Чуров и Чурбанов

Текст
29
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Чуров и Чурбанов
Чуров и Чурбанов
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 878  702,40 
Чуров и Чурбанов
Чуров и Чурбанов
Аудиокнига
Читает Елена Калиниченко
479 
Синхронизировано с текстом
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Он решал проблему. Бодро. По-деловому.

Чуров почувствовал прилив ненависти. Он остановился.

– М-м! – промычал Чуров. – Быстро… в удобное время… и-ди-на-хуй. На хуй! – он рывком сунул Чурбанову конспект, хотя десятую долю секунды назад не собирался этого делать, и пошёл своей дорогой, не слушая слов благодарности.

3. Мечтатели

– И о погоде, – сказали по радио приятным бархатистым голосом. – Завтра, в субботу, 16 октября, в Санкт-Петербурге ожидается, как и сегодня, облачная погода, местами слабый дождь, температура воздуха, прямо не верится, +19 – +21 градус… – слово «плюс» бархатистый голос произнёс с особой благодарностью. – Сергей, вы помните такие… такую погоду, чтобы в середине октября творилось такое… такая благодать?

– Нет, Лидия, я такого не припомню, – приятным баском отозвался Сергей. – И это не повод не поблагодарить уж не знаю кого, Илью Пророка или синоптиков…

– Да что там вы, молодые люди. Я тоже не помню, – сказала диджеям мама Чурова. – А чего уж и я не помню, того никогда не было.

Чуров и мама Чурова сидели у раскрытого окна и ужинали молодой картошкой с маслом и черным перцем. Погоды стояли действительно прекрасные. Даже не верилось, что середина октября. Пахло свежим ветром, горькими осенними травами, прелой листвой, дымом. Тёплые крыши в полосах ржавчины расстилались за окном. Солнца видно не было, но над всем Северо-Западом, не сдвигаясь, стояла розоватая теплая тишина.

– Ну и погода, вот так погода, – рассеянно сказала мама не в тему.

(Не в тему, ибо дальше там вот что: Ветер сшибает с ног пешехода. Но пешеход с чемоданчиком чёрным ветру навстречу шагает упорно. Что ему буря, что ему ветер, если распухло горло у Пети. Что ему слякоть, что ему лужи, если Андрюше становится хуже. Зной или полночь, день или ночь доктор торопится детям помочь.)

– А как ты думаешь, мам, – сказал Чуров, – такая хорошая погода не может значить что-нибудь нехорошее? Ну, быть признаком, например, климатических изменений на планете.

– Это у тебя синдром третьего курса, – сказала мама Чурова скептически. – Ты всех подозреваешь в болезнях. Даже погоду.

– Конечно, – оживился Чуров. – Нет людей, которые были бы не больны. Только некоторых это не беспокоит. Почему-то.

– Ну вот и погоду ничего не беспокоит. Только жаль, что дачу уже закрыли. А то можно завтра и съездить.

– Не, – сказал Чуров, – завтра мы в лес.

Мама вздохнула.

– Ты же не хотел ехать-то.

– Не, поеду, – Чуров тоже вздохнул. – Что теперь, не общаться с Аги, что ли.

– Ужасно жалко, что такая девушка…

– Хватит, мам, – сказал Чуров. – Нормальный он чувак. В чём-то круче меня.

– Чем?! – возмутилась мама. – Чем он крутой?! Что за гипноз, я не пойму?! Чем он всем так нравится?! Как был хулиган, так и остался… Его уже из института вышибли, а ты ему всё завидуешь. Ты врачом будешь, а он не пойми что. Сплошные выкрутасы, какие-то протесты непонятно против чего, ну это бы я ещё поняла, но он же при этом – очень даже, он при этом – себе на уме, он же свою-то выгоду всегда соблюдает и деньги очень любит, между прочим!

– Это да, – сказал Чуров. – Это точно. Деньги да.

– Ну и хватит его оправдывать. Он о тебе, скорее всего, вообще ни разу в жизни не думал.

– Да уж это конечно, – сказал Чуров.

– Ты только не обижайся! – спохватилась мама и пересела поближе. – Я же просто хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Да мне хорошо, – заверил маму Чуров.

* * *

– И что он тебе ответил? – поинтересовался Чурбанов после небольшой паузы, глядя не на Аги, а на кирпичную стену, которая уходила отвесно вниз, к самому козырьку общаги.

Они тоже сидели на окне. Прямо перед ними, внизу, была всё ещё зелёная лужайка, на которой студенты иногда сушили бельё. Сегодня на верёвке колыхались разноцветные паруса жизнерадостных уругвайцев – семейной пары, которая успела за годы учёбы, по очереди уходя в академ, завести двух коричневых малюток. Вокруг лужайки какой-то влюблённый чувак вытоптал тропинку в виде сердца. Смотрелось это забавно – сердце, в котором висят уругвайские трусы. Невидимое солнце светило как сквозь молоко, стена была тёплая.

– А почему тебя интересует, что он мне ответил? Ты что – ревнуешь?

– Да не ревную я, – Чурбанов плюнул вниз. – Просто завидую. Он такой правильный, что меня бесит.

Плевок пролетел всю дорогу на одном расстоянии от стены, почти не отклоняясь, и шлёпнулся на козырек тёмным пятнышком.

– Ну да, правильный, спокойный, традиционный такой, скучноватый, – согласилась Аги. – Хороший врач будет, сто пудов. Ты-то врачом не собираешься становиться. Что бесит-то? Он наверняка про тебя вообще не думает.

– Это уж точно, – сказал Чурбанов. – А насчёт врачом… если хочешь знать, я и на медицинский пошёл, потому что Чуров. Подумал – а что я, хуже?! Не знаю. Вроде и хуй бы с ним. Но в каком-то смысле мне таким чуваком никогда не стать… Не то чтобы я хотел… Завидую, короче.

– Вот и завидуй спокойно.

– Я спокоен!!! – проорал Чурбанов в окно и заржал, глядя, как женщина, которая шла по тротуару далеко за территорией общаги, вздрогнула и перекрестилась.

* * *

Бщ-бщ-бщ – пробормотал машинист в наушниках. Электричка лязгнула и тронулась снова. Развилку за Рощино миновали шагом и снова начали разгоняться. Мимо мелькали станции, полуразрушенные и выщербленные платформы, сосны и папоротники. Чащи смыкались за электричкой, как вода. Пахло травой. Леса стояли уже полупрозрачные.

Чурбанов высунулся в окно, и всякий раз, как ему надоедало захлёбываться то жарким октябрьским ветром, то мелким ярким дождиком, Чурбанов смотрел вниз, и всякий раз ему попадался на глаза Чуров. Тот же как будто не замечал Чурбанова, но на самом деле не мог решиться и посмотреть вверх; и когда, наконец, всё-таки поднял голову, то Чурбанов как раз снова всунул голову внутрь, глянул на Чурова, и они встретились глазами.

Лес был всё в ярких обрывистых листьях, уступах, каменных провалах и поворотах – вот вдруг справа блеснёт море, а в нём солнце, а вот мимо пустых, заброшенных санаториев, лагерей, деревянных скамеек под соснами въезжают они в пустынную местность, потом дорогу пересекает грунтовка в кипучих лужах, за шлагбаумом ни машины. Мелкий дождик налетел и смыл грязь, и вот они въехали на маленькую одряхлевшую станцию, где улочка вилась по пологому склону вниз, где росли вдоль заборов рябины, клёны и черноплодки, где в лужах красные листья и синее небо пятнами, где перелески осыпались, а в лабазе у переезда продавали сникерсы, водку и сгущёнку.

Они вышли из электрички всей толпой, а электричка, взвывая и лязгая, отправилась далее, к Выборгу. Платформа была пуста. Вообще местность казалась пустынной. Но пахло дымом. Медики и примкнувший к ним Чурбанов прошли знакомой дорогой сквозь деревню. Там, за последним домом, на границе деревни, поля и леса, дорога всходила на пологий холм у старого воинского кладбища.


Кленовая рощица почти облетела, из травы острыми углами торчали листья.

– Красиво! – крикнула Юля и с размаху упала в листья.

К ней подбежала Алла и принялась забрасывать листьями сверху. К ним присоединилась Карина, а Марина влезла на нижнюю ветвь клёна, мечтательно перевернулась джинсами кверху и повисла, длинными волосами касаясь травы. Коля и Миша достали водку, а Чуров закуску. Что же касается Чурбанова, то он взял полиэтиленовый пакет и отправился в лесок за грибочками. Место это было давно ему знакомо.

Тогда Аги мотнула головой, откидывая чёлку назад, достала гитару и, бренча многочисленными фенечками, завела:

– Вечерело, пели вьюги, хоронили Магдалину, цирковую балерину. Провожали две подруги…

Будущий министр здравоохранения осторожно закрыл конспект и заслушал песню, подняв бледное узкое лицо, на котором ещё бледнее синели веки, а по бокам краснели уши.

– М-м, – сказал Чуров вполголоса.

Аги прихлопнула струны ладонью и чересчур громко переспросила:

– Что?

Кто-то разжёг костер. Чуров пошёл за хворостом в лес. Он ломал там сушняк, пока не нагрёб полную охапку, и потащился с ней к костру, а когда пришёл, все, кроме Чурбанова и его приятеля, сидели вокруг костра и мечтали вслух. Аги иногда пощипывала гитару, и та издавала слабые отдельно взятые звуки.

– Вот я бы хотела, – мечтала Юля, – чтобы посмотреть на человека и увидеть сразу, если он скоро умрёт. Скажем, какой-то индикатор. Ну, за месяц человек начинает мерцать, например, или светиться, и я раз – терапией его. И точка перестает мигать.

– Ты же сдуреешь так, – возразил ей Коля. – В семье тоже? Прикинь, если несчастный случай, предотвратить же ты не можешь.

– Ну, хотя бы только от конкретных болезней, – возразила Юля. – Всё-таки очень важное умение.

– Так и будет, – пообещал ей Чурбанов, глядя в небо, где вальсировали, прямо у него надо лбом, прехорошенькие диплококки рябиновых ягод, иногда начиная падать ему в рот, но он одним движением пальца ловил их и нейтрализовал. – Ты всё будешь видеть. Вот посмотри на Колю. Видишь? Он мигает, мерцает и светится.

– Уймись! – Коля несильно пнул его ногой.

Чурбанову уже казалось, что воздух приобрёл разную плотность: местами он стал густой, местами жидкий, как будто ячейки сети. По мере того как становилось темнее, погода делалась похожа на ту чёрную деревянную посудину, где по стенкам намалёваны тонкой кисточкой красные и золотые ягоды и листья. Потом вместо ячеек на тёмном воздухе стали приоткрываться форточки.

– А я бы хотела, – сказала Карина, – антибиотики подбирать быстро и эффективно. И сразу определять: нужен или нет, не назначать на всякий случай.

– Скоро вообще не будет никаких антибиотиков, – возразила Марина. – Резистентность же развивается. Будем всё генетическим редактированием лечить. Если уж такие мечты придумывать, то я бы как раз что-нибудь с генетикой хотела интересное. Чтобы, например, влезаешь в геном бактерии, там меняешь что-то, и она как шёлковая. Сразу служит на пользу человеку.

 

– Какие-то вы скучные! – сказал Лёня. – Вот я бы просто хотел народ удивить. Бессмертием, чем же ещё? Просто таким самым обычным бессмертием. Вот это был бы номер! Первый случай бессмертия среди рода человеческого… Мне бы сразу все поверили, что я врач хороший…

– А кого ты этим удивишь? Все остальные ведь уже помрут, когда выяснится, что ты бессмертный, – Аги прильнула к гитаре (отблески костра заплясали на её лице) и щипком извлекла высокую резкую ноту.

Тут Чуров увидел, что хворост уже прогорает, и потащился снова в рощу. Водка казалась Чурову разбавленной и почти не пьянила. Зато Чурову очень хотелось жрать, но булка и колбаски уже кончились. Голодный Чуров долго шарил по сухой песчаной земле в шишках и корнях. Набрал огромную кучу сухих веток и понёс их к костру.

Когда он вернулся, мечтания и прения о мечтаниях были в полном разгаре:

– Я в твои мечты не лезу, и ты в мои не лезь! – наскакивал Миша на Юлю. – Женщины же считают, что их несправедливо обделили? Вот и я считаю, что мужчин надо научить самостоятельно рожать! А то делаете что хотите!

Чуров зацепился кроссовкой о камень и рухнул почти в самый костёр, зацепив охапкой его край. Хватило и этого: огонь быстро взбежал по сушняку, повалил дым, сучья затрещали.

– Чуров! – закричал будущий министр здравоохранения, пытаясь отогнать дым курткой. – А у тебя есть мечта?

– Интересно, кстати, послушать, какая у Чурова мечта, – сказала Алиса с дерева.

– Э-э, что? – Чуров как раз встал и стряхнул с рукавов паутину, щепки и кору. – Мечта? Э-э… погоди, не так сразу, дай сообразить. Ну, я есть хочу вообще-то, но это не мечта, а просто желание. А у него какая? Он уже говорил?

– Он хочет стать министром здравоохранения, – сказал Миша.

– Ничего подобного! – закричал будущий министр здравоохранения страшным голосом. – Я хочу младенцев оперировать прямо в матке. Фетальная хирургия.

– Заливаешь, – лениво отмёл Миша. – Ну так что, Чуров? А?

– Я сегодня безмечтовый, – сказал Чуров. – Хотя погодите. Одна мечта имеется. Знаете я чего хочу? Чтобы у меня с Аги сердца бились одинаково.

Аги медленно подняла голову. Откинула волосы с лица.

– А может, они и правда бьются одинаково. Мы же не проверяли.



– Bay, вау! – закричали Карина и Юля.

Кое-кто засмеялся, кое-кто переглянулся.

– Давайте проверим, – согласился Чуров. – Только недолго, а то сушняк прогорит.

– У кого секундомер на мобильнике? Мобильники в том году были уже почти у всех. Карина предложила свой. Юля взяла запястье Аги. Коля – Чурова.

– Семь, шесть… три… поехали, – скомандовала Карина.

Потянулась минута. Костёр трещал, пожирая ветки. Красные рябины висели над ними в тёмном безветрии. Клён ярко желтел в потёмках.

Минута прошла.

– Семьдесят четыре. Пятьдесят девять, – сказали Юля и Коля одновременно.

– Ну, нет так нет, – развел руками Чуров. – Тогда я за сушняком, – и он рысью устремился в рощу, хотя предыдущая порция дров ещё не усвоилась в костре. Почти бегом, через поляну, в горку и в темноту. Вот так так, вот так так, стучало у него в голове, это наша ёлка. Вот так так, вот так так. Ля-ля-ля ёлка, – бормотал Чуров, стараясь заглушить сердцебиение, – трали-вали… до чего нарядная… – он и правда набрёл с ходу на диагональную мёртвую ёлку, чуть не наткнулся глазом на сучок и принялся остервенело сдирать с неё руками сучья-крючья, как будто хотел запалить целый погребальный костер. Всё это он проделывал, потому что знал, что сейчас будет, и не хотел при этом присутствовать.

Когда он вернулся, выяснилось, что сердцебиение Чурбанова тоже ускакало далеко вперёд и не совпало с Аги. Чурбанов нисколько не был опечален, потому что уже прозревал сквозь реальность самую суть мира. Аги сидела в тени и безмятежно цепляла гитару то с одного, то с другого боку. Коля и Юля затеяли боевые пляски с пинками и хлопками по чувствительным местам. Все разбрелись парами-тройками. Марина снова повисла на клёне вверх ногами, вниз волосами. Ей нравилось видеть поляну перевёрнутой: трава тянулась к чёрной низкой воде неба, костёр горел, как солнце.

– Минутку, – Миша вдруг поднял палец. – Чуров! Мне пришла в голову странная идея. Только не надо меня критиковать. Чурбанов! Иди сюда ещё разок!

– Что за идея-то, – воспротивился Чуров. – Ты меня пугаешь.

– Да очень просто, – глаза у Миши блеснули. – Давай знаешь что? Давай уж заодно и твой с Чурбановым пульс сравним. Для ровного счёта. Карина, давай секундомер. Чурбан! Иди сюда.

– Да зачем, – возразил Чуров. – В этом-то какой смысл?

– Никакого! – ответил Миша. – Просто так.

Чуров пожал плечами, Чурбанову было пофиг. Они взяли секундомер и стали мерить. Мерили они три минуты. В конце первой Миша и Карина хором, но тихо сказали «пятьдесят семь», в конце второй неожиданно и вразнобой, но вышло у обоих «семьдесят один», а в конце третьей минуты они ничего не сказали, но переглянулись, и потом Карина спросила:

– Шестьдесят пять?

– Шестьдесят пять, – озадачился Миша.

– Ну и что ты, Миша, будешь делать с этим результатом? – спросил Чуров.

– Буду считать его совпадением.

– Пейте чёрное молоко, – сказал Чурбанов, – будете к чертям здоровы…

На воздухе мерцали светофоры со странными ободками вокруг фонарей. Что-то невидно, неслышно поблёскивало то ли с неба, то ли из леса.

– Да совпало просто, – повторил Миша.

– А я думаю, не просто, – сказала Карина и пристально посмотрела на Чурова. – Просто так три раза совпасть не может.

– Это не я, – помотал головой Чуров и оглянулся, в свою очередь, на Аги. – Если бы это был я, то я бы с Аги лучше совпал.

– Вы чего?! Вы образованные люди или кто? Что за средневековье! – напустился на них Миша. – Хотите, ещё раз измерим!

– Ну уж нет! – отказался Чуров и спрятал руки в рукава куртки. Глянул на костёр. – А! Мне вон за хворостом пора, – и пошёл снова в лесок, ещё не зная, что по возвращении его ждет приятный сюрприз: министр здравоохранения наткнулся на неиспользованную пачку сосисок. Аги увлечённо щипала гитару. Марина висела волосами вниз. Коля и Юля сидели на сухой траве у бревна.

Чурбанов внимательно смотрел на клён. Ему казалось, что дерево сплошь усеяно колечками от детских пирамидок: жёлтые, вот оранжевые, синенькие, – и внутри у каждого колечка одинаковый огонь.

4. Отец

На железной грохочущей каталке Чуров волок по коридору огромного старика. Живот под простынёй усох и ввалился, скулы торчали. Девятое отделение, в нём всё коричневое. Девятое отделение – зал в огромном старом доме. Потолки восемь метров. Огромная люстра в засохшей паутине, с померкшими пыльными стекляшками. От люстры в разные стороны разбегались трещины по потолку. Лампочек в люстре было немного, поэтому светила она тускло. Но круглосуточно. Видеть люстру могли все обитатели девятого отделения, за исключением тех, кто не видел ничего по причине полной слепоты. Внизу под люстрой помещалось три ряда по двенадцать коек, да ещё пять коек за проходом у стены, итого – сорок одна койка, и на каждой лежали люди. Серые простыни прямо на ржавых сетках кроватей, так что моча просто стекала на пол. Привыкнуть к запаху было невозможно. Отмыться до конца тоже.

Чуров переложил старика на свободную койку и отправился за аппаратом ЭКГ. Это вот как раз и была чуровская обязанность – слушать сердце. А заодно приходилось «писай дедуля ну вот и умничка», потому что санитарок и медсестёр не хватало. Аппарат стоял в подсобке, она же кладовка, она же кухня для персонала. Замызганный электрочайник пыхтел на клеёнке. Аги, которая тоже проходила здесь практику, насыпала чай в чашки. Глаза у неё по-прежнему были артистически зачернены, но фенечки с запястий сошли. Но надо ещё сказать, что это был за чай и что за чашки. Одна чашка – треснутая, с васильками синими и золотым ободком. Другая – с цветными мультяшными зверьками, поменьше, видать, детская. Обе без ручек. А чай – сероватая пыль, и клала Аги по чуть-чуть, щепотку, так что получался и не чай, а розоватая вода, а в ней пыльца, взвесь.

– Бог есть, – сказал Чуров без предисловия.

– Бога нет, – сказала Аги.

Оба всегда были готовы поспорить на эту тему. Аргументы они приводили обычные для их молодого возраста.

– Ну вот смотри, – наступала Аги, – вот если бы Бог был, разве бы Он Допустил всякие разные там Страдания? Значит, Его Нет. Или Он не Всесилен, или Он на Стороне Дьявола. (Большие буквы, очень большие. Аги зырит не на Чурова, а в чашку, где пёстрый мелкий рой чаинок крутится в сером кипятке. Аги пьёт из той васильковой, а Чуров из маленькой цветной.) – Вон Ирина Иванна вчера когда. Что в это время делал твой Бог? А-а, значит, ребёночка спасал? Значит, Он не Всесилен? (И так далее.)

Поспорив немного и допив чай, шли снова работать.

– Дед новый? А он без документов, – крикнула Инга Ефимовна, пробегая мимо, – даже как звать не знаем! Нашёлся на автобусной остановке, на автобус пытался сесть, а они не ходят там давно! Может, бомж! А может, потеряшка! Дементный, в маразме! – Инга Ефимовна была выгоревшая врачиха, жестяная, страшная, с дырками вместо глаз и воронкой вместо голоса.

* * *

На самом деле потерялся дед не случайно. Его сын вывел в город и там оставил. В сказках всё было наоборот – родители ребёнка в дремучий лес. А тут сын папу в недремлющие городские джунгли. Деду семьдесят восемь, сыну сорок восемь. Здоровенный мордатый дядька, отставной полковник. Жена «на старости лет» забеременела вторым ребёнком, а квартира маленькая, вот и решили избавиться от лишнего члена семьи.

– Уж и так и сяк нагинал её, что на хуй нам не нужен второй ребёнок, а она ни в какую, – жаловался мордатый экс-полковник друзьям за пивом. – Ревёт и всё. Ну, я ничего не могу сделать. Не знаю, что делать вообще. Квартира тридцать восемь метров. С папашей уже намучился, альцгеймерный, пытался сдать его, не берут никуда против его воли. Месяц, и обратно везут. Старший подросток уже, двенадцать лет, от рук отбивается. Уроки каждый день со скандалами. В телефон залипнет, и всё. Не дом, а дурдом.

– Ну что значит – не берут? А ты его приведи и оставь.

– На месяц, прикинь, только! Бля… Без согласия только через суд… признание недееспособным… а он бля прикидываться умеет, что соображает. Или, говорят, если нет возможности, там, уход обеспечить… А мы типа вместе живём – значит, по их понятиям, уход есть. Ну, такие законы… Главное, он ни в какую. Ну как вот, на тридцати восьми метрах? Ты бы смог? Тут или ребёнка рожать, или с папашей возиться. Сразу со всеми, это я сам тогда застрелюсь.

Вот так и решил отставной полковник потихоньку избавиться от папаши. В первый раз нашли, позвонили из милиции – ваш бродяжничает? Наш, конечно, наш, уже с ног сбились. Ага. Сбились с ног. На следующий вечер снова вывел, отвёз в другой район на всякий случай. Пущай снова приведут – пришьём ему бродяжничество, можно будет написать, что уследить не можем. На этот раз что-то пока никто не звонил. Мордатый отставной полковник был доволен, хотя и не совсем спокоен; чтобы немного улеглись нервишки, затеял уборку. Вытащил и снёс к лифту, под циферку 19 (номер этажа): многотомник Дарьи Донцовой, тапки с китайскими точками (с надписью «уретра» и стрелочкой на подошве), конспект Владимира Ильича Ленина, сделанный в 1983 году (крупноформатная тетрадка, и в ней круглым крупным почерком с нажимом). Вынес старый, поеденный молью пиджак, множество пыльных пустых банок, бамбуковую удочку и дырявую резиновую лодку (дед любил рыбалку), а заодно сломанный пластиковый снегокат с балкона.

Таскал-таскал и не заметил, что ночь уже на середине. После лёг спать и не видел снов. Ветер свистел и выл в скважинах, хлопал дверью балкона, дедова лежанка пустовала, но как будто так и надо. Сын ничего ни разу не спросил, а жена и так всё понимала. (Одно в ней хорошо – молчать умеет. Иногда.)

А утром, в шесть утра, в дверь позвонили. Он спросонок и не понял – что делается. Но позвонили снова, настырно так. Мордатый отставной полковник встал, посопел и пошёл открывать. Но только лишь распахнул внутреннюю дверь (отчего сразу взвыл ветер в скважине двери внешней), как послышался громкий топот – и, пока возился с замком внешней двери, в коридоре уже никого не было.

– Ублюдки малолетние! – крикнул полковник вслед и тут обнаружил на полу листок. Тетрадный, в линейку. А на нём было написано:

«Абортировал родного отца? Твоя жена родит сиамских близнецов с двумя головами». Без подписи.

 
* * *

Чуровская обязанность – это была ЭКГ. На одного человека уходило примерно минут десять, а стало быть, на всех обитателей девятого отделения (а оно неизменно полно) – четыреста десять минут, иными словами, чуть меньше семи часов. На деле получалось, конечно, дольше – потому что Чуров ведь не только ЭКГ снимал, персонала-то не хватает, так они с Аги помогали всегда и насчёт «дедуля пописай», а если что, возили тряпкой по полу под кроватью, и тряпку эту стирали, и помогали ходячим добраться до чёрного туалета, и даже покурить кое-кому держали, кто привязан или сам не может, за компанию глотая дым.

Это кому же покурить? А вот этому дедуле бродячему. Хорошо, что дедушку удалось положить не к стене. Которые лежали к стене, те очень быстро. И не видели ничего, только серую краску в трещинах. Вот как та Ирина Ивановна, которая считала, что у неё рак, и поэтому не ела. А у неё рака не было, а просто горе было, и померла она от горя. Просто перед ней была всегда серая стенка, и никто, никакое солнце, никакие люди, не могли её повернуть по-другому. Никакие силы.

Но дедуля не от горя должен был умереть, а от болезни сердца. И глядя на эту вот люстру. Чуров-то понимал, что да как. Но, может, ещё не скоро? Покурит пока? Чуров держал сигарету и давал дедуле затянуться. Стоял в облаке дыма. Да хватит уже называть его дедулей. Вон какое лицо. Исхудавшее, выжженное. Характерное. Кадык торчит. Коричневый весь, дублёный. Ну да, голова отказала, так это и с нами будет.

У Чурова и теперь голова не очень хорошо работала. Потому что Чуров страшно недосыпал все эти месяца. Засыпал он везде: на лекциях, за ЭКГ, клевал носом прямо в коридоре. Иногда ему казалось, что есть два Чурова. Один учится, а другой в это время делает ЭКГ полумёртвым старикам. И оба одновременно спят.

– Когда я вот буду старенькая, – услышал Чуров (и, вздрогнув, проснулся на продавленном диванчике в подсобке – на штаны вылился жидкий тепловатый «чай» из цветастой чашки с отбитой ручкой, держал-держал во сне, и накренилась), – когда я буду старенькая, – развивала тему Аги, – я просто возьму в один какой-нибудь момент и прыгну с Благовещенского моста.

– Почему – с Благовещенского? – насторожился сонный Чуров. – Почему не с Чёртова?

– Ой, ты ещё про бога мне начни втирать, – Аги насмешливо. – Здесь бога нет!

Чуров помалкивал, глядя в свою чашку, и вдруг увидел там отражение лампы – удивительно круглое, чистое, жёлтое, как кусок сливочного масла, если бы кому-то пришло в голову положить его туда, – в болоте треснутой щербатой чашки, в соседстве с мелкими, как пыль, тремя чаинками. Но почему же, – невнятная мысль, – лампа такая круглая? Ведь она прямоугольная, белая, лампа дневного света? Чуров оглянулся назад, посмотрел вверх и увидел в окне луну – жёлто-белую, немного неправильной формы, действительно похожую на кусок масла.

* * *

Нельзя сказать, чтобы отставной полковник с широкой мордой очень уж сильно перепугался. Поди докажи ещё. Он спустил листок в мусоропровод и постарался о нём не думать. Ну, это же всё равно что читать надписи на сигаретных пачках: импотенция, рак лёгких и прочая мутотень. Но, в отличие от пачек, над двухголовыми близнецами почему-то думалось. Жене уже сорок. Ему сорок восемь. Вообще-то поздние дети часто рождаются… всякими там, не такими. И что он тогда делать будет? Опять же, эта история с дедом. Вдруг дед внезапно обретёт разум и даст показания, вдруг на него уже там где-нибудь дело завели? Хотя вроде – где там подкопаться… Нет, надо было уломать жену на аборт! Безопаснее…

Но сейчас уже поздно.



– Слышь, – попытался мордатый отставной полковник за ужином, – а ты ходила проверять, кого носишь?

– А что?! – удивилась жена. – Ходила. УЗИ делала.

– А вдруг урода?

Жена насторожилась, возмущённо выдохнула через нос.

– С чего бы вдруг – урода? – поинтересовалась она.

– Да не знаю, – разозлился полковник. – Какого хрена ты вообще забеременела на старости лет?!

Это был обычный тон разговоров между ними, поэтому жена не дала себе труда обидеться сильнее обычного. И тут раздался второй звонок в дверь.

– Пап, я открою! – прошумел в коридоре сын.

– Погоди! – мордатый отставной полковник вскочил, чуть не опрокинув брюхом стол, так что пельмени выскочили из тарелки, и кинулся к дверям.

Он почти успел. Двери грузового лифта уже закрывались. Полковник выскочил на балкон лестничной клетки и ринулся вниз по заплёванной, плохо освещенной чёрной лестнице. Цепляясь за перила, он несся крупнокалиберным снарядом вниз по спирали. Стенки в доме были тонкие, и полковник мог слышать, как лифт проходит слои этажей, обгоняя его метров на десять. На третьем он услышал, как двери грузового лифта открываются, выпуская злоумышленника. Хватая ртом воздух, полковник рванул на себя железную входную. Мороз и тьма обступили его.

От подъезда скорым шагом удалялся, оставляя за собой облако дыма, молодой человек в пальто, высокий, широкоплечий, взлохмаченный, без шапки.

– Э-эй! – крикнул отставной полковник. – Ты чё, каво?!

Молодой человек обернулся, помахал тапком с надписью «уретра» и пошёл дальше. Полковник узнал его: Чурбанов с пятого этажа, то ли бизнесмен, то ли браток.

– Ещё раз! Поймаю! – надсаживая горло, завопил отставной полковник. – Найду! Мало не покажется! У меня люди!

– У тебя не люди, – негромко донеслось до полковника.

Загорелись огоньки тонированной девятки.

– Ничё не боятся, – прохрипел полковник. – Придёт наше времечко.

В глубокой задумчивости он нажал на кнопку 19 и добрался до своего этажа. Створки лифта разъехались, и полковник увидел перед собой сына с комком тетрадной бумаги в руке. Сын был очень бледен. Из квартиры доносились рыдания.

* * *

Чуров поднял деда, Аги помогла его раздеть. Сухая плоть тлела под грязной майкой. Чуров смазал густо-коричневую сухую кожу раствором. Наложил присоски на руки, на левую ногу, на грудь. Окно старинное, с медными затворами, краска выщербленная, карниз дырявый, ржавый, – огромное окно, огромнейшее. Подоконник широкий. На подоконнике… Чуров вгляделся и отвёл глаза. М-да.

Дед зашевелил губами и открыл глаза.

– Коля, – утробно булькнул он, покосившись на Чурова. – Когда пензия? По каким числам?

– Двадцать девятого, – прошептал Чуров, хоть он был и не Коля.

– Коля, – пробулькал дед, тараща глаза, – у меня это… болит это…

– Голова? Ноги, спина?

– Вот тут болит, – пробулькал дед и положил громадную заскорузлую руку на грудь. Рука ходила ходуном.

– Он на таблетках, возможно, – предположил Чуров. – Голос слышишь, ему горло сводит и губы. Без него беспокоится, спать не может.

– На галоперидоле он был, – сказала Аги.

Они выпрямились и нечаянно встретились взглядами.

– Может, лучше его вернуть, раз ты знаешь куда? – предложил Чуров.

Аги покачала головой.

– Некуда его возвращать. Только хуже будет.

– А можно меня из-под люстры перевести куда-то? – подала голос баба Валя. – Сматрикась там трещины какие. Как грянется на меня прям… Я спать не буду, я боюсь. А утром придут за мной, прийти должны. Там отдать должны, деньги-то. За телевизор.

Бабу Валю некоторые считали ведьмой – за то, что она, по слухам, умертвила двух человек. Но на вид в ней не было совершенно ничего зловещего. Это была древняя женщина, работавшая ещё в блокаду. Дочь и внук её умерли, но сильнее всего она переживала за аквариум и телевизор. Чуров иногда по её просьбе приносил белого хлеба. Однако хлеб всякий раз был не тот.

– Эта люстра уже давно там висит, – Аги. – Не бойтесь.

– А на окошке кто там у вас сидит курит? Это сестра ваша тоже? Скажите, чтоб не курила!

Чуров перевернул её, подложил поудобнее ветхое полотенце под спину.

– Никто у нас на окошке не курит, – Аги быстренько, и Чуров кивнул, и оба старательно отворотились от окна, потому что действительно сидит и курит, дым выпускает в неровную трещину-щель. И она, на подоконнике сидящая, посмотрела потом на люстру, и люстра покачнулась. Слегка. И трещины на потолке напряглись, набухли, как вены у бабы Вали.

(Чуров проснулся и обнаружил, что он на лекции. Положил голову щекой на парту. Внизу появился автомат по продаже кофе. Ново… введение… в кардиологию. Итак, на прошлой лекции. Мы разобрали. А сегодня мы разберём. Толстая чуровская щека расплющилась. Её грел стоящий рядом тёплый коричневый стаканчик с мутным бурым кофием. Стенка стаканчика запотела. Левая коронарная артерия начинается из левого заднего синуса Вальсальвы. Чуров как во сне услышал голос лектора, он знал – надо бы приподняться и что-то бы да записать, да вот хоть кофе отхлебнуть. Она представляет собой широкий, но короткий ствол длиной обычно не более 10–11 мм. Мятная конфета жгла расплющенную щеку изнутри.)

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»