени: умение пользоваться столовыми приборами считалось не просто навыком, а элементом «христианского благочестия» и социального воспитания. Любая трапеза в детском саду начиналась и заканчивалась молитвой, нам прививали, что еда – это дар, поэтому баловаться с приборами или ронять крошки считалось неуважением к богу, грехом.

Монахини строго следили, чтобы дети держали вилку и нож правильно, и не важно, что было на тарелке: креветка, мясо, овощ или фрукт. За столом запрещалось громко разговаривать или жестикулировать приборами, и это прививалось с малолетства, как что-то неотъемлемое в последующей жизни и интеграции в испанское общество. Я не раз наблюдал со стороны, как за нарушение правил столового этикета наказывали других детей: от строго позорящего выговора до лишения части обеда или стояния в углу столовой.

Сегодня вряд ли бы кто-то позволил обращаться со своим ребенком так, учитывая, что это малолетние дети с мягкой и нежной психикой; такое влияние постороннего человека может навредить еще не устоявшейся личности, нарушая личные границы. Тогда же, в семидесятые, это было, можно сказать, эталоном начального образования.

Как меняются со временем тенденции общества за одну человеческую жизнь!

Я же выполнял все указания и подчинялся строгим правилам монахинь, при этом из окна поглядывая на то, как Монсе играет с девочками. Некоторые из них мне нравились, но знакомство было невозможным. Девчонки – это моя слабость с малолетства, меня притягивали светловолосые с зелеными глазами, для которых я не был интересен, и именно это вызывало во мне несогласие, которое проявлялось в настойчивом преследовании «дамы сердца» и ухаживаний за ней. Чем больше я чувствовал безразличие от женского пола, тем больше он меня завораживал, эта будоражащая недосягаемость начинает сводить с ума и заставляет предпринимать несуразные решения в демонстрации себя: от драк до метания маленьких камушков из окна столовой – в ту, что не обращает на меня внимания. В многодетной семье я уже проживал некое состояние «еще один ребенок», теперь же в женских глазах я хотел быть заметным, тем, кто умеет постоять за себя и за нее – воображаемую зеленоглазую красавицу.

После обеда мама или одна из старших сестер приходили за нами, и мы вместе с Монсе возвращались домой. По пути я расспрашивал у нее о ее подружках, она же смеялась, подмигивала мне и подбивала меня с боку плечом. Наша дружеская связь с ней подкреплялась, несмотря на то, что мы разные, но в то же время это было что-то родное, близкое и понятное для нас. В общем, это были обычные будни вне дома, без любимых кубиков, зато с новым навыком: отчистить яблоко на тарелке с помощью ножа и вилки от кожуры, разрезать на маленькие кусочки и постепенно, аккуратно есть фрукт. Скука, терялись всё желание и вкус сочного фрукта, хотелось иначе… Смачно хрустеть яблоком, впиваясь в него молочными зубами, и знакомиться с девчонками.

Испанская семья 50-х – 70-х

Постоянное отсутствие отца дома для меня было понятным. Не знаю, как рассказать, что испытывает маленький мальчик внутри, но я понимал его суть и роль в семейной жизни интуитивно, как будто что-то уже было заложено с рождения – паттерн определенного поведения мужчины внутри семьи. Поэтому на выходных я пытался устранить пробелы нашего взаимного общения, находясь с ним рядом, сидя на полу в зале у кресла отца и просматривая фильмы о техасских ковбоях по телевизору. Молча я садился рядом с ним и чувствовал тепло, этого было достаточно.

Он не был отцом, который присматривает за своим долгожданным сыном, скорее был наблюдателем и иногда мог просто улыбнуться на мои детские комментарии, но не обнимать или готовить ко сну рассказом сказки. Авторитарен, немного скуп на эмоции, он имел семью и при этом имел свою отдельную жизнь. Семья для него была долгом и комфортом в повседневной жизни: женщина выполняет функцию как жены, так и матери, даже в отношении с ним. Его слово было самым весомым в моей семье, он решал абсолютно всё: от места жительства до места отдыха, всё, что касается расходов семьи, упрощая в «финансировании за его счет». Типичный мужчина-карьерист, который еще в молодости понял, что жениться нужно на одной и, если это возможно, удержать союз на всю жизнь, для быта и общественного фасада. И в этой женщине должно присутствовать всё: красота, нежность к нему, материнство и забота о детях, умение вести быт. Её образование не имело значения, главное – чтобы она была податливая на его решения и не противоречила ему. Немного потребительский подход, но это правда, ему нужна была домашняя женщина, без амбиций, согласная пожертвовать своей жизнью для его благополучия. Дело в том, что по существу испанские мужчины в большинстве случаев переходят от заботливой мамы к заботливой жене, которая далее должна терпеть свекровь, в семидесятых это было нормой.

В молодости он обожал женщин, как и все парни, с удовольствием заигрывал с ними, пользовался доступом к телу, но при этом понимал, что для брака он выберет иную. Такой момент настал на одной из вечеринок: он встретил свою будущую супругу, которая просто посидела до восьми и скромно засобиралась уходить. Он подошел к ней и спросил о причине ухода, в ответ получил рассказ о том, что младшая сестра больна и ей нужно присматривать за ней – обязанность, которая заставила даже бросить школу. Вот и знак: идеальная жена, красива и домовита.

Моя мама в молодости была красивой, имела достойное происхождение, хорошие манеры и музыкальное образование – играла на фортепьяно. Школу ей пришлось действительно оставить из-за банкротства семьи, владельцев земли, которые потеряли её из-за произведенных реформ и политики диктатора Франко, хотя прежде имели неплохой доход. Мама не имела возможности работать, поэтому с четырнадцати лет присматривала за больной сестрой, была ее сиделкой, понимая, что, раз их семья потеряла статус благополучной и зажиточной, в социальном окружении ее возможности стать перспективной невестой понизились до ноля. И вот на вечеринке представился судьбоносный шанс для двоих: мама становилась вовремя замужней женщиной, что котировалось в испанском обществе, а отец получал семью и верную жену, полностью зависящую от него. Важно заметить, что женщины в пятидесятых годах в Испании испытывали колоссальное социальное давление в вопросе брака. Согласно идеологии «национал-катализма», единственным достойным предназначением женщины считались материнство и забота о семье. Поэтому многие испанки тех времен воспринимали поиск мужа как соревнование, чтобы избежать критики и клейма «старой девы» и соответствовать общественным нормам. Одиночество женщины приравнивалось к социальному провалу; женщины, не вступившие в брак, зачастую были вынуждены уходить в монастырь, что считалось единственной альтернативой семейной жизни, одобряемой обществом и католической церковью.

Мой отец понимал всю уязвимость положения своей будущей жены и в то же время принимал данное в счет, всё же она происходила из благородной семьи. Всё, что необходимо амбициозному парню на пороге своей карьеры, – это надежный семейный тыл, и мама в этой роли была идеальной партнершей. Могу заметить, что банкротство семьи ее родителей в последующем могло быть источником манипуляции в семейных спорах и верным козырем для моего отца:

– Я забрал тебя из нищеты, будь благодарна! Без образования ты никому не была бы нужна!

И это была правда, общество диктовало свою среду выживания для женщин. Хотя могу заметить: рядом с ним и его давкой на больное моя мама в последующем преобразилась в довольно расчетливую и эмоционально неартистичную женщину. Постоянный упрек перерос в травму, которую она смогла своей стойкостью перевести в плюс для себя – нарциссизм – и выжить как женщина в той сложной среде общества. В этом браке уже при моем появлении не было любви, было сожительство, при котором каждый скрывал личную причину коварства продолжать выгодный и двухсторонне удобный союз. Несмотря на то, что менялся политический режим и женщины понемногу приобретали свободу, моя мама уже была заключена в систему сожительства, не потому что не хотела уходить, а потому что это было ей уже экономически выгодно и удобно. Она сама согласилась терпеть многое, несмотря на возможность уйти и развиваться, ведь для этого нужно было искать работу. Правда заключается в том, что она сама решила терпеть выходки мужа из-за личного комфорта, наличия денег и оплаченного им быта. В ином случае ей бы пришлось ходить на работу, вставать рано и пытаться выжить в новых условиях, менее комфортных на начальном этапе, и это для нее не являлось билетом в свободу, а скорее ношей и проблемами. Здесь же у нее мнимый статус счастливой семьи, благополучной и элитарной женщины. Наличие денег для личных трат, ухода за внешностью и красивой дорогой одежды, обеспеченные дети и оплаченные совместные отпуска, посему нет причин портить быт, даже если ради этого нужно терпеть мужскую надменность супруга и порой пропускать мимо ушей упреки в стенах родного дома. Мама согласилась пожертвовать своими амбициями ради уже выстроенного и понятного союза. Хоть внешне всем наша семья казалась довольно примерной, на самом деле внутри всё уже было изжито в их супружеском союзе, несмотря на то, что появились на свет я и моя сестра.

Взрослые сестры это видели и чувствовали!

Скорее всего, именно поэтому у нас с ними был такой разрыв. Я и Монсе – дети, которые не видели ругани и разбирательств родителей, мы появились уже на другом этапе их семейной жизни, когда каждый принял свою роль. Наши взрослые сестры видели и проживали всё начало семьи, а именно притирки отца и матери, их конфликты, слезы мамы из-за измен отца и издевательства свекрови. Всю боль тех жестких времён семьи я не видел, но теперь мне предстояло прожить их решение жить дальше, каждый в новом состоянии, как общий «фрукт» прожитых обид и претензий. Видимо, поэтому у меня нет такой сильной связи со старшими сестрами, наши этапы проживания в семье разные, они прошли через пятидесятые, я же вошел в иную экосистему – семидесятых. Два разных мира возможностей, дозволенности и состава семьи, одни дети выходят в собственную жизнь, другие только появились.

Мои старшие сестры были воспитаны еще той чувственной матерью, которая была в полной гармонии с мужем, держа его на «троне божества», как верного и заботливого супруга, эталонного мужчину для всего окружения, пока в один из дней, уже с четвертым младенцем на руках, не узнала о его любовных похождениях с секретаршей в его же строительной фирме. Позор, страх и агония несправедливости – вот что стала переживать женщина, свято верившая в мужскую любовь и верность. Она понимала, что близкому окружению, вечно улыбающимся при встрече с ней, давно известно о похождениях мужа с секретаршей, и ее забвение в браке превратилось в унижение.

Конечно, в тот момент пошла трещина между супругами, и выяснения их отношений стали для старших дочерей довольно сложной ношей, для них разгром семьи в те времена имел негативные последствия в социуме, поэтому при ссорах они уходили к бабушке, матери отца. Метания матери, непринятие собственного провала в семейной жизни, ее опасения, что всё должно закончиться, и даже в какой-то момент она подумывала оставить детей с ним и уйти, начать свою жизнь с нуля, с позором перед обществом, но свободной. В тот период законы диктатуры Франко запрещали развод, и если женщина покидала семью, это рассматривалось как нарушение супружеских обязанностей, что далее негативно сказывалось на ее праве опеки над детьми. В случае «скандального» ухода женщины, «виновной в распаде семьи», детей могли оставить с отцом, а если тот не желал самостоятельно воспитывать детей, то распространённой практикой в консервативном испанском обществе было отправить детей в закрытые католические школы или интернаты. В этом и была вся уязвимость маминого страдания: она осознавала, что в последующем ее дочери будут обречены, у них будут проблемы с замужеством, а также проблемы в обществе за не смиренную мать, и это был груз правды ее души, который не позволил ей уйти.

В этом семейном скандале главную роль сыграл священник местной церкви, который поставил мою маму на место, привел в чувства и отрезвил от душевных мук, ставя ее перед выбором: «Либо развод – и тогда тебе придется самой работать без возможности воспитывать детей и без образования, а это первый шаг в нищету и одиночество; либо смирись с похотью мужской и наслаждайся жизнью за счет мужа, выполняй функцию смеренной жены». Мама пришла в чувство и поняла, что второе выгоднее, но при этом она должна полюбить себя и отойти от эмоций, ни к чему не приводящих, а только лишь разрушающих ее жизнь при утрате статуса в обществе. С этого момента она стала взращивать в себе нарциссизм и циничность, и, могу сказать, довольно успешно!

Началась иная жизнь семьи – пример для общества и воскресной церкви. Хотя всё выглядело иначе, мама взрастила в себе надменность по отношению к окружению, это была ее «холодная месть» за прожитую боль; отец стал очень хорошо зарабатывать, понемногу входя в элиту. И уже спустя некоторое количество лет появились я и моя сестра. Спасение авторитета семьи, при котором отец получил наследника, а мама – отдушину в малютке-девочке, которую в последующем воспитывала иначе, чем других дочек: с ноткой независимой феминистки.

Такова предыстория, которая далее сказалась на моем детстве!

Я спас семью! Говорят, что дети сближают, и это было именно так: в истории моей испанской семьи наконец-то появился сын. Но мама уже представляла собой иную личность – взрослую женщину с навыком выживать в семейном быте и цинично играть на публику пример счастливого брака.

В этом браке «брак» уже пророс в нутро союза…

Во всём этом я – спасатель от загулов отца, причина неразвода и продолжения брачной жизни, без похождений по секретаршам. Скорее всего, измены остались в тени, вряд ли отец перестал погуливать налево, но явно теперь он делал это иначе: более скрытно и не на рабочем месте. Урок для него был пройден: если хочешь казаться прилежным семьянином и войти в элиту, на работе не заигрывай с персоналом и уж точно не заводи любовниц. При этом, пока я еще был маленький, он не проявлял ко мне нежных отцовских чувств, а ждал, когда я подрасту, чтобы со мной можно было ездить на строительные проекты и понемногу внедрять в бизнес и окружение. А пока я лишь спас их всех от позора, давая шанс прожить жизнь иначе, не ломая семью, не разрушая каждую личность в данном конфликте, в том числе моих старших сестер, а попробовать пройти этот этап, показывая обществу, как можно сохранить семью – родить наследника.

Спасатель, да! Далее еще оставался длинный путь: взрослея, постоянно доказывать своему отцу, что я достойный наследник, мужик в ползунках, лучший из всего нашего окружения.

Когда с детства растешь под натиском слова «должен», это переходит в какой-то момент в часть тебя, становится твоим способом самовыражения, а не навязчивой идеей. Начиная с малого детства, не задавая лишних вопросов, я понимал, что должен следить за Монсе, быть мужиком, несмотря на ежедневную жизнь среди женщин, тем более что мама и сестры навязывали мне свои ожидания обо мне как о будущем альфа-мужчине.

«Тэтэ, будь мужиком, помоги мне найти тетрадь. Тэтэ, смотри так не делай, как мой парень, это не по-мужски. Тэтэ, никогда не игнорируй слезы женщин, нам это не нравится! Тэтэ, ты показывай свою силу, меть территорию, когда будешь ходить на дискотеки, пусть все знают, что в нашей семье есть сильный мужик! Не бойся драться! Тэтэ, когда у мужика есть чувство юмора, это классно в отношениях. Тэтэ, парень, занимающийся спортом, – это секси. Тэтэ, помогай маме, не противоречь, ей нужна защита. Женщинам нравится заботливый мужчина, ты же таким будешь?..»

Женские ежедневные лозунги!

«¡Amor o despreció! Me voy o me quedó…»⁶

Вечная любовная дилемма, фоновый шум от женских разговоров…

«¡Todos los hombres son cabrones!»⁷ – знаменитая фраза испанских женщин после пережитых страданий в любви. Именно это я слышал множество раз, лозунг в оправдание женской любви, в отсутствие отца.

«Тэтэ, ты не будешь таким?! Правда?..»

Что я должен был ответить? Мне в то время было всего лишь шесть или семь лет, и я просто положительно кивал головой, не понимая, о чём даже идет речь.

Под заботой мои старшие сестры подразумевали потакать женщине во всём, в какой-то степени служить ее прихотям. Я был ребенком, а вот они уже были в поисках жениха, и конечно, всё, что происходило, я впитывал как губка: их разочарования, злость и разговоры о несправедливости в женско-мужских отношениях. Эти женщины получили бонус от жизни: возможность воспитать удобного мужика для них, для семьи и мамы, так как отец постоянно отсутствовал в моем малолетнем возрасте. Точнее, был занят. Женские ожидания от мужского пола постоянно навязывались мне. У каждой из сестер был свой характер, при этом каждая хотела сказать мне, каким я должен быть, и только Монсе, порой сидя рядом, смотрела на них задумчиво, делая лишь один вывод:

– Мужики – странные и проблемные особи! Мама права!

Монсе слушала маму, только ее, а та навязывала ей стремление быть независимой, так как мужчины неблагодарны в семейной жизни, любить их – значит быть уязвимой, лучше любить себя. И здесь же данные установки подчеркивали своей женской истерикой старшие сестры.

Испанские сериал ежедневной жизни! Никак иначе!

Который далее нам обоим выставил жизненный счет-фактуру, но об этом позже.

Сейчас же я рос в испанской среде, где вечные любовные страдания перерастают в ярость и надменность женщины. Вечный шум, жужжание фраз от сестер на ухо, вечно занятая или уходящая мама, и наша незаменяемая горничная, терпевшая всё это, достойно выполняя свою работу по дому и готовке.

Так продолжалось долго, но всё же есть момент в моем малолетнем возрасте, где я самостоятельно был готов пожертвовать всем, без навязывания взрослых, тем, что у меня есть, ради своего друга.

Альберт

В Испании тех времен, да сейчас в некоторых семьях, поддерживается традиция совместных выходных. Это святое время для отдыха, мы действительно его рассматриваем так, без груза быта или проблем на работе. В пятницу после обеда оставляем всё то, что нас обременяло во время рабочих будней в голове, переходя плавно в наслаждение жизнью, солнцем, морем, друзьями, вкусной едой с бокалом красного вина. Такое состояние понятно лишь нам, мы та нация, которая, при любом начатом конфликте на выходных, выкрикивает оппоненту:

– ¡Es SABADÓ! ¡Cálmate!⁸

Или же:

– ¡Es DOMINGO!⁹

Давая понять, что это не время ссор или выяснения отношений, это время для свободы и наслаждения:

– ¡Tener paz interior!¹⁰

Могу сказать одно: суббота для того, чтобы выключить внешний шум проблем и выпить кофе с утра без спешки; на сегодняшнем языке у нового поколения данное состояние описывается, как «режим полета в самолете». Легкая внутренняя недоступность для окружения и в то же время открытость для наслаждения. В субботу можно прогуляться по магазинам, покушать в ресторане, попить кофе с друзьями и насладиться морским горизонтом, сидя на песке городского пляжа.

Воскресенье – это официально признанный день «тишины», но заключается он ни в коем случае не в скромном поведении на улице; увы, испанский народ виден везде, из-за созданного облака шума, который образуется при обычном ежедневном общении. «Тишина» подразумевает тесный круг самых близких людей, преданных друзей, семью и медленность времени, без часовых рамок и ограничений. Традиция имеет место быть по причине того, что в Испании в воскресенье все магазины закрыты. Абсолютно ВСЕ. Вы не найдёте ни супермаркета, ни магазина одежды открытым для покупателей, все уходят на выходной, сохраняя традицию семейных воскресных обедов, в котором главным блюдом выступает паэлья, ну или барбекю.

День отдыха для всех!

Семьи собираются за общим столом, обед может длиться несколько часов с перекусами, плавно сопровождаясь добродушным общением. Именно в этот день ритм испанских жителей замедляется до минимума, а городские улицы за пределами центра пустеют. Никто не хочет спорить, любое недопонимание быстро сводится к нулю с помощью окружения: подмигивая, бросают фразу:

– ¡E-e-e! ¡No importa!¹¹

И действительно не имеет значения, ведь главное – что все собрались вместе и могут расслабиться, без тематической нагрузки диалога и личных мнений. Мы называем это «внутренним спокойствием»! Которое приобретается с детства и передается по наследству, заложено в испанской ДНК; воскресенье рождается из ощущения: «Все рядом, спешить некуда, можно просто быть собой». И не важно, что накрыто на столе: вкусный рыбный плов или просто чашка кофе с печеньем, главное – тепло общения и отсутствие суеты. Наша гармония испанских выходных для многих странна, но это надо прожить, чтоб понять, насколько жизнь скоротечна в буднях и как мало отводится времени на семью – суть и смысл жизни каждого испанца.

Для испанца семья – это центр Вселенной, вокруг нее строится вся жизнь. Присутствие крепкой связи между поколениями – главная черта нации. Могу сказать, что мы можем жить с родителями до тридцати пяти лет – конечно, зачастую по экономическим причинам, и довольно часть уже женатыми. Это нормально, семьи совместно копят на покупку жилья молодым, складывают все вместе, подготавливаясь уже к взрослой эмансипации на личную жилую территорию. И несмотря на это испанец, взрослый мужчина, будет каждый день созваниваться со своей мамой, и к этому его жена должна относиться с пониманием. В общем, семья для испанца – это не только муж, жена, брат и родители, а огромный родственный клан, и все в нем пытаются продолжать поддерживать тесную связь. Хотя на сегодняшний день, из-за туристического бума, эмигрантов и модернизации общества, наличия смеси культур, всё реже встречаются такие сплоченные традициональные испанские семьи. Но в моем детстве испанская семья выглядела именно так: тесная родственная община.

И не важно, что происходило между супругами; брак тех времен считался вечными узами, без возможности уйти, расстаться, развестись. Поэтому каким-то странным образом два человека оставались вместе до конца, несмотря на измены, боль, предательство, разочарование или публичный позор. Не могу сказать, что сегодня я нахожу приемлемым и нормальным терпеть, жертвовать, испытывать моральную боль и при этом оставаться рядом с тем, кто когда-то тебя предал, но принять как факт, что это было, согласно тому времени, я могу. Именно так и выглядела моя родительская семья: счастье на фотографии «Шесть прилежных детей и счастливые улыбающиеся супруги».

Мнимая идиллия для посторонних глаз.

Моя семья жила в красивом, из красного кирпича, многоэтажном здании, построенном моим отцом в конце шестидесятых годов, до моего появления на свет. Несмотря на то, что принято для неместных представляться «барселонцами», на самом деле мы из города Бадалоны, откуда на машине приблизительно двадцать минут до Барселоны и творений каталонского архитектора Гауди, которые стали для этого города душой. Бадалона в те времена считалась прекрасным городом на побережье, с длинным пляжем и чирингито – множеством небольших пляжных баров. Главным отличием тех времен было то, что именно здесь жили многие футболисты знаменитого на весь мир клуба «Барселона», и это было по простой причине: отсутствие туристов, что разрешало спортсменам решать свои бытовые вопросы без прицельных ежеминутных взглядов фанатов.

Отец оставил себе весь верхний этаж в новостройке с большой террасой, которая была вокруг квартиры, предоставляя красивый панорамный вид на море с одной стороны и на горы с другой. Моя мама, конечно, была в восторге: элитное жилье, брак начинает выходить из эмоционального кризиса, свекровь больше не вторгается в их отношения с мужем. Теперь она может иметь вес в домашнем быту, никто больше не будет критиковать ее и говорить, как надо вести себя с мужем. Думаю, это было сложно для мамы: слушать до сорока лет, как мама твоего мужа ежедневно одергивает тебя или говорит, как себя вести, заранее зная, что ее сын был неверен супруге. Результат: циничность свекрови вросла в плоть моей мамы и стала зеркальным отражением ее поведения, но теперь в более лучшей манере (я бы сказал: расчетливее).

Надо дать историческую ремарку: до моего появления на свет моя мать и отец жили на одной жилплощади со свекровью и тестем. Отношения между женщинами были сложные. Но ранее так было принято жить, не чуждаясь.

И вот квартира двести квадратных метров, новостройка, четыре взрослые дочки, и теперь есть второй шанс на счастливый для общественной «картинки» брак с двумя младшими детьми, для элиты показатель стабильности семьи и крепких отношений людей, умеющих выходить из кризиса. Муж наконец приобрел наследника. Супруги, умеющие вести себя в обществе, давая пример, при этом имеющие две параллельные жизни внутри семьи, наконец могли позволить себе собирать близких и друзей у себя дома, на террасе наслаждаясь пейзажами. Новый этап благосостояния семейной элитарной жизни!

В выходные дни ко мне приводили двоюродного брата Альберта, мы были с ним погодки и понимали друг друга в игре, нам было весело, это был первый друг по моему строительству зданий из кубиков и просмотру мультиков с супергероями. Я обожал супергероев, спасателей, он же просто сидел со мной рядом и смеялся над моими шутками. У него не было такой элитной жизни, как у меня, и я это чувствовал. Бывает так, что между мужчинами без слов и представлений возникает дружба, с первого взгляда становится понятно, кто есть кто. Именно так и было с нами: казалось, что мы одно целое. Не знаю теперь, Альберт мне подыгрывал, понимая, что мы богаты, или это были реальные открытые отношения? Хотя теперь уже не важно. Дело в том, что мы всегда играли и делали то, что я решал и хотел, немного цинично пользуясь его податливостью. Эгоистично с моей стороны, но это были моя территория и мои правила, которым Альберт никогда не перечил. Мне было удобно и комфортно с ним, и мы вместе:

Играли! Строили! Смеялись!..

Каждые выходные я ждал его прихода, он был добрым и открытым в общении ребенком, не зануда или плакса, не задира. Единственный моего возраста маленький мужик, с которым у меня был шанс ребячества, быть пацаном в спортивных шортах. Весь фоновый женский шум уходил, когда на пороге появлялся он.

Но всё же жизнь распорядилась иначе…

Мне было семь лет, когда Альберт всё реже стал приходить к нам на выходные. Сначала мне говорили, что он заболел, но обязательно, когда выздоровеет, вновь придет. Но после, по прошествии долгого времени, мой отец, пожав плечами, сказал, что вряд ли мы дальше будем играть вместе. Мое сознание не понимало причин такого резкого изменения моей жизни на выходных и потери единственного друга-мужика. При этом мой отец пытался неоднозначно для меня объяснить причину, вечером за ужином, аккуратно обращаясь ко мне:

– Тэтэ, Альберт скоро от нас уйдет, к сожалению, никто ему не может помочь в этом, у него сложная болезнь, и врачи сказали, что скоро всё закончится… – сухо проговорил отец, оперируя столовыми приборами над тарелкой, как-то между прочим.

– А могу ли я что-то сделать? Я хочу играть с ним…

– Сын, нет! – покачал головой отец.

Я встал со стола и побежал в комнату, молча собрал все свои кубики и чертежи в коробку и притащил к столу на кухне:

– Вот, держи, отдай в обмен на нашу дружбу богу!

– Тэтэ, он умирает… – сквозь слезы сказала мама.

Монсе сидела молча и смотрела на меня.

Все понимали, насколько я был привязан к Альберту. Ведь я был готов расстаться со своими кубиками, лишь бы продолжать быть рядом с ним.

– Если я дам богу мои лучшие игрушки, он вернет мне Альберта?! – спросил я у отца, смотря ему в глаза настойчиво и решительно.

– К сожалению, нет… – ответил отец.

– Тогда я больше не хочу ходить по воскресеньям в церковь. Это несправедливо: я даю всё, что у меня есть, и он не может дать жизнь Альберту? – впервые, сквозь суровость взгляда, заявил я.

– Тэтэ, успокойся, у него лейкемия, это неизлечимо, – повторял отец, пытаясь взять меня к себе на колени. Такая нежность от него была впервые, ведь он всегда немного держал дистанцию, говоря, что я должен подрасти, чтобы у нас появились общие интересы. А тут решил взять на руки с жалостью в глазах.

– ¡Basta! ¡Me voy!¹² – выкрикнув, я резко развернулся, откидывая его протянутые руки в стороны, и направился прочь из кухни.

Мне было очень жаль Альберта, но я не хотел показывать это на публике, а просто фирменным, как солдат, шагом ушел к себе в комнату, оставив коробку рядом с кухонным столом.

С того момента всё потеряло смысл: я оставался среди женщин, один, понимая, что не могу ничего сделать ради двоюродного брата.

Бессилие – это состояние жесткости детской реальности.

Это время было переломом рутины ребенка и первым столкновением со своей тенью – спасателем. Отдать всё ради, в какой-то степени, личной выгоды, так как мое эго желало продолжать свои выходные в компании Альберта, а не Монсе.

Замечу лишь одно: я хотел в обмен на свои кубики получить обратно удобного мне друга. Никто не говорил о возможности обмена, но я был навязчив и думал, что только так можно получить желаемое: путем обмена. При этом я чувствовал неблагодарность всех, кто видел, что я жертвую кубиками, и ни слова об этом не сказал. Я ожидал хотя бы минимальную похвалу моему детскому жесту – например:

«Как благородно Тэтэ!»

Или же:

«Ты такой герой, жертвуешь своими кубиками ради друга. Молодец, сын!»

Дело в том, что те чувства не были слезами ребенка, скорее злостью и непринятием факта смерти. Страх это не вызывало, но я искренне считал, что мог договориться с богом о спасении Альберта, откупая его жизнь своими игрушками – кубиками для строительства. И когда мне сказали «нет», впервые, я не мог понять, что я сделал не так. Именно это происходило внутри:

Конфликт с самим с собой!

Я был удобным сыном, ходил на воскресную службу в церковь, вел себя так, как ожидали католическое общество, мать и отец, не перечил и был занят своими строительными проектами, постоянно выслушивая наставления сестер, каким должен быть я в будущем мужиком, подогревая мое сознание навязчивыми фразами:

– Как повезет той, кто будет твоей женой! Ты будешь для нее лучшим! Она должна будет ценить это!

Ежедневное жужжание старших сестер мне на ухо.

Мама, вечно надменно смотрящая на меня, почти всегда занятая в своих заботах: парикмахерская, покупка одежды и еды, присмотр за работой горничной. Сказать честно, как домохозяйка это была идеальная женщина! Всё было идеально и под ее контролем: дом – «музей», дети одеты «с иголочки», и она элитная жена перспективного мужчины. Мама смогла из просто любящей жены сделаться под стать отцу, не по образованию, а по тем выстроенным канонам католического испанского общества. Она умело вела буржуазную беседу, парировала в темах, где не понимала ничего, до того, как ей зададут провокационный вопрос по данной тематике, спокойно переключаясь в беседе, умело сглаживала для себя опасные углы, чтобы не дай бог не показаться глупой женой. К нам с Монсе было такое же отношение, хотя малютка-дочка была в приоритете. Мама воспитывала ее под себя, то есть как дочь, которая ей будет удобна, и в то же время реализовывала в ней то, чего сама не смогла достичь: феминизм свободной, самодостаточной, не зависимой от мужского пола женщины.

Мама хорошо играла на пианино, поэтому Монсе с детства знала ноты и подпевала под ее аккорды. Видя в дочери талант певицы, мама продвигала ее на сцену, начиная с церковного хора.

Со мной же ее отношения были другими: я сын, она воспитывала во мне удобность, всегда повторяя, отдергивая меня, фразу:

– Тэтэ, не делай так, неприлично, не по-мужски!

В ее понимании я должен был превзойти все ее ожидания от мужчин. Пройдя конфликт со свекровью, она решила отразить то же самое со мной, а точнее – привязать меня к своему мнению, «к пуповине», устроить будущую зависимость от себя как матери. Скорее это была месть отцу за его мать. Поэтому в нашей семье это было так: с Монсе она добродушна, со мной немного надменна, поцелуй лишь в обмен за дело. То есть я должен был выделиться, чтобы наконец увидеть ее довольную улыбку, так она как бы мстила окружающим за свой прошлый позор угрозы развода.

«Смотрите все, какой у меня сын! Не то что ваши неудачники!» – улыбаясь, хлопала она по-царски в ладоши, наблюдая мою игру в футбол на школьном поле в субботнее утро.

В этом была ее месть всем: в конце концов появился наследник, секретарша ушла из жизни мужа в пустом проигрыше, муж постепенно стал подниматься на олимп строительного бизнеса. Мама понимала, что теперь ей действительно выгодно оставаться в браке, а не пытаться работать в магазине и стать обслуживающим персоналом из-за амбиций обманутой, «рогатой» жены, здесь же у нее статус и «вкусная» жизнь:

«Зачем снижать планку после сорока лет, не правда ли?..»

Прошла неделя моего самобичевания, после которой всё стало меняться. Альберт остался лишь на фотографии – единственная печать о том, что он когда-то был со мной. Я стал немного ехидничать над старшими сестрами, прошла моя прилежность, во мне проснулся шут, понемногу, с помощью врождённого чувства юмора; я выходил из своей комнаты и словесно подстегивал старших взбалмошных сестёр, принимая правду мужской детской жизни: женщины – это моя домашняя среда обитания, позволяющая мне, как младшему брату или сыну, шкодничать, развлекаясь, уходя от того чувства одиночества и несправедливости судьбы быть одним среди «mujeres»¹³.

Моя щедрость в ответ не была оценена, что лишило меня всякого смысла быть удобным для окружающих.

При этом я всё равно старался показать свой сильный мужской характер в школе, решая, что это, несомненно, лучший выход в поиске друзей. Всё, что раньше я строил из кубиков, было забыто, время сменило интерес, началась школа. Бизнес отца рос, у меня появлялась модная одежда, теперь в школе была иная атмосфера, нежели с монашками, здесь все были вместе: мальчики и девочки. Поэтому, конечно, я хотел выделяться, тем более что мои старшие сестры ранее, с пеленок, навязали мне примерную статистику ожиданий девочек от мальчиков, и именно эти знания я успешно использовал, несмотря на такой юный возраст. В то же время я стал защитой для Монсе, ее верным и сильным покровителем в школе.

Насколько изменчив мир во времени… Декады разной жизни.

Сегодня понимаю ту трагедию брата отца, заключавшуюся в утрате собственного маленького сына из-за рака крови. В те времена медицина не обладала такими знаниями и технологическими возможностями, как сейчас. Сегодня благодаря современным протоколам терапии лейкемия в большинстве случаев излечима, конечно, если диагностика болезни была произведена своевременно. Но тогда, в семидесятые, это был смертный приговор. Моей детской реакцией была купить жизнь, заключить сделку с богом, быстро решая проблему болезни Альберта своими строительными кубиками, не понимая всю серьезность болезни. Я не видел его больше, ни больным, ни в больнице, ни на похоронах; он просто исчез из моей жизни.

Странное состояние, когда последний раз казалось, что наша дружба нескончаема.

Элита, Тагаманент

Мое отрочество было моментом триумфа отца в строительстве: максимум материальных достижений и лучшая семейная жизнь для очередной фотографии.

Те, в чьей крови живет элита, а в мечтах – чертежи задуманного будущего.

Обычная средняя школа недалеко от дома, новые друзья, всё это разбавляло мой ежедневный быт взрослеющего мужчины, выходящего в социальную среду испанских элитных детей, всё дальше от истеричных монашек. Старшие сестры навязывали иные установки подрастающему мужчине, всё чаще слышалось от них циничное заявление:

– Твоя будущая девушка должна ценить тебя! Ты – Крущенс! Ей повезет!

Крущенс – наша фамилия. Теперь ее знали все в Бадалоне: известность и признание, в том числе у многих высших барселонских элит она была на устах, можно сказать, становилась весомой. Мой отец был одним из основателей знаменитой в то время строительной компании «PROINSA», выделяющейся своими региональными застройками по всей Каталонии, преимущественно в гражданском строительстве и на жилых объектах. Клиенты всегда знали, что название нашей компании – это штамп качества на построенном ею здании. Мой отец был учредителем данной компании наполовину с другом нашей семьи, бизнес шел в гору, хорошая слава, качество и престиж. Именно поэтому наша семья стала жить намного лучше, рестораны были уже на ежедневной основе, а также новые покупки модных вещей для всей семьи в знаменитом в те времена, а также существующем по сей день торговом центре El Corte Ingles на площади Каталония, в центре мегаполиса Барселона.

Мама была в восторге, что может чувствовать себя человеком голубых кровей при входе в этот многоэтажный универмаг. Абсолютно все продавцы знали, кто зашел в холл тратить деньги мужа – сеньора Крущенс. Перед нами просто выплясывали продавцы, чтобы угодить нашему вкусу в выборе одежды, а наличие безлимитной карты универмага давало нам возможность закрыть целый этаж лишь для себя, спокойно расхаживая и примеряя вещи. Такой эксклюзив безлимитной карты универмага был только для богатых жен каталанских мужей.

Именно поэтому мама часто напоминала мне, что я должен быть благодарным за то, что дает нам отец. Слово «благодарность» появилось навсегда в нашей семье, как нестираемое пятно детского долга. Эта родительская манипуляция «ты должен» (сказать спасибо родителям, преклоняться перед ними и не противиться их воле) начинала давить на мою психику. Ужасное ощущение, к которому со временем привыкаешь, взрослея, не замечаешь и не ощущаешь, а просто принимаешь будущий долг, который нужно будет вернуть родителям. Старшие сестры пользовались безлимитной маминой картой, покупая только самые люксовые вещи тех времен, чтобы высокомерно блистать перед подругами. Клеймо недостатка в средствах, пережитого ими в их детстве, отпечаталось на вседозволенности при «новых» деньгах отца.

Теперь же могу заметить одно: я не знал, что такое открытый конфликт родителей, каково это – жить с бабушкой под одной крышей, видеть, как она унижает мать или как папа не приходит домой, потому что пышная грудь секретарши заставила его остаться в офисе до полуночи. А вот старшие сестры – их детство было именно при этом, и именно поэтому смена статуса отца и деньги помутили некогда здоровый рассудок их всех, не задевая лишь меня и Монсе. И вместе с тем они воспитывали нас, именно здесь и была заложена фраза: «Ты должен быть благодарен», это впитывалось в наше с Монсе нутро давящим на сознание окружением.

Я появился на другом этапе родительского брака, уже после их сорокалетнего возраста, с прошедшим ранее общественным позором и в какой-то степени их зависимости от родителей отца. Видимо, поэтому во мне еще в утробе матери заложилась матрица маминых противоречивых чувств: спасти семью, пожертвовать ради детей своей свободой, гнев за прожитую боль и скрытая месть отцу, агрессия от принятия безвыходного женского положения в диктаторском обществе. Этот колорит эмоций был во мне, постоянно меняющийся своей чередой, и я познал его на определенных этапах моей мужской жизни.

«Я был тем, кто спас их брак, и я был тем же, кто должен взамен быть благодарным!»

Настал этап новой родительской совместной жизни, признанный элитой, и теперь старшие сестры приобрели новые качества демонстрации новой жизни, постоянно показывая надменность по отношению к малоимущим подругам, быстро приобретая навыки брезгливости и высокомерия. Крущенс – это фамилия, которая при произношении в публичном месте имела вес. В любом ресторане появлялось место для нашей многодетной семьи, билеты в театр или кино приобретались по блату, и здесь же нам выделялись лучшие места на трибуне футбольного стадиона FC Barcelona. Я имел возможность зайти в раздевалку футболистов и даже познакомиться с самим Марадоной, звездой футбола того времени!

Всё это давало тот изысканный элитный статус, который так любят каталонцы. При этом мои старшие сестры своими советами буквально выбивали из меня мое простодушие ребенка, постоянно навязывая:

– Мы особенные! Мы семья Крущенс!

Все остальные должны быть или нам под стать в элитарной жизни, или играть по нашим правилам, не перечить и быть удобными. Вот что произошло в моей испанской семье во времена взлета на олимп миллионных доходов отца.

Я ходил в школу не за знаниями, а чтобы повеселиться, поиграть в футбол и повыпендриваться перед другими такими же, как я, элитными пацанами. Единственное, чем я отличался, так это не боязнью замазаться в пыли или грязи, то есть мог и кулаком ударить в ответ за грубость, и так же испачкаться землей во время игры в футбол. Я не перестал быть мужиком, принимая «фи»-манеры. При этом уже тогда я однозначно понимал, что такое деньги; несомненно, это начинает сказываться на поведении детей, хотя надменность не вошла в меня, разграничивая пространство на деньги и ребячество. В отличие от других моих школьных друзей, я не боялся стыда перед классом за выговор от учителя. Моя походка была похожа на медвежью, мой торс был крупным и крепким, широкая спина, хорошая осанка и всегда руки немного сжаты в кулаки. Своими зелеными глазами я выделялся среди моих ровесников с карим испанским жгучим взглядом, у меня были русые волнистые волосы длиной по плечи, которые со временем стал темнеть в контраст с немного смуглой кожей. Испанец-каталонец, который больше был похож на югослава, нежели на знойную марокканскую смесь.

Почему марокканскую?

Потому что всем известно, что мы вечно сражались с нашими соседями марокканцами за территорию и оккупацию. Именно поэтому я думаю, что среди нас застрял «мачизм» и некий генетически закрепившийся внешний вид: темно-шоколадная кожа, карие глаза, вьющиеся волосы. Давно ушедшие многовековые межрасовые конфликты наложили огромный отпечаток на нашу культуру и облик. Сегодня мы демократическая страна, с жестким криком «истерического» феминизма и с вечным конфликтом эмансипации Каталонии от Мадрида. Циничность цикличности жизни; в этом надо родиться, чтобы понять, по крайней мере прочувствовать первопричину всей этой общественной «тревоги» и неопределенности.

Мое детство попало как раз-таки на исторический переход от диктатуры Франко к парламентской демократии и конституционной монархии, династии испанских Бурбонов. Мы, каталонцы, ценим статус страны как королевства, при этом не зависимы от нее, ну или стремимся отделиться.

Весь этот процесс обретения новых дозволенных регалий социальной жизни общества, где женщины уже могли самостоятельно выбирать себе мужа и строить профессиональную университетскую карьеру, мы проходили в статусе элитной семьи Крущенс. Мама не жалела финансовых трат на лучшую еду, мебель и одежду, при она не задумывалась о важности получения детьми высшего образования, так как с ее стороны не было даже намека на оплату обучения в элитном университете. Честно говоря, она просто не настаивала на этом, тратя деньги отца; в ее планы входили иные приоритеты, нежели задуматься о как минимум среднем техническом образовании для старших дочерей. Взросшие в ней надменность и некая отверженность показывали ее глупую натуру по отношению к выбору материальных приоритетов жизни семьи. Зная, наверняка понимая, что новое общество требует, чтобы женщины получали образование и изучали иностранные языки, мама даже не затрагивала дома данную тему, во избежание экономических трат.

Единственное, что она поощряла, – это работу. Поэтому старшие сестры искали работу, благодаря статусной фамилии отца, и в офисах друзей семьи для них всегда находили место секретарши: чай, кофе, покуривание на террасах офис-центра и немного канцелярской волокиты плюс хорошая зарплата. Они откладывали деньги и оплачивали свои курсы по бухгалтерии или менеджменту, при этом продолжая жить с родителями.

Странно, не так ли?! Войти в элиту – и не дать высшего образования детям…

Видимо, маме не хотелось тратить деньги на то, что уже потеряло смысл, ведь она понимала, что девочки и так (спасибо отцовской фамилии) достойно выйдут замуж. Скорее в ее сознании это звучало так: пусть будут благодарны за это, ведь когда-то могли оказаться в приюте, если бы она тогда развелась с ловеласом мужем.

Я не осуждаю мать, тогда она делала так, как позволял ей рассудок, как смогла адаптироваться после пережитого разочарования в муже и в семейной жизни. Взращивая в себе нарциссизм, отодвигая агонию и злость в тень, защищая себя от женской боли, которая только бы разрушала ее изнутри. Эта толстая кожа надменной испанской сеньоры помогала ей быть принятой в кругах элиты, парировать в разговорах и не задумываться о завтрашнем дне. Такие были времена, и это имело место быть не только в моей семье.

Я так думаю?..

Теперь же я наслаждался всем изысканным, и в то же время мне всегда хотелось больше эмоций, но именно родительского участия в моей жизни, нежели материальных вещей.

Элита тех времен имела моду отдыха во второй резиденции на выходные и в праздничные дни, каникулы детей. Буржуазия выбирала традиционно престижные пригороды на побережье для тех, кто любит солнце, море, пляж, или горные пиренейские городки, где в августовской ночи сохранялась природная прохлада. Теперь, при экономическом достатке, мой отец мог позволить себе купить дом подальше от моря.

Конечно, он выбрал максимум, не отдаляясь от элиты, а в корень входя в ее состав, предпочтя каталонскую деревню – Тагаманент. Место «крем де ла крем», каталонской элиты того времени.

Вряд ли ее можно назвать деревней, так как это слово звучит немного дешево и постыдно, чем это место было на самом деле: там была эксклюзивная зона отдыха для каталонской элиты, расположенная в горах Монсень. Шикарное горное убежище для узкого круга представителей зажиточной банковской и династийной буржуазии. Я бы назвал это элитарным каталонским поселением семидесятых годов.

Тагаманент – это оазис моих ночных сновидений, оставшийся по сегодняшний день в моем сознании.

Сегодня это престижная местность, входящая в состав природного парка. В конце семидесятых и начале восьмидесятых она была не просто местом отдыха для моей семьи, а символом причастности к политической и финансовой элите Каталонии. Молодежь и дети из таких семей представляли собой очень специфическую прослойку – это были дети «каталанского истеблишмента». И в этом составе был я, нас называли «Los niños pijos» ¹⁴.

Теперь же пояснение к термину: пихос – это молодёжь, имеющая качественные вещи, которые подчеркивали статус (например, марки Lacoste), кашемировые свитеры, накинутые на плечи, брюки чинос и мокасины. В основном обучающиеся в лучших частных школах Барселоны, чтобы продолжить семейный бизнес или банковское династийное дело семьи. Особая прослойка людей, в среде которых кастовость имела огромное значение. Досугом выступали два вида спорта: теннис и верховная езда.

Единственное, во что вкладывался наш отец, так это в теннис, понимая, что это даст хорошие связи на будущее. Уметь сыграть теннисную партию, при этом не обидев оппонента, и порой проиграть – это искусство выстраивания взаимоотношений и рабочих связей на перспективу. Именно поэтому на нашей территории дома, помимо огромного бассейна, напоминающего озеро, был теннисный корт, с отдельными душевыми кабинами и раздевалками. В доме же было два камина: один в зале, другой на кухне – для приготовления курицы, поросят, плова или просто чтобы поджарить хлеб на ужин.

Дом был шикарный, одноэтажный, похожий на американское ранчо, с небольшим озером и плавающими в нем маленькими золотыми рыбками, также имелась породистая собака овчарка, гуляющая по трем гектарам личной территории. И две гувернантки: одна для уборки, другая для готовки.

Жизнь удалась для моего отца!

Именно здесь последующие годы моего взросления оставили отпечаток в моей душе: несправедливость и покой. Два противоречия: я был счастлив именно там, и в то же время то, что произошло далее, было несправедливо по отношению к моим усилиям как сына-спасателя.

Будние дни мы проводили в Бадалоне, Монсе и я ходили в одну и ту же школу. Там у меня появился верный друг Эдгард, сын обычного облицовщика-плиточника, при этом он всегда выглядел как один из элитных детей. Эдгард обожал моду и постоянно выпрашивал у родителей новую одежду, это было его первостепенной необходимостью как личности. Надо отметить: он был одет как манекен из витрины!

И только перед игрой в футбол он передавался в старую потрепанную одежду, чтобы позволить себе свободу мужских диких чувств и адреналина. Именно благодаря игре в футбол мы сдружились: оба мечтали попасть в знаменитый клуб «Барса», зная наперед, что мой отец имеет там связи, поэтому занимались с тренером и входили в состав городской футбольной команды «Junior Badalona».

Деньги, всё решают деньги даже в FC «Barca»!

В восемь лет я уже входил в команды детей, занимающихся футболом на международном уровне. Однозначно, это в большей степени заслуга моего отца, нежели мой талант ударять по футбольному мячу и забивать гол в ворота противника. В строительном бизнесе приобретается много полезных знакомств, одно из них было – Тенте Санчес, остальным он известен как Хосе Висенте «Тенте» Санчес Фелип. Въезжая в престижную квартиру элитной пятиэтажки, мой отец продал знаменитому футболисту Тенте квартиру ниже нас этажом, с той поры между нашими семьями завязалась дружба. Поэтому у меня был допуск в раздевалку к футболистам клуба «Барса», Тенте после матча проводил меня к ним, и я наблюдал за знаменитостями с дистанции один метр. Наши семьи сдружились, деньги дают множество возможностей, в том числе быть за кулисами у известных личностей.

Однажды мой отец спросил у Тенте, как показать меня тренерам, пройти вступительные испытания, ну и в том числе чтобы я играл там, всё же статус нашей семьи может позволить внедрить сына в большой футбол. Тенте единственное что ответил:

– Хосе, у них там такая текучесть и ежедневная очередь из наивных детей. Сам понимаешь, что его возьмут, он поиграет пару месяцев – и его заменят. Это больше похоже на исполнение мечты ребенка, нежели на реально профессиональную карьеру будущего серьезного футболиста. Лучше отправь его в CFA Espluguenc, это вторая, «скрытая» школа, куда наведываются тренера из «Барсы», там больше шансов у Тэтэ, ну и съездит в Италию на международный чемпионат, летом.

Вот реальный совет профессионального знаменитого футболиста, с намеком, что всё можно купить, при этом сохранить психику ребенку с более долгой перспективой, который был правдивым. Однозначно, это так и есть даже сегодня: в «Барсу» можно попасть только через контакты, ну и иногда они берут одного «бедного мальчика» и взращивают из него звезду для того, чтобы подпитывать детскую публику надеждой, что «даже обычный дворовый футбол может стать дорогой в миллиардеры». Хорошая тактика, когда знаешь, что бедных больше, чем богатых, и что «быть замеченным» – это путь к славе; так стимулируют фанатов: маркетинговый ход.

Чем трагичнее история нового избранного из закоулков футболиста-«бедолаги», тем более продаваемыми будут билеты на матч. Лозунг клуба, немного от меня с сарказмом: «Играй в дворовый футбол – и, может, однажды ты будешь одним из тех избранных элитных футболистов».

Когда мой отец сказал, что я буду играть в восемь лет в профессиональном клубе, что фамилия Крущенс значима и завтра мы едим на «смотрины» с Эдгардом, я был счастлив, как и любой другой ребенок. Эдгард тоже поехал, мой отец договорился за двоих, с его деньгами и статусом двери в клуб были открыты заранее. Вот так я попал в престижный футбольный клуб, просто папе было выгодно показать элите спортивного наследника, тренирующегося в знаменитом CFA Espluguenc.

Я не должен был проходить сложный отбор, стоять за дверью кабинета и ждать, что скажет тренер, НЕТ, мы приехали на футбольное поле клуба, мой отец зашел с нами, пожал руку директору и сказал:

– Я Крущенс, приехал от Тенте, он порекомендовал Ваш клуб для моих парней.

И всё. Мы вошли в состав команды и приступили к вечерним тренировкам. Это то, что дают деньги, большие деньги. Я рос в элите, ее связях и ее «запахе»:

– Возможно всё!

Отец выстроил мне рутину среди недели, внедряя меня в среду пацанов, отстраняя от навязчивых сестер, наверняка чтобы я начал заводить престижные контакты, ведь тот, кто был в этом клубе, в будущем может стать знаменитым, что несомненно важно учитывать. В карьере важны не только ум и диплом; здесь, в Испании, важны контакты с полезными, весомыми людьми в обществе.

Тем же летом, не успев внедриться в футбольный клуб, мы поехали на неделю международных соревнований в Италию, что для нас с Эдгардом было максимумом детских впечатлений. Мой отец также присоединился к поездке, и это позволило нам не спать, как все, в ангаре с двухъярусными кроватями и общими душевыми, а находиться в лучшем отеле или же ночевать в домах у зажиточных итальянских семей. Дело в том, что мой отец на трибуне общался с родителями спортсменов из противоположных команд (видимо, для бизнес-партнерства для капитальных инвестиций), а после матча нас зачастую приглашали домой на семейный ужин. Надо заметить: когда тебе восемь лет, нет границ в обретении новых друзей, поэтому я быстро находил общий язык с итальянскими детьми и на следующий день вполне спокойно играл против них на футбольном матче.

Сегодня мне это кажется хорошей стратегией отца по расширению бизнеса и привлечению иностранного капитала, но тогда, в малолетнем возрасте, мне это казалось искренним вниманием ко мне: наконец-то отец со мной.

Очень важный нюанс всей этой футбольной истории: именно здесь наша семья познакомилась с Массимо. Это известный итальянский мафиози, тогда еще в молодом возрасте и с началом своей карьеры в бизнесе отца, представитель семейства Челлино, который не раз подвергался в последующем судебным преследованиям по делу строительства стадиона «Is Arenas». Странное стечение обстоятельств и сплетение его истории с судьбой нашей семьи. Тогда я был мал, и единственное, что помню, так это лето, когда итальянская футбольная сборная приехала на международные соревнования в Барсу. В этом также участвовал мой отец, он организовал барбекю для детей у нас в доме в Тагаманенте. Это было следующее лето после нашего чемпионата в Италии. Огромный автобус, битком наполненный итальянскими пацанами-футболистами, приехал к нам в загородную резиденцию, чтобы провести тут весь день, покупаться в бассейне и отведать блюда испанской домашней кухни. Наш дом был похож на летний лагерь скаутов. Пока все дети наслаждались солнцем и купанием, итальянские тренеры и представитель нашего клуба общались с моим отцом. Далее я увидел, как к нам через калитку заходит Массимо! Эти воспоминания всплывают и сейчас, так как после я, как и все, повзрослев, читал знаменитые скандальные публикации о «мафиозном и коррупционном Массимо» в местных газетах.

Темная сторона денег! Все всё знают, сидят за одним столом, при этом никто никого не выдает! Массимо был в Тагаманенте, среди каталанской элиты политиков, строителей и банкиров. Я как свидетель это видел.

Интересная жизнь ребенка, для которого всё было возможно, к сожалению, с пользой для знакомств и бизнеса отца. Именно поэтому, когда я размышляю и анализирую сегодня свое прошлое, мне порой непонятно: я был любимым долгожданным ребенком или всё же во главе угла отношения моего отца ко мне была именно его выгода и амбиции для расширения капитала фирмы. Он давал мне то детство, которое другим казалось «золотым», и в то же время во всем фонила его эгоцентричная выгода как бизнесмена. Даже в моей истории с футболом и элитным клубом тоже присутствовала бизнес-связь отца, хотя тогда я наивно думал, что это была родительская любовь. Он хотел олимпа и дерзко шел к нему, используя сына и спорт, ведь тогда был момент возможностей, когда все границы расширялись, строительство набирало обороты, экспансия общества и новые территории на заселение по побережью разрастались новыми инвестиционными возможностями. Мой отец попал в строительный бум 80-х, в поток экспансии в момент формирования нового политического этапа в развитии экономики страны, ему было далеко за сорок лет, и зная, что такое безденежье, он точно понимал, что ставки большие, и именно поэтому шел напролом, ни теряя ни минуты впустую. Используя даже такой нюанс, как «хотелка» сына поиграть в футбол, отец шел туда, где можно расширить бизнес и завязать новые перспективные контакты, зная, что Тэтэ не подведет – максимально выложится на футбольном поле. Его установки перед игрой были такими:

– Тэтэ, не подведи, здесь лучшие представители Барсы.

Я выходил на футбольное поле в юном возрасте, с большим грузом ответственности «папе на радость», думая вполне справиться лишь с этим, видимо, потому что иного я не познал. Я уже был «сыном Крущенс» и знал, как нужно вести себя в среде элиты. Это была моя родная, знакомая среда, где родители холодны и при этом у тебя есть всё, что душе угодно, и не просто в достатке, а в излишестве. Ровно до семи лет играя в кубики в одиночку и по выходным с Альбертом, при фоновом шуме женских разговоров, я был тем, кем хотел, спокойным ребенком, при этом у меня не было сближения с отцом, потому что, к сожалению, работа у него была на первом месте. Теперь же, когда я перешел рубеж семи лет, он наконец-то был со мной, в футболе. Конечно, я наслаждался этим, как и любой другой ребенок («Папа рядом!»), наивно веря, что это его интерес лично ко мне. Сегодня этот момент в моих глазах стоит под вопросом: было это реальными отцовскими чувствами или же тактикой бизнесмена, с помощью которой сын получит сближение, а он – выход на еще более перспективный уровень испанской элиты: большой футбол, интервью и мировое признание. Пока ты маленький, до семи лет, ты не осознаёшь, что такое деньги, какую власть они дают; тебе кажется, что игрушки появляются просто так, да и много не надо: поесть, поспать, спокойно погулять, поиграть. Нормальный мир ребенка, которому в силу возраста еще не понять, что дает высший иерархический статус. Смерть Альберта разделила мою жизнь на первые два этапа: «я и кубики» и «я сын Крущенс». Теперь этап школы, знаменитость семьи Крущенс среди учителей, тренеров, друзей. Я спокойно перешёл из одного состояния в другое, приобретая навыки детей «pijo»¹⁵ и так же с чувством:

«Должен!»

Отец смотрит, как я, играя на футбольном поле, в благодарность за потраченное им время, должен выложиться физическими силами на сто процентов, доказывая свою любовь и благодарность за его возложенные на меня надежды. Моя игра должна быть сильной, таким образом я оставался бы дольше в клубе, что пропорционально увеличило бы круг знакомств для моего отца. Теперь, когда мне за пятьдесят и я сам отец, я вижу свое детство омраченным алчным самолюбием отца. И это были только первые его шаги в использовании меня, единственного сына. Такую цену за элитный престиж мне пришлось заплатить. Единственное, что радует и облегчает сегодняшнее бремя той двуликой жизни ребенка, что я этого не видел и не понимал, наивно веря, что это нормальные и здоровые отношения между сыном и отцом.

Именно поэтому я часто напеваю сегодня себе песню «Эсмеральда» из мюзикла «Нотр-Дам де Пари». Моя жена чувственно и порой комично обыгрывает это, подпевая за каждого героя, зная всю историю моей жизни, особенно дерзко вскрикивая тонким голосом, когда партия доходит до третьего персонажа, который не влюблён в дерзкую цыганку, а наоборот для него это лишь очередное увлечение, способ удовлетворить тщеславие, потому что он внутри был трусом. Третий герой желал статуса в обществе, что ярко отражает суть моего отца. Именно здесь веет глубиной наших отношений с моим отцом: он пользовался моей невинностью в пользу себе и своему бизнесу, его алчная сторона – низость души. И главное – этот герой не умер, как другие, спасая невинную цыганку, а наоборот отошел от этой истории, скользкий тип… со временем мой отец сделает со мной то же самое. Подставит меня, как щит, при этом спасет свое дряблое эго.

Но об этом после…

Его честь – лишь блеск его костюма из Cort Ingles…

Возвращаюсь к рутине моего детства. Буднями до четырнадцати лет были школа, Эдгард и футбол.

На выходных я уезжал в Тагаманент, к элите. Здесь же у меня тоже появились друзья, одним из них был Джорди, сын местного банкира «La Caixa», гиганта, влияющего на экономику всей страны, даже сегодня. Джорди среди недели был очень занят: отец помимо основной учебы заставлял его ходить на уроки игры на фортепьяно, говоря ему:

«Если знаешь музыкальные ноты, то поймешь и алгебру!»

Действительно, структура музыки – это математика, которую можно услышать, если заниматься ежедневно. Длительность нот – это чистые дроби, ритмический рисунок – это уравнения, который мозг решает в реальном времени. Что алгебра, что ноты – это система знаков, которую можно сопоставить с логическим анализом. Именно поэтому его отец оплачивал элитную музыкальную школу, при этом абсолютно нейтрально относился к среднему образованию: Джорди ходил в обычную местную школу, со всеми эмигрантами. Так его отец воспитывал в нем возможность общения с любым человеком, так как банк работает с любым клиентом, переступившим его порог.

Джорди никому и никогда не показывал, как играет на фортепьяно. Хотя очень часто парировал в наших подростковых разногласиях на французском языке, и это для нас было показательно – высшая категория отличника. Династия банкиров воспитывает своих будущих наследников многомиллионного состояния именно так, как было с Джорди: обычная школа, четыре иностранных языка, музыкальное образование. Ну и на выходных субботний утренний теннис с другим элитным наследником, на радость родителям, чтобы уметь играть, а не выигрывать. Это матч для контакта в бизнесе, а не для унижения противника. Пока дети играют, взрослые лениво хлопают в ладоши, одобряя игру, и строят бизнес-планы. Джорди взращивали как настоящую элиту с отличным вкусом и бесспорными знаниями математики.

Вот такое противоположное воспитание, нежели у меня «из грязи в князи»; в этих людях чувствуется ритм медленно пульсирующей крови, всё заранее спланировано и всё заранее рассчитано до миллиметра, как в бизнесе, так и в семейной жизни: последовательность, без лишнего шума. Такие разные обитатели Тагаманента: одни – новая элита восьмидесятых, другие – поколение династий семьи банкиров и политиков.

У меня до сих пор возникает вопрос:

«Они нам были рады или нас терпели, играя?..»

У этих семей даже жены имели миллионные состояния, брак был сделкой суммирования капитала: довольно расчетливый подход для разрастания династий, нежели эмоции любви. Муж ценил жену как страховочный капитал. В моей семье мать не имела такого статуса, я думаю, что всё же звучали шепотки за ее спиной, что это «глупая и недалекая» женщина. Ведь в этих кругах ставки шли на детей, а именно на их образование, которое в нашей семье отсутствовало, и мама говорила только на каталонском и испанском. Ее глупость реально помогала выжить в среде элиты. Потому что сегодня, будучи взрослым, я понимаю, как наша семья выглядела в их глазах: выигравшие в лотерею. Оставалось лишь подождать, к чему приведет такое резкое богатство и как быстро всё опять встанет на свои места, когда каждый окажется в своей заслуженной нише общества. И в этом сегодня я с ними согласен, но тогда, будучи ребенком, я видел всё иначе:

«¡SOY REY!»¹⁶

Деньги наша семья тратила согласно выбранной жизни: магазины, рестораны, две резиденции и две горничные. При этом без вклада в развитие, образование или бизнес для дочерей. Вся ставка была на строительство отца и последующие траты семьей его доходов.

Теперь же мое детство в Тагаманенте было раем. Мы сформировали группу из четверых элитных пацанов, одевавшихся в самые новые брендовые вещи, катающихся на велосипедах, постепенно перерастая в парней на мотоциклах. Джинсы Levis были не просто одеждой нашей банды, а именно той самой «алгеброй статуса», образчиком свободы и вседозволенности. Девчонки в округе были постоянными нашими фанатками, а местные элитные сеньориты смотрели томно, боясь выдать восхищение и жажду прокатиться с кем-либо из нас на заднем сиденье мотоцикла. Хотя в их взглядах с показным безразличием был крик:

– Забери меня отсюда, от этого душащего богатства! Сейчас же, мне скучно!

Именно так я провел свои последующие семь лет, отрываясь по полной на выходных в Тагаманенте, облюбленный деньгами.

Тэтэ – «Ромео»

Она – статная северянка! Любовь на языке жестов, под неоном Льорет-де-Мар…

Мужчина – сложная комплексная натура, скорее с более сложным социальным грузом с рождения, чем женщина, состоящий в значительной части из ожиданий окружения и долга. Социальная среда давит на нас с раннего детства своими претензиями по поводу силы духа и неимоверного терпения по отношению к своей семье. Отдать долг родине, отдать долг родителям и быть должным детям – парадигма мира мужчин. Жизнь в цикле долговых обязательств, и будь добр исполняй, причем не спрашивая об истинных причинах таких завышенных предъявлений. Мужской пол не может быть слабым, иначе сразу же проводится аналогия с женским полом, и не дай бог сравнение с определенной группой «сексуально дезориентированных» личностей, не достойных чести взгляда людских глаз. Мужчины этого боятся, и больше всего внутренний страх возникает в сравнении с чем-то неблагородным, павшим по социальной иерархической лестнице, абьюзером. Поэтому, логично подчиняясь окружению, лучше выполнить свой долг, чем показаться «незрелым овощем», слабым и хилым в своих действиях мямлей. Долг… Я терпеть его не могу, ни как слово, ни как реальную жизненную ситуацию. Сегодня, смотрю назад на свою жизнь и ее этапы – и понимаю: это слово просто жужжало на ежедневной основе в моих ушах, как комар, которого хочется зверски раздавить ладонями, всмятку, с яростью размазать, нежели дать ему возможность насытиться моей кровью.

Для меня долг остался тяжелой и вечной печатью боли и унижений моральной и материальной формы. Это рычаг манипуляции, расчетливый алчный ход моего отца, однозначно понимающего, что настанет момент – и это чувство долга меня загонит в капкан «рабства», и в этот момент он первый спасет лишь себя от бремени ответственности. Я же останусь «повешенной» жертвой во времени и ежедневной жизни на достаточно долгое время, один. Отец использовал слово «долг» по отношению ко мне ради потребления, выгоды и своего спасения.

Находясь в зрелом возрасте, уже как состоявшийся отец, я никогда не совершил бы со своими сыновьями такого, это мои дети, моя радость, но не мои должники. Они свободны, я дал им жизнь, потому что сильно того желал: просто стать отцом. Теперь же они вольны быть собой, молодые мужчины, познающие свой путь самостоятельно. Я же для них остался тылом, тенью, которая хранит их уверенность в своих способностях.

Барселона, Тагаманент, победы на чемпионатах и люксовая одежда были постоянно в моем школьном и подростковом возрасте. К такой жизни можно быстро привыкнуть и забыться, хотя если всё это было в детстве, тебе кажется, что это нормально, стандартно, «так было всегда». То есть всё, что ты имеешь, – это не заслуга, а семейный быт, просто сопровождающий нас. Я просто жил и имел всё, не понимая ценность или стоимость свалившихся на меня «сокровищ».

Переходя на современный язык, скажу так: когда деньги воспринимаются как данность, вроде бесплатного Wi-Fi, то они просто перестают быть эквивалентом усилий и становятся просто цифрой в приложении банка. В этом заключается «золотая ловушка» классических богатых детей и молодежи, ну или благополучного детства. Ценность денег ощущается только в условиях их дефицита, который я и Монсе никогда не испытывали.

Крущенс – это фамилия, ключ ко всему!

То есть мы думали скорее о весомости фамилии отца, нежели о величине нашего благосостояния, стоящего за ним.

Многие вполне могут увидеть во мне жертву, ребенка, который знал, чей он сын, при этом у него не было ощущения родительской любви, и он рос параллельно элитной жизни родителей. У меня было всё то, что обычная семья видела только на картинках журналов или же в сериалах о «Беверли-Хиллз», а для меня это был быт. Я не знал, что такое отсутствие колбасы или же конфет, морепродукты были всегда на столе, мы посещали лучшие рестораны, лучшие кафе и лучшие отели. Вряд ли со стороны это выглядело несчастной картиной, скорее это был «лучший мир» для посторонних глаз. Постыдно говорить о зажиточной детской жизни, когда ты не знал иной, в которой родители тебя согревают руками, объятьями, поцелуями, но при этом у них нет элементарной базовой экономической опоры в быту.

Другие же скажут: «Опять история про плохое детство… с горничной и личным теннисным кортом у себя на ранчо», – брезгливо намекая на невозможность наличия несчастий у элитного подростка. Скорее соглашусь с этой стороной мнения, это было в полном отсутствии эмпатии. Эмпатия рождается тогда, когда понятны чувства на собственном экспериментальном опыте: сопереживание и сочувствие. Их в моем детстве не было, абсолютно незнакомые ощущения. Дело в том, что я никогда не видел насилия или плохого физического обращения в своей семье или вокруг. Эмпатия отсутствовала, так как в ней наша семья не нуждалась, всё было в лучшем виде, и откуда можно понять другого страдающего человека, если сам никогда не страдал от недостатка? Заступиться за кого-то не значит быть эмпатичным, и в том числе стремление быть спасателем – это как раз-таки не из эмпатии к чужому горю, а из-за собственный выгоды: убежать от внутреннего конфликта одиночества, заполняя пустоту долгом и словами благодарности за него:

«Спасибо, Тэтэ!»

Правда, я долго не знал, что такое эмпатия, довольно долго; она настигла меня после сорока, постепенно, и то потому что был опыт многих нестабильных состояний: психологических, моральных, материальных. В детстве единственная пустота, которая была, – это одиночество, как будто я делаю недостаточно, чтобы наконец скинуть с себя слово «долг». И от этой пустоты в груди, от отсутствия любви, меня спасал футбол. Именно там, во время игры, из меня выходили агрессия, злость и ярость. Я понимал, что за мной пристально следит отец, что я должен выделиться не как его сын, а как пешка в спектакле хорошей игры ради новых бизнес-знакомств на трибуне.

Даже если мой отец и произносил:

– Te quiero! —

это звучало просто, без эмоциональной наполненности, как что-то ожидаемое в этот момент, не было тепла, и это отдавалось эхом в моей пустой груди, где сердце бьется из-за физической нагрузки, а не от наполненности чувств.

Мне было выгодно!

Да! Это была выгода ребенка.

Не могу этого отрицать: сладкое и беззаботное детство, без физически-абьюзивных со стороны родителей отношений, как у меня – мечта любого ребенка из детского дома. На действие «должен» я получал в обмен детский комфорт быть заметным среди других детей; честно, это очень приятно: видеть, как даже взрослые пытаются тебе угодить лишь потому, что твой отец – сеньор Крущенс. Я заполнял пустоту вкусной едой, расслабленной жизнью, в которой родителям не важны мои оценки в школе: никто не заставлял меня дома делать уроки. Это время, несомненно, для многих представляется как детский рай, особенно в глазах детей из неблагополучных семей.

Мама в школьной жизни участвовала фоново, при изучении дисциплин полностью отсутствовала, да и откуда ей знать, у нее ведь нет образования, ей пришлось оставить школу в восьмом классе для ухода за младшей больной сестрой. Знать толк в жизни при больших деньгах – это ускоренное образование по выбору бренда одежды, в котором навыки просты: безлимитная кредитная банковская карта, позволяющая всё. Именно деньги и их огромное наличие придают изящный вкус, а не мозги. Не зная толк в школьной рутине, все мы учились самостоятельно, для этого отец отвел нам одну комнату, в которой стояли столы, были печатная машинка и канцелярские принадлежности, с непонятными вопросами по математике я обращался к гувернантке или к старшим сестрам. Единственное правило, которое мама подчеркивала словами о неприемлемости и позоре: не остаться на второй год. При этом к нам не ходили репетиторы для помощи по школьным предметам или изучению иностранного языка; видимо, мама не придавала этому значения.

Вот именно поэтому, несмотря на отсутствие искренности чувств внутри семьи, я всё же жил свою лучшую жизнь и сегодня вспоминаю этот этап с ностальгией о былом богатстве. Абсолютная выгода ребенка, имеющего в руках всё, что он пожелает.

Сказать, что меня ругали, – значит наврать. Ни отец, ни мать не делали мне выговоры, единственное, что было для меня наказанием, – это их надменный взгляд, при котором чувство комфорта исчезало, появлялась дрожь в теле, и я понимал:

«¡Basta!»¹⁷

Моему эго была неприятна мама с высокомерным взглядом, который медленно опускает меня к моей же тени в пол, и возникает неприятное чувство: ты никто, ты ущербность. Ох, это сразу охлаждало мой детский пыл невинных планов на бунт. И вот здесь начинала зарождаться во мне их сущность, зеркальность родителей: по образу и подобию. Признаюсь, это двуличие моей психики: быть жертвой и в то же время понимать всю выгоду этого состояния.

Я наслаждался своей жизнью до пятнадцати лет. Всё что происходило до этого возраста, – это элитная жизнь, «la crema de la crema»¹⁸. Думаю, что уже достаточно сказано об этом периоде, в котором я был согласен со всеми условиями внутренней структуры родительской семьи и быта. Появились друзья, лучшими на всю жизнь стали Эдгард и Джорди, представители двух абсолютно разных семейств, и в то же время оба до сих пор присутствуют в моей жизни. С каждым из них у нас есть много общего, и каждый в определенный момент мне протянул руку помощи и поддержки.

Пятнадцать лет!

Ох, это время невинной страсти к непознанному женскому телу…

Летние каникулы мне запомнились особенно. С Тагаманента в разгар лета мы ездили в Льорет-де-Мар, крупнейший курортный городок на побережье Средиземного моря, известный своей интернациональностью и дискотеками. Летом Льорет заполняется европейской молодежью, это лучшее место на Коста-Брава, с множеством ночных клубов, казино, ресторанов и обилием дешевого алкоголя, исключительно для туристов, приехавших из Англии. До сих пор иностранцы активно скупают в нем недвижимость для последующей сдачи в аренду или же для собственной размеренной жизни на пенсии.

Отец забронировал три комнаты в отеле «Melia Lloret», одном из престижных пятизвёздочных отелей при казино «Casino Royal». Именно в казино мой отец будет прожигать заранее отведенную на это сумму со своими друзьями, а мама – наслаждаться с гостевого балкона пейзажами и ходить с подругами в спа, а для нас, подростков, это золотое время развлечений ночью. Хорошее место для многодетной богатой семьи: родители отдыхают, дети развлекаются. Джорди и другие друзья из Тагаманента, с семьями, были там же, где и мы. Элита «мигрирует» вместе, это мир совместного досуга, закрытый клан каталонской буржуазии и достойных власти господ.

Лето, знойное, потное, душное днем из-за своей безветренности, когда Льорет превращается практически в живую открытую публичную сауну при солнце в зените. Днем испанцы прячутся в тени, и лишь приезжие иностранцы гуляют в майках по узким улочкам, рассматривая сувенирные магазины и обжигая себе нос и плечи палящим сорокаградусным солнцем. Ни один испанец не выйдет на улицу в августе с часу дня до пяти вечера, это самый сложный и опасный момент жары, и местные знают, что лучше остаться в тени или под зонтиком у бассейна. Передвигаться медленно, выпивая много воды, обволакивая себя ветерком от веера. Местные в этот период спят или едят, спокойно наслаждаясь временем, смотря в даль с террас ресторанов на обожжённых туристов на пляже, продолжающих купаться и загорать, уже с полуфиолетовыми плечами и носами. Солнце днем на Коста-Брава опасно, можно получить солнечный удар или заворот кишок при резкой смене температур, комбинируя еду и алкоголь, а далее прыжок в прохладное море может оказаться последним, что турист сделал при жизни. Каждый август гремят новости по телевизору о глупых смертельных случаях на пляже, и в основном погибшие – это туристы.

Солнцем нужно уметь пользоваться во благо; моя мама никогда не разрешала нам после обеда плавать в бассейне, повторяя, что должен пройти ровно час после употребления пищи, поэтому мы все ждали, когда пройдет ровно час, ходя по кругу у бассейна, как обиженные щенки, ждущие игры с другими. Теперь же, наблюдая с террасы бассейна за посетителями городского пляжа, мы с друзьями рассматривали иностранок; нас завораживало, что они, имея светлые глаза и волосы, не становились шоколадными, как местные испанки с темно-коричневым загаром. Приезжие девушки румянились на солнце, приобретая розовый загар с бурым в некоторых местах оттенком, от них исходил жар. Да, именно этот жар горячей ошпаренной кожи и притягивал, как и следы от бретелек купальника, как и мокрый пучок белокурых волос, небрежно закрученный на макушке и закрепленный заколкой. Они выглядели иначе, чем местные испанки. Туристки ходили в кепках-бейсболках, тогда как местные испанки прикрывали голову соломенной шляпой-сомбреро с большими полями, прикрывающими плечи и спину от жгучих радиационных лучей солнца.

Мы таяли внутри, наблюдая за ними с террасы, молча высматривая их жизнь со стороны, как некоторые из них, стройные и знойные, заказывали плов с морепродуктами и поедали его с аппетитом и наслаждением под ледяную сангрию.

– ¡ESPECTACULAR!¹⁹

Глядя, как ели туристки, можно было подавиться слюной, разжигая аппетит, заказать давно приевшуюся «Paella» и смачно засунуть в рот вилку с креветкой. Иностранки ели нашу еду с таким аппетитом, что мы невольно начинали что-то есть или пить, наблюдая за ними. Для местных мужчин и парней в то время эти женщины и девушки выглядели экзотично, заманчиво, вызывая вожделение. Я мужик, и да, они возбуждали страсть всем своим видом, не такие, как мы, испанцы, издающие жар впитанного кожей солнца, пахнущие не вкусным парфюмом, а морепродуктами, напоминающими запах морской воды. В них было что-то живое, природное, женская красота в простоте и умении наслаждаться жизнью. Испанки же делают из отдыха некий спектакль красоты и этикета, что скучно для горячего испанского мужчины. А тут холодный взгляд голубых или зеленых глаз, розовое лицо, намазанное жирным кремом, словно придающим страсть и пот от знойной ночи, белокурые волосы в неряшливом пучке с мелкими прядями падают романтично на спину и лицо, покапывая соленной водой от недавнего купания в море, пухлые вазелиновые губы, сохранившие цвет только что съеденной «Paella», тело расслаблено, нет сжатости, и взгляд на горизонт моря.

Ух, как заводит наблюдать за ними! Мы еле сдерживались от «стояка», понимая, что мы в публичном месте и в купальных шортах, и испанское окружение сделает нам выговор, поэтому мы лежали на гамаках под зонтом в солнечных очках и рассматривали туристок, прикрываясь полотенцем. При этом делая вид, что отдыхаем или кемарим. Мужчины таковы: чем проще женщина в быту, при этом, конечно же, сохраняя свою фигуру, но обязательно умеющая вкусно поесть без заморочек «Я на диете», тем желанней она. Именно природная простота делает ее «вкусной», а не одежда класса люкс. Сесть, заказать плов, вкусно кушать «по-домашнему», в купальнике, прикрываясь парео, – это самое сексуальное, что я тогда мог себе представить. Мне нравились их простота и их загадочность – иные.

«Мокрые, жаркие, знойные и аппетитные!»

В пятнадцать лет начинаешь понимать свой вкус на типажи: кто именно тебя возбуждает, будоражит тело. Именно это происходило со мной, зеленоглазые со светло-русыми волосами и непонятным иностранным языком вызывали во мне страсть. Я ждал вечера, думая:

«Сегодня познакомлюсь на дискотеке с одной из туристок, у нас будет летний подростковый роман. Богат, красив, шикарная белоснежная улыбка – они точно будут без ума от меня, испанского мачо с гелем в волосах, аристократично зачесанных назад».

Я тщательно продумывал детали вечернего лука, это должен быть эффект фламенко. Честно, все испанцы в молодости думают так: «Мы мужики горячие, нам нравится наряжаться и подбирать вещи с аксессуарами». Когда есть деньги и молодость, не обязательно быть красивым, скорее важнее иметь ровные, белоснежные здоровые зубы и чистые средней длины волосы, вот главная черта испанского «жеребца»-мачо.

Сразу скажу: когда ты относишься к элите, стоматолог становится твоим другом. Улыбка в Испании определяет статус, открывает двери к сотрудничеству и связям, так как подчёркивает чистоту и здоровье личности. Здоровый рот подчеркивает классовость. Точно так же, как и у лошадей: все смотрят их зубы, так и в Испании люди смотрят в рот – на зубы, это многое говорит о человеке.

Зубы – это визитная карточка элиты.

Виниры не приветствуются, лучший вариант – собственные здоровые ровные зубы, слегка отбеленные, с чистыми розовыми деснами.

Виниры – это больше для пожилой элиты, они выглядят приемлемо на фоне старшего возраста и видимого износа тела, но у молодых должен быть «молочный» рот. Тогда еще не было виниров, поэтому единственное, что мы все прошли, так это брекеты, на это мама выделила деньги, так как было бы позорно в обществе, если ребенок при таких больших доходах ходит с кривыми зубами. Да и вообще за нашим здоровьем мама следила, лучшие врачи помогали ей в этом, мы все были под присмотром у частных специалистов, даже ночью, один звонок – и через некоторое время врач на пороге дома:

– Сеньор Крущенс! Кому нужна моя помощь?

Когда есть деньги, жизнь проста.

Поэтому моя улыбка была класса люкс, я демонстрировал ее всегда, скорее всего именно поэтому наша нация улыбается. Мы всегда показываем зубы и открытую улыбку, и это не глупость, а наоборот, скорее открытость и расслабленность, скажем так:

– Эй, мне нечего скрывать!

Всё просто, диалог не значит дружба, при этом комплименты мы раздаем просто так, от души, не привязывая их к правде. Именно так я буду знакомиться вечером, с белоснежной улыбкой и открытый в общении, хотя единственные языки, которые мне знакомы, – это испанский и каталанский. Второй лучше не использовать, он не звучит сексуально, а вот испанский нравится всем типичным звуком:

«La, lo, le».

Язык нежно касается передних зубов при произношении безударных личных местоимений, выглядит очень сексуально, игриво и заманчиво. Многим туристам нравятся итальянский и испанский, скорее своей мелодичностью: ноты страсти и нежности, веющие Средиземным морем, солнцем и вкусной едой.

Вечер, Джорди ждал меня в холле отеля, сестры ушли на ужин в ресторан, Монсе осталась с мамой, а я же отправился на «мачо-охоту». Мне пятнадцать, возраст бесконечного вожделения женского тела, который сводит с ума ночью, утром, днем, вечером. Фантазии забивают всё пространство в тишине, мужчины в этом возрасте очень уязвимы, это момент бесконечного «стояка». Хотя внутри еще присутствуют сомнения о сексе, его процессе, при этом мы все ждем своего первого раза. Дотронуться до кожи, потрогать грудь, поцеловать… Прекрасный подростковый возраст – загадки сексуальной жизни.

Джорди одет в льняную рубашку голубого цвета, брюки чинос, бордовые мокасины и очки «ботаник». Рядом с ним я выглядел как американский ковбой из «Плейбоя». Джинсы Levis, черная обтягивающая футболка с короткими рукавами, часы Rolex – знак роскоши и совершенства, волосы, заглаженные назад до плеч гелем, и кеды Nike. Мое тело накачано от ежедневных тренировок на футболе, несмотря на то, что я с детства был мускулистым.

Джорди с ухмылкой:

– Тэтэ, ты похож на Тома Круза!

– Жалко, что у меня нет ковбойской шляпы, – с уверенностью парировал я.

Джорди выглядел элитно, со вкусом, без излишеств, как все богатые подростки тех времен, немного сутулый и худой, благородность в сочетании с аристократичной худобой. Я же мужественный и сильный, прямая осанка и тело – словно скульптурное произведение «Геракл». Единственное, что отличало меня от обычного прохожего, – это достояние, висящее у меня на правой руке: часы, которые я потряхивал при разговоре. Да, многие, приобретая дорогие механические часы, постоянно повторяли этот жест, подчеркивая статусность ритуала. В восьмидесятых Rolex подчеркивал три вещи: механику, а не дешевый кварц; вес, золотой или стальной браслет при встряске издавал мягкий звон; стиль зажиточной молодежи, часы были частью динамичного имиджа.

Признаюсь, это были отцовские часы, которые он мне давал для вечерних прогулок в Льорет, понимая всё о моем возрасте и круге нашего общения.

Именно так я решил покорить туристок: простотой одежды, мускулистым телом и дорогими часами.

Джорди покачал головой из стороны в сторону с фразой:

– Тэтэ, ты не меняешься… —

которая имела смысл: «Статус – это не твое».

Мы направились к пляжу, в то время между местными именуемому как «столица вечеринок». Всё начинается с пляжных баров, плавно переходя в огромные многоуровневые клубы. Гуляя в толпе незнакомых нам людей по проспекту, наполненному криками, шумом, музыкой и запахом морской воды, пробираясь средь уже опьяневших с угаром англичан, мы наткнулись на двух девчонок. Голландки. Высокие, статные, худые, светловолосые, голубоглазые модели – это нимфы, выделяющиеся из толпы шумных немцев и англичан. Улыбчивые, но в то же время были скромны, просты в одежде, с легким макияжем, всё остальное сделало палящее средиземноморское солнце на их коже – румянец, жгучий розовый загар. Их кожа отдавала палевом и жаром, словно впитав радиацию и морскую соль.

Джорди на английском спросил, как дела, и они откликнулись на вопрос, отвечая, что уже прекрасно, одна подмигнула мне. Позор – вот что я испытал, думая, что ни часы, ни мое тело не будут достаточным, чтобы быть интересным одной из них, тем более я не знаю их языка. Вся ранее напущенная уверенность перед прекрасной девушкой ушла, исчезла, делая из меня провинившегося щенка с поджатым хвостом. Мне казалось, что я их не достоин, при этом тянуло быть с ними рядом. Переходный возраст, вся напущенная взрослость богатого сынка ушла в асфальт проспекта, я просто уже волокся позади, завороженный голландской красотой, боясь быть отвергнутым.

Джорди шел, уверенно общаясь с одной из них на английском, улыбаясь, держа свой «банковский буржуазный» стиль, ему они были под стать. Ни понимая ни слова в их диалоге, я постоянно спрашивал:

– Джорди, куда мы идем?

– Тэтэ, они хотят выпить коктейль… – смотря назад на меня, он, выпучивая глаза, произносил это тихо и стыдливо на испанском.

Две минуты нашего пути до бара мне казались часами, я смотрел на нее, рядом идущую на каблуках длинноногую голландку, и таял. Необходимо было что-то сказать, но я не знал английского; более страшного позора я не мог себе и представить.

Наконец наш путь закончился, вот барная стойка, я элегантно подставил девушке табуретку, показывая жестами, что это для нее. Она улыбнулась и присела. Пока Джорди вел беседу с ее подругой, я решил сломить в себе барьер неуверенного подростка и жестами предложил ей выпить. Она смеялась, смотря мне прямо в глаза, от чего по моему телу шли холодные мурашки; такого я прежде не испытывал никогда, это притягивало еще больше. Могу заметить лишь одно: все эти признаки мужской реакции на уверенную и при этом скромную девушку вызывают еще больший магнетический интерес, тем более если нет общего языка в общении. Я был готов жениться на ней уже сегодня, здесь, в баре, ничего не зная о ней.

«Тэтэ – Ромео».

Оказывается, весь вес богатства может быть никчёмной пантомимой рядом с такой девушкой-незнакомкой.

Что я мог сделать? Сказать ей, что я богат? Это было бы неуместно и глупо.

Дело в том, что она тоже, может быть, богата и просто приехала отдохнуть с подругой к солнцу и морю. Мы с ней находились в одинаковом положении: две разные культуры и разные языки; неизвестность о личности, стоящей перед тобой, еще больше вводит в сомнения и в то же время хочется быть рядом. Могу сказать одно: «Я Крущенс» обнулилось! Я стал просто Жозеп, одно лишь имя и мой образ на этот вечер, и не более того. Мне нужно было понять, как я могу привлечь ее внимание, зацепить и выделиться… Конечно, всё это было для последующего поцелуя, не в щечку, а реального долгого и страстного слияния мокрой плоти.

Стратегия в такой кризисной ситуации: я видел, что добропорядочный Джорди выигрывает своей образованностью и знанием иностранных языков, мне же оставалось лишь дурачиться. Лучший маневр для снятия напряжения – это юмор. Он понятен без разговоров, главное – иметь такт, не задевать сексуальные темы, а просто под ритм барной музыки кривляться. Теперь она была в восторге. Перед ней был испанский мачо, но не надменный, а простой парень в джинсах и кедах, пытающийся развеселить ее. Это запомнилось мне навсегда и осталось во мне по сегодняшний день – смех.

Хороший смех снимает напряжение, убирает напыщенность и расслабляет нервы, а если при этом начинают течь по щекам слезы, то это знак излечения, взятия верха над ситуацией, которая недавно была устрашающей. В этот вечер я научился без страха оценки быть собой – Жозепом. Не Тэтэ, не Крущенс, а Жозеп – тот, кем я был еще до семи лет, простым ребенком.

Она смеялась во весь рот, хохотала, плакала и держалась за живот, в какой-то момент схватившись за мою руку. Первое сближение было достигнуто, не с помощью денег и дорогих часов, а благодаря юмору. Хотя, признаться, я сначала был очень сильно напуган, страх и пробудил во мне защитную реакцию – смех.

Джорди понемногу стал удаляться со своей половинкой, уходя в сторону от барной стойки, нежно держа свою спутницу за талию. Обернувшись назад, он подмигнул мне на прощание. Я же остался с ней, «голландской принцессой». После пары принятых мохито мы направились к выходу, в баре начиналась настоящая жара, множество обгорелых от солнца туристов подогревали своим исходящим телесным жаром воздух в помещении. На улице темно, романтично, прогулка в даль пляжа, смотря на прохожих, уже в молчании и с сильным сердцебиением в груди.

– А что дальше?..

Она спокойно шла, расслабленно, я же пытался идти с ней в ногу, каждый раз навстречу нам шло всё меньше прохожих. Быстро подняв ее на руки, я направился по песку к гамакам у края берега моря, откуда были видны звезды и зеркальная лунная дорожка к горизонту, приглашающая к романтике в любви двух беззаботных подростков.

М-да…

Могу отметить: наши поцелуи были долгими, до раннего утра, мы просто обнимались и бесконечно целовались, ненасытно притягиваясь телами друг к другу. Пятнадцать лет – возраст, в котором поцелуи кажутся бесконечным сюжетом любви, чистой, искренней, без похоти. В этом состоянии нет ни денег, ни статуса, перед ним все равны.

Мы провели все ночь на гамаках у моря, просто целуясь и иногда смеясь, скромно и по-детски сейчас мне вспоминается тот сладкий момент моей жизни. Тогда я понял, что моя идеальная жена должна быть иностранкой, зеленоглазой северной девушкой.

Я не помню, как звали ту изящную голландку, и, надо быть честным, в тот вечер я даже не спросил ее об этом. Это был язык жестов и поцелуев, мимолетный летний роман на одну ночь. Я проснулся в гамаке уже один под первыми лучами солнца; она ушла, не сказав, где остановилась, и не дождавшись моего пробуждения. Видимо, мы оба понимали, что этот летний любовный сюжет – лишь развлечение без бремени продолжения следующего дня.

Всё закончилось на рассвете.

Идя по уже теплому от первых солнечных лучей песку, я кусал свои губы, которые опухли от многочасовых поцелуев, в них бегали некие мурашки, которые отходили от стольких трений. Странное чувство, как будто поцеловал лед и на мгновение прилип к нему, а при обдирании по губам бежит пульсация, и они немного припухают – именно это я чувствовал у себя на лице.

На улице и в отеле ранним утром тихо, никого нет, только обслуживающий персонал медленно приводит всё в порядок для завтрака, понимая, что люди понемногу начнут спускаться к завтраку не раньше десяти утра.

Я поднялся к себе в номер, залез под душ, снял папины никчемные дорогие часы, которые больше мешали при поцелуях, запутываясь у нее в волосах и цепляясь защелкой за белокурую прядь. Прохладная вода, бегущая по моему мускулистому телу, оживляла и приводила в чувства, возвращая в сегодня:

– Я Крущенс!

Немного сна перед завтраком было лучшей идеей, а дальше – найти Джорди и узнать, как закончился его вечер. Мой был без секса, но с незабываемой ноткой спокойствия и ценности момента, а не обязательного сношения; я остался доволен приобретенным опытом и осознанием, что такое северные девушки: полная противоположность испанкам. Меня окружал элитный буржуазный мир подростков, в котором даже поведение заранее определено. Здесь же я мог быть самим собой, без зажимов и боязни неправильной оценки, без страха смешить и быть неуклюжим, без значимости фамилии и дорогих часов на руке. Я был таким же парнем, как и все вокруг приезжие туристы, при этом говорящий исключительно на испанском языке. Это осталось печатью в моем сознании, что-то изменилось внутри, настройки, полученные мной от моих сестер, в этот вечер были сломлены голландкой. Я принял себя без ожиданий того, каким я должен быть.

«Я был тем летним вечером восьмидесятых – Жозеп, испанский подросток».

Глубокий сон отправил меня в мир зазеркалья, где я еще вспоминал тот вечер в сохраненных сознанием картинках.

Проблема зажиточных подростков в том, что отсутствие бытовых проблем, незнание, что такое отключенные за неоплату свет или вода, ограничения в передвижении, без возможности купить себе билет на автобус или заказать такси, устраняет чувство ритма жизни. Да, это именно так: теряется суть, жизнь становится приторной и скучной, и эта пустота от закрытых потребностей чувствуется во взгляде. Все, кто меня окружал в элитном испанском обществе, подростки, не знающие бедность, были опустошены во взгляде, скучны в общении и скупы на эмоции. Это были дети, у которых нет эмпатии, нет сострадания, так как отсутствует опыт негатива – жизни обычного человека среднего класса. Пустота во взгляде, привычность люкса и ресторанов отбирают у человека главное – искру при взгляде на горизонт. Интерес в будущем, которое многогранно, хотя у элиты даже будущее спланированно: полное отсутствие импровизации. Престиж зарабатывается с детства, твое поведение не должно быть простым, в тебе воспитывают превосходство. Это ошибка, и сегодня я могу об этом заявить на весь мир: нельзя ребенку давать роскошь, он ее не оценит. Дело в том, что давать детям всё просто так, потому что банковская карта не имеет лимита в тратах, – это ошибка многих родителей, так как это убивает выносливость, изворотливость и рассуждения. Рассудок перестает давать импульс к самовыживанию и самообеспечению, превращая ребенка в созависимого от социального статуса или фамилии семьи. Деньги убивают мечты. Нет невозможного, всё допустимо и любой вопрос можно решить за считанные секунды, порой одним звонком. В таких зефирных условиях подросток начинает вянуть, и всё вокруг кажется наигранным спектаклем, придуманным взрослым окружением.

В этот вечер я оторвался от испанской элиты и растворился среди туристов, что принесло мне давно потерянное чувство свободы от фонящего:

– Я должен!

Сегодня я вижу поверхностную незрелость богатых детей, совершенно оторванных от реальности. Жизнь – это в первую очередь настоящие эмоции в самостоятельных достижениях. Только теперь я знаю это, после вечера голландской любви в Льорет-де-Мар, без возможности сказать, кто я, а с возможностью с помощью жестов показать, какой я на самом деле.

За завтраком Джорди мне рассказал, что обе девушки – из очень богатой семьи голландских предпринимателей. Оказывается, их отпустили родители отметить шестнадцатилетие в Испании на побережье. Это их первая туристическая поездка без родителей, вдвоем, и именно поэтому они немного сторонятся дискотек и предпочитают бары, чувствуя там себя в безопасности. Джорди так же, как и я, сидел с раздутыми от поцелуев губами. Конечно, это была всего лишь одна такая ночь, но он подметил:

– Тэтэ, туристки целуются намного слаще, чем наши местные из Тагаманента.

– Согласен, – тихо промолвил я, сглатывая слюну от резко всплывших воспоминаний.

Далее мы оставались на территории отеля, понимая, что больше не встретимся с голландками, а других уже и не хотелось. Нужно знать, когда остановиться, чтобы в воспоминаниях остались именно жаркие и сочные поцелуи, которые потом еще долго мучили меня в моих подростковых снах.

Это было последнее лето с таким люксовым размахом. Достаточно понять лишь один момент нашей богатой жизни: восемь человек, бесконечно тратящих деньги отца. Правда заключалась в том, что каждый поход в лучший ресторан списывали с нашего семейного счета, при этом каждый из нас заказывал лучшее. Деньги транжирились на хорошую жизнь; если задуматься, то наша семья в день тратила только на обед и ужин около пяти ежемесячных зарплат обычного разнорабочего, не говоря об одежде и развлечениях, а также о стоимости отелей для отпусков. Мама всегда хотела больше; помимо квартиры и дома, она желала находиться в отеле пару недель в летние и зимние каникулы, как маркиза голубых кровей, ничего не делать, а просто наслаждаться жизнью, без слежки за работой гувернантки. Абсурд тупости! Большое количество людей в нашей семье просто прожигали деньги, при этом никто из старших сестер не вкладывал в семейный бюджет свои заработанные в офисе деньги, и, сказать по правде, они их даже не копили. А ведь наша семья была бедной до моего появления, так почему бы им не копить «на черный день» или не вкладываться в обучение, получать высшие образование, чтобы была страховка на будущее? Увы, такой безалаберный подход к тратам передался от матери и сестрам, поэтому деньги утекали, а уровень жизни в среде элиты постоянно требовал новых затрат. Это кабала, и если в нее зайдешь однажды, то колесо трат крутится быстрее, чем оборот доходов. В том числе туда же входила зарплата гувернанток, при этом мама их брала с собой везде, а это тоже траты. Смотря назад, я понимаю, что при таком отношении к деньгам наша жизнь в какой-то момент в любом случае дала бы трещину и привела к банкротству. Достаточно лишь определенной смены государственной политики или налогообложения по регулированию строительства – и вся схема нашей семейной жизни рухнула, словно карточный домик от невольного выдоха играющего. Нерациональность, необдуманность, высокомерие, двуличие, транжирство привели нас к «суровому року возмездия» за ошибки.

Глава 2. Нищета

Центральный банк поставил точку

Центральный банк совершил невозможное, заставив моего отца познать не только вкус дорого вина, но и значение слова «НИЩЕТА».

Отдых в Льорет был последним, что наша семья смогла себе позволить оплатить из собственного кармана безлимитного бюджета. Отец скрывал от семьи нарастающие проблемы в строительстве, причем не говорил с мамой на эту тему именно потому, что понимал ее необразованность, поверхностность и глупость. Она была красивой женщиной, но не созданной для бизнеса и математических расчетов. Женщина-картинка, хорошая домохозяйка, при этом без стратегии и желания внедряться в бизнес мужа, как это делали другие жены элитных мужей, для страховки на случай его болезни. Отстранённая, делающая вид своей изысканности и утонченного вкуса к жизни, и в то же время глупая и не желающая обучаться. Скорее всего, ему была выгодна такая партия в браке – женщина без наставничества, благодаря этому он мог продолжать гулять с любовницами и тратить на них деньги, не отчитываясь перед супругой.

Лето подходило к концу. Мы направились в Тагаманент на последние выходные дни перед возращением в школу, и отец уже не был так весел, как в Льорет. Он практически не играл в теннис и постоянно покуривал толстую кубанскую сигару у камина в зале, порой общаясь со своим соучредителем по стационарному телефону, а впоследствии, заканчивая разговор, нервно вешал трубку. Его взгляд по сторонам был суровым, на любой фоновый шум игры детей дома он реагировал резко, выкрикивая:

– ¡Callaos!²⁰

Мы раздражали его. Резкая смена настроения отца мне была не понятна, я никогда ранее не видел его в плохом настроении, даже немного агрессивном. Мама по утрам теперь молчала и готовила обед на кухне, без горничной, одна. Ее лицо так же отражало задумчивость, с выработанной стратегией молчания испанской женщины того времени, в то время как муж зол и агрессивен. Мои дни никак не изменились, единственное – состав семьи стал меньше: старшие сестры под предлогом работы уехали в Бадалону, на квартиру, а мы с Монсе лишь наблюдали со стороны за резкими агрессивными движениями отца за обедом и ужином, при этом мама, не смотря ему в глаза, гордо держа подбородок вверх, повторяла:

– ¡José, cálmate!²¹

– ¡Ah sí! Tú sabes qué pasa. Creo que no entiendes, mujer, que no hay dinero! ¡No hay MÁS!²² – отвечал он ей.

Занижая ее неосведомленность, он как заезженная пластинка повторял:

– У меня нет ДЕНЕГ, Нурия!

Постоянно делая акцент на «Замолчи, женщина», сквозь зубы он пришептывал:

– Что ты понимаешь в бизнесе? Только умеешь тратить, – брезгливо ухмыляясь, смотря на нее.

Впервые я видел отца таким. Мы прожили ту неделю в Тагаманенте, не выходя в люди, оставаясь в доме; отец не хотел никого видеть, мама оставалась с ним.

Положение застройщиков в Испании в восьмидесятых годах стало довольно нестабильным; дело в том, что политика страны имела свои волнообразные скачки, проходя период медленной прогрессирующей трансформации. Помимо внутренних изменений, укрепления гражданского контроля для защиты власти от диктатуры и переворотов, внешне Испания готовилась к вступлению в Европейское сообщество. Правительство проводило жесткие и непопулярные реформы, закрывая нерентабельные государственные предприятия, чтобы привести экономику к требованиям Европейского экономического сообщества. В том числе общество становилось либеральным, отстраняя церковь от влияния на образование, а также были приняты законы, сокращавшие влияние католической церкви на аборты. Этот транзит страны можно охарактеризовать как прагматичную социал-демократию, которая ради европейской интеграции и модернизации страны шла на болезненные реформы и жесткие меры в сфере безопасности. Тогда это было рациональным решением государственной власти после десятилетий диктатуры Франко, которая нанесла большую травму испанскому обществу. Именно при Франко были жесткая цензура и тотальный контроль католической церкви над частной жизнью, оковы, которые так же прошли сквозь брак моих родителей. Женщины не имели права открывать банковские счета, даже путешествовать без разрешения мужа. Крах диктатуры дал новый воздух перемен в социальной структуре общества. У многих возникло желание стать «европейкой», женщины желали свободы и демократии, нежели зависимости от мужчин и лозунгов о «величии империи».

В истории Испании такой уникально быстрый переход в демократию называют «La Transicion». Я думаю, что именно это и дало возможность моему отцу развиваться в строительном бизнесе, не имея высшего образования, а маме – ту женскую власть в семье благодаря обретению законных гражданских прав. Единственное замечание на такие радикальные перемены в обществе и государстве в том, что когда человеку даешь в один момент долгожданный «пульт» к лучшей жизни, это может привести к помутнению его рассудка и абсолютному искажению социального поведения и отношения к жизни. Не каждый с умом может использовать подаренные властью возможности.

Пройдя такой сложный жизненный путь, разбогатев в сорок лет и увидев жизнь иной, нежели под гнетом диктатуры, мои родители забылись и потеряли контроль, думая, что так хорошо будет всегда. Они ожидали только большего и лучшего, и это стало их ахиллесовой пятой: их настиг неожиданный крах, потому что они оказались зависимыми от стратегии власти. Государство всегда регулирует образовавшиеся со временем экономические дыры, тем более когда инфляция начинает расти и национальная валюта начинает терять свой вес.

Теперь, в середине восьмидесятых, правительство решило отредактировать последние штрихи для улучшения экономики страны, с амбициозным настроем входа в Европейское сообщество. Стратегия политиков была в первую очередь нацелена на либерализацию рынка по европейскому образцу. За этим последовало то, что Центральный банк Испании ранее «под честное слово» выделявший кредиты застройщикам под аренду земли и застройку, теперь резко поднял учетную ставку. Простыми словами, ранее Центральный банк выдавал застройщику кредит из Banco Hipotecario: дело в том, что многие начинающие застройщики не имели достаточного начального капитала на комплексное строительство. Важный момент: после приобретения кредита застройщики покупали материалы и оплачивали работы с помощью векселей, которые банки принимали к учёту, алчный «трюк» обналичивания расходов. По большому счету, схема «под честное слово» застройщика является тем, что, фактически кредитуя стройку и обналичивая векселя, банк рассчитывал лишь на последующие продажи жилья, это единственное, в чем было по большому счету обязательство застройщика. Но любая не выгодная Центральному банку махинация финансирования имеет конец существования. При смене политических ориентиров страны, когда она прогрессивно вступала на путь Европейского сообщества, Центральный банк «закрутил гайки» уже обнаглевшим застройщикам, переставая принимать векселя у строителей, это был первый удар по бюджету частных фирм, и им нужно было переходить на личное финансирование строительства, а для этого нужно было иметь накопленные средства или же прибегать к получению новых кредитов. Получалась резкая для ранее расслабленных элитных застройщиков кабала долгов, так как проекты зданий находились на половинном этапе строительства. Теперь, помимо долга государству за землю и фундамент, приходилось прибегать к частным банкам для получения новых кредитов на достройку, а в то время те требовали до двадцати процентов годовых. Крутой поворот событий. Последний и окончательный трюк «петля самоубийства» происходил на стадии продаж новых квартир: покупатели не могли взять ипотеку под такие проценты, чтобы выкупить квартиры, а также погасить долги застройщика. Именно в этот момент многие строительные компании начали массово банкротиться, происходила чистка рядов новой буржуазии, привыкшей к практически бесплатному государственному финансированию личных бизнесов.

Началось время «идеального шторма строительства», когда ранее работавшая система предпринимательства застройщиков и покупателей перестала работать, а новые условия были не выгодны. Строители поднимали цены на жилье, в качестве цепной реакции из-за набранных банковских кредитов, в то время как ежемесячный платеж по такой ставке зачастую превышал всю зарплату среднестатистического испанца, несмотря также на рост безработицы. Настало время, когда как бы застройщик ни пытался пережить «шторм» и довести проект строительства жилья до продажи, рынок замер, никто не хотел покупать дорогое жилье. Наступила стагнация строительства, потому что такие скачки всегда были предвестниками реформ. Застройщики сидели с готовыми объектами, которые они не могли продать, при этом ежемесячные проценты кредита нужно было продолжать оплачивать. Всё это выстроенное жилье начинало просто терять в цене. В результате банки забирали его себе за долги (процесс «Dacion en pago»), в том числе происходило принудительное отчуждение через суд. В Испании этот момент известен как крах Creditos Promotor, произошедший в конце 1984 года. Цепочка событий: «У покупателей денег нет – застройщик в долгах и без денег – банк требует возврата кредита».

Возвращаюсь к моей семье в период той эпохи краха строительного бизнеса. Повторюсь, мы тратили деньги глупо и даже нагло, а эгоистичный отец, скорее всего, не ожидал, что правительство, которое ранее позволило строителям таким способом зарабатывать, вдруг поменяет вектор на больший контроль за Центральным банком. В этот момент он строил жилой комплекс в Salou, тогда еще малоизвестном, но перспективном городке на побережье Средиземного моря, в провинции Таррагона. В него входили три здания на сорок семей, с приватным бассейном для каждого дома и с детской площадкой, буквально в километре от моря. Большие трехкомнатные квартиры с видом на море, с просторными террасами и панорамными окнами – мой отец обладал врождённым вкусом к роскоши. Все три здания ограждены общим периметральным забором из камня; зелёный участок с пальмами, клумбами цветов, душевыми кабинками для смывания хлора после купания в бассейне и установленными пластмассовыми лежанками-гамаками вокруг него. В ходе строительства он вместе с соучредителем смог продать квартиры из первого здания, по данной причине не прекратил строительство остальных двух, рассчитывая, что удача поможет и здесь. Именно поэтому у нас в семье еще ровно год никто не подозревал о реально грядущем банкротстве. Отец распоряжался деньгами по-своему, не советуясь с членами семьи и не ставя их в известность. Льорет был нужен для разговоров с банкирами, при удачной игре в казино отец мог попробовать расположить банкиров на помощь по кредитованию, семья Джорди являются одними из самых респектабельных банкиров страны, поэтому совместный отдых не должен был спугнуть их, а наоборот – мой отец так доказывал свою платежеспособность.

Более тупого поступка моего отца я и представить себе не мог; дело в том, что люди из династийной семьи передают свое банковское дело поколениями, и для них поведение моего отца было ясным еще до поездки в Льорет. Не знаю, играли они в игру, смотря, как он утопает, и наслаждались этим, или же пытались посмотреть, на что он готов пойти ради сохранения статуса, что в глазах многих является отвагой. Этим и выделяется аристократия: они не паникуют, а наблюдают, выжидая момент для правильного маневра, и действуют наверняка; мой отец же действовал хаотично и быстро. Тагаманент, скорее всего, устал от визитов итальянской мафии в наш дом, от постоянного высокомерия моей мамы, стремившейся быть под стать другим женам элитных мужей, при этом умея лишь играть на пианино. Когда человек умен, это чувствуется и без денег, но когда глуп – это фонит из его нутра, и никакой люкс этот запах не перебьет.

Сегодня я знаю, что в Льорет родители Джорди все же были благосклонно расположены к моему отцу, посоветовав ему не достраивать последние два здания в Salou, а отдать проект банку, избавляясь от последующего «катастрофического» кредита. Также знаю и то, что он ответил им на снисходительный совет:

– Здания будут строиться и квартиры будут проданы!

Высокомерие, смешанное с глупостью, недальновидность и эгоизм – вот чем обладал мой отец. Он не слушал никого и никогда, так было всегда; несмотря на статус семьи Джорди, он считал, что его мнение о ситуации в стране также имеет вес, я назову его состояние близорукостью и надменностью. Всё, что происходило далее после Льорет, – это причинно-следственная связь эгоистичных поступков отца с неприятием советов людей, знающих толк в банковской системе и политике Королевства Испании.

Мне же до семи лет было достаточно кубиков, я не понимал, что такое деньги. К пятнадцати годам мои сестры и мать привили мне чувство «особенного», элитарности и клановости на фоне обычных людей. Семь лет они ежедневно показывали мне удобную и всё дозволяющую жизнь, к этому действительно привыкаешь, и кажется, что именно так было всегда. Единственное, что постоянно резало мой слух, это вечное «Ты должен!» из уст моей мамы или сестер. Единственная, кого данная фраза миновала, – это Монсе; мама занималась с ней на пианино и записала на верховную езду, воспитывая в ней капризную аристократку.

Соучредитель отца мог продолжать строительство, отличаясь изворотливостью и дальновидностью, а также не имея такого количества детей и ежедневных затрат на капризы жены. Он откладывал деньги, спокойно выкупал квартиры и сдавал их в аренду, имея всегда пассивный доход и возможность для кредитования в частных банках. Его имущество прибавлялось и приносило доход, помимо параллельно развивающегося строительства. У нас же было жилье, в которым мы же жили, и при этом в него постоянно нужно было вносить деньги: то на газон, то на бассейн, и плюс коммунальные услуги с горничной в придачу. Была гигантская статья ежемесячных расходов, известная только моему отцу. Сегодня, смотря назад взрослым взглядом, я не понимаю, как он позволил себе забыться, почему не сделал всё иначе…

Прошло лето, отец понимал, что не может позволить себе взять еще один кредит, так как их уже довольно много. В этот критический момент учредитель предложил расстаться, продать фирму и разделиться, что поставило моего отца на край обрыва к банкротству. Соучредитель после такого поступка по отношению к моему отцу был для меня долгое время плохим человеком, который «как крыса» покинул совместный бизнес, идущий на дно. Буду правдив: сегодня я поступил бы так же, как и он, видя, к чему привело «элитное забвение» моего отца.

Осень, время нежеланных перемен…

«PROINSA», ранее престижная компания по строительству, осталась под управлением лишь моего отца, пытающегося спасти то, что ранее казалось пожизненным олимпом признания семьи Крущенс. До сих пор многие застройщики знают это название как знак качества. Но то, что на самом деле происходило с фирмой, оставалось уже в нашей памяти семейной жизни, в тени от глаз элиты, от позора.

Бизнес терял устойчивость. Уходя в долги, отец пытался и цеплялся за строительство последних двух зданий, приводя проект к заключительной части – продаже квартир. В нашей квартире стало тише, старшие сестры съехали, сняли совместное жилье, оставляя нас с Монсе совершенно одних; ранее многодетная семья стала среднестатистической – с двумя детьми. Горничные ушли, теперь уже мама самостоятельно убирала квартиру, готовила и занималась давно забытым бытом обычной испанской жены.

Трагедия!

Почти восемь лет элитной вседозволенности, безлимитные покупки в El Cjrte Ingles и рестораны остались в прошлом, исчезло элитное окружение, наша квартира опустела – гости перестали в ней появляться. Всё происходило быстро, отсеивая напускную «мишуру» утраченного богатства. Банкротство происходит быстро, быстрее, чем кто-либо себе представляет, и причиной является окружение – бывшие друзья. Элита быстро распространяет слухи о нестабильности одного из них и редко протягивает руку помощи, лишь наблюдая с высокомерием со стороны за падением в нищету того, кто ранее сидел с ними за одним столом, произнося:

– Господи, сохрани от такого позора!

Позор, унижение – вот что стала переживать моя семья. Мы становились нищими, обычными людьми, для мамы это стало особенно жесткой реальностью. Ее надменность и нарциссизм стали растворяться, слезы по ночам о былой жизни быстро отрезвляют реальностью. Брак, который ранее она сохраняла из-за выгоды, сегодня имел иную форму, и ей нужно было снова принять решение: остаться или уйти. Позор – тяжелая ноша, мама искала смысл и в то же время понимала, что уже нет смысла уходить: возраст не тот, и ситуация в стране заставляет женщину работать, а у нее есть только навыки в уборке. Стать уборщицей после олимпа для нее было унижением, стать горничной, убирать и мыть унитазы других элитных особ – это моральная смерть. Поэтому она оставалась при отце: по крайней мере так ему придется искать способ заработка, а она может спрятаться от слухов в квартире и служить семье. Женщина, которая ищет выгоду при любых обстоятельствах, расчетлива и умеет выживать. В этом браке уже давно не было любви, а также взаимопонимания, он держался исключительно на выгоде, где оба супруга адаптировались к новым жизненным обстоятельствам.

Женщина, которая выходила замуж, не имея прав, порицаемая обществом и церковью, с отсутствием образования и личного заработка, прожившая переход от диктатуры в демократию, на полпути своей человеческой жизни, не может быть осуждена своим сыном. Она держалась за семью, за мужа и за детей, потому что иначе просто не умела. Одинокая актриса-манипулятор своего отыгранного одиночного спектакля, никогда не показавшая своей реальной личности. Мама жила чувствами: сначала любила, потом терпела, спасаясь за взращённой маской нарцисса. Теперь же, обнуляясь, ей пришлось столкнуться с правдой: у нее несчастливая семья. Ища выход в грезах и смятениях, она понимала, что всё утрачено, а она на самом деле без мужа – никто, просто стареющая женщина. Коварство женской психики таково: она может помочь не совершить ошибку, если прислушаться и проанализировать ситуацию не спеша, а это моя мама научилась делать еще со времен свекрови и секретарши. Поэтому она не винила отца и не бунтовала, а закрылась дома и стала прислуживать нам, оставшимся в нищете.

Я был сыном, любил своих родителей, не понимая в пятнадцать лет, что такое семья. Мне казалось, что семья – это долг. То, как меня воспитывали, всё то, что мне советовали, то, что ожидали от меня как сына «великого» Крущенс, было карнавалом масок, который лишь запутал меня в самоопределении.

Сестры – их тоже можно понять. В тот момент они были в статусе перспективных дочерей, работающих в офисах. Банкротство отца ставило их будущее под угрозу, ведь ни одна из них не имела реального профессионального образования, каждая устроилась на работу исключительно по блату. Теперь же перед ними стояла задача сохранить статус на работе, подтвердив его дипломом. В то время были профессиональные курсы бухгалтеров, офис-менеджеров и администраторов, каждая из них выбрала свою стезю в этих направлениях деятельности. Сестры разделились на две пары и сняли жилье, понимая, что денег у отца нет, а им нужно, помимо работы и учебы, найти своего будущего мужа, ведь «часики тикают». Несмотря на это, они приезжали к нам на выходные, оставались ночевать и приносили небольшие суммы денег, чтоб хоть как-то помогать маме с бытом и младшими детьми – всё же возраст моих родителей перевалил за пятый десяток.

Резкая смена декораций, резкое отрезвление, нехватка денег и смещение приоритетов: теперь маневры семьи были направлены на сохранность имущества, хотя…

Школа…

Отдельный мир ребенка-подростка. Монсе и я продолжали ходить в ту же школу, но теперь уже добирались до нее пешком, а не на машине или школьном автобусе. Учителя перестали относиться к нам уважительно, ставя теперь нас со всеми наравне, понимая, что мой отец стал беден и теперь «выплясывать» перед его наглыми отпрысками нет смысла и выгоды. Началась моральная давка – как со стороны учителей, так и со стороны наших же одноклассников. Дети в пятнадцать лет могут быть очень жестокими; скорее всего, тогда их реакция была заслужена мной. При хорошей одежде и громкой фамилии отца, с роскошной жизнью и элитным, буржуазным окружением, никто не решался нарушить мои личные границы, да и я не лез в карман за словом, а порой и за кулаком. Всё это ранее мне сходило с рук: приезжал отец – и конфликт был сглажен пожатием рук и улыбкой отца. Ведь это «сам Крущенс». Слух о нашей бедности разлетелся за неделю, и теперь все те, кого я когда-то унизил или обидел, были первыми в провокации, используя момент славы и насмешек. Одноклассники объединились, стали подшучивать, указывая на мои дырявые кеды и заношенные джинсы. Конечно, как мужик я продолжал лезть в драку, но только еще больше усложнял себе жизнь в школе. Мне приходилось вырабатывать в себе безразличие, отстраненность, но это было сложно, так как провокации были ежедневной «моральной поркой». Скажу так: это были две группы подростков, одни были бедными, пытающимся показать мне, где теперь мое место в обществе, постоянно кидая то помятую бумагу мне в спину, то собранный песок в лицо, как бы пытаясь запачкать мою чистоту. Вторые – это дети богатых, которые перестали общаться со мной, у нас перестало быть что-то общее, и статус уже не позволял им приближаться ко мне, они же смотрели на меня с неким страхом за себя, понимая, что никто не застрахован от нищеты. Дети даже элитных родителей отлично понимают на моем наглядном примере, что их ждет, если завтра их родители тоже обанкротятся. Скорее всего, именно поэтому они отстранились от меня, надменно и молча наблюдая со стороны за всеми принимаемыми мной унижениями.

Во всём этом «тюремном» школьном беспределе лишь Эдгард продолжал со мной общение, поддерживал, постоянно похлопывал по предплечью с фразой:

– ¡Tete, tranquilo!²³

Успокаивало на мгновение, что хотя бы он, сын простого рабочего, не глумится надо мной и перед всеми подходит ко мне, протягивая руку. Он знал меня настоящего, мы много лет тренируемся по выходным в футбольном клубе Esplugas, с семи лет. Единственное, что спасало меня, – это футбол. Благодаря натиску взгляда отца на футбольном поле, я был хорошим нападающим, именно поэтому, несмотря на банкротство отца, клуб подписал со мной контракт, и я продолжал с Эдгаром играть в мяч по выходным. Деньги приходили маленькие, но всё же это помогало, я их честно отдавал отцу, не знаю, почему… Скорее всего, потому что именно благодаря ему я играю в футбол, и во мне продолжало существовать:

– Я ДОЛЖЕН!

Сполна познавая буллинг в пятнадцать лет, я продолжал каждый день ходить в школу, понимая, что Монсе нужна поддержка, хотя с ней всё происходило в лайт-режиме. Она пела в школьном хоре на первых позициях, и это позволило ей избежать моральной давки своих одноклассников. Монсе пела профессионально, а не потому что ее отец – «сеньор Крущенс», она действительно обладала хорошим голосом и знала ноты. Но всё же после того, что проживал я, мне не хотелось, чтобы с ней произошло хоть что-то похожее, поэтому после уроков я ждал, когда она выйдет из класса, и мы вместе направлялись домой. При этом нас постоянно сопровождали крики, злые слова, и иногда кто-то кидал мелкие камушки нам вслед.

Никто тогда не понимал, что дети не виноваты в крахе родителей, и мы в точно таком же шоке должны были адаптироваться к новой реальности, ранее не знакомой. Если мой отец и мать знали, что такое бедность, то я и Монсе – НЕТ. Мы знали, что такое иная жизнь, мы родились в ней, теперь же, в подростковом возрасте, мы столкнулись с нищетой, которую не принимали:

– Как это нет хлеба? Почему вода не бежит из крана? Как жить без горничной? Почему на нас все так странно смотрят, а некоторые избегают?

И этот список вопросов рос еженедельно. Несмотря на то, что наша с ней жизнь в принципе шла «по накатанной»: школа, футбол и пение, дом. Это нужно прожить, чтобы понять, что тогда происходило со мной, внутри. В душе я не понимал, почему вдруг сменилось отношение окружения и почему сейчас меня все считают «изгоем», чем-то грязным и нерукопожатным. Я был тем же Тэтэ для себя, что и ровно год назад: то же отражение, то же тело и те же манеры, но смена статуса отца почему-то сказалась на отношении людей ко мне.

– ¡¿Por qué?!²⁴. —

вопрос, который не давал мне покоя дома, и я ждал тренировок, чтобы выплеснуть накопленный гнев. Моя сила росла, я становился словно свирепый медведь, который готов просто диким воплем нагнать ужас. Именно это и происходило внутри, я был на надрыве подобен суровому свирепому зверю, готовому начать крушить всё: стены, ворота, кран без воды или же того, кто кинул в меня камень. Я потерял страх, понимая, что ниже уже некуда и в этом моя жизнь. Теперь же я должен продолжать ходить в школу и терпеть унижение.

Были моменты, когда я хотел сорваться, купить что-то нелегальное и улететь от реальности, но внутри что-то давало мне понять: это не выход, это побег. Убежать – значит показать слабость, а это путь к стыду и к статусу слабого мужчины. Я не хотел убегать лишь потому, что я не хотел показать свою слабость; мне казалось, что тем самым я покажу их правоту по отношению ко мне как к «мусору». Поэтому я продолжал внутри сопротивляться странным порывам и уходил в спорт, пот и зверский крик на футбольном поле. Спорт спас меня от многих глупостей, которые моя психика порой навязывала. И это время было не постепенно преходящим, увы, нет, банкротство пришло быстро, молниеносно для нашей семьи. Скорее, потому что отец продолжал манипулировать и показывать всем, что у него якобы всё под контролем и из этой ситуации он обязательно найдет выход.

Удача давно покинула его – скорее всего, тогда, когда семья Джорди предупредила его о переменах и дала совет с наименьшими рисками выйти из столь сложной ситуации, сохраняя имущество и не теряя при этом статус, а просто уйти во временную тень. Но! Для моего эгоистичного отца тень – это смерть, конец роскошной жизни и общения с любовницами. А он хотел и дальше продолжать жить картину жизни, которую сам же и нарисовал.

Но краски подорожали!

Вся семья ушла на дно из-за его амбиций, самоуверенности, необразованности и эгоцентричности. Я полагаю, что он думал исключительно о себе, а не о семье. Семья для него была как картинка для общества, как часть статуса добропорядочного семьянина, которому можно доверять. Мы были его щитом, а не тем, чем люди дорожат на самом деле и никогда не поставят под угрозу риска из-за собственного «Я ХОЧУ».

В пятнадцать лет я стал проживать реальную жизнь: с горем, несправедливостью, смятением, болью, неуверенностью, нестабильностью, нелюбовью…

Слово «Должен» семейное окружение уже перестало повторять мне на ухо, при этом чувство долга начинало грызть меня изнутри.

«Спасти».

Зубы – в ипотеку

Инвестиции в бетон, а не в улыбку. Долг перед отцом.

Жизнь семьи в нищете, во второй половине жизни родителей, довольно скудна. Накопившиеся из прошлого обиды стали вылезать наружу на ежедневной основе, мама начинала высказывать от безвыходности положения всё, что когда-то умалчивала, скрывала от отца, постоянно припоминая свое смирение перед социумом за любовницу-секретаршу. Нищета опустошила счета, оставляя человека с реальностью, с правдой, с тем, зачем он остался в браке. Если раньше, с деньгами, боль и пустоту можно было заполнить материальным благом: ресторанами, косметологами, вещами, то теперь этот способ утверждения «смысла семьи» исчез. Маме предстояло встретиться с самой собой, признать свой когда-то сделанный выбор: остаться, сохранить семью, быть рядом с детьми. Наконец провести анализ, признаться себе, в чём была для нее выгода продолжения брака, и сопоставить с тем, к чему сделанный выбор привел: к нищете и бичеванию. Жестокий этап жизни, отрезвляющий сознание любого. Осознавая вранье красивого семейного фото, висящего в зале на стене, «счастливой элитной семьи», понимая, что теперь уже поздно уходить, расстаться, начать самостоятельную жизнь, ссылаясь на веские причины: возраст, отсутствие работы и образования, старость, маме предстояло столкнуться с собственным страхом: когда-то очень красивая женщина, теперь в зеркальном отражении она уже видела первые признаки старения физического тела – мимические морщины, подчеркивающие то, что женщина давно уже даже не второй сорт на рынке невест. Правда жизни в Испании в том, что многие женщины потерялись при переходе политической диктатуры в либеральную демократию.

Да, именно так!

Многим уже было за сорок, и начинать использовать гражданское право голоса при наличии собственного банковского счета, возможности обучения и работы без спроса у мужа – подарок жизни и смены политического режима, который поставил многих испанок в моральный тупик. Приобретая демократические права, они претерпевали психологический стресс. Многие терпели своего испанского мужа, созависели от его дохода много лет; несомненно, к такой жизни привыкаешь, она становится похожа на «жизнь собаки», с хозяином-мужем. Долгожданное право на свободу и независимость застало их врасплох, на рубеже второй половины жизни. Страх уйти, оставить созависимые отношения, к которым уже выработался «антиаллергенен», смирение заставили многих из них доживать свой человеческий век, оставаясь при не любимом, не желанном, порой крайне деспотичном муже. Жертвы политической системы, которые благодаря своему разуму приняли испанские устои института брака, используя природную женскую мудрость и коварство, смогли выживать зачастую рядом с «тираном», при этом продолжая надевать маску благополучия на публике. Сложно осудить женщину восьмидесятых, прошедшую через диктатуру Франко в молодом возрасте, впитавшую с детства роль женщины как будущей слуги мужа.

А жизнь идет!

Страна продолжает изменяться, развиваться, демократия дает всем гражданские права и либеральные возможности, и вот уже сформировалось вполне цивилизованное общество девяностых, а женщине пятьдесят, и то, что для ее детей кажется нормальным, ее же разъедает изнутри: «Как несправедливо время!..» Женщина, пережившая транзит изменения политического режима и добившиеся равноправия с мужчинами, прожила всю жизнь при муже, пока система менялась, и теперь уже…

ПОЗДНО.

Нет уже никакого смысла в том, чтобы уйти и начать заново свою жизнь на склоне лет, без собственного жилья и работы, – это абсурд, самоубийство. Система понятна тем, кто уже давно на рынке труда, она же до этого момента не понимала, что такое элементарное социальное страхование, от которого зависит будущая пенсия. Только представить, что можно жить лишь в условиях служения, и вот после сорока лет такого режима тебя выпускают из клетки и дают волю в самореализации…

Думаю, многие понимают, что уже нет смысла, да и просто не умеют иначе. Это новшество равноправия кажется даже абсурдным, страшным и забирающим смысл всех прожитых лет. По большому счету, это трагедия испанских женщин того транзитного периода. Сегодня многие спросили бы:

– Почему ты раньше не ушла?!

Ответ:

– Куда? Мне некуда идти и нет образования, чтобы себя содержать.

Правда, которую нужно принять и понять, разбираясь в политических процессах Испании, ее культуры, влиянии католической церкви на сознание общества, навязывании паттернов поведения, принуждение «не высовываться из тени мужа». И вдруг в один день установки рушатся и по телевизору женщинам сообщают о правах, которые пришли довольно поздно для некоторых из них. Вот что проживала моя мама: внутренний конфликт.

А что, если бы эти права она получила лет в двадцать? Как бы она прожила свою женскую жизнь?..

Боль, фантазии о более справедливой жизни отражали ее жалость к самой себе и чувство несправедливости, утраченного времени, которое меняется не в ее пользу. Позитивные изменения в обретении прав больше насторожили женскую психику, ставя в положение недопонимания:

«Как ими пользоваться?! Что с этим делать?!»

Раньше роли в семейной жизни каждый знал, теперь политическая система сломала установленные паттерны и нормы поведения, при этом не сказав, что делать возрастным женщинам, которые уже стары для таких перемен…

Правительство, дав женщинам права, взамен отобрало у них весь смысл ранее прожитой жизни.

Мама столкнулась с правдой настоящего: так как?! То, что отвлекало от погружения в анализ новой реальности, исчезло: денег нет. Напыщенность и нарциссизм исчезли вместе с богатством, вернув ее в состояние социальной несправедливости и бесконечных воспоминаний о своих пережитых унижениях и уже утраченной возможности прожить жизнь иначе. Право выбора она получила слишком поздно, поэтому была вынуждена остаться и доживать жизнь рядом с человеком, который уже не любим, а порою даже противен.

Страшно представить, что такое семья, когда женщина не любит супруга или вынуждена продолжать жить с ним из-за установленных диктатурой законов, норм и морали общества. Семья в данном случае является фальшью. Гнилой, неравноправной, уродливой брачной кабалой, в которой женщина полностью утратила себя: слово и волю. Сегодня многим этого не понять, но тем, кто прожил это или увидел, как происходили изменения в испанской жизни тех времен, с возрастом становится ясна вся глубина социального процесса «транзита в демократию».

Мужчины довольно долго не желали и не признавали изменений. Многие из них продолжали всё так же порабощать женский пол уже давно изжившими установками «гнобить жен», и, конечно, в этот момент уже встревала система: полиция, суды, уголовные преследования, тюрьма. Мужчинам испанской крови еще долго приходилось адаптироваться к равноправию с женщиной, признавать весомость ее воли.

Замечу лишь одно: сегодня Испания до сих пор сражается с «раком» дискриминации женщин. Каждый год смертность женщин, согласно сводкам статистики, повышается от домашнего насилия, в собственной семье, от рук супруга или же экс-супруга. Испанскому мужчине сложно принять отказ женщины продолжать жить вместе, ее инициативу подать на развод, демонстрируя свои гражданские права на выбор партнера в семейной жизни, а также выбор оставаться в брачном союзе или уйти из него. «Испанский мачо» не может себе позволить позор в том, что его бросила женщина, – это вызывает стыд мужского эго перед другими мужиками. Именно поэтому начинаются преследования бывшим супругом своей, по их мнению, «шлюхи»-жены, порой заканчивая трагичным смертным концом историю их взаимоотношений. А всё потому, что мальчик вырос в другой системе и видел, как отец унижает мать, как мать молчит и терпит, этот паттерн закладывается в сознание ребенку, и теперь, когда он взрослый, его жена должна быть зеркальной копией мамы – жертвой домашнего насилия, где мужчина решает всё за всех. Увы для них, время сменилось, но многие еще остались в «луже испанского мачо» диктатуры Франко.

В двадцать первом веке в Испании еще есть отголоски прошлого под названием «домашнее насилие над женщиной».

Политика и законодательная система борются с данным болезненным недугом демократического испанского общества, но, к сожалению, смертность женщин от рук мужчин продолжает отражаться в заголовках вечерних новостей в СМИ. Семья порой становится местом жестокого убийства, местом боли и несправедливости, о котором многие из приближенных знали, что там творится насилие над женщиной, при этом «тихо» молчали.

Пришедшая демократия пошатнула институт испанской семьи, уравняв роли супругов, тем самым начав процесс скорее «истеричного феминизма», нежели равноценной отдачи. Феминизм порой переходит границы, убирая мужчину в угол, зажимая его тисками закона и равноправия. Теперь же мужчина, ранее воспитанный мамой и отцом, впитавший структуру института семьи еще на раннем этапе становления демократии, всё равно будет придерживаться ранее заложенных устоев. Проще кричать о законной свободе и равноценности, нежели принять правду, что женщина теперь имеет вес в общественной жизни Испании. В этом и есть парадокс изменчивости ритма политики и последствий быстрых решений: людям просто не дали переадаптироваться после ранее заложенных устоев. Женщины получили права, и вот одни из них не знают, что с этими правами делать на рубеже пятидесяти лет; другие начинают бунтовать, решать проблемы с мужем, предъявляя ему претензии за всё ранее пережитое, за свое домашнее заточение, порой достаточно агрессивно и резко; но есть и те, кто начинает использовать права по назначению – учиться и быть независимыми. Мужчины, привыкшие нести ответственность за семью, испытывают стыд, если их жена зарабатывает больше или ее социальный статус затмевает его. То, что ранее закладывал отец, паттерн обязанностей и поведения будущих мужей, начинает полностью аннулироваться. Вся смесь порывов каждого человека доказать справедливость и правоту превратилась в порой истеричный феминизм, радикальность и невозможность сохранить баланс в отношениях между мужчиной и женщиной. Семья – это равные чаши весов, которые каждый дополняет поочередно, вкладывая свою нотку и свой труд, взаимодополняя. Испания начинает терять это ввиду последствий домашнего насилия при диктатуре Франко, из-за мести женщин мужчинам за испорченную годами собственную жизнь или же жизнь своей матери.

Институт семьи никогда не был стабилен, потому что очень зависим от политического режима, который на протяжении даже недолгого количества лет может дать трещину и развернуть вектор развития общества в противоположную сторону. Обществу нужно время на переадаптацию, потому что порой благие намерения власти и гуманистический подход законодательной системы могут дать свободу, при этом не понимая, насколько всё это дестабилизирует психику ранее приспособленных к ограничениям людей.

Скажем так: если человек практически всю жизнь провел в тюрьме, то наверняка выработал способ выживания и даже научился наслаждаться жизнью в местах лишения свободы, теперь его из этой системы (например, тридцатилетний понятный быт) вдруг вырывают и выпускают на волю… Это приводит к краху мира, хотя на самом деле были даны возможности, но человеку это уже трудно принять. Переадаптация болезненна, так как ломает ранее выстроенные стереотипы мышления и поведения. Да, есть женщины, которые смогли влиться в струю демократии и с помощью мужа начать работать, потому что муж был – мужчиной, а не всевластным агрессором.

Но не всем везет сразу выйти замуж за достойного мужчину…

Не так ли?

Тем более в Испании при диктатуре Франко.

Сегодня в Испании институт семьи радикально изменился: женщины не хотят рожать до того, пока не выстроят стабильную карьеру; замуж никто не спешит; расчёт при выходе замуж присутствует, так как в случае развода женщина имеет больше прав, чем мужчина, он же зачастую выходит из брака «бомжом в трусах»; женщина решает, когда будет рожать и будет ли, не рассчитывая на помощь мужчины, понимая нестабильность похоти мужского члена; женщина может подать на развод и зачастую после выплаты совместной ипотеки, тем самым обеспечивая себя до конца жизни благами, заработанными совместно с супругом, при этом закон отдает ей большую часть нажитого имущества при разводе, нежели мужчине. Главная ловушка института семьи и его нестабильности – дети. Сегодня женщины взяли в привычку при разводе не кричать: «Я же мать», а наоборот через суд обязывать отца осуществлять совместную опеку над малолетними детьми. Выглядит это так: женщина выигрывает в суде совместную жилплощадь, при этом дети «скитаются» понедельно от отца к матери, равноценно, по определенно выстроенному на судебном заседании графику. То есть люди не берут няню в помощь, а при усталости от семейной жизни разводятся, поочерёдно воспитывая детей и имея личное пространство приблизительно неделю, как свободная личность, без бремени функций родителя. Дети растут, терпя сожителей родителей и зачастую заканчивая такой нестабильный быт в пубертате в кабинете психолога или психотерапевта. Безусловно, в настоящий момент женщина выиграла в гражданских правах – законодательство стоит практически на ее стороне. При этом мужчины после сорока лет теряют «кров» и стабильную семейную жизнь, при этом не все из них принимают это как справедливость и порой вершат эту самую «справедливость» кровавой местью женщине за ее выбор расстаться. Вот такой парадокс: законодательно признанная женская свобода с приходом демократии разрушила традиции испанской семьи и полностью дестабилизировала институт испанского брака.

Об этом будет констатация фактов на личном опыте.

Но позже!

В шестнадцать лет я наблюдал первые последствия изменения политической системы: что далее происходит в семье, которая теряет ранее выстроенный социумом и церковью фундамент. Перестройка устава и структуры семьи – это то, что происходило в восьмидесятые годы.

Возвращаясь в мой подростковый мир, в котором я понимал мать и не понимал отца, при этом всегда хотел выделиться, получить похвалу от отца. Я был сильным парнем, без страха в глазах, но скрывающим боль, сжимая кулаки и стискивая зубы.

Боясь не оправдать ожидания, не спасти и не выполнить долг перед отцом.

Всё, что происходило с мамой, заставляло меня понять всю правду моей семьи, именно заставляло. Нищета убрала напускную ширму счастья и гармонии, теперь я видел реальную проблему брака отца и матери. Когда отец психовал и швырял на пол что-либо из домашней утвари, я оставался молча рядом с мамой, мне было ее жаль. Ее голубые глаза были пусты, лицо отражало внутренний конфликт: «Промолчать или заорать?» Мама выбирала первое, скромно вставая из-за обеденного стола и убирая раскиданную еду с пола, покорно собирая осколки тарелки с паркета, не проронив ни слова вопреки, без слез. Она держалась, как жесткий стержень, в ответ на любые выходки отца, но взгляд ее голубых глаз выдавал внутреннюю женскую боль. Дети чувствуют родителей, по крайней мере я это ощущал внутри себя: человеческий страх.

Выходки отца… Ему позволялось всё!

Отец молчал, ходил на работу, в его офисе уже не было рабочих и уж тем более большегрудых секретарш. Ему пришлось смириться с мамиными высказываниями, при этом он мог закричать, и довольно громко. Наша квартира утеряла звуки фонового женского шума и в один момент стала местом выяснения супружеских отношений, причем отец это делал на максимально громких тонах, но никогда не говорил маме о разводе. Реальность такого поведения проста: он абсолютно не знает, как вести домашнее хозяйство, даже как убрать со стола столовые приборы. Он дома был «императором», не убирал за собой и никогда не готовил еду, то есть когда нужно было есть, он просто садился за стол и ждал, когда ему принесут порцию на тарелке, и точно так же, закончив трапезу, вставал и уходил из-за стола. К домашнему хозяйству он относился брезгливо: мол, не мужское это дело. Его злость за банкротство выходила дома, а мама заранее «подогревала» отца своими претензиями до того момента, когда он мог реально вспылить: выкрикнуть что-то или же опрокинуть мебель. Из элиты с изысканными манерами мы превратились в «бомжей», которые ввиду необразованности выясняют отношения как приматы: криком и швырянием вещей. Не знаю, что тогда думали о нас наши богатые соседи, при этом понимаю, что всё это слышалось сквозь стены, и выходить после родительских криков на лестничную площадку мне было очень стыдно. Из нашей семьи ушли манеры, этикет, чистая речь и фальшивые улыбки.

И это было первым шагом к руине.

Далее отец, не слушая советов знакомых ему представителей буржуазии, решился еще на один глупый шаг – залог под квартиру в Бадалоне. Стройка последних двух зданий была закончена, но квартиры никто не покупал, а долги перед банком нужно оплачивать ежемесячно; начался момент «оторвавшегося колеса», которое, уже набрав скорость, катиться хаотично вниз. Частные банки также ждали возврата кредитов, постоянно названивая на стационарный домашний телефон; прошло полгода, настало время возвращать заемные средства. Катастрофа, которую можно было избежать, начиналась масштабным отсевом имущества. Отец, зная, что квартира в Бадалоне стоит больших денег, пошел ва-банк. Хотя в рассуждениях мамы за столом я слышал всегда повторяющуюся фразу, после которой отец свирепел от злости и откидывал тарелку в сторону:

– Хосе, не вздумай заложить квартиру или дом…

– Что ты понимаешь в бизнесе, женщина? Молчи! Знаешь, я наелся, лучше пойду в зал, ты меня выводишь из себя…

Видя тарелку, откинутую в пол, он приговаривал, вставая:

– Это ты виновата! Из-за тебя я теряю нервы.

В этот сложный период нашей семьи для меня всё это казалось фильмом, не реальностью. В подростковом возрасте увидеть отношения родителей совсем иными (скажем по правде: это был настоящий домашний абьюз) – такое шокирует. Мне кажется, что моему отцу было тяжело принять сменившуюся политическую парадигму по отношению к женщинам. Ему были ясны и удобны прежние устои, и иного он не признавал. Для него с детства была принята такая модель семьи, где мужчина решает экономическую часть проблем, а женщина следит за домом и бытом. Теперь, когда всё сменилось, он не мог перестроиться, в такие годы ему это было уже сложно. При этом важно заметить: он действительно обеспечивал семью, не жалея ни цента. Хотя оставался ловеласом. Он был создан обществом «франко-мачистов», при этом он никогда не бил мать, но повысить грозно голос и швырнуть что-либо дома вполне мог, а теперь, в нищете, эта тень тирана проявлялась постоянно.

Нищета – это неудобно, она может показать темную сторону любого человека, пробуждая те самые скрытые внутренние качества. Для меня нищета была новым образом жизни, в который я вошел в подростковом возрасте, и она учила меня жить в нехватке еды, порой воды, порой шампуня и новых вещей. Я должен был смириться с тем, что есть, и в то же время ухаживать за вещами, стараясь продлить время их носки. Тяжелее понять это, когда всё произошло наоборот: из богатства в нищету. Когда ты родился в тепле и благополучии, когда жизнь играет по твоим правилам, когда окружение признает тебя и соблюдает дистанцию твоих личных границ, когда фамилия отца решает любые конфликты со сверстниками, когда нет зла и обзывания, вдруг приходит нищета – полная противоположность. Начинается всё плохое, что ранее было непознанным, причем в ускоренном времени, и нужно принять переустройство системы и не сломаться, не поддаться давлению и принять удар: когда в спину кидают камни, когда учителя «гнобят», когда не остаётся друзей, когда еда становиться другой на вкус, когда родители ругаются, когда насмешки окружения уже становятся обычным делом, когда твоя фамилия становится нарицательной в негативном смысле, когда твой отец становится никем, и теперь тебе предстоит показать миру, кто ты есть на самом деле, без гроша в кармане. Это было моей эпохой становления настоящим мужиком, а не «мямлей» с дорогими часами на запястье.

Семья становится единственным местом спасения для меня! А для родителей – местом для проявления правды!

«Я должен» нарастало во мне. Я был подростком в перетрансформации жизни:

«Смена радуги на тень…»

Понимая всю ситуацию «катиться вниз с олимпа», отец пошел в частный банк с запросом продлить кредит с неким увеличением суммы и получил отказ. Банк, в свою очередь, был рационален, предложив в обмен на долг отдать достроенные жилые комплексы в Salou, тем самым обнуляя задолженности.

Фантазийная фраза отца в банке («Завтра всё может быть иначе») сгубила последнее, что оставалось у нашей семьи.

Банк предложил заложить квартиру на новый кредит, и здесь отцу показалась сумма неудовлетворительной. Он сманеврировал, продав ее прежде приставов, повыгоднее, первому, кто отреагировал на слух о продаже элитной квартиры с видом на море. Он понимал, что банк рано или поздно отберет квартиру в Бадалоне, так как она была полностью наша – не было ни ипотеки, ни кредита. Но если банк отберет ее за прошлые кредиты, у отца не будет возможности продолжать финансировать простой двух комплексов в Salou. Именно поэтому он пошел на сделку раньше «с наличным расчетом», чем банк бы постучал к нам в двери с ордером на выселение.

Отец искренне верил, что может выдержать простойку, но время шло, причем быстро, и месяц заменил год. Всё это время отец пытался оплачивать жизнь в Бадалоне, ипотеку на шикарный дом в Тагаманенте и простойку жилых комплексов в Salou. Деньги заканчивались, и нужно было продолжать ритм ежемесячных затрат, поэтому продажа имущества – решение, которое он самостоятельно выбрал для нашей семьи.

Мама, узнав об этом, сделала выводы, что выхода из краха уже не будет и что ее муж полностью потерял рассудок, играя имуществом в большой, но мнимый, находящийся теперь лишь в его фантазиях бизнес. Всё, что семья имела, было оформлено на отца, поэтому он же и решал нашу судьбу. Пришло начало нашей жизни как «кочевников».

Грусть объяла меня, ведь в этой квартире я рос, здесь были мои первые шаги, дружба с Альбертом, карьера в футболе, знакомство с Эдгардом и, конечно же, хорошая, добрая жизнь. У меня ее забирал банк, в тот момент я не понимал еще всей горькой правды безумного эгоизма отца, мне казалось, что именно банк несправедлив к моей семье. Собирая коробки, складывая вещи в мешки, я тихо плакал. Мне скоро шестнадцать, каждый день я испытываю буллинг в школе, и теперь мы съезжаем из моего родного дома, где, мне казалось, живет родительская семья. Тогда моя наивность не давала мне увидеть реальную картину жизни нашей семьи, причинно-следственной связи событий.

Из города мы уезжали в Тагаманент, место, которое я до сих пор считаю оазисом спасения и в то же время несправедливым роком изобилия и игнорирования от ранее расположенных к нам соседей. Мне предстояло на время оставить школу, окончив экстерном девятый класс. Отец смог договориться со школьным директором, объясняя это необходимым временным переездом всей нашей семьи в провинцию, наперед обговорив вопрос о досрочной сдаче выпускных экзаменов. Нам предложили иную альтернативу, и до сих пор не знаю, как отец смог об этом договориться: через три месяца мне нужно было сдать экзамены, несмотря на отсутствие всё это время на ежедневных уроках, переходя полностью на самостоятельную подготовку.

Монсе же оставалась учиться, так как до окончания девяти классов ей еще оставался путь в полтора года.

Выходя из школы, я решил спросить у отца о причине его решений об экстерне.

– В чём дело? – спросил я у него.

– Тэтэ, ты начинаешь работать на керамической фабрике у моего брата, я уже договорился, – сухо ответил он мне.

В короткий промежуток времени я потерял всё, на пороге шестнадцати лет мне предстояло стать гончаром. Шок. Как можно было представить, что ровно за год жизнь может так кардинально измениться всего лишь из-за одного неверного шага отца – не услышать «золотой» совет банкиров?.. Еще недавно я мечтал стать архитектором, ну или на крайний случай футболистом, а теперь отец выбрал за меня мою будущую профессию, сказав в конце:

– Ты должен мне помочь, Тэтэ!

Из шести детей я – спасатель бюджета семьи и избавитель от позора отца. Наконец стала открываться теневая правда моего детства, которая стала проявляться лишь при взрослении. Моя задача спасти его брак, семью и имущество тянулась еще из утробы матери. Скорее всего, этот подход отца был из расчета:

«Я дал тебе всё. Будь добр, верни…»

Наш переезд в Тагаманент уже не казался изысканной роскошью, мама практически не общалась с окружением: «Нечего надеть», – и просто сидеть в ресторане без возможности смело оплатить счет было для нее крайне постыдно. Нарциссизм стал уходить из нее, и появляться эмпатия, забота обо мне и Монсе, как будто только в нас остался смысл ее брака, и именно в нас, своих детях, она искала это давно забытое тепло.

Всё изменилось.

Теперь Тагаманент принимал нас иначе, он как будто наблюдал за нами со стороны, мы были там и в то же время стали отделены от жизни элитного каталанского клана. Друзья, с которыми я здесь проводил лето, приезжали на выходные, но уже не так часто. Элита пользуется своими вторыми резиденциями в отпускные дни по желанию, в случае отсутствия планов на путешествия. В основном в течение года дома представителей буржуазии остаются без обитателей: холодные стены и гулкое эхо, ни души, ни тепла, без света. Большие фазенды и частные территории в ночи напоминают заброшенную деревню: красивые каменные дома с полным отсутствием человеческой жизни внутри. Дрожь пробегает по коже, когда осознаёшь всю суть данной местности, ведь здесь было весело лишь летом, а зимой всё стало похоже на заброшенный и ненужный частный сектор. Среди недели иногда можно было услышать работу садовников или гувернанток, которые приезжали в пятницу, за день до прибытия хозяев, чтобы включить отопление и убрать пыль. Мы всей семьей были тут одни, больше никого не было, да и климат в Тагаманенте не в летний период – достаточно жесткий для испанской души, обласканной солнцем. Эта местность заполнится элитой в июле – августе, а после эти люди опять покинут его, уезжая в Барселону, индустрию и жизнь мегаполиса с его ритмичным и интенсивным бытом. Теперь мы стали верными стражами Тагаманента, нищая семья, пытающаяся оплачивать ипотеку за когда-то с размахом отстроенное отцом «царство», и эта ноша довольно тяжела, когда нет денег. Последнее жилье, пока еще принадлежащее семье Крущенс, пока еще спасающее нас от скитаний по съёмным квартирам.

Я знаю точно: моя мама не хотела там жить, понимая, что это не выход из ситуации, а наоборот – ухудшение. Во-первых, в Тагаманенте нет магазинов, нет школ, нет больниц, нет городской жизни, где всё под рукой и можно решать ежедневные задачи. Во-вторых, здесь нет работы, то есть это место изначально было создано просто для того, чтобы наслаждаться жизнью в единственном ресторане-клубе, который открывался лишь в летний период, когда все приезжали сюда для развлечения на выходных. В-третьих, без собственной машины невозможно перемещение, а это зависимость от бензина и рабочего состояния транспорта. В этом мама была полностью права, потому что даже хлеб стоил тут дороже, так как нужно было потратить бензин на его покупку. В общем, то, что отец решил за всех нас о переезде в Тагаманент, было самым глупым решением в том числе и из-за статьи расходов: этот дом был до сих пор в ипотеке. Мы не упростили себе жизнь, а усложнили, причем намного, став отшельниками без возможности выйти из дома, из местности, в люди. Ну или разве что пешком.

Сегодня я оцениваю этот шаг отца как проявление крайней степени ТУПОСТИ.

Он выкопал яму всем, кто жил рядом с ним, без возможности самостоятельно уйти. Мы были прикованы к дому, который ранее был местом славы и комфорта, теперь же это было место выживания и проверки нашей психики на прочность: выдержать взгляд окружения.

Я любил тогда это место, это был мой оазис, который до сих пор мне снится по ночам, как что-то незаконченное, как будто тот дом зовет меня исправить ошибки отца, но сегодня это уже невозможно.

Мой быт в Тагаманенте в шестнадцать лет был таким: каждый день вставать рано, завтракать, готовить контейнер с едой на обед, далее отец отвозил на машине меня и Монсе в Бадалону, она шла на учебу, я шел работать на керамическую фабрику; после работы я на автобусе, весь запачканный белой пылью, ехал в школу за Монсе, забирал ее, вместе мы пересаживались на другой автобус и ехали в Тагаманент. Вот рутина моей жизни, которую я познал помимо дорогих часов и чистой одежды.

Позор, который я переживал, забирая Монсе из школы, не сравнится с ранее испытанным мною буллингом. Я стоял на крыльце школы, потный и грязный, в рабочей форме, уставшими глазами смотря на тех друзей, которые раньше мне пожимали руку, и видел шок в их глазах из-за моей внешности. Любой элитный ребенок или подросток больше всего боится познать другую сторону жизни – увидеть свое отражение в обычной семье работяг. И здесь я для них был примером, как это выглядит, убого и жалко, но при этом я стоял гордо, не потеряв осанку, мои мускулы стали сильнее, хоть одежда была поношенной и пыльной. Это мое бесстрашие прийти в школу и ждать сестру, не боясь показать свою теперешнюю нищету, им казалось подвигом, хотя глаза выдавали страх за себя и явный вопрос внутри каждого из них:

«А смог бы я так, как он, оставаться прежним, несмотря на внешний фасад дешевой одежды? Смог бы я показаться тем, кто раньше знал меня богатым?..»

А я СМОГ!

И в этом была моя победа над всеми этими взглядами, я чувствовал свою силу, я не сломался и не сбежал, я на виду и продолжаю свою жизнь открыто.

Эдгард, видя меня на крыльце, улыбаясь, подбегал, обнимал, постоянно спрашивая:

– Тэтэ, как ты?!

Он был единственным, кто не боялся подойти ко мне при всех, понимая, что для остальных я стал «Квазимодо», отшельником. Эдгард общался со мной на крыльце до того, пока не выходила Монсе; мы обсуждали наши субботние тренировки по футболу, при этом он всегда говорил:

– Мы с отцом заедем за тобой в Тага в субботу, он с удовольствием свозит нас на тренировку в Барсу…

И это грело мне душу в тот момент: у меня есть друг, дающий, а не просящий из-за выгоды что-либо. Этим и была ценна дружба: когда у одного были проблемы, другой помогал, не прося ничего взамен.

Я стоял, смотря на всех, и улыбался, мой сарказм меня спасал; уметь вместе с Эдгаром смеяться над всем тем, что со мной происходит, справляться с ситуацией через хохот – лучшая защита от депрессии. Окружение на крыльце еще больше удивлялось, видя меня смеющимся над самим собой, и это вызывало у них возмущение:

«Он не сломался!»

Я сумел не упасть духом, вести себя достойно и оставаться собой, приобретая новые качества; психика так устроена: если нет измененного веществами состояния, она найдет спасение в другом; в моем случае именно чувство юмора и сарказм над самим собой спали меня от депрессии и запрещенки. Я так думаю сейчас.

Я ждал сестру, желая дать ей защиту, не оставлять одну на растерзание сверстникам, по-мужски показывая себя перед всеми теми, кому ранее была выгодна моя компания. Всё поменялось, и нищета, пришедшая в мою жизнь в подростковом возрасте, заставляла сделать выбор: выстоять или скатиться. Второе было бы для меня мерзким и падшим состоянием потерянности, поэтому я решил, что выдержать удар, выстоять – это намного сложнее и в то же время интереснее, ведь здесь присутствует игра, стратегический бой с выживанием в социуме. Стискивая зубы, я смотрел на них, элитных «мямлей», думая, что когда-нибудь всё опять измениться, и в том мире всё уже будет по мои правилам, а не по отцовским.

Монсе выходила, смотрела на меня, замученного от восьмичасовой работы с глиной, от меня исходил запах пота, смешанный с ароматами земли, горячей пыли и химических примесей, и возмущенно, с заботой говорила:

– Тэтэ, ты должен помыться!

– Помоюсь в Тагаманенте… – отвечал я сухо, и мы выходили за вороты школы, направляясь к автобусной остановке.

Я спасал отца, мать и сестру, при этом держа всю неудобность ситуации в себе. Конечно, я хотел помыться, конечно, хотел переодеться до того, как заберу Монсе, но отец сказал, чтоб это было именно так, а не иначе: «Работа, забираешь Монсе, и едете в Тагаманент». Он знал, как это выглядит перед сверстниками, знал, какой запах имеет фабрика керамики, знал, что для подростка это моральный удар, и всё же распорядился именно так. Знал, что, приходя на крыльцо своей бывшей школы, я покажу всем, как быстро скатилась семья Крущенс, и в этом была только его вина, он же сам избегал порицания взглядов, выставляя меня под удар как щит от социального презрения.

Сказать честно, он наверняка знал обо всём, через что мне придется пройти, и намеренно не давал мне этого избежать. То время было закалкой моей мужской психики. Главное, что я познал: если мое подростковое окружение знало меня ранее, при больших деньгах, и девчонки прежде засматривались на мое накачанное тело, желая дружить и общаться, то теперь эти же девчонки смотрели на меня как на что-то убогое, неинтересное, ущербное. Женский взгляд для мужчины – это оценка его статуса: престижность или малозначимость. Я перешел во вторую категорию, в которой выбираю не я пассию для любви, а наоборот: скорее она меня.

Пожалуй, именно это злило меня больше всего и подогревало мое внутреннее мужское эго: то, что женский пол алчен. Это больно признать, но на том этапе я сделал вывод лишь об одном: женская любовь вызывается тем, что она видит и слышит именно сейчас, не давая возможность перспективному мужчине раскрыться во времени, ожидая именно в настоящем моменте все факторы счастья. Женщина хочет много, при этом в момент знакомства важен мужской аспект; я видел в их глазах унижение меня: они показывали свою недоступность таким, как я. Хотя еще вчера, с дорогими часами и новой одеждой, я был перспективой для многих из них. Шестнадцать лет – возраст максимума тестостерона, хочется поцелуев и объятий на знойном пляже, купаться в море и заигрывать с красоткой девушкой, улыбаться красивой испанской улыбкой, распивая коктейль в пляжном кафе. У меня всё это забрали нищета и женское коварство. Именно в этом состоянии реальности мужского мира на начальном этапе становления я сделал вывод про себя:

«Я стану богатым! Вот увидите! И ни одна из вас не будет моей избранницей! Запомните: вы упустили свой шанс, когда я стоял на школьном крыльце после керамической фабрики!»

Несправедливость горячила меня изнутри, и как керамическая посуда приобретала стойкость после жара печки, так приобретал стойкость и я. Взгляды сверстников обжигают – и в то же время создают во мне жесткий и стойкий стержень: желание доказать им всем, кем я могу стать, несмотря на сегодняшнее фиаско. Здесь заложилось во мне то, что происходит в мужике, когда социум уже полностью «втоптал его в асфальт», а именно мощная обратная реакция непринятия такого отношения к моей личности и скрытая ярость, которая была точкой отчёта изменить всё, стать более богатым и значимым, надменным и недосягаемым, вопреки всему. Подростковый план моего будущего стал формироваться в цель в моем подсознании.

Признаюсь, это хороший импульс к движению вперед как альфа-самца, но разве этого ждут женщины? Нет, они ищут бета-мужчину.

Разница между этими двумя терминами заключается в том, что альфа-мужик обладает харизмой, уверенностью, доминированием, он не страшится конфликта, агрессивный, напористый и эгоцентричный; а бета-мужчина обладает спокойствием, умеет слушать, стабилен в быту, осторожен, расчетлив и умеет подстраиваться под окружение.

Женщины видят альфу-мужика, видят перспективу силы и успеха, при этом не понимают, что помимо этих двух качеств придется терпеть еще иные, которые были созданы когда-то давлением семьи, социума, системы. Альфа-мужик понимает, что мир конкурентен во всём, от выбора жены до выбора компаньонов в бизнесе, и он не прогибается под этот мир, а наоборот гнет его под себя, из-за прожитой когда-то боли, страха и презрения. Вот главный мотив альфа-самца – спрятать себя настоящего и никому не нужного.

Я проживал это внутри, в нищете, в презрении со стороны женского пола, и во мне пока что зарождалось маленькое зернышко паттерна поведения альфа-самца, его первые мотивы.

Спасая Монсе, я терпел боль внутри, прикрывая всё харизмой и чувством юмора. Время шло, медленно, ведь без денег каждый день кажется нескончаемым, при этом сон и усталость сбивали меня с ног после ужина. Этот сон был самым крепким из всех тех, которые были ранее – при «сладкой и удобной» жизни. Не было сновидений, я просто ложился рано спать, проваливаясь в бездну, отключаясь от мира на долгие часы, не чувствуя ровным счетом ничего – ни комара, ни хождения в доме. Полный нокаут на ринге выживания в нищете и работе на фабрике. Я даже не успевал подумать или проанализировать день, помечтать или пофантазировать о сексе, нет, это было состояние комплексной анестезии, при котором тело и разум отключают подростковое воображение, чтобы восстановиться после прожитого за день стресса.

Такого сна невозможно достичь даже с медициной; сон работяги в выживании – это микстура от бессонницы. Таков мой опыт жестких лет, учивший и воспитывавший меня как альфу, при этом роль спасателя преследовала меня долго:

«Я должен спасти семью отца».

Пока что я созависим от отца и его мнения, пытаясь угодить, не противоречить. Выполняя всё ровно так, как он сказал, выстраивая рутину дня: работа, унижение в бывшей школе, возврат в Тагаманент, в котором одиночество было спасением. Местность, в которой только летом придётся скрываться от пристальных взглядов элиты, а в остальные месяцы года можно бегать по лесу, заниматься спортом на свежем воздухе, выстраивая план спасения из нищеты.

Ипотека – груз ежемесячной ответственности, который буквально «съедал» деньги, вырученные за квартиру в Бадалоне. Ни мой заработок, ни экономическая помощь сестер не давали отцу возможность выйти в ноль в статье ежемесячных расходов, плюс банковские пени неустойки за два здания в Salou. Деньги заканчивались, и теперь даже крыша в Тагаманенте начинала быть нестабильной. Отец брался за ремонты квартир и офисов, но это не приносило таких денег, которые могли дать еду, воду, газ, свет и погашение ежемесячного платежа по «элитной» ипотеке. Здесь он начинал осознавать, какую ошибку совершил, сохраняя дом в Тагаманенте.

Поздно!

Все заработанные на фабрике деньги я отдавал отцу, плюс премии за хорошую игру в футбол по выходным. Эдгард, парень из простой семьи рабочего, на премию футбольного клуба покупал себе новые вещи, откладывал на водительские права и будущую машину, а я всё отдавал отцу. Странным было то, что мой отец брал деньги и ничего не говорил, просто распоряжался ими по своему усмотрению. Сумма небольшая, но это было всё, что у меня было в шестнадцать лет, при этом я потерял беспроблемное и безбедное будущее, образование, друзей, девушек… Видимо, те мизерные копейки не спасали его от «кредитной воронки», а мне хотелось спасти его, и я был готов на большее, но не знал, как.

В один из моих рабочих дней, при первых днях наступающего лета, когда еще не жарко, испанское общество начинает свои вечерние прогулки по побережью, чтобы любоваться закатом; это время инициации уличных знакомств и флирта, романов и бессонных ночей, где мне пришлось столкнуться с правдой жизни, а именно правдой потребительской «любви» отца.

Сегодня, будучи взрослым, приблизительно возраста отца того времени, могу сказать, что осталось очень важное событие, про которое мало кому известно, тень правды того, кто мой отец для меня, мне стыдно признаться в своей наивности в шестнадцать лет, мне жалко себя как ребенка за то, что пришлось пережить. Но как мужик я молчал достаточно долго, держа несправедливость отношений отца и сына внутри себя, хотя мне эти отношения всегда стоили денег. Отношение ко мне, сыну, как к источнику денег, стало обиходным в моей семье: безграничная потребность, порой переходящая все границы допустимого. Этот сюжет до сих пор является ноющим шрамом в моем сердце, проколом в моем наивном восприятии «Я должен».

Я мужик!

Уже сегодня понимаю, что можно делать со своим ребенком, а что подчеркивает лишь потребление, а не любовь отца к сыну. Но, видимо, этот урок должен был мне что-то разъяснить или предупредить о чём-то, открыть глаза на реальность личности отца, хотя как сын я видел в нем бога.

Моя рутина была ясна: каждый день керамическая фабрика; со временем я научился есть со всеми из контейнера холодную еду, работать с глиной и химическими примесями, становился своим среди чужих – обычных работяг. Уже не сложно ни морально, ни физически отрабатывать часы пыльного труда, запах фабрики приелся, я привык быть тем, кем стал. Окружение не знало о моем прошлом, брат отца скрыл реальные причины появления нового молодого работника, а мужики просты в своей работе и не тратят время на сплетни: меньше слов – больше дела. Труд мой ежемесячно оценивался в среднестатистическую сумму зарплаты, которую в дальнейшем нужно правильно распределить на жизнь, хотя на всё желаемое однозначно не хватит. Наличка, месячная оплата труда – маленькая стопочка бумажных билетов, очень скромная по сравнению с проделанной четырехнедельной работой и дорогой к ней. День ушедшей жизни в бумажном эквиваленте оценки моего труда казался постыдным, я понимал, что это не жизнь, а существование, и что у меня еще есть время, чтобы начать получать больше с наименьшими физическими затратами. Во мне понемногу разгорался огонь становления мужчины-альфа, достиженца «из грязи в князи», и пока что это мне представлялось так: «Надо идти по головам к успеху», – но не было ясности, как именно…

Смотря в окно за постепенно отдаляющейся керамической фабрикой, я воспринимал это как прожитое событие, которое стирается в реальности, его нет, я уже прожил этот день, отработал часы и теперь могу, смотря в другую сторону автобусного окна, быть собой, Джозефом.

«До завтра, керамика!»

Я научился переключаться, смотреть вперед, ведь день довольно длинный, и то, что было час назад, – это прошлое, важно настоящее, будущее неизвестно. Выйдя из автобуса, я по инерции шел по давно «протоптанному» маршруту до школы, в руках держа журнал «Сводки по футболу», с фото знаменитых футболистов FC Barcelona, причем некоторых из них я знал лично. Смотрю на яркую жизнь знаменитостей спорта; шикарная люксовая жизнь всего лишь за спорт, за развлечение масс своей игрой, приносящая миллионы евро. Это не работа с утра до вечера на фабрике, нет, это спорт, с правильным и вкусным питанием, массажами, лучшими врачами, путешествия, яхты, мировая слава, фанаты, контракты с марками одежды и выбор девушки по своему вкусу.

Да, мы, мужчины, понимаем, что если есть миллионы евро на банковском счету, то можно добиться любой девушки, главное – найти подход. А деньги – это весомая категория успеха мужика, при которой даже ранее недоступные девушки начинают приглядываться к твоей персоне. И тут уже не важен вкус, прототип красоты ее идеала, здесь решают всё комфорт жизни и возможность жить легко, без заботы о работе или оплате коммуналки. Женщины понимают, что богатый мужчина полностью закрывает экономические потребности, при этом единственное, что требуется от нее, – это быть под стать его картинке жизни. Я смотрел журнал и понимал, что хочу иметь свой выбор во всём: работа, быт, жена и место жительства, а это стоит денег.

В нищете уходит легкость в восприятии жизни, это я заметил, любой шаг оценивается в сумме затрат, любой порыв к покупке – в анализе последствий. Начинает появляться чувство тяжести жизни, и это фонит, считывается окружением в поведении и взгляде, это видно, безденежье фонит неизвестностью будущего и неуверенностью в завтрашнем дне. Человек ведёт себя согласно собственному заработку, амбициям и способности организовать жизнь в соответствии с доходами. Именно это я стал замечать в своем окружении.

Дорога до школы короткая: пара пешеходных переходов, пройти парковую зону, войти в ворота, направиться к крыльцу, с надеждой, что Монсе уже ждет меня там, убирая бремя порицания брата окружающими. Складывалось впечатление, что они и прежде желали мне этого, нищеты и ущербности, скрыто, и всё же это случилось, и для них это победа над моей личностью, при которой каждый показал свою сущность: поистине жалкую крысу.

Раздумывая о жизни богатых и праздных, я шел по давно намеченном пути, переходя дорогу на пешеходном переходе, сворачивая за угол, и опять пешеходный переход…

Одно мгновение изменило всё!

Повернув за угол дома, смотря в журнал, я переходил дорогу по пешеходному переходу, иногда направляя взгляд вперед для ориентации по пути. И в этот момент, опуская взгляд в журнал, проходя пешеходный переход, я почувствовал сильный удар справа, на уровне колена, который буквально сбил меня с ног. Падая вниз, повернувшись, открывая от боли рот в крике, в развороте тела вправо я увидел машину, резко затормозившую передо мной, и в этот момент, падая на капот лицом, чувствую лишь хруст центральных верхних зубов. Момент потери сознания, всё смешалось, много шума машин и криков паникующих людей.

Помню лишь одно – сквозь беспамятство вопрос врача в кабине скорой помощи:

– Вы можете вспомнить вашу фамилию?

– Крущенс… – прошипел я, сглатывая кровь во рту и отправляясь обратно в темноту беспамятства, невесомости и отрешения от человеческого мира.

«Не хочу возвращаться обратно…» – звучало во мне как гимн готового к смерти.

На самом деле не помню, сколько времени прошло с момента ДТП, лишь помню мой первый вздох в кровати госпиталя. Странный:

«Свист на выдохе!»

Вдох полной грудью, боли нет, странное ощущение во рту, воздух входит в меня без преград и выходит, щекоча верхнюю губу, которая постоянно падает вниз, опираясь на мои клыки, как скатерть, постеленная на стол перед обедом.

Уютно, спокойно, тепло.

Ортопедическая кровать госпиталя казалась мне лучшей кроватью: она идеально сгибалась под мое тело, была удобной во сне и наяву. Открыв глаза, я услышал рядом заботливый голос мамы:

– Тэтэ, всё хорошо…

Она дотронулась до моей правой руки, погладила, слегка схватив своей, давая понять, что она рядом, со мной. Далее я осмотрел свои ноги, одна почти до бедра была в гипсе – перелом большеберцовой кости. Об этом я знаю всё, я футболист, такие травмы часто бывают у спортсменов, пинающих мяч. И это говорило лишь об одном: конец моим тренировкам и играм в футбол по выходным, на достаточно долгий срок. Сожаление вызывало у меня лишь одно: деньги, которые мне платил футбольный клуб… их не будет. Я вдохнул глубоко, полной грудью, чтобы скрыть слезы жалости к себе, ведь я делал всё ради отца, при этом с каждым этапом ситуация становится всё хуже, я начинаю терять многое, что считаю важным и нужным: учебу и футбол. Пришло осознание, что теперь я останусь в Тагаманенте надолго, как минимум на полгода, без спорта, который спасал меня от накопленного стресса, и без работы, которая уже казалась профессией.

– Мам, когда меня выпишут? Сходи узнай?..

Мама встала и вышла за дверь, оставляя меня одного в моей белой, пахнущей хлоркой палате; маленькое помещение, в котором мне хотелось остаться наедине с собой, в тишине. Я устал от присмотра семьи. Здесь же я один, Джозеф, а не Тэтэ.

Произношение слов шло странно: язык не мог касаться передних резцов – их уже нет, поэтому знаменитые «La, lo, le» казались звуками китайского языка: при произношении они упирают язык в небо. Именно так теперь звучали мои слова. Дотронувшись до губ пальцами, понемногу отодвигая верхнюю губу, влезая указательным пальцем в рот, я искал передние верхние зубы, при этом испытывая жар, ужас, сердце начинало стучать как барабанная дробь. Накатила волна, которая как будто смывает всё с головы до ног, и остаётся ощущение по всему телу лишь в коже – мелкие покалывания. Вот именно это состояние добило мое уверенное мужское нутро: у меня во рту остались лишь кривые пеньки – передние зубы оказались сколоты практически по десну. И это для испанского парня…

– Ужас и позор!

Вторая волна страха прибавила мысли в моей голове: реальность такова:

«Я нищий! У меня нет денег на стоматолога!»

ДТП, с одной стороны, избавило меня от позора приходить в школу за Монсе и в то же время забрало у меня улыбку шестнадцатилетнего парня и футбол. Скованность в движении и скованность в общении – вот опыт следующих лет моей начатой жизни: я молод – и в то же время за год я превратился в мужика с фабрики.

Жестко жизнь бьет по «яйцам»!

Испанское выражение для настоящих мужчин, обозначающее: «Соберись и выдержи удар». Легко сказать, а вот сделать это в моменте довольно сложно. Мужик так же испытывает страх, боль и социальное давление, меня же ждал гнет! Дело в том, что в Испании зубы – это визитная карточка человека, имеющая среди нашей нации больше значения, нежели дорогой костюм. Улыбка открывает дверь к диалогу и перспективе, говоря о чистоте и уходе человека за собой, что вызывает уважение. Теперь я потерял полностью идентификацию как перспективный молодой человек, смотря в окно из ортопедической кровати, которая в этот момент не давала мне шанса встать и разнести всю палату на куски, разрушить всё, разломать на части.

Вот что реально происходило внутри меня.

Ярость дикого зверя. Я очень дорого заплатил за банкротство отца, теряя собственное здоровье. По возвращении мамы в палату я попросил оставить меня одного до выписки, тем более что ей нужно возвращаться в Тагаманент на автобусе, а это дополнительные траты, которые сейчас обременительны для семьи. Мне хотелось одиночества, поспать, принять реальность и не слышать вечное фоновое жужжание родственников: куча слов и фраз, которые мне не помогут.

Самое интересное в этом сюжете то, что отец, увидев меня, забирая на машине из госпиталя, не показывал сожаления, а как мужик произнес:

– Тэтэ, ты справишься. Скоро суд, и они заплатят компенсацию!

«Деньги, пап, деньги», – мои мысли про себя.

Меня же ждала жизнь на костылях, в жаркую летнюю погоду, да еще и без зубов, именно в тот момент, когда Тагаманент начнет наполняться элитой. Мой позор неизбежен. Сарказм опять стал моей защитной реакцией: я засмеялся во всё горло в машине отца, увидев свою улыбку в зеркале заднего вида. Слезы абсурда. Как человек ровно за один год может настолько измениться лишь из-за отсутствия денег…

Восприятие защищало меня, через смех, от слез. Я кривлялся, пытаясь произнести самые сложные испанские слова, в которых наличие передних зубов играет важную роль, а на выходе это звучало как китайская речь. Мама подхватила смех, отец тоже. Всем было смешно, до слез, а мне было жутко неприятно, что моя уродливая улыбка, улыбка их сына, им же смешна. Они поддерживали смех, не понимая, что это моя мужская защита от моего несчастья, от реальных детских слез при несправедливости.

Приехав в Тагаманент, Монсе подошла ко мне с фразой:

– Тэтэ, это можно исправить! Потрать компенсацию на зубы!

– Всё нормально, – встряхнув плечами, прошипел я, показывая, что мощь в моем теле осталась: у меня по-прежнему уверенная мужская осанка, несмотря на костыли и гипс «по самую попу».

Хотя ее взгляд на мой рот был наполнен страхом, ей было стыдно за всё, что происходило со мной, и в какой-то степени было неловко, что она избежала всего этого. Правда лишь одна: мама спасла Монсе от работы, это факт, продолжая ухаживать за ней как за нежной розой в саду, при этом я был ее последней надеждой на экономическую поддержку. Оставался суд, который мог мне дать надежду на оплату работы дантиста.

Прошел месяц, я научился есть тем, что осталось от передних зубов, не надкусывать, а отрывать кусок бутерброда губами. Человек приспосабливается ко всем неудобствам тела. Адвокат занимался подготовкой к судебному разбирательству по ДТП. Я жертва, пешеход, не достигший восемнадцати лет, переходивший дорогу в положенном месте, по пешеходному переходу, в черте города. Всё складывалось в мою пользу, и устанавливалась довольно большая сумма компенсации.

За неделю до суда в семье начались особенно сложные времена. Денег на оплату ипотеки дома за последний месяц в Тагаманенте не хватало, что привело к штрафной накопительной санкции. Причина проста: я не работаю, а отец распорядился последними деньгами, отдав их за уплату простоя двух зданий в Salou, думая, что через месяц он всё же сможет начать продажи квартир. Он каждый месяц думал, что в следующем всё встанет на свои места, поэтому весь бюджет «сливал» на сохранение двух пустующих зданий перед банком, нежели на кров для семьи.

Критичная ситуация на лето, в котором всё элитное сообщество Тагаманента может увидеть наше выселение банком. Это будет выглядеть в глазах буржуазии так:

– Триумф нищеты семьи Крущенс!

В этом я тогда понимал мало, мне казалось, что отец делает всё правильно, что он старается для семьи. Банк – дьявол, который пожирает наше имущество через публичное унижение перед соседями, которые когда-то сидели за нашим обеденным столом и распивали дорогое испанское вино, высокомерно улыбаясь белоснежными зубами.

Теперь же суд…

Я выиграл его, точнее – выиграл мой бесплатный адвокат!

Ответчик сразу признал свою вину и принес наличные деньги в суд, для выплаты моей компенсации. Скажу так: я вышел из суда с толстым конвертом денег, на костылях. Мы с отцом направлялись к машине, чтобы вернуться в Тагаманент, и по пути я остановился, посмотрел в небо на кричащих чаек, понимая, что сумма в конверте может спасти нас хоть и не от нищеты, но от статуса «бомжей», глубоко вздохнул и отдал отцу конверт:

– Пап, держи, оплати ипотеку в Тагаманенте…

Он взял конверт, качнул головой, как в знак благодарности, и ударил по-свойски меня по плечу, как мужик мужика, поднимая мой дух. Мы сели в машину и поехали домой.

В пути мы оба молчали; я чувствовал себя героем, который спас семью от выселения, хотя бы на лето. Тагаманент с этого момента стал для меня кровом, в который я заложил зубы, где мог бы восстановить ногу, плавая в бассейне, прогуливаться по парковой зоне и в дальнейшем начать свои утренние пробежки по хвоистым сопкам. После нашего возращения с суда мама радовалась победе, но никто не проронил ни слова о восстановлении моей улыбки. Лишь Монсе посмотрела на меня с сожалением, когда узнала о моем поступке.

Я спасатель! И это меня наполняло чувством значимости: я то, кто может спасти в последнюю минуту семью, переступая лимиты личных границ и приоритетов.

«Должен быть благодарен!» – фраза, выученная мной, как молитва, с детства.

Я видел спокойствие во взглядах отца и матери, ведь будет оплата за ипотеку дома, и это меня наполняло. Я смог сохранить дом в Тагаманенте, доказать отцу, что, как настоящий мужик, готов пожертвовать всем ради семьи, но я не понимал и не видел главное:

– Отец-то никогда не ставил в приоритет семью!

Он спасал себя, сеньора Крущенс, и бизнес так, как в игре в казино: «Я докажу вам всем, что я платёжеспособный и могу позволить себе проиграть, потому что завтра могу выиграть».

– ¡MAÑANA!²⁵

Это слово – испанский гимн счастья, показывающий: «Не спеши, завтра всё может быть иначе». «Завтра» отражает культурный подход испанцев к жизни, определяя это слово как возможность расслабиться и отложить на время заботы о проблемах, которые не должны испортить жизнь в моменте. Испанский народ чувствует ритм времени, наслаждаясь каждой минутой дня, и когда наступает проблема, которую невозможно решить сегодня, ничего страшного, если ее отложить на завтра: mañana.

Отец избегал стресса от реальности проигрыша в большом бизнесе и неправильного подхода на начальном этапе смены стратегии политических интересов также благодаря слову «завтра». Он давал себе отдых, решая, насколько мог, проблему сегодня, думая, что завтра по телевизору может быть озвучена новость о смене политики центрального банка и снижении ставки по ипотеке. Но этот день никак не наставал.

И всё равно тогда, смотря на отца, я желал дать ему большее!

Несмотря на то, что уже потерял зубы, оплатив ипотеку. Это был период моего перехода из ребенка в совершеннолетнего мужчину, умеющего принимать ответственность за свои поступки, проживая моменты созависимости личности от оценки в первую очередь его родительской семьи. Именно то, что происходит в семье и как воспринимают своих детей и относятся к ним взрослые, сказывается на психике ребенка. Я искренне хотел помочь родителям, завися от оценки «Отлично, сын», воспринимая эту сумму озвученных положительных баллов как выражение любви. Хотелось любви, эмоций, наполняющих и дающих стимул, при этом зависящих от родителей, ведь они удобряют душу с помощью слов благодарности. Переходный возраст зависит от оценки окружающих людей, психика неустойчива, собственное «я» неустойчиво, постоянно сомневаешься в достаточности вложенного труда для положительного внешнего отзыва. Ты становишься приемником слов внешнего окружения, но, ориентируясь на то, что и как говорят люди о тебе, ты напрямую воспринимаешь это как должное, теряя себя. Потерянность раскачивает разум в сомнениях, это начинает сказываться на внешнем поведении, в котором уже важно угодить, выделиться или даже навредить, чтобы подтвердить общественную оценку о тебе. В шестнадцать лет парень зависит от того, как относятся к нему дома, особенно отец и мать. Ожидания родителей или их требования могут нарушить баланс правильного восприятия ситуации, и тогда подросток не принимает собственные решения и не оценивает ситуацию по личным ощущениям, а полностью соответствует тому, что ему навязали.

Вот что происходило со мной, испанским подростком, который постоянно зависел от мнения отца и матери, нуждаясь в их одобрении, а не поддержке. Получалось иначе: я должен доказать свою любовь к ним через материальный мир, а не просто потому, что я их сын. Помимо меня у них было еще пять детей, а значит за внимание родителей мне нужно было сражаться, показывать себя мужиком, в пример ставя отца. Он всегда был больше погружен в свой мир, отстранен от семьи, при этом, как «привидение», существовал всегда в ней. Мужчина другой эпохи – вот кем был мой отец. Но теперь, в мои шестнадцать лет, мир изменился, Испания стала другой, демократия стучалась в двери к женщинам, наделяя их полной эмансипацией от мужчин и родительского дома. Отец же жил в своем мирке «императора семьи», где сын должен был быть под стать статусу отца, несмотря на то, что отец оказался в яме долгов из-за собственных амбиций и упрямства.

«Семья – это…»

Определение остается открытым из-за непонимания в шестнадцать лет главного: любовь в нашей семье была или за деньги, или за необходимость и безвыходность.

Спасая отца, я стал в шестнадцать лет терять здоровье, и это сегодня разъедает меня вопросом:

«Почему он даже не намекнул, что в дальнейшем мне нужно восстановить зубы?»

Все в семье оставались прежними физически, лишь я один начинал терять кости. В шестнадцать лет, после богатого детства, переходя в нищету, осознаёшь, насколько мерзок мир. Потерять деньги, которые при рождении уже были в семье, совсем иное, нежели родиться нищим и лишь потом познать простоту жизни в богатстве. Это совершенно разные этапы, и могу заверить, что из нищеты подниматься на олимп и обратно в скатываться в нищету намного проще, нежели падать из богатства в нищету.

Проще научиться жить с миллионами, нежели без рубля в кармане. Я смотрел на себя в зеркало и смеялся, а когда смеялся, видя свою улыбку, то просто «ржал». Теперь девчонки будут посещать меня лишь во снах, и то ненадолго. Элитная жизнь окончена, женский мир остался фантазийным, футбол на полгода оставлен, и я заложник в особняке Тагаманента, пытаюсь выстоять и не сломаться, как настоящий мужик, временно уйдя в отшельничество ради восстановления сил.

Квазимодо, хромой и беззубый, нищий и без образования, при этом служащий семье Крущенс как верный сын, готовый ради спокойствия отца отдать ему деньги, необходимые самому на лечение. Я скорее жертва, нежели спасатель, хотя пока еще мне хотелось доказать отцу, что я достоин похвалы. Скажу одно, как вывод того времени: «Можно иметь шесть детей и шикарный дом, но это не говорит о том, что есть семья».

Никто в моем окружении не знал о моем поступке после суда, даже старшие сестры…

Отец не сказал им, и я посчитал это правильным, так как не хотел принижать его значимость в семье. Я молчал на вопрос старших сестер, приезжавших в Тагаманент на выходные:

– Тэтэ, почему ты не идешь к стоматологу?..

Отнекивался так:

– Я устал от врачей!

Или же:

– После того, как заживет нога!

Но никто из них даже представить себе не мог, что я отдал компенсацию по ДТП отцу. В том числе вряд ли кто-то мог поверить, что мой отец, видя мой рот, взял бы компенсацию в полном ее размере на оплату ипотеки у шестнадцатилетнего сына. Я не осуждаю отца за тот поступок, но иногда сомневаюсь в своем поступке, насколько это имело смысл, зная, что произошло после…

Любовь сына затмевает разум; когда я видел гнев отца, мне хотелось решить проблему. Этот мужчина не был ласков, чуток или нежен с детьми или же с женой. Нет. Отец – мужчина жесткий, немного агрессивный, импульсивный в резких и неожиданных движениях, криклив при возмущении, настойчив, и он – поистине испанский мачо, не в смысле красоты, а как раз-таки в концентрации подачи своих чувств. Его спокойствие – это благополучие и гармония, он просто есть в семье в режиме полета, зная, что всё оплачено, жена занята домашними делами с детьми, и он может играть с друзьями в теннис на выходных или же вести мужские дискуссии в барах с элитой, медленно покуривая сигару. Именно такого отца я знал до шестнадцати лет, а не то, что я стал наблюдать после краха его бизнеса. Теперь он оставался дома, и это было невыносимо, его характер сжигал всех, он не терпел противоречий, резко мог выкрикнуть слова упрека, встать и уйти даже в случае недосоленного супа. Складывалось впечатление, что ему все мешают и он просто в ужасе от семьи, которая его окружает, при этом постоянно прислуживая, «чтобы папа не злился».