Читать книгу: «Чужое имя»

Глава 1. Вещи сами не пропадают

— Я просила прислать следователя, — сказала госпожа Вельт.

Рик отступил в сторону. Не из трусости — просто у него уже был опыт.

Я осталась перед хозяйкой дома одна, во всём великолепии дорожной куртки и забрызганных сапог. Госпожа Вельт посмотрела сначала на сапоги, потом на меня. Сапоги, кажется, внушили ей больше доверия: хотя бы кожа хорошая.

— Следователь Эгалантария, — представилась я. — Можно Галя. Это Рик, мой напарник. Вы сообщили о пропаже броши.

— Да, но… Простите, я ожидала кого-нибудь постарше.

— Я тоже, когда поступала на работу. Но начальник сказал, что ждать не будет.

Рик невозмутимо протянул наши удостоверения.

Хозяйка изучила его документ, затем мой, затем снова его. Я понимала: портрет напарника гораздо приятнее. На моём меня запечатлели сразу после экзамена по процессуальному праву, и я до сих пор удивлялась, почему с этим выражением лица мне вообще выдали лицензию.

— Проходите, — решила наконец госпожа Вельт. — Только прошу вас обойтись без шума. Муж терпеть не может, когда наши семейные обстоятельства становятся предметом…

— АРНОЛЬД, ПОЛОЖИ НА МЕСТО!

Рик повернул голову к гостиной.

Я шагнула вперёд, но хозяйка поймала меня за рукав.

— Это не то, что вы подумали. В доме никого нет.

— А кричит кто?

— Моя мать.

Мы помолчали.

Госпожа Вельт отпустила мой рукав.

— Охранное устройство с голосом моей матери. С ней самой всё в порядке. Она умерла четырнадцать лет назад.

Объяснение получилось исчерпывающим. Уточнять ничего не хотелось.

В гостиной обнаружились дорогая мебель, фарфоровые пастушки и серебряная шкатулка на столике у окна. Последнюю украшали виноградные листья и пухлые младенческие лица. У одного младенца был такой подозрительный прищур, что я невольно проверила, застёгнута ли сумка.

— Мать заказала её к своему юбилею, — сказала госпожа Вельт. — Индивидуальная работа, сложные охранные чары. Мастер предложил обычный звуковой сигнал, но она решила, что её голос убедительнее.

Шкатулка повернулась к Рику.

— Агнесса, кто этот мужчина?

Хозяйка вспыхнула.

— Она реагирует на чужую ауру. Не воспринимайте буквально.

Рик вежливо представился.

Я посмотрела на него.

— Что? — спросил он. — Возможно, успокоится.

Шкатулка потребовала позвать Арнольда.

— Не понравился, — с некоторым удовольствием заметила я.

— Моей матери вообще мало кто нравился, — сказала госпожа Вельт и тут же нахмурилась, будто сообщила нам лишнее. — В устройстве двадцать четыре фразы. Оно не думает, не запоминает и, к сожалению, не устаёт. Поэтому, если вы собираетесь расспрашивать его о пропаже, лучше не тратить время. Я уже пробовала.

Последнюю фразу она произнесла тише.

Мне представилось, как госпожа Вельт допрашивает покойную мать, а та требует капли, Арнольда и перестать оправдываться. Я наклонилась к замку, пряча улыбку.

— Значит, показаний не получим. Посмотрим хотя бы, нет ли следов взлома.

Я протянула руку.

Крышка приподнялась и с сухим щелчком ударила по кончику карандаша, который Рик успел подставить между ней и моими пальцами.

Половина карандаша осталась внутри.

Мы все посмотрели на шкатулку.

Она хрустнула.

— Ах да, — сказала госпожа Вельт. — При попытке несанкционированного доступа срабатывает защита.

Я медленно убрала руку за спину.

— Госпожа Вельт, давайте договоримся: всё, что в этом доме кусается, бодается или плюётся ядом, вы назовёте сейчас. Я охотно знакомлюсь с семейными традициями, но предпочитаю сохранять пальцы для записей.

— Не преувеличивайте. Она лишь прихватывает. Наш полотёр, например, привык.

Я посмотрела на Рика. Он рассматривал обломок карандаша.

— У полотёра стоит взять показания, — сказал он. — Возможно, у него есть мотив.

* * *

Выключатель нашёлся на дне.

— Мать велела спрятать его, чтобы воры не могли отключить защиту, — объяснила госпожа Вельт. — Совершенно разумная предосторожность.

— Особенно если воры действуют законным способом, через агентство, — согласилась я. — Как вы её переносите?

— Обычно этим занимается муж.

Я ещё раз посмотрела на зубчатый край крышки и почувствовала, что господин Вельт начинает нравиться мне заочно. Столько лет жить рядом с тёщей, способной пережить собственные похороны и продолжить кусаться, — для этого требовался характер.

Мы с Риком заняли позиции по обе стороны столика.

— Я приподниму, ты повернёшь рычаг, — сказал он.

— Почему не наоборот?

Он посмотрел на высоту столика, потом на длину моих рук.

Я нахмурилась.

— Это было невежливо. Очень подробно невежливо, хотя ты даже рта не открыл.

Рик взял шкатулку за боковые стенки.

Она молчала.

Он приподнял её.

Молчала.

Я опустилась на колени, заглянула под основание и увидела маленький латунный рычажок.

— Ещё немного к себе. Нет, к себе — это туда, где ты. У тебя, между прочим, отдельная сторона…

— ВОРЫ! — взревела шкатулка.

Я стукнулась затылком о край столика.

Рик вздрогнул.

Серебряная крышка захлопнулась на его перчатке.

На мгновение мы застыли в положении, которое в учебнике по осмотру места происшествия показывать не следовало.

— Не опускай, — сказала я из-под столика. — У меня здесь голова.

— Не планировалось.

— И не тяни руку, она может…

— Уже.

Госпожа Вельт схватилась за спинку кресла.

— Только не повредите механизм! Это уникальная вещь, таких больше не делают!

— Догадываюсь, — сказал Рик.

Я нашла рычаг. Потянула.

Он не поддался.

Шкатулка затряслась в руках напарника.

— ГДЕ МОИ КАПЛИ?!

— Сейчас будут, если не отпустишь моего коллегу, — пробормотала я.

— Не угрожайте ей! — возмутилась хозяйка.

Я выглянула из-под столика.

— Вы же сказали, она не понимает.

— Но это голос моей матери!

Рик смотрел в окно. На лице у него сохранялось почти безмятежное выражение; только на серебряном шарнире медленно выступал иней.

Он проморозил пружину, ослабляя хватку. Я ухватилась за рычаг поудобнее и наконец сдвинула его.

— Я всё расскажу твоему от…

Тишина.

Напарник осторожно высвободил перчатку, поставил шкатулку на стол и осмотрел дырки.

Я выбралась из-под мебели. Колени были в пыли, затылок ныл, из причёски торчала шпилька. Я вытащила её и с некоторым недоумением рассмотрела: утром их было четыре. Одну я чувствовала за ухом. Где находились остальные две, теперь предстояло выяснять отдельно.

Госпожа Вельт бросилась проверять шкатулку.

— Слава богам, цела.

— Мы тоже, — сообщила я. — Благодарим за беспокойство.

Она пропустила это мимо ушей.

В дверях показалась молоденькая горничная.

— Госпожа, я услышала крик. Опять господин застрял?

Рик медленно повернулся к ней.

Я прикрыла рот ладонью.

— Нелли, принеси чай, — сказала хозяйка. — И не вмешивайся.

Но девушка уже увидела перчатку в руке Рика.

— Так вы бы сказали! Её же сначала надо в полотенце завернуть. Она в темноте не кусается.

Я посмотрела на госпожу Вельт.

Госпожа Вельт посмотрела на шкатулку.

— Полагаю, следователи сами разбираются в таких вещах.

Я глубоко вдохнула. Медленно выдохнула.

Рик сел, достал запасной карандаш и открыл книжку.

— Теперь о броши. Когда её видели в последний раз?

— Вчера вечером, после ужина. Арнольд ещё спускался сюда за…

Хозяйка осеклась.

Мы оба подняли головы.

— За чем? — спросила я.

— За сигарами. Они лежат в бюро.

— Шкатулка в это время срабатывала?

— Она всегда срабатывает, когда он заходит. Мать… устройство его почему-то особенно не любит.

— Что именно она говорила вчера?

Госпожа Вельт помолчала.

Потом с явной неохотой произнесла:

— «Арнольд, положи на место».

Рик записал.

Я села поудобнее.

— Вот теперь, госпожа Вельт, давайте действительно начнём сначала.

***

Госпожа Вельт села напротив нас и расправила юбку. На этот раз она устраивалась надолго: поправила манжеты, передвинула чашку, которую как раз принесла Нелли, и попросила закрыть дверь.

Девушка поставила поднос так далеко от шкатулки, как позволял стол.

— Нелли, останьтесь, пожалуйста, — сказала я. — Вы здесь убираете?

Горничная застыла с сахарницей в руках.

— Да, госпожа.

— Вот с неё и следовало начать, — заметила хозяйка. — Я не хотела никого обвинять прежде времени, но девушка служит у нас всего три месяца, рекомендации у неё весьма неопределённые, а на прошлой неделе она попросила жалованье вперёд. Согласитесь, обстоятельства заставляют задуматься.

Нелли прижала сахарницу к животу.

Её щёки горели. Пальцы, напротив, стали почти ледяными. Страх загонял тепло куда угодно, только не туда, где оно было нужно. Я осторожно забрала у неё сахарницу: ещё немного, и к пропавшей броши прибавились бы разбитый фарфор и долг, который пришлось бы отрабатывать до весны.

— Я тоже прошу жалованье вперёд, — сказала я. — Обычно это заставляет задуматься нашего начальника. Но он пока обходился без обвинений в краже.

— У вас, несомненно, другие обстоятельства.

— Конечно. Мои прекрасно документированы. Сапожник ведёт целую книгу.

Рик придвинул Нелли свободный стул.

Девушка посмотрела на хозяйку. Та неохотно кивнула.

— Расскажите про вчерашнюю уборку, — попросила я. — Что делали, что трогали, не заметили ли чего-нибудь необычного. Только не старайтесь угадать, какой ответ нам нужен. Нам нужен тот, который был.

Нелли села на краешек. Она оказалась совсем молоденькой, с красными от горячей воды руками и белым следом муки на рукаве.

Вчера она вытерла пыль, сменила воду у цветов, выбила коврик у камина. К шкатулке не прикасалась.

— Почему? — спросил Рик.

— Госпожа велела оставить. Она её сама чистила.

Я повернулась к госпоже Вельт.

— Вчера?

— Да. Я иногда сама ухаживаю за ценными вещами. В этом нет ничего странного.

— Пока нет, — согласилась я. — Продолжайте, Нелли.

Сегодня девушку разбудили раньше обычного и отправили искать брошь. Она проверила подушки, ковёр, щели между креслом и стеной. Нашла старую костяную пуговицу, игральную фишку и синюю ленту.

Пуговицу и фишку оставила на каминной полке.

Ленту взяла.

Призналась она в этом таким голосом, будто мы обнаружили у неё в переднике труп.

Госпожа Вельт подалась вперёд.

Я успела раньше:

— Покажите, пожалуйста.

Лента была шёлковая, узкая, с ровно срезанными концами. На ней сохранились перегибы от узла и две полоски серого бумажного волокна.

— От свёртка? — спросил Рик.

— Да. Я подумала, её выбросили. Она в корзине лежала, вместе с бумагой.

— От какого свёртка, Нелли? — спросила я.

— Который утром принесли.

Госпожа Вельт взяла чашку.

Очень неторопливо.

Когда людям внезапно становится необходимо попить чаю, я всегда смотрю на них внимательнее.

— Мне доставили кое-что из мастерской, — сказала она. — Но это не относится к делу. Девушка могла подобрать любую ленту, у нас постоянно что-нибудь приносят.

Рик поставил книжку на колено и наклонился к корзине.

— Позвольте.

Разрешения он дождался. Правда, смотреть на хозяйку продолжал так спокойно и внимательно, что отказать было бы почти столь же неудобно, как признаться.

В корзине нашлась плотная серая бумага. Рик расправил её на свободном краю стола. Тиснёные буквы сложились в надпись: «Ювелирная мастерская Эдвина Фарса. Починка. Оценка».

Рядом стоял номер заказа, написанный чернилами.

Я посмотрела на госпожу Вельт.

Она поставила чашку обратно.

Чай так и не попробовала.

— Нелли, вы можете идти, — сказала я. — Если понадобитесь, позовём.

Девушка поднялась так быстро, словно всё это время сидела на горячей сковороде.

— Ленту оставьте у меня. Потом верну.

Когда дверь закрылась, Рик подвинул обёртку ближе к хозяйке.

— Что было в свёртке?

— Брошь.

Я откинулась на спинку кресла.

Пружина подо мной жалобно скрипнула. Видимо, тоже пыталась разобраться.

— Та самая брошь, которую мы ищем?

— Не совсем.

Госпожа Вельт сунула руку в карман платья и достала украшение.

Золотой венок из листьев. Посередине — густо-зелёный камень. Красивый, надо признать. Если бы я увидела такой на рынке, то немедленно решила бы, что мне необходима брошь, а жалованье как-нибудь догонит мои потребности.

— Это подделка, — сказала хозяйка. — Настоящую украли и заменили вот этим. Я не стала сразу вдаваться в подробности, потому что суть от этого не меняется.

— Меняется только всё остальное, — заметил Рик.

Я подвинулась к краю кресла.

— Госпожа Вельт, сейчас будет несколько скучных вопросов. Прошу потерпеть: они нужны, чтобы мы не провели остаток дня под вашей мебелью. Когда вы отправили брошь ювелиру?

— Позавчера. Застёжка цеплялась за кружево.

— И сегодня утром получили обратно?

— Да. С запиской.

Записка тоже лежала в кармане. У госпожи Вельт там, оказывается, хранилась значительная часть расследования.

Мастер Фарс сообщал, что исправил застёжку, однако вынужден обратить внимание заказчицы: камень представляет собой окрашенное стекло, оправа — позолоченный сплав, а изделие в целом не соответствует приложенному оценочному свидетельству.

В конце он выражал надежду на дальнейшее сотрудничество.

Я перечитала последнюю строчку. Такого оптимиста стоило познакомить с Торгримом. Они могли бы взаимно обогатить друг друга: один научился бы надеяться, другой — осторожнее выбирать выражения.

— Значит, вчера вечером вы брошь не видели, — сказала я.

Хозяйка выпрямилась.

— Я видела её на прошлой неделе. Или на позапрошлой. Это несущественно.

— Для нас существенно. Как и то, была ли она тогда настоящей. Нелли могла несколько месяцев убирать возле копии и ничего не знать.

— Но ведь кто-то её подменил!

— Да. И этот кто-то заказал довольно точную копию, вынес оригинал, вернулся, открыл шкатулку и положил замену. Желательно не лишившись руки. Пока у нас в списке вы и ваш муж. Нелли придётся заслужить место дополнительными обстоятельствами.

Госпожа Вельт перевела взгляд на повреждённую перчатку Рика.

— Я просто не хотела, чтобы об этом стало известно. Представляете, что скажут люди, если выяснится, что я ходила в поддельных драгоценностях?

Я представляла, что сказала бы Мирта. Но наше агентство дорожило клиентами.

В этот момент в прихожей хлопнула дверь.

— Агнесса! Почему никто не встречает? И что у нас за тишина?

Хозяйка зажмурилась.

Я поняла её слишком поздно.

В гостиную вошёл круглолицый мужчина в дорогом дорожном пальто. На усах поблёскивали капли дождя. Он уже стянул одну перчатку и теперь снимал вторую.

Увидел шкатулку.

Брошь.

Наши лица.

Перчатка осталась висеть на двух пальцах.

Жар плеснул ему под воротник, схлынул с лица и снова поднялся к щекам. Пугаться господину Вельту пришлось всем организмом.

— А что это у нас происходит?

— Пропала брошь, Арнольд.

Он посмотрел на стол.

— Так вот же она.

Произнесено было с таким облегчением, что я едва не поздравила его с успешным окончанием следствия.

— Это копия, — сказала жена.

Господин Вельт помолчал. Потом наконец снял перчатку, аккуратно сложил её со второй и положил обе в карман. Человек отчаянно нуждался в занятии, которое он ещё умел выполнять правильно.

— Откуда ты взяла?

— От мастера Фарса. Я послала её починить.

— Зачем? Застёжка ведь…

Он остановился.

Рик открыл книжку.

Иногда мой напарник умел задавать вопросы одним шелестом бумаги.

— Застёжка ведь что? — помогла я.

— Вы вообще кто такая?

Я представилась.

Господин Вельт посмотрел на жену с укором:

— Ты наняла сыщиков? Из-за какой-то броши?

— Минуту назад она была на месте, — напомнила Агнесса. — Теперь она какая-то. Арнольд, будь добр, выбери одно положение и постарайся в нём удержаться.

Мне всё больше хотелось, чтобы им дали поговорить подольше.

Но у нас была работа.

— Ваша супруга обратилась в агентство, поскольку обнаружила подмену драгоценности, — сказала я. — Нам нужно установить, когда и при каких обстоятельствах её совершили. У вас имеется ключ от шкатулки?

— Разумеется. Я муж.

— Понимаю. Полотёр, насколько нам известно, не муж, поэтому его кусают. А вас?

Господин Вельт машинально потёр левое запястье.

Рик что-то записал.

— Послушайте, — начал Арнольд, — не вижу никакой необходимости устраивать из этого представление. В дом входят посыльные, прислуга, бог знает кто ещё. Нужно проверить их, а не задавать мне странные вопросы в моей собственной гостиной.

— Их проверим, — сказал Рик. — Но сначала поговорим с мастером, изготовившим копию.

Он перевернул брошь.

На обороте, возле застёжки, виднелось крошечное клеймо.

Господин Вельт подался вперёд.

— Это необязательно. То есть я хочу сказать, зачем беспокоить постороннего человека? Он выполнил заказ, он же не виноват…

Наступила тишина.

Я не стала её заполнять.

Госпожа Вельт тоже.

Только Рик положил карандаш поперёк книжки и приготовился ждать.

Арнольд оглядел нас по очереди. Взгляд ненадолго задержался на серебряной шкатулке — вероятно, он надеялся, что хоть она вмешается.

Но единственная, кто сейчас мог его перебить, была выключена.

— Я собирался вернуть, — сказал он наконец.

Глава 2. Смерть - это ещё не конец

Слушая господина Вельта, можно было прийти к выводу, что брошь сама покинула дом из лучших побуждений, а он всего лишь сопровождал её на случай, если в дороге понадобится помощь.

У него была дочь от первого брака. Лида. Она держала маленькую пекарню в Нижних рядах, и зимой у неё треснула печь.

— Она вложила туда все сбережения, — объяснял Арнольд, устроившись в кресле. Пальто он так и не снял, словно всё ещё надеялся, что дело закончится быстрым разговором в дверях. — А хозяин помещения заявил, что ремонт оплачивать не станет. По договору печь числится исправной. Пока они спорили бы, Лида потеряла бы покупателей, аренду всё равно пришлось бы платить… Ты ведь знаешь, какая она упрямая.

— Знаю, — сказала Агнесса. — Я советовала ей показать помещение мастеру ещё до подписания договора.

— Вот поэтому я к тебе и не обратился! Ты бы начала с того, что была права.

— Я и сейчас начну с этого. Только теперь у нас вдобавок нет броши.

Я опустила глаза.

Рик придвинул ко мне записную книжку. Не знаю, чтобы дать занятие или заслонить моё лицо от хозяйки.

— У меня были временные затруднения, — продолжал Арнольд. — Деньги в обороте, компаньон задерживал выплату. А брошь всё равно лежала без дела. Я подумал, на несколько недель…

— Сначала вы заказали копию? — спросил Рик.

— Да, конечно. Агнесса могла захотеть её надеть. Я не хотел причинять ей неудобства.

Жена посмотрела на него с искренним интересом.

— Как предусмотрительно. Когда решишь заложить меня, тоже заранее подбери замену. Желательно ту, которая не задаёт вопросов.

— Не надо утрировать!

— Я ещё даже не начала.

Арнольд вынул платок и промокнул лоб.

Тепла в комнате было столько, что я могла бы с закрытыми глазами следить за разговором. От него шли короткие горячие вспышки, от неё — ровный жар. Супруги определённо обладали разными подходами к одному и тому же пожару.

— Копию делали с оригинала? — уточнила я.

— Разумеется. Иначе как добиться сходства?

Он ответил с достоинством знатока.

Рик поднял карандаш.

Арнольд снова увял.

— Потом вы вернули обе броши домой, подменили настоящую и заложили её?

— Да. Но повторяю: продать я её не собирался. У меня есть квитанция, всё совершенно законно.

Госпожа Вельт издала короткий звук.

Я поспешила вмешаться:

— Принесите квитанцию, пожалуйста. Посмотрим, сколько у нас времени.

Он поднялся с видимым облегчением. Первый за весь разговор вопрос, для ответа на который требовалось уйти.

Мы дождались, пока стихнут шаги.

Госпожа Вельт взяла копию броши. Повернула к окну.

— На приёме у сестры я объясняла, как отличить настоящий изумруд от подделки. Довольно долго объясняла. Помню, ещё удивилась, что она так внимательно слушает.

— Возможно, она тоже не знала, — сказала я.

— Моя сестра узнаёт такие вещи раньше ювелиров.

Впервые за всё утро мне стало её жалко без всяких оговорок.

Агнесса провела пальцем по стеклянному камню.

— Можно ведь было попросить. Я не зверь. Неужели я отказала бы девочке из-за собственной… — Она взглянула на шкатулку. — Неважно.

Я подумала, что Арнольд, вероятно, действительно боялся просить. А ещё — что боязнь неприятного разговора не мешает устроить вместо него гораздо более неприятный.

Напарник закрыл чернильницу, прежде чем хозяйка задела её локтем.

— С дочерью стоит поговорить отдельно, — сказал он. — Пока неизвестно, что ей рассказал отец.

Агнесса кивнула.

Господин Вельт вернулся с конвертом.

В нём обнаружилась не только залоговая квитанция, но и счёт за изготовление копии. Арнольд сохранил всё. Когда-нибудь эта аккуратность спасёт ему много времени на допросах.

Рик сверил даты.

— Подмена произошла пять недель назад. Срок выкупа истекает завтра.

Я посмотрела на Арнольда.

Тот принялся складывать платок. Углы не совпадали.

Госпожа Вельт взяла счёт ювелира.

Прочитала.

Поднесла ближе.

— Сколько?

— Это точная работа, Агнесса. Он подбирал оттенок камня, снимал слепок…

— За эти деньги можно было починить половину печи.

Арнольд открыл рот, но на этот раз ничего подходящего не нашёл.

— Значит, так, — сказала она, складывая бумаги. — Ты сейчас идёшь за моей чековой книжкой. Потом мы едем к ростовщику. Вместе. Я хочу посмотреть, как ты будешь объяснять ему, что это временное недоразумение, а брошь, в сущности, сама гуляла.

— Агнесса, при посторонних…

— Арнольд, посторонние хотя бы задавали мне вопросы, прежде чем брать мои вещи.

Я встала. Самое время было заняться оплатой, пока нас ещё выгодно сравнивали с мужем.

* * *

На кухне Нелли стояла рядом с пожилой орчихой, раскатывавшей тесто.

При нашем появлении орчиха положила скалку на стол, но ладони не убрала. Я оценила осмотрительность: до выяснения обстоятельств разоружаться не следовало.

Госпожа Вельт остановилась на пороге.

— Нелли, мы разобрались с брошью. Это оказалось… семейным вопросом.

Я посмотрела на неё.

Она заметила.

— Вы ничего не брали. Я ошиблась. Об этом я скажу и остальным.

Девушка открыла рот, закрыла, потом спросила:

— Мне можно уйти? Сестра с ребёнком на станции, а я должна была встретить…

— Можно. Возьмите пирожков в дорогу.

Орчиха отняла ладонь от скалки.

Дипломатические отношения восстановились.

Я вернула синюю ленту. Нелли так быстро спрятала её в карман, что я сделала вид, будто ничего не заметила.

В прихожей Рик убрал оплаченный счёт в папку, а госпожа Вельт поймала меня за локоть.

— Вы не могли бы оставить адрес специалиста по охранным устройствам? Того, кто разбирается в старых плетениях.

— Хотите заменить чары?

Она подумала.

— Нет. Но, возможно, одну фразу стоит добавить.

Из гостиной донёсся голос Арнольда:

— Агнесса, а где чековая книжка?

— Там, где всегда! — ответила она и снова повернулась ко мне. — «Сначала спроси жену». Как полагаете, возможно?

Я пообещала выяснить.

Перед уходом мы включили шкатулку.

Извиняться перед ней я не стала.

* * *

На улице Рик остановился под козырьком и осмотрел перчатку при дневном свете.

Две аккуратные дырки.

Я выдержала до угла.

Потом прислонилась к стене и засмеялась.

— Только не говори, что ты бы не спросил. «Опять господин застрял»! С какой привычкой она это сказала, ты заметил? Представляешь, они завтракают, Арнольд не идёт, и никто не волнуется. Просто несут полотенце…

Рик подождал, пока я закончу.

Не дождался.

Убрал перчатку в карман.

— В отчёте напишешь «активная механическая защита».

— Напишу «мама». Короче и значительно страшнее.

Мимо прошёл эльф под узким зелёным зонтом. Неодобрительно посмотрел на меня. Я попыталась выпрямиться, вспомнила карандаш и снова согнулась.

Рик встал со стороны мостовой, чтобы меня не задели прохожие.

Наконец я вытерла глаза.

— Ладно. Всё. Только объясни, зачем ты с ней поздоровался? Ты же слышал, что это записанные фразы.

— Не было известно, какие условия снимают тревогу.

— И ты решил проверить вежливость?

Он пожал плечом:

— Иногда помогает.

Мы пошли дальше.

Аврелион был мокрым, шумным и занятым. У водостока ругались два дворника: вода стекала с территории одного на территорию другого, что, по их мнению, требовало немедленного вмешательства городского совета. На другой стороне улицы тролль осторожно переносил через лужу маленькую эльфийку. Она держала раскрытый зонт над собой, а он мок под дождём и слушал указания, куда ставить ноги.

Из булочной пахло маслом и корицей.

Я замедлила шаг.

— Пирог есть в агентстве, — сказал Рик.

— Это не отменяет булочную. Ты сейчас рассуждаешь так, будто одно преступление делает остальные невозможными.

Напарник посмотрел на вывеску.

— По одной.

— Ты не начальник.

— Поэтому по одной, а не мимо.

Внутри продавец обратился к Рику. Я встала на цыпочки, возникла над прилавком и объяснила, что деньги у меня.

Это сразу придало мне вес в его глазах.

Булочки оказались горячими. Я держала свою через бумагу и чувствовала, как остывает корочка, а внутри ещё сохраняется мягкое ровное тепло.

Очень приятная способность, если применять её к выпечке. Никаких сомнительных выводов: горячо значит горячо.

— Выкуп проверим сегодня, — сказала я.

Рик кивнул.

— И насчёт Нелли неплохо бы убедиться. Что ей не вычли за ленту или за то, что мы оказались дорогими.

— Можно передать через повариху.

Я вспомнила скалку.

— Да. Надёжный канал связи.

Напарник отломил кусок булочки.

Некоторое время мы шли молча.

Потом я сказала:

— Он ведь правда хотел помочь дочери.

— Похоже на то.

— А сделал так, что теперь благодарить не за что.

Рик посмотрел на меня.

— Дочь получила печь. Благодарить есть за что. Только не его одного.

Я дожевала.

Иногда у него получалось поправить мысль так, что она переставала царапаться.

* * *

«Серый камень» занимал первый этаж дома на улице Медников, между переплётной мастерской и лавкой рыболовных принадлежностей. В витрине лавки красовалась щука с открытой пастью. После сегодняшнего я посмотрела на неё с недоверием.

Щука благоразумно не шелохнулась.

Над нашей дверью покачивалась серая вывеска с золотыми буквами. Торгрим когда-то объяснил, что название внушает надёжность. Мирта сказала, что оно ещё и подходит к стенам, так что перекрашивать не придётся.

Колокольчик звякнул.

— Сапоги, — сказала Мирта, не поднимая головы.

Мы вытерли ноги.

— Галя, левый тоже. Ты им обычно только изображаешь.

Я добросовестно поскребла подошвой.

Мирта Дубовая Ветвь была ниже меня и не испытывала по этому поводу никаких затруднений. Посетители замечали её сразу, высокие шкафы подчинялись при помощи лестницы, а люди, пытавшиеся заглянуть поверх её головы в кабинет Торгрима, быстро узнавали, что смотреть можно куда угодно, но разговаривать всё равно придётся с ней.

Она подняла глаза от книги расходов.

— Ну?

— Брошь заложил муж, подменив копией, — доложила я. — Жена обвинила горничную. Разобрались, оплату получили, выкуп проверим к вечеру. И ещё нам нужен мастер по старым охранным плетениям.

— Что сломали?

— Ничего.

Мирта посмотрела на Рика.

Он положил на стол перчатку.

Она сняла очки.

— Это кто?

— Тёща клиента, — ответила я.

Мирта перевела взгляд на напарника.

— Механическая защита шкатулки, — уточнил он.

— А я уже хотела сказать, чтобы больше не ходили к ним поодиночке.

Она снова надела очки, достала из ящика маленький конверт и записала имя мастера.

Я стянула куртку. Рукав зацепился за пуговицу, волосы — за воротник, и некоторое время у меня были важные личные обстоятельства.

Когда я выбралась, Мирта уже щупала край повреждённой перчатки.

— Починить можно. Оставь. И поешь, пока не остыло.

— Мы…

— Булочка не считается.

Рик смахнул с пальто крошку корицы.

Мирта сделала вид, что не заметила. Это было особенно унизительно.

Дверь кабинета открылась.

Торгрим Каменная Борода вышел с трубкой в зубах и листом бумаги в руке. На листе что-то не сходилось. Я определила это по выражению его лица, а не по цифрам: с цифрами у меня обычно не сходилось всё.

— Ко мне. Оба.

— Чай взять можно?

— Если сумеешь одновременно нести и докладывать.

Я взяла и чай, и пирог. Хотелось сразу показать широту возможностей.

В кабинете Торгрима было два стула для посетителей. Один высокий, другой пониже. Низкий появился на второй день моей работы. Начальник ничего не объяснил. Я ничего не спросила.

Рик сел рядом и положил папку на стол.

Торгрим выслушал нас без единого замечания. На истории со шкатулкой вынул трубку изо рта. На истории с ценой копии посмотрел в потолок.

— Бывает, — сказал он наконец. — Человек столько сил тратит, чтобы не говорить правду, что на правду уже денег не остаётся.

Он просмотрел записи.

— Первоначальные сведения ложные?

— Время пропажи и обстоятельства обнаружения, — ответил Рик. — Уточнения внесены.

— В счёте отражено?

— Да.

Торгрим кивнул и повернулся ко мне:

— Ничего не подпалила?

— Мы раскрыли дело, защитили невиновную девушку, спасли фамильную драгоценность от продажи, и именно это ты хочешь знать?

— Это не ответ.

Я откусила пирог.

— Не подпалила.

Начальник удовлетворённо хмыкнул.

— Тогда хороший день. Подтверждение выкупа получите до вечера. В отчёте отделите признание мужа от того, что установили сами. И не пишите «очевидно». Если очевидно, объясните, почему.

Мы поднялись.

— Галя, задержись.

Рик забрал мою чашку. Пирог я предусмотрительно удержала.

Торгрим дождался, пока закроется дверь.

— Клиентка жаловаться будет?

— На что?

Он посмотрел на меня.

Я вздохнула.

— Возможно, ей не понравилось, как я разговаривала о горничной. Но она заперла девчонку в доме, пока та ждала сестру на станции. А потом ещё пыталась назвать всё недоразумением. Я не могла просто…

— Могла. Но не стала. Правильно.

Я остановилась на середине вдоха.

Начальник взял следующий лист.

— Только оплату за собственное раздражение в счёт не включай. У нас никто не потянет.

* * *

В нашей комнате пахло бумагой, чаем и переплётным клеем из соседней мастерской.

У Рика на столе лежали три аккуратные стопки. У меня — одна большая, зато с характером. Верхний лист уже пытался сбежать на пол.

Я поймала его, села и написала:

«По заявлению госпожи Агнессы Вельт…»

Потом зачеркнула.

«В ходе проверки обстоятельств исчезновения…»

Тоже зачеркнула.

— Можно начать с того, что нас укусили? — спросила я. — Это хотя бы бесспорно.

Рик придвинул чистый лист.

— Сначала номер дела.

— Ты умеешь погубить любое начинание.

Он взялся за свои записи.

Я написала номер.

За окном прогрохотала телега. В переплётной мастерской что-то тяжёлое упало, и мастер привычно обвинил ученика. Ученик привычно объяснил, что вообще находится в другой комнате.

Обычный день.

Даже перчатку Мирта уже вернула. На месте дырок появились два крошечных стежка.

Я наклонилась над отчётом.

«Сведения о времени исчезновения, первоначально сообщённые заказчицей, не подтвердились».

Вот. Прилично и почти не обидно.

Колокольчик в приёмной звякнул.

— Добрый день, — сказала Мирта.

Ей ответили так тихо, что я не разобрала слов.

Затем послышался скрип стула.

— Нет, стоять не нужно. Садитесь. Воды хотите?

Я подняла голову.

Мирта редко предлагала воду до того, как узнавала цель визита. Обычно сначала выясняла, кто пришёл, кого ищет и готов ли за это платить.

Рик отложил перо.

— Галя. Рик. Подойдите, пожалуйста.

В приёмной сидел гном в мокром дорожном пальто. Не старый, но основательно помятый дорогой. Рыжевато-серая борода была неровно подрезана, на щеке темнел заживающий порез. Вместо нижней пуговицы в петлю продели медную проволоку и аккуратно закрутили концы.

Шляпу он держал обеими руками.

Ткань на сгибах потемнела от воды и сжатых пальцев.

Мирта поставила перед ним чашку.

— Наши следователи.

Посетитель посмотрел на Рика, потом на меня.

Я приготовилась представляться второй раз.

— Вы оба будете? — спросил он.

— Оба, — ответила я.

Гном кивнул.

И всё.

Ни вопроса про возраст или опыт, ни удивления по поводу того, что следователь помещается на низком стуле. Я заранее отнеслась к нему теплее.

Он, впрочем, и сам был горячим. Лихорадки я не чувствовала — только усталость, голод и сдерживаемую злость, которая поднималась к лицу каждый раз, когда он собирался заговорить.

— Брум Беккер, — представился посетитель. — Я не очень понимаю, к кому обращаться. В страже сказали, что это наследственное дело. В наследственной конторе велели принести подтверждение из стражи. Я вернулся, но там уже сменился дежурный.

— И всё началось заново, — предположила я.

Он посмотрел на меня с благодарностью человека, которому наконец не пришлось объяснять очевидное.

— Утром было заново. Сейчас сказали приходить завтра.

Рик сел напротив.

— Расскажите с начала. Что произошло?

Беккер полез за пазуху и достал несколько сложенных листов. Один размок по краям. Другой, плотный, с чёрной рамкой, он расправил особенно осторожно.

Я успела прочесть:

«С прискорбием извещаем…»

Ниже стояло его имя.

Брум Беккер.

Я посмотрела на посетителя.

Он смотрел на извещение.

— Это о вас?

— Судя по всему. Возраст мой, адрес мой. Про доброту, конечно, приукрасили, но на похоронах так принято.

Я не сразу нашлась с ответом.

Рик взял второй лист.

— Можно?

Беккер кивнул.

Дверь кабинета Торгрима открылась. Начальник вышел, увидел наши лица и остался у порога.

— Три дня назад меня похоронили, — сказал гном. — Я в это время ехал домой и ничего об этом не знал. Вчера жена отказалась меня пускать. Сегодня в банке сообщили, что распоряжаться счётом я больше не могу, поскольку умер.

Мирта молча подвинула к нему тарелку с пирогом.

— А в конторе, — продолжил Беккер, — молодой человек за стойкой сказал, что понимает моё возмущение, но лично от себя ничего исправить не вправе. Я спросил, что же мне делать. Он посоветовал обратиться к родственникам покойного.

Я медленно села на край Миртиного стола.

Живой. Перед нами сидел совершенно живой гном.

Рик читал документ. С каждой строчкой выражение его лица становилось всё спокойнее.

Я знала этот признак.

Беккер поставил шляпу на колени и вытер ладони о пальто.

— Мне нужно, чтобы вы доказали, что я жив. Желательно до четверга.

Он помолчал.

Глава 3. Живым здесь не место

Первой заговорила Мирта.

— Ешьте.

Брум Беккер посмотрел на пирог так, словно подозревал в нём ещё одну административную процедуру.

— У меня сейчас не очень…

— Вот именно. Пока будете рассказывать, остынет. Потом придётся греть, а у нас Галя уже вернулась, поэтому лучше не доводить.

Я открыла рот, но Мирта поставила передо мной стул.

— Со стола слезь. На нём люди документы подписывают.

Пришлось слезть.

Торгрим подошёл к посетителю, представился и взял извещение с чёрной рамкой. Прочёл, вынул трубку изо рта и прочёл ещё раз.

— Кто составлял?

— Похоронная контора. «Последний уют». Жена отдала. То есть не отдала, а сунула через дверь, чтобы я перестал стучать.

Беккер наконец отломил кусок пирога.

Мирта незаметно подвинула к нему салфетку.

— Начнём с возвращения, — сказала я. — Когда вы приехали в город?

— Вчера, после полудня. До дома добрался к трём, зашёл в переулок, а там у двери ещё чёрные ленты. Я сначала подумал — Хельма. С женой что-то случилось.

Он замолчал.

Тёплый прилив у него под воротником сменился холодом. Я видела такое после испуга: человек уже сидит в безопасности, но стоит вспомнить одну минуту, и тело снова оказывается там.

Мирта отвернулась к шкафу. Нашла зачем-то третью чашку, переставила её, убрала обратно.

Беккер проглотил кусок.

— А потом на двери увидел своё имя. Представляете, я обрадовался.

Он посмотрел на нас, словно ждал осуждения.

— Представляем, — сказал Рик.

Брум кивнул и продолжил.

Хельма открыла не сразу. Сначала спросила через дверь, кто пришёл. Услышав ответ, потребовала прекратить. Потом всё-таки отодвинула засов.

— И как посмотрела на меня… — Беккер провёл ладонью по бороде. — Я начал объяснять, что задержался. Тут она села прямо на пол. Я хотел войти, поднять, а она закричала, чтобы не подходил. Потом соседка прибежала. Потом обе плакали. Потом Хельма велела мне назвать, что я подарил ей на сорокалетие.

Я осторожно спросила:

— Вы вспомнили?

Брум нахмурился.

— Разумеется. Медную форму для кекса. С двумя ручками, чтобы удобнее вынимать.

Мирта остановилась у шкафа.

Рик продолжал писать.

— Не самый удачный подарок, — признал Брум. — Но она сама говорила, что старая неудобная. Я ведь не умею эти намёки разбирать: если человеку нужна форма, я покупаю форму.

— Ответ её убедил? — спросила я, прежде чем мы окончательно ушли в семейную историю кухонной утвари.

— Она сказала, что я и в прошлый раз так оправдывался. А потом снова заплакала.

Брум оставил пирог. Крошки прилипли к мокрым пальцам.

— Я не понимаю, что она думает. То спрашивает, как я мог с ней такое сделать, то говорит, что я не её муж. Велела привести кого-нибудь из стражи. А стражник сказал, что по семейным ссорам они не ходят, если нет угрозы здоровью.

Торгрим негромко хмыкнул.

— Где ночевали?

— На постоялом дворе у Южных ворот. Там недорого, если без комнаты.

Я взглянула на его пальто.

Внизу оно было измято так, как ткань мнётся после ночи на скамье.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь вернёмся немного назад. Откуда вы приехали?

Брум потянулся за чашкой.

До этого он брал её уверенно, а сейчас палец скользнул по ручке.

— С работ. Я по каменной кладке. Печи, фундаменты, своды. В основном своды, на них лучше платят, если заказчик не пытается сэкономить на собственной голове.

— Где именно работали?

— На севере. За Рудным трактом.

— Восемь месяцев?

Он посмотрел на меня.

— Откуда вы…

Я показала на извещение.

«После длительного отсутствия».

Ниже, в перечне обстоятельств, стояла дата последнего письма семье.

— Здесь указано, что вы уехали в конце лета.

— Да. Восемь месяцев. Но я перемещался. С одной работы на другую. Там сейчас строят, только успевай…

Он говорил охотнее, но тепло поднялось к ушам.

Волнение само по себе ничего не значило. Человек только что рассказал, как жена испугалась его сильнее, чем известия о смерти. Ему полагалось волноваться.

Но на словах о работе он впервые отвёл глаза.

Я запомнила.

— Названия мест и имена нанимателей понадобятся, — сказал Рик. — Чтобы подтвердить, где вы находились.

— Обязательно прямо сейчас?

— Не обязательно. Но вспомнить стоит.

Брум кивнул с заметным облегчением.

Торгрим положил на стол извещение.

— Родственников, кроме жены, в городе кто-нибудь знает? Кто может подтвердить личность?

— Да пол-улицы! Я тридцать лет в своём доме живу. Торговец углём меня узнал. Сказал, что очень рад, и сразу спросил, не собираюсь ли я всё-таки оплатить прошлую доставку.

— Собираетесь? — поинтересовалась Мирта.

Брум посмотрел на неё с упрёком.

— Собираюсь. Я не из тех, кто прячется от долгов.

На этот раз жар поднялся у него не только к ушам.

Рик перевернул один из листов.

— В банке ваш кровный оттиск сохранился?

— Должен был. Счёт старый, я его ещё до женитьбы открыл. Они тогда столько крови взяли, будто не счёт оформляли, а собирались разводить меня черенками.

Я улыбнулась.

— Вот с этого и начнём. Живые свидетели полезны, но кровный оттиск избавит нас от части споров.

Брум выпрямился.

— То есть вы можете?

— Можем сопровождать вас на проверку и получить заключение, — сказал Рик. — Дальнейшее зависит от документов.

Это было совершенно правильное уточнение.

Брум сразу ссутулился обратно.

Я пнула Рика под столом. Несильно. В порядке обмена профессиональными мнениями.

Он даже не посмотрел на меня.

— Мы займёмся, — сказала я. — Сейчас разберёмся, что уже успели сделать без вашего участия.

Мирта принесла папку.

На корешке оставалось пустое место для имени.

Она взяла перо, задумалась и спросила:

— Дело на Беккера заводить или о Беккере?

— На Беккера уже завели, — ответил Торгрим. — Заводи для.

* * *

Рик разложил бумаги в ряд.

Извещение о смерти, выписка из регистра, уведомление о наследственном управлении, назначение торгов.

Последнее я пододвинула к себе.

Дом на улице Старых Печей. Два этажа, хозяйственная пристройка, доля в общем дворе. Продажа для удовлетворения требований кредитора.

Торги в четверг, в полдень.

Сегодня был вторник.

— Быстро они, — сказала я.

Рик покачал головой и ткнул карандашом в нижнюю строчку.

Решение о взыскании вынесено девятнадцать дней назад.

Я прочла ещё раз.

— Это до похорон.

— И до смерти по документам.

Брум перестал жевать.

— Что значит — до?

Рик развернул лист к нему.

— Продажу начали готовить раньше. Свидетельство о смерти изменило порядок управления имуществом, но не создало сам долг. Здесь указано обязательство перед ссудным товариществом «Северный капитал». Знаете такое?

Беккер наморщил лоб.

— Слышал. Может, вывеску видел. Я у них ничего не брал.

— Дом закладывали?

— Нет.

— Кому-нибудь поручали получать деньги от вашего имени?

— Нет.

— Подписывали бумаги, которые могли относиться к залогу? Доверенность, поручительство за другого человека?

Брум выпрямился.

— Я умею читать, молодой человек.

Рик спокойно выдержал его взгляд.

— Поэтому и спрашиваю, что именно вы подписывали.

Торгрим потянулся за уведомлением.

Брум выдохнул.

— Ничего такого. Рабочие договоры подписывал. Расписки за инструмент. В дороге кой-что… обычные бумаги. Но дом я не закладывал. Хельма бы меня в этот дом обратно не пустила.

Он замолчал.

Я тоже решила не помогать.

Рик сделал пометку.

— Уведомления отправлялись по вашему адресу. Здесь три даты. Жена говорила о долге?

— Я вчера не успел спросить. Там вообще трудно было спрашивать. Она только повторяла, что видела мои вещи и что все подтвердили.

— Какие вещи?

— Пальто. Кольцо. Ремень с пряжкой.

Я посмотрела на бледную полоску на его пальце.

Брум машинально закрыл её другой ладонью.

— Кольцо ваше? — спросила я.

— Не знаю. Я не видел.

— А ваше где?

Он потёр палец.

— Потерял в дороге.

Быстрый ответ.

Слишком быстрый для человека, который до этого подробно описывал неудобство формы для кекса.

Я снова запомнила.

Рик не стал задерживаться на кольце.

— Потребуется получить протокол опознания. Пока у нас две разные задачи. Первая — подтвердить вашу личность. Вторая — проверить основание взыскания. Даже если запись о смерти отменят сегодня, это само по себе не остановит торги по долгу.

Брум смотрел на него так, как люди смотрят на мастера, сообщившего, что для замены одной трубы придётся разобрать половину кухни.

— Но долг не мой.

— Тогда это нужно доказать отдельно.

— А если они продадут раньше?

Торгрим положил уведомление на стол.

— Попробуем добиться приостановления. Но обещать, что чиновник вдруг начнёт бегать, никто не будет.

— Я бы мог помочь ему начать, — пробормотал Брум.

Мирта долила ему чаю.

— Сначала поешьте. Натощак у вас будет слабая правовая позиция.

Беккер послушно взял пирог.

Потом остановился.

— Я должен сразу сказать про деньги. У меня немного. На счёте были, но сейчас…

Он полез во внутренний карман, вынул маленький кошелёк и начал выкладывать монеты.

На стол легли три серебряные, медь и жетон дорожной бани.

Торгрим подождал, пока Брум закончит.

— На первое обращение и сопровождение хватит двух серебряных. Дальнейшую работу согласуем отдельно. Расходы — по квитанциям.

Я посмотрела на начальника.

Обычно двух серебряных хватало на то, чтобы Рик внимательно прочёл договор и обнаружил, почему за его чтение следует взять больше.

Торгрим не повернулся.

Мирта уже заполняла бланк.

— Оплата от Брума Беккера, — прочла она вслух. — Подпись вот здесь.

Посетитель взял перо, но завис над строкой.

— А мне можно? Подписывать?

Мирта подняла глаза.

— У нас — можно. Чернила не казённые.

* * *

До банка мы шли втроём.

Торгрим остался выяснять через знакомых, кто вправе приостановить продажу, а Мирта обещала найти Бруму место для ночлега получше скамьи.

Посетитель сначала возражал: тратиться не нужно, он привык.

Мирта спросила, привык ли он падать в обморок в неудобное время.

Брум признал, что достаточного опыта пока нет, и сдался.

На улице он держался рядом со мной, время от времени поглядывая на Рика. К росту напарника люди обычно привыкали постепенно. Особенно когда тот шёл задумавшись и одной своей поступью сокращал им жизнь.

— Помедленнее, — сказала я.

Рик сразу сбавил шаг.

Брум благодарно кивнул.

— У меня бригадир такой был. Длинный. Уйдёт вперёд, потом спрашивает, что мы всё отстаём. Я ему говорю: поставь ноги ближе к земле, поймёшь.

Он впервые улыбнулся.

На Старом мосту мы уступили дорогу тележке с горшками. Возчик ругался с городским смотрителем: по правилам телега не должна была занимать проход для пешеходов, а по мнению возчика, пешеходы сами могли посмотреть, куда идут.

Аврелион обладал удивительным умением превращать любую ширину улицы в недостаточную.

Банк «Опора и счёт» стоял на углу площади Весов.

Снаружи его поддерживали шесть каменных колонн. Внутри — убеждение, что деньги любят тишину, мрамор и людей, способных не морщиться при виде платы за обслуживание.

Над входом было высечено:

ВАШЕ БЛАГОПОЛУЧИЕ — НАША ЗАБОТА.

Брум прочёл надпись.

— Утром не заметил, — сказал он. — Надо было спросить.

В зале оказалось прохладно. На стенах висели часы, показывавшие одно и то же время, что производило на меня более сильное впечатление, чем колонны.

У стойки выдачи талонов сидел молодой человек с безупречным пробором.

— Цель посещения?

— Подтверждение личности владельца счёта, — сказал Рик. — Сопровождение уполномоченными представителями. Доверенность есть.

Молодой человек протянул руку к ящику.

Увидел Брума.

Рука остановилась.

— Вы уже были сегодня.

— Был, — подтвердил тот. — У меня привычка возвращаться туда, где лежат мои деньги.

— Вам объяснили порядок.

— Поэтому я привёл людей, которые его понимают.

Брум сказал это с такой уверенностью, что я немедленно почувствовала ответственность за всё юридическое образование столицы.

Молодой человек посмотрел на наши удостоверения.

— По умершим владельцам нужно в четвёртое окно.

Я наклонилась к стойке.

— А по живым, которых записали умершими?

Он задумался.

За его спиной висела таблица из восьми видов обслуживания. Наш случай туда не попал. Вероятно, составители таблицы не хотели расстраиваться заранее.

— Всё равно в четвёртое.

Рик взял талон.

Спорить с человеком, который распоряжался только бумажными номерками, не имело смысла. Я знала это даже без процессуального права. Знала, но каждый раз немного расстраивалась, что знание мешает удовольствию.

В четвёртое окно стояли трое.

Пожилой эльф с папкой, женщина в трауре и мужчина, прижимавший к груди горшок с засохшим растением.

На мужчину я посмотрела дважды.

Он заметил.

— Залог, — коротко объяснил он.

Я решила, что сегодняшний день ещё может меня удивить.

* * *

В четвёртом окне сидела гномка с короткой косой, очками на цепочке и лицом человека, которого невозможно поразить даже засохшим залогом.

На табличке значилось: «Старший распорядитель счетов Ида Норр».

Она выслушала Рика, изучила документы и спросила Брума дату открытия счёта.

Он назвал год.

Месяц не вспомнил.

Ида достала карточку.

— Девичья фамилия матери?

— Рудная.

— Первоначальная сумма вклада?

Брум задумался.

— Двадцать семь серебряных и восемь медных. Нет, семь. Одну я потратил на пиво по дороге, но в домовой книге записал восемь.

Госпожа Норр подняла на него глаза.

— Банк не отвечает за вашу домовую книгу.

— Я теперь начинаю подозревать, что он и за свою не очень.

Я кашлянула.

Рик положил на стойку доверенность.

— Нужна официальная сверка кровного оттиска и заверенное заключение.

Ида кивнула.

— Возможна. Образец сохранён в запечатанном счётном досье. Потребуется архивный хранитель и второй свидетель. Стандартная плата — двенадцать медных.

Брум полез в кошелёк.

Она остановила его:

— При подтверждении личности и наличии ошибки в статусе владельца проверка производится за счёт банка. До результата платёж вносить не нужно.

Я почувствовала почти нежность.

Очень опасное чувство по отношению к человеку за банковским окном.

— Сколько ждать? — спросил Рик.

Госпожа Норр посмотрела на часы.

— Хранитель обедает. Ещё двадцать минут.

Брум схватился за край стойки.

— А пока он ест, мой дом…

— Ваш дом не будет продан в ближайшие двадцать минут. Садитесь. Я вызову вас, как только он вернётся.

Говорила она сухо, но без раздражения.

Брум отпустил стойку.

Мы сели на скамью.

Через некоторое время мимо прошёл мужчина с горшком. Горшка при нём уже не было. Лицо выражало смешанные чувства, но спрашивать я не стала.

Брум наклонился ко мне:

— Она меня узнала.

— Возможно.

— Я у неё деньги снимал два года назад. Мы ещё спорили, почему за выдачу собственной суммы нужно платить, если она мелкими монетами. Она сказала, пересчёт стоит труда. Я предложил не пересчитывать. Не согласилась.

Он помолчал.

— Хорошая женщина. Только работает здесь.

Рик просматривал уведомление о торгах.

Я наблюдала за залом.

Здесь никто не повышал голоса. Даже недовольные люди говорили тише, чем на улице. Возможно, дело было в мраморе: он так старательно возвращал каждый звук, что человек быстро начинал стыдиться собственной интонации.

Под потолком медленно вращался бронзовый указатель времени ожидания.

На нём значилось: «Недолго».

По-моему, это было не измерение, а пожелание.

* * *

Кровь брали в маленькой комнате за залом.

Архивный хранитель оказался худым эльфом с пятном соуса на манжете. Он заметил, что я заметила, и незаметно подвернул рукав.

Я отвела взгляд. У каждого имелись обстоятельства, не предназначенные для протокола.

На столе лежали две серебряные пластинки, запечатанный конверт и стеклянная игла в футляре.

Госпожа Норр проверила номер счёта, сверила печати и показала Бруму старый документ.

— Это ваша подпись?

Брум наклонился.

Его лицо вдруг изменилось.

— Моя.

Внизу, рядом с выцветшими чернилами, темнел небольшой круг кровного оттиска, заключённый в тонкий рунический ободок.

— Я тогда только из подмастерьев вышел, — сказал он. — Думал, заведу счёт, и сразу стану солидным человеком.

Ида положила документ на пластину.

— Руку, пожалуйста.

Брум протянул палец.

Пока хранитель настраивал плетение, гном спросил:

— А сколько это действует?

— Оттиск сохраняется, пока цела защитная вязь.

— Нет, заключение. Сколько я после него буду считаться собой?

Госпожа Норр на секунду замерла.

— Заключение не имеет срока давности, если подлинность не оспорена.

Брум кивнул.

Ответ ему, кажется, не понравился, но более подходящего в комнате не имелось.

На серебро упала капля крови.

Руны засветились.

Я ожидала чего-нибудь выразительного. Светового столба, звона, хотя бы маленького дыма. Всё-таки человека возвращали из официального небытия.

Вместо этого между пластинами протянулась тонкая белая линия.

Хранитель посмотрел на неё, затем на прибор с делениями.

— Совпадение полное.

Ида сделала запись.

— Брум Беккер. Владелец счёта подтверждён.

Он сидел неподвижно.

Потом медленно выдохнул.

И только тут я поняла, что какую-то часть последних суток он боялся не чиновников.

Самой возможности, что сейчас и магия скажет: нет.

Я положила ладонь ему на плечо.

— Вот. С этим разобрались.

Брум прикрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

Хранитель поставил первую печать.

Госпожа Норр — вторую.

Рик внимательно проверил текст, попросил вписать способ идентификации и получить ещё одну заверенную копию.

Я не возражала.

Сегодня хотелось, чтобы живого Брума было на бумаге побольше.

* * *

Обратно к окну он шёл уже иначе.

Не быстрее — плечи расправились.

— Теперь я могу снять деньги? — спросил он, едва госпожа Норр села.

Она сняла очки, протёрла их и снова надела.

Мне не понравилось это движение.

Слишком много неприятных объяснений в мире начиналось с ухода за очками.

— Не сразу.

Брум остановился.

— Но вы же только что…

— Личность подтверждена. Однако счёт находится под наследственным управлением на основании действующей записи о смерти. Банк не имеет полномочий отменять запись городского регистра.

Я почувствовала, как у меня нагреваются уши.

— То есть вы признаёте, что он Брум Беккер, но не признаёте, что он жив?

— Жив, — сказала Ида. — Сидит передо мной. Это я тоже вижу.

Она говорила всё так же ровно.

От этого спорить было сложнее.

— Но право распоряжения счётом уже передано другому лицу. Чтобы вернуть его владельцу, требуется зарегистрированное прекращение наследственного управления либо обеспечительное распоряжение суда.

Брум медленно сел.

— А вашу бумагу куда?

— В регистр гражданского состояния. С заявлением об исправлении ошибочной записи. После рассмотрения…

— Сколько?

Госпожа Норр посмотрела на него.

— В обычном порядке — до десяти рабочих дней.

Тишина продержалась ровно столько, сколько понадобилось Бруму, чтобы сосчитать до четверга.

— У меня дом продают послезавтра.

— Поэтому вам нужно ходатайство о приостановлении взыскания. Это другая процедура.

— Сколько у меня процедур? — спросил он с тихим ужасом.

Ида помолчала.

— На данный момент — три.

Я убрала руки с деревянной стойки.

На всякий случай.

Рик положил перед собой чистый лист.

— Перечень документов для срочного обращения. Письменный отказ в доступе к счёту с указанием основания. И данные управляющего.

Госпожа Норр кивнула и взялась за бланк.

Вот за это я и любила работать с Риком.

Пока я мысленно подыскивала формулировку, которая выразила бы всё и не привела к задержанию, он уже превращал стену в список дверей.

Не факт, что они откроются. Но хотя бы появились ручки.

— Управляющая — Марта Восс, — сказала Ида. — Наследственное бюро на Писчей улице. Извещение о назначении вашей супруге вручено.

Брум нахмурился.

— Хельма говорила о какой-то госпоже, которая всё улаживает.

— Вероятно, о ней. Госпожа Восс опытный распорядитель. Возможно, согласует отказ от полномочий быстрее, чем придёт распоряжение из регистра.

— Часто у неё клиенты возвращаются? — спросила я.

Ида посмотрела поверх очков.

— С документами она работает быстро.

Я признала поражение и взяла адрес.

* * *

Рик не убрал доверенность.

— Нам нужна ещё выписка по операциям после регистрации смерти и сведения об основании взыскания.

Госпожа Норр придвинула карточку счёта.

— Доступ к сведениям подтверждённому владельцу может быть предоставлен. Распоряжение средствами — нет.

Брум потёр лицо обеими ладонями.

— То есть смотреть, как тратят мои деньги, можно?

— Получить сведения о движении средств.

— Я примерно это и сказал.

Ида нажала кнопку под столом. Где-то за перегородкой звякнул колокольчик.

Я невольно вспомнила шкатулку.

Сегодня даже у неодушевлённых вещей были хорошие условия труда: им достаточно звякнуть или крикнуть, а разбираться приходилось нам.

Пока готовили выписку, Рик расспрашивал об основаниях передачи счёта.

Всё сходилось.

Свидетельство о смерти было зарегистрировано. Назначение управляющей подтверждено. Требование кредитора принято к исполнению. Судебный распорядитель направил банку надлежащее уведомление.

На каждой бумаге стояла настоящая печать.

Каждый документ ссылался на предыдущий.

Я смотрела, как Рик выписывает номера, и чувствовала странное раздражение. Не потому, что он работал медленно. Наоборот — быстро, точно, без единого лишнего вопроса.

Просто нигде не торчал очевидный конец верёвки.

— Если все документы правильные, — сказала я, — а Брум жив, где-то ведь должна быть ошибка.

— В исходных сведениях, — ответил Рик, не поднимая головы. — Или в основании долга.

— А если в обоих?

Он посмотрел на меня.

— Проверим оба.

Брум слушал нас очень внимательно.

— Скажите прямо. Вы думаете, кто-то это сделал нарочно?

Я не хотела отвечать раньше времени.

Не после горничной, которую хозяйка успела обвинить прежде, чем сообщила нам, что брошь у неё в кармане.

— Пока мы знаем, что вас ошибочно признали умершим и что предъявлен долг, который вы отрицаете. Нужно выяснить, связаны ли эти вещи.

— Связаны, — сказал Брум. — Они обе происходят со мной.

С этим спорить было трудно.

За перегородкой открылась дверь. Молодой служащий принёс выписку и книгу проведённых платежей.

Госпожа Норр сверила строки.

Потом задержала палец на одной из них.

Мне не понравилось, как она перестала двигаться.

Рик заметил тоже.

— Что-то уже перечислено?

— Да.

Брум поднял голову.

— Когда?

— Сегодня утром. По распоряжению управляющей. Частичное удовлетворение требования кредитора из свободного остатка на счёте.

— Сколько?

Она назвала сумму.

Я не знала, сколько Брум зарабатывал и как долго откладывал эти деньги, но по его лицу поняла достаточно.

Он уставился на бумагу.

— Там должно было остаться… — Он назвал другую сумму, чуть больше. — Я на крышу собирал. Там северный скат нужно перекладывать, ещё осенью заметил.

Ида перелистнула карточку.

— Часть средств удержана на расходы управления и обязательные сборы.

Брум посмотрел на меня.

Почему-то именно это оказалось хуже его возмущения.

Он ничего не спросил. Просто посмотрел, как будто я могла объяснить, почему у человека есть кровный оттиск, дом, жена, тридцать лет работы — и ни одного права остановить чужую руку, пока та забирает его сбережения.

Я придвинула к себе выписку.

— Платёж можно задержать?

— Уже исполнен.

— Вернуть?

— При наличии соответствующего распоряжения.

Я почувствовала запах нагретого лака.

Опустила глаза.

Под моей ладонью на стойке медленно проступало светлое пятно.

Рик поставил рядом чашку с водой, которую оставил кто-то из служащих.

— Галя.

Я убрала руку.

Госпожа Норр посмотрела на пятно.

Потом на меня.

— Стойка не принимала решения о перечислении.

Я взяла чашку.

— Знаю.

— Хорошо. Тогда не будем включать её в число пострадавших.

Брум вдруг коротко хмыкнул.

Смех получился плохой, сорванный, но всё-таки смех.

Ида подвинула ему выписку и взяла новый бланк.

— Я приложу к заключению указание на срочность: продолжающееся взыскание при установленной ошибке в сведениях о владельце. Это не остановит торги, но даст вашему представителю основание требовать немедленного рассмотрения.

Рик кивнул.

— Спасибо.

Она не ответила.

Уже писала.

* * *

Из банка мы вышли с папкой, в которой Брум был жив, и выпиской, из которой следовало, что его деньги уже успели пережить хозяина в другом месте.

Дождь закончился.

С колонн капало на ступени. Над площадью мелькнул солнечный просвет, и мраморный фасад вдруг стал почти приветливым.

Я не поддалась.

Брум остановился у нижней ступени.

— Я утром здесь был.

Мы подождали.

— Пока они говорили мне идти в четвёртое окно, потом в другое место, потом обратно… это уже происходило?

Рик посмотрел на время платежа.

Не ответил сразу. Постоял, подумал и промолчал.

Брум снял шляпу, провёл ладонью по редеющим волосам и снова надел.

— Значит, я был в зале, — сказал он. — А они отдавали мои деньги.

Я протянула ему заключение о личности.

— Держите это у себя. Копии у нас. Сейчас пойдём к госпоже Восс.

— Думаете, она объяснит?

— Очень на это рассчитываю.

Рик сложил выписку отдельно от остальных бумаг.

— Платёж ушёл не напрямую «Северному капиталу».

Я повернулась к нему.

— А кому?

— Поверенному по взысканию. Указан расчётный счёт и номер поручения. Нужно установить, на каком основании он принимает деньги.

Брум устало развёл руками.

— Ещё один?

— Ещё один, — подтвердил Рик.

Я посмотрела на адрес Марты Восс.

Писчая улица, дом семь.

Совсем недалеко. Удобно для человека, который часто работает с банком.

— Пойдёмте, господин Беккер, — сказала я. — Пока вы здесь стоите, вас, кажется, продолжают хоронить. Только теперь по частям.

Брум посмотрел на бумагу в своей руке.

Потом аккуратно сложил её и убрал за пазуху.

— Я бы хотел, — произнёс он, — хотя бы присутствовать при разделе.

Рик застегнул папку.

Глава 4. Человек, который всё уладит

На Писчей улице было столько вывесок, что домов за ними почти не осталось. Прошения составляли справа, жалобы — слева, доверенности заверяли в подворотне. Над узкой дверью между двумя конторами висела табличка: «Исправление ошибок». Ниже, мелкими буквами: «Кроме совершённых заказчиком».

— Вот честные люди, — сказала я.

Рик посмотрел на пустые ступени.

— Поэтому у них нет очереди.

Брум шёл рядом, придерживая под пальто банковское заключение. Он уже дважды проверил, на месте ли оно, и один раз спросил, не повредит ли бумаге дождь. Мы заверили, что не повредит, после чего он стал прижимать её ещё и локтем.

Перед уходом Рик добился временной остановки новых выплат со счёта. Ида Норр приняла заявление без спора: раз сведения о владельце противоречили друг другу, банк мог придержать оставшиеся деньги до выяснения. Ни вернуть уже перечисленное, ни остановить продажу дома это не помогало, но Брум хотя бы перестал подозревать, что с каждой минутой разговора становится беднее.

Дом семь оказался небольшим и ухоженным. На окнах стояли горшки с зеленью, медная табличка у входа сообщала, что Марта Восс занимается наследственными делами и управлением имуществом. Никакой позолоты, никаких обещаний сделать нас счастливыми. После банка это располагало.

Внутри пахло сушёной мятой и свежим деревом. За столом сидел молодой человек в сером жилете. Между тремя раскрытыми папками лежали линейка, нож для писем и чашка, поставленная точно посередине блюдца. Я невольно проверила, не расставлены ли ножки его стула по отметкам на полу.

— Добрый день. Вы по записи?

— Нет, — ответила я. — Но вопрос срочный.

— Госпожа Восс сейчас занята. Назовите, пожалуйста, ваше имя и предмет обращения.

Брум шагнул к столу.

— Брум Беккер. Предмет обращения — я.

Молодой человек перестал перебирать перья.

— Вы родственник?

— Ближайший из возможных.

Я положила перед секретарём удостоверение и коротко объяснила, кого мы представляем и что уже удалось установить. Он выслушал, вернул удостоверение и поднялся.

— Эмиль Кресс, секретарь госпожи Восс. Пожалуйста, подождите. Я доложу.

Дверь за ним закрылась почти беззвучно. Брум проводил его взглядом и сел на край ближайшего стула.

— Этот тоже не обрадовался.

— Вы не обязаны радовать всех своим существованием, — сказала я. — Достаточно, чтобы учитывали.

В приёмной стояли четыре стула. Три обычных и один обитый зелёной тканью, с подушкой под спину и скамеечкой для ног. На подушке лежала записка: «Для госпожи Дорн». Я выбрала соседний, с которого можно было достать до пола, не сползая на край. Рядом находился низкий шкаф с выдвижными ящиками. Садясь, я задела каблуком его угол; новая латунная накладка, светлее остальных, отозвалась неприятным звоном.

— Простите, — сказала я открывшейся двери.

Но появившаяся в ней пожилая женщина меня почти не заметила. Она медленно добралась до зелёного стула и села, положив на колени конверт. Следом вышла Марта Восс — невысокая, с мягким лицом и светлой прядью над виском. На ней было обычное шерстяное платье, на манжете которого виднелась маленькая зацепка.

— Эмиль, принесите пальто госпожи Дорн, — попросила она, пододвигая пожилой женщине скамеечку. — Только сначала дайте ей отдохнуть.

— В палате сегодня два часа простояла, — сказала та. — А потом выяснилось, что я не в ту очередь встала. На табличке написано «выдача». Откуда же мне знать, что выдают там не то?

— Сегодня больше никуда не ходите. Всё необходимое у нас есть.

— А если опять скажут, что справка старая?

— Тогда будут говорить со мной.

Госпожа Дорн устроилась удобнее. Марта помогла ей расправить застрявший под спиной платок, попросила Эмиля предупредить о качающейся плитке на крыльце и только после этого повернулась к нам.

— Господин Беккер? Проходите, пожалуйста.

Брум встал, но идти не торопился.

— Если вы тоже начнёте с того, что это невозможно…

— Не начну. Эмиль сказал, что у вас есть банковское заключение. Возьмите его с собой.

* * *

В кабинете стояли письменный стол, два шкафа и круглый столик для посетителей. На подоконнике остывал чай, рядом лежала половина сухаря. Я сразу прониклась сочувствием: человек, у которого обед пытается пережить собственное засыхание, определённо много работает.

Марта усадила Брума в кресло, нас — напротив, изучила заключение и вернула его владельцу.

— Прежде всего, я рада, что вы живы.

Брум выдохнул. Только тут я заметила, с каким напряжением он ждал её первых слов.

— Спасибо. Вы сегодня первая… не первая, но из тех, кто при должности.

— Боюсь, моя должность сейчас создаёт для вас лишние затруднения. Постараемся хотя бы часть устранить.

Она спросила, остановлены ли новые выплаты, и, получив ответ, позвала Эмиля. Распоряжения заняли меньше минуты: срочно потребовать отсрочки торгов, сообщить об обнаруженной ошибке и подготовить передачу управления имуществом обратно владельцу. Секретарь уточнил два пункта и ушёл работать.

Я посмотрела на Рика. Тот чуть заметно кивнул: всё правильно.

— Продажу отменят? — спросил Брум.

— Сейчас мы просим её приостановить. Отмены придётся добиваться отдельно, если долг действительно не ваш.

— Он не мой.

— Тогда понадобится оригинал договора. Пока у меня только копия.

Она не спорила, но и обещать чудес не собиралась. Почему-то именно это действовало успокаивающе.

Брум наконец снял шляпу и положил на соседний стул.

— Я не понимаю, как вообще можно продать дом без хозяина. У меня там жена живёт. Мои вещи. В погребе с осени подпорка стоит, я ещё говорил, чтобы её не трогали, пока балку не сменю. Кто покупателю об этом скажет?

Я уже собиралась вернуть разговор к долгу, но Марта взяла карандаш.

— Где подпорка?

— У дальней стены, под лестницей. Только это не значит, что дом плохой. Балка старая, её ещё мой отец ставил.

— Я понимаю. Запишу, чтобы никто не трогал.

Брум проследил за карандашом и заметно расслабился. Мы весь день говорили о собственности, взыскании и правах, а дом для него всё это время оставался домом — с женой, вещами и подпоркой, которую какой-нибудь дурак мог убрать.

Марта отложила карандаш.

— Теперь расскажите, как вы узнали о случившемся.

На третьем пересказе история возвращения не стала короче, зато обогатилась соседкой. Та прибежала на крики Хельмы и посоветовала окропить порог солёной водой.

— От самозванцев? — не удержалась я.

— От покойников. Она в этом разбирается, у неё тётка травница была.

— Помогло?

— Я остался снаружи.

Марта спрятала улыбку за чашкой. Эмиль успел принести свежий чай и печенье; от печенья Брум отказался, я — нет. Отказываться от еды в начале расследования значило проявлять неоправданное доверие к своему расписанию.

— Ваша жена пережила тяжёлую неделю, — сказала Марта. — Когда я приходила вчера утром, она почти не спала.

— А вчера днём пришёл я.

— Вот именно. Она ждала вас несколько месяцев. Потом получила известие о смерти, узнала ваши вещи, похоронила мужа. И вдруг вы стоите на пороге. Не каждый человек сразу поймёт, чему теперь верить.

— Мне, — сказал Брум.

— Со временем — да. Но сначала она наверняка захочет узнать, почему так долго не получала писем.

Он опустил глаза и принялся разглаживать шляпу. Марта не стала развивать тему, а я отметила, что этот вопрос ей тоже пришёл в голову.

— Вы присутствовали при опознании? — спросил Рик.

— Нет. Меня назначили позже, когда смерть уже зарегистрировали. Дело передала распорядительная палата: дом, банковский счёт и взыскание с близким сроком. Вашей супруге, господин Беккер, пришлось разбираться со всем одновременно.

— Она вам поверила?

Марта посмотрела на него без обиды.

— Надеюсь. Я старалась объяснять, что делаю и зачем.

Брум хотел что-то добавить, но передумал. За последние сутки он слишком часто требовал верить ему, чтобы теперь упрекать жену за доверие к другому человеку.

Рик придвинул к себе папку.

— С долгом ваша контора работала до назначения?

— В качестве управляющей — нет. Я получила готовое распоряжение. Самим взысканием занимается контора Лаурена Гирша, поверенного кредитора.

— Деньги сегодня ушли ему?

— Да.

— Нам понадобится его адрес и копия договора.

Марта достала из дела нужный лист и повернула к Бруму. Тот взглянул на нижнюю строчку и сразу покачал головой.

— Не подписывал.

Рик прочёл договор целиком, я заглядывала через его плечо. Заём был оформлен больше года назад, деньги выданы наличными, обеспечением служил дом на Старых Печах. Подпись выглядела похоже на ту, которую Брум поставил в агентстве. Впрочем, мои подписи тоже бывали похожи одна на другую, а бывали настолько разными, что Мирта однажды спросила, кто у нас третий следователь.

— Можно сравнить кровь? — спросила я.

— Здесь оттиска нет, — ответила Марта. — Для обычного займа он не обязателен. Личность и подпись удостоверяет нотариус.

Рик прочёл имя нотариуса и записал его рядом с названием ссудного товарищества.

— Делмер. Где его контора?

— Практику он прекратил осенью. Архив передан в окружное хранилище.

Брум наклонился к договору.

— Я у него никогда не был. И сумму такую не брал. Посмотрите, сколько здесь! Зачем мне столько денег?

Рик поднял глаза.

— А сколько вы брали?

В комнате стало тихо. Брум перестал держать шляпу за поля и сжал её целиком.

— В долг у знакомых брал. Немного. К дому это отношения не имеет.

— Тогда имена и суммы тоже понадобятся. Чтобы не смешивать настоящие обязательства с этим.

Ответ Бруму не понравился, но спорить он не стал. Я вспомнила, как он говорил о работе, и снова почувствовала неприятное желание спросить обо всём сразу. Пришлось доесть печенье. Занятый рот иногда оказывался полезнее хорошего воспитания.

Марта положила копию перед Риком.

— Заберите. Оригинал и запись нотариального реестра нужно смотреть в архиве. Если потребуется письмо от управляющей, Эмиль подготовит.

На этом разговор о бумагах закончился. Их становилось всё больше, но впервые за день я видела, что они не просто сопровождают неприятности Брума, а могут с ними что-то сделать.

* * *

Пока Марта проверяла подготовленное ходатайство, мы вернулись в приёмную. Госпожа Дорн уже ушла, зелёный стул снова ждал хозяйку. Брум остановился у окна, за которым мальчишка-посыльный пытался привязать длинный свёрток к велосипедной раме. Верёвка была короткая, свёрток тяжёлый, а выбранные выражения явно не входили в стоимость доставки.

Брум понаблюдал немного, затем приоткрыл форточку.

— Поперёк не клади. Вдоль рамы ставь, иначе на первом повороте снесёшь.

Мальчишка поднял голову.

— Он тогда об колесо трётся!

— Подними выше. Сперва распусти узел, ты же сам его затянул.

Посыльный дёрнул верёвку. Узел не поддался. Брум посмотрел на меня, словно просил разрешения ненадолго перестать быть пострадавшим, и вышел во двор.

Я подошла к окну. Через минуту гном уже придерживал свёрток коленом и что-то объяснял мальчишке, показывая пальцем, куда пропустить верёвку.

— Он не всё рассказал о поездке, — тихо сказала я.

Рик остановился рядом.

— Заметил.

— И о кольце.

— Спросим ещё раз. Лучше до разговора с женой.

— Ты считаешь, он мог взять этот заём?

Напарник подумал, прежде чем ответить.

— Мог. Мог подписать что-то другое. Мог вообще не иметь отношения к договору. Сейчас у нас копия и его отрицание.

— Очень широкий выбор неприятностей.

— Не надо сужать раньше времени.

Во дворе Брум справился с узлом. Посыльный попробовал прокатить велосипед, удовлетворённо кивнул и достал из сумки ещё один, маленький свёрток. С ним оба вернулись в контору.

— Господин Кресс, от Бальмера. Просил расписаться.

Мальчишка протянул свёрток через стол. С мокрой обёртки сорвалась капля.

— В лоток, — сказал Эмиль.

— Тут ещё записка…

— Не на бумаги. В лоток, пожалуйста.

Последние слова были вежливыми, но мальчишка поспешно отдёрнул руку. На столе осталось тёмное пятно. Эмиль посмотрел на него, потом на посыльного, и тот сразу стал заметно моложе.

Из кабинета вышла Марта.

— Ничего не пострадало, — сказала она, промокнув стол. — Давай расписку. Свёрток свой закрепил?

— Нам бы верёвки ещё немного, — вмешался Брум. — Там до поворота держаться будет, а дальше я не ручаюсь.

Марта попросила Эмиля выдать шпагат. Секретарь отодвинул мой стул, открыл нижний ящик шкафа и достал моток. Я помогла вернуть стул на место, на этот раз обойдя выступающий угол.

— Спасибо, — сказала я. — У вас мебель настойчиво знакомится с посетителями.

Эмиль взглянул на мой сапог.

— Не поцарапались? Этот шкаф давно пора заменить.

Он отрезал шпагат и отдал мальчишке, велев в следующий раз предупреждать, если упаковка промокла. Посыльный охотно пообещал всё, что от него требовалось, и снова увёл Брума во двор.

Марта проследила за ними с улыбкой.

— Хорошо, что он чем-то занят. Последние дни у вашей супруги было такое же выражение лица, господин… — Она обернулась и поняла, что обращается уже к закрывшейся двери. — Простите. Сегодня я, кажется, разговариваю быстрее, чем думаю.

— У меня это обычный порядок, — сказала я. — Иногда помогает не передумать.

Она рассмеялась и предложила долить чаю. От сухаря на подоконнике к тому времени не осталось ничего: пока мы сидели в кабинете, Марта всё-таки успела пообедать.

* * *

Когда Брум вернулся, Рик попросил документы об обнаружении тела. Гном перестал рассматривать печать на нашем экземпляре ходатайства и положил лист на колени.

— Думаете, это необходимо?

— Под вашим именем похоронили другого человека, — сказала я.

— Я понимаю. Но если банк уже подтвердил…

Он замолчал, заметив мой взгляд. Осуждать его было легко: мы получили новое дело, а он — угрозу лишиться всего. Чужая могила могла казаться вопросом, который подождёт до пятницы. Но именно из-за неё Брум сидел сейчас перед нами, и отложить её в сторону не получилось бы.

У Марты нашлись краткая выписка и опись вещей. Она отдала их Рику, предупредив, что подробности нужно узнавать в участке.

Тело обнаружили в четверг утром в пустующем складском дворе у Старого водосброса. Гном, возраст и сложение приблизительно соответствуют Беккеру. Смерть от повреждения головы, вероятно при падении с высоты. В пятницу провели опознание, в субботу — похороны.

— Некроманта вызывали? — спросила я.

— К моменту обнаружения прошло больше сорока восьми часов с предполагаемого времени смерти, — ответила Марта. — Есть отметка лекаря.

Я прочла её сама. На полях стояла маленькая подпись, рядом — время осмотра. Человека нашли слишком поздно даже для одного вопроса. До этого я смотрела на лист как на очередное доказательство ошибки, теперь поймала себя на том, что ищу в сухом описании хоть что-нибудь о самом погибшем.

Нашлись только вещи: пальто, рубашка, ремень с медной пряжкой, сапоги, кольцо из тёмного серебра, платок без метки, ключ, немного медных монет. Среди них отдельно значился обломок жёлтого металла, предположительно часть крепления. Ни письма, ни документа с именем.

— Кольцо с выемкой по краю? — спросил Брум.

Марта провела пальцем ниже.

— Указан орнамент в виде переплетённых ветвей.

Брум кивнул. Я посмотрела на бледную полоску у него на пальце.

— Похоже на ваше?

— Похоже.

— А двор у водосброса знаком?

— Нет.

— Вы там никогда не бывали?

Он чуть заметно раздражённо повёл плечом.

— Я всю жизнь в городе. Во многих местах бывал, всех не запомню.

— За последние месяцы, — уточнил Рик.

— Нет.

На этот раз я не стала искать признаки волнения. Брум отвечал так, как человек отвечает на вопрос, к которому очень не хочет подпускать следующий. Рик тоже это услышал, но пока ограничился адресом участка и просьбой сделать копии.

Марта пообещала приложить сопроводительное письмо. Затем передала Эмилю подписанное ходатайство и велела отправить немедленно, не дожидаясь остальных исходящих.

— Если завтра к полудню ответа не будет, поеду сама, — сказала она. — Оставьте адрес, куда сообщать.

Рик назвал агентство. Брум бережно сложил свой экземпляр, но уходить не торопился.

— Вы ведь могли сказать, что это не к вам.

Марта пожала плечами.

— Могла. Но вы всё равно вернулись бы. Лучше заняться сразу.

Он кивнул с такой серьёзностью, словно получил не ответ, а личное обещание. У двери она напомнила ему поговорить с женой и показать банковское заключение.

— Только не начинайте с выяснения, кто виноват. Уверена, у Хельмы уже есть несколько вариантов.

Брум невесело улыбнулся.

— Один точно.

— Вот его пока и не обсуждайте.

Эмиль проводил нас, отдал копии и карточку с номером дела, чтобы будущие запросы не попадали в общую очередь. На его столе промокательная бумага всё ещё лежала под линейкой. Пятно больше не расползалось; порядок был восстановлен хотя бы здесь.

* * *

На улице я с удовольствием вдохнула сырой воздух. После тёплой конторы он казался резким, но голова сразу прояснилась. Брум остановился под навесом и ещё раз проверил, всё ли убрал за пазуху.

— Ну вот, — сказала я. — Уже лучше.

— Есть движение, — согласился Рик.

— Ты не можешь просто сказать «да»?

— Только что сказал. С уточнением.

Брум посмотрел на дверь конторы.

— Я впервые за эти два дня почувствовал, что кто-то знает, что делать. Не в обиду вам.

— Для этого мы и ходим к специалистам, — ответил Рик.

Я была с Брумом согласна. В банке нам объяснили, почему нельзя, Марта сразу взялась выяснять, как можно. И всё-таки копии Рик положил отдельно от собственных записей. Приятные люди заслуживали вежливости, но их сведения проверять полагалось наравне с остальными.

У перекрёстка нас догнал посыльный из агентства. Мирта велела искать на Писчей или у Восс; мальчишка явно выбрал самый короткий путь и теперь с интересом разглядывал Брума, не решаясь спросить, действительно ли тот покойник.

Он протянул записку.

Мирта писала мелко, но так разборчиво, что стыдно было даже держать рядом мой блокнот.

«Брошь выкуплена. Подтверждение у меня.

Беккеру комната у госпожи Ланц над булочной. Оплачена одна ночь. Сначала привести поесть.

Торгрим говорит: для остановки торгов нужен поданный спор по существу долга, одного заявления о жизни мало. Уточните основание.

Галя, верни шарф Рика. Он у тебя в рукаве».

Я посмотрела на свой рукав.

Рик посмотрел на меня.

— Я думала, подкладка сбилась.

Он протянул руку. Пришлось вытянуть шарф.

Видимо, захватила вместе с курткой, когда уходили из агентства. Каким образом Мирта заметила это из другого конца города, я предпочла не выяснять. У некоторых способностей должны оставаться профессиональные тайны.

Брум прочёл строчку о комнате.

— Я сам заплачу. Как только…

— Как только сможете, обсудим, — сказала я. — А сейчас пойдёмте к Хельме.

Он оглядел улицу с выражением человека, которому срочно требуется ещё какое-нибудь учреждение.

— Может, сначала в участок?

— Жена может рассказать то, чего нет в выписке, — ответил Рик. — Полезно узнать это до разговора с дознавателем.

— Она сердится.

— Мы уже предупреждены.

Брум вздохнул и пошёл. Несколько шагов мы молчали, затем он спросил, далеко ли булочная госпожи Ланц от агентства. Потом — можно ли вернуть сборы, удержанные из его денег. Я ответила на оба вопроса и остановилась у арки, пропуская тележку с углём.

— Господин Беккер, что Хельма может рассказать нам такого, о чём вы предпочли бы сообщить сами?

Он посмотрел на меня, потом на Рика. По мостовой грохотали колёса; пришлось подождать, пока возчик свернёт за угол.

— С чего вы взяли, что я…

— Мы идём к ней, а вы всё время проверяете, не появились ли у нас другие планы. Если есть что-то ещё, лучше сказать сейчас. Мы не обязаны одобрять всё, что вы делали, но знать нам нужно.

Брум отвернулся к стене. На старой штукатурке кто-то написал предложение дешёво чинить крыши и приписал снизу, что прошлому объявлению верить нельзя. Он изучал обе надписи так внимательно, словно от их правдивости зависело его будущее.

Рик убрал папку под мышку и отступил с прохода. Мы никуда не торопили Брума, и это, кажется, оказалось хуже вопросов.

— Я не потерял кольцо, — сказал он наконец.

— Что с ним случилось?

— Продал. Деньги кончились. С работой не вышло так, как обещали, и я думал… Потом хотел купить обратно. Договорился, чтобы сразу не переплавляли.

— Кому продали?

— Скупщику. На Медном рынке.

Я посмотрела на Рика.

— Здесь, в Аврелионе?

Брум кивнул, ссутулившись так, что воротник почти скрыл уши.

— Когда?

— Семь недель назад.

Я дала ему время добавить что-нибудь ещё. Он молчал. Под аркой капала вода, прохожие обходили нас, а у меня постепенно складывалась другая история последних месяцев — не та, которую Брум рассказал за Миртиным столом.

— Вы сказали, что вернулись вчера.

— Домой вернулся вчера.

Он сам поморщился от собственного ответа и устало потёр лицо.

— Я знаю, как это звучит. Жил у знакомого за Южными воротами, брал подённую работу. Потом устроился на кирпичный двор. Хотел собрать хоть что-нибудь. Не мог прийти к Хельме с пустыми руками после того, что ей обещал.

— Сколько времени вы были рядом с городом? — спросил Рик.

— Почти три месяца.

Я вспомнила чёрные ленты на двери. Жена ждала известий, потом хоронила его, а он всё это время находился достаточно близко, чтобы прийти пешком. Упрекать хотелось сразу и подробно, но за этим признанием было ещё кое-что, гораздо важнее моего мнения о супружеском поведении.

— Кольцо продали одно?

Брум поднял голову. По его лицу я поняла, что он наконец услышал не только вопрос, но и то, что за ним стояло.

— Нет. Ещё пальто. Хорошее, дорожное. И ремень. Вместе дороже брали.

Рик достал опись. Брум наклонился к ней и прочёл три знакомых пункта. До этого он стыдился; теперь испугался.

— Но тот человек мог просто купить мои вещи?

— Мог, — ответил Рик.

— Ведь скупщики потом продают. Не обязательно же…

Он не договорил, снова посмотрев на лист. Я взяла его под локоть и отвела подальше от края мостовой.

— Нам нужен адрес лавки. И весь рассказ о поездке. Без потерянного кольца и без того, что вы собирались исправить потом.

Брум кивнул.

— Хорошо. Только я не думал, что это важно. То есть важно, но не для вас. Мне казалось, вы узнаете, куда делись деньги, отмените продажу, а остальное я сам как-нибудь…

Я больше не торопила. Он смотрел на опись, и мне казалось, что впервые за день читает её не как перечень собственных потерь.

— Получается, Хельма хоронила мои вещи, — тихо сказал он.

Рик аккуратно сложил лист.

Глава 5. Муж в наличии

До дома Беккеров оставалось два поворота, но Брум успел предложить три причины туда не идти. Сначала вспомнил, что Хельма по вторникам стирает и не любит, когда её отвлекают. Потом предположил, что она могла уйти к сестре. Когда и это не подействовало, сообщил, что нам неплохо бы сначала поесть.

— Мирта велела привести вас, а не нас, — напомнила я.

— На голодный желудок люди раздражительнее.

— Ваша жена уже поужинала?

Брум посмотрел на меня с укором. Рик тем временем остановился у края мостовой, пропуская женщину с двумя корзинами.

— Адрес скупщика, — сказал он.

— Я же обещал показать.

— Запишем сейчас.

Брум вздохнул и назвал лавку Юста Палека на Медном рынке. Вывеска — три медных круга, вход рядом с точильщиком, у которого всегда ругается жена. Рик уточнил, с какой стороны от точильщика находится вход, и записал ориентиры.

— Он дал расписку за вещи?

— Нет. Покупка ведь, не залог. Я только попросил придержать кольцо, если получится.

— Оставили адрес?

— Зачем? Я сам собирался прийти.

Ответ прозвучал увереннее предыдущих. Я решила пока не спрашивать, сколько раз за последние месяцы Брум собирался что-нибудь сделать, а потом переносил на более подходящий день. Судя по всему, у него накопился запас таких дней на несколько лет.

На улице Старых Печей дома стояли тесно, но не враждовали: делили водосточные трубы, подпирали соседские балконы и позволяли чужим виноградным лозам устраиваться на своих стенах. У нужного нам крыльца ещё висели две чёрные ленты. Одну уже потрепал дождь, вторая держалась упрямо.

Брум остановился.

— Может, вы сначала сами?

— Мы расследуем дело, — сказала я. — Предварительное смягчение супруг в наши обязанности не входит.

— Я мог бы обойти со двора.

Рик посмотрел на узкий проход между домами.

— Чтобы жена снова обнаружила вас неожиданно?

Брум молча поднялся на ступеньку.

Постучать он не успел. В соседнем окне отодвинулась занавеска, и появилась круглолицая гномка в чепце.

— Хельма! — крикнула она, не сводя с нас глаз. — Опять пришёл!

Брум закрыл глаза.

— Добрый вечер, госпожа Шульц.

— Я не утверждаю, что недобрый, — осторожно ответила та. — Только необычный.

Дверь открылась. На пороге стояла Хельма Беккер — крепкая гномка с убранными под платок волосами. Лицо у неё было усталое, глаза покрасневшие, но держалась она прямо. В руке сжимала деревянную ложку. Оружие не самое страшное, если не учитывать продолжительность брака.

Хельма посмотрела на мужа, затем на нас.

— Из стражи?

— Частное агентство «Серый камень», — представилась я. — Эгалантария, можно Галя. Мой напарник Рик. Мы занимаемся делом вашего мужа.

— Каким из?

Я не сразу нашлась с ответом.

— О возвращении, — помог Рик.

— Тогда проходите. Об исчезновении я сама заниматься буду.

Брум потянулся к карману.

— Хельма, у меня бумага. Из банка.

— Я вижу, что ты не с пустыми руками. Уже перемена.

Она отступила, пропуская нас внутрь, но мужа остановила ложкой поперёк груди.

— Сапоги вытри.

Брум подчинился с такой поспешностью, что я впервые за день поверила в возможность быстрого восстановления его гражданских прав.

Госпожа Шульц высунулась из окна дальше.

— Хельма, если понадобится соль, у меня ещё есть!

Хозяйка повернула голову.

— На огурцы оставь, Вера. Этот и так достаточно просолился.

* * *

В прихожей пахло луком, тёплым хлебом и сырыми дровами. На крючке висела знакомая по описанию пустота: место для дорожного пальто было свободно. Брум задержал на нём взгляд, а затем машинально снял шляпу и потянулся к верхнему гвоздю.

— Нижний, — сказала Хельма.

Он послушно перевесил.

— Верхний шатается, — объяснила она мне. — С осени.

Брум очень заинтересовался своими сапогами.

В кухне стоял большой стол, а вдоль окна — скамья с подушками. Под потолком сушились травы. На печи тихо побулькивала кастрюля, крышку которой придерживал перевёрнутый ковш. Дом был жилой до последней мелочи, и от мысли, что послезавтра его могут продать посторонним людям, стало неприятно.

Хельма указала нам места. Рик сел осторожно: стул оказался рассчитан на человека значительно ниже, и колени напарника устроились почти на уровне стола. Я подвинула ему другой, без перекладины спереди. Брум тем временем направился к креслу у печи.

— Там бельё, — остановила его жена.

— Я уберу.

— А я потом искать буду? Садись здесь.

Ему достался табурет напротив неё. По расположению мебели я поняла, что беседа планируется обстоятельная.

Брум положил на стол банковское заключение и разгладил ладонью.

— Проверили кровь. По старому оттиску. Всё совпало.

Хельма вытерла руки, надела очки и прочла лист. Мы молчали, пока она не дошла до печатей. Тогда она вернулась к началу и прочла ещё раз, уже медленнее.

— Значит, ты.

— Я, Хельма.

Она сняла очки и посмотрела на него. Брум приподнялся, неуверенно развёл руки, но жена только крепче сжала оправу.

— Сядь. Я ещё не решила, рада ли.

Он сел. Хельма аккуратно сложила заключение и пододвинула к себе, словно боялась, что кто-нибудь передумает его выдавать.

— Вчера я тебя узнала, — сказала она. — Голос, походку. И эту твою манеру стоять в дверях так, чтобы никто другой не прошёл. Но мне показывали вещи. Люди говорили, что всё проверено. Я думала… мало ли что сейчас умеют.

Она покосилась на Рика.

— Вы ведь маг?

— Менталист.

Хельма посмотрела на мужа с новым интересом.

— А узнать, где он был, можете?

— Лучше спросить.

— Пробовала. Восемь месяцев назад.

Брум открыл рот, но из кастрюли вырвался пар. Хельма встала, поправила крышку и заодно достала из буфета тарелки.

— Вы ели?

— Мы по делу, — осторожно сказала я.

— По делу можно есть. У меня суп.

Я не стала возражать. Брум поднялся помочь, однако жена молча указала ложкой на табурет, и он опустился обратно.

* * *

Мы начали с продажи дома. Я рассказала, что удалось выяснить в банке и у Марты Восс, а Рик коротко объяснил, что предпринимается для остановки торгов. Хельма слушала, разливая суп, и ни разу не перебила. Только когда речь зашла о долге, поставила половник.

— Он сказал, что ничего не брал?

— Этот заём я не брал, — ответил Брум.

— А другие?

Он посмотрел на нас так, словно подозревал предварительный сговор.

— Немного у знакомых.

Хельма поставила перед ним тарелку.

— Ешь. Потом перечислишь знакомых.

Рик уточнил, когда она впервые услышала о требовании кредитора. Оказалось, незадолго до известия о смерти пришло уведомление, из которого Хельма поняла только, что дом уже собираются продавать. Она пошла разбираться, но ей велели привести владельца или доверенность. Найти мужа она не могла, а доверенность, по её словам, он оставил только на покупку дров, да и ту устную.

— Прежних писем о долге вы не получали? — спросил Рик.

— Я бы запомнила. У нас письма либо от моей сестры, либо по работе. Сестра денег не требует, она обычно пишет, как их потратила. На чужой отдых.

Рик сделал пометку. По документам предупреждения отправляли несколько раз, а Хельма видела только последнее. Это ещё ничего не доказывало, но требовало проверки.

— Госпожа Восс сказала, что попробует выиграть время, — продолжила хозяйка. — Хорошая женщина. Сама приходила, всё объяснила. Я тогда слушала и понимала через слово. Она ещё на следующий день вернулась, снова объяснила. И вот теперь вы.

— Мы тоже рассчитываем на её помощь, — сказала я.

Брум отодвинул тарелку.

— Хельма, я бы никогда без тебя…

— Суп доешь.

Он взял ложку. Я тоже решила пока не произносить ничего важного: моя тарелка была полна наполовину, а у хозяйки обнаружилась убедительная система ведения переговоров.

Когда разговор дошёл до поездки, Брум уже не мог спрятаться за еду. Он вытер бороду салфеткой, сложил руки на столе и начал рассказывать. На севере работа действительно была: строили сушильные печи, обещали хороший расчёт. Часть заработанного он получил, остальное предложили вложить в небольшое предприятие по обжигу кирпича. Печь, по уверениям хозяина, оставалось только довести до ума, а покупатели уже ждали.

— И что с ней было не так? — спросила Хельма.

Брум посмотрел на неё с благодарностью: наконец вопрос, в котором он чувствовал себя специалистом.

— Дымоходы отвратительные. Я сразу сказал, что тягу надо переделать. Они решили сэкономить на…

— С деньгами, Брум. Что было не так с деньгами?

— Их стало не хватать.

— Чьих?

— Моих тоже.

Он рассказывал всё тише. Работы затянулись, расходы выросли, совладелец, который должен был находить покупателей, однажды уехал и не вернулся. Остались недоделанные печи, долги за материалы и несколько человек, каждый из которых считал обманутым именно себя. Брум пытался спасти дело, затем хотя бы вернуть вложенное, потом бросил и начал искать заработок.

Хельма слушала неподвижно.

— А письма?

— Не знал, что писать.

— «Хельма, я жив». Три слова. Можно без запятой, я бы поняла.

Брум опустил голову. Мне захотелось ненадолго выйти, но Хельма перевела взгляд на нас.

— Вы всё это знали?

— Не целиком, — ответила я.

— Хорошо. А то я бы огорчилась, если бы оказалась последней, кому он решил сообщить.

Брум набрал воздуха.

— Я почти три месяца был за Южными воротами.

На этот раз Хельма ничего не сказала. Посмотрела на него, потом сняла с его тарелки ложку и отнесла к мойке.

— Зачем? — осторожно спросил он.

— Чтобы не отвлекала.

Я поняла её предусмотрительность.

— Жил у знакомого, — продолжил Брум. — Работал на кирпичном дворе. Думал, соберу хоть часть и приду. А потом снова что-нибудь случалось. То работу отменили, то заплатили меньше…

— Три месяца, — повторила Хельма. — До дома час пешком.

— Я боялся.

Она села напротив. Теперь в её лице было меньше гнева, но Бруму от этого не стало легче.

— Меня?

Он не ответил сразу.

— Прийти таким.

Хельма посмотрела на его потёртое пальто, шляпу на коленях и руки, которыми он эту шляпу чуть не разорвал.

— Ты сейчас сидишь передо мной без денег, после собственных похорон и с домом, который послезавтра продадут. Всё-таки удалось дождаться подходящего случая.

Я уткнулась в чашку. Рик отвернулся к окну, что в его исполнении могло означать и деликатность, и попытку не улыбнуться.

Брум моргнул, а потом неожиданно хмыкнул. Хельма посмотрела на него, покачала головой и вернула ложку.

— Доедай. И больше не улучшай своё положение без моего участия.

* * *

О проданных вещах Брум рассказал сам. Сбивчиво, не поднимая глаз, но без попытки снова назвать продажу потерей. Хельма слушала, держа ладонь на банковском заключении.

— Пальто тоже?

— И ремень.

— Я ведь по ним тебя и…

Она остановилась. Я подвинула к ней чашку, но она не взяла.

— Нас поэтому интересует опознание, — сказала я. — Теперь понятно, как вещи могли оказаться у другого человека. Нам нужно узнать, что именно вам показывали.

Хельма подняла глаза.

— Вы думаете, меня нарочно обманули?

— Пока мы этого не знаем. Возможно, ошиблись. Расскажите по порядку.

За ней пришёл помощник из «Последнего уюта». Сообщил, что найдено тело мужчины, похожего по описанию на её мужа, и нужно посмотреть вещи. Хельма сначала не поняла, почему пришли именно из похоронной конторы, но ей объяснили, что стража уже провела осмотр, а они помогают с дальнейшим устройством.

Рик перестал писать.

— Имя помощника помните?

— Нет. Молодой, худой, всё время говорил «к сожалению». Даже когда предложил сесть. Я потом уже ждала, что он начнёт так кашлять.

В конторе её встретил распорядитель — господин Фаррен. Очень участливый, с тихим голосом. Показал пальто, ремень и кольцо. Хельма узнала всё сразу: сама меняла подкладку, чинила петлю у воротника, годами видела кольцо на руке мужа.

— А тело? — спросила я.

— В соседней комнате. Мне сказали, лицо сильно пострадало. Предупредили, что лучше не смотреть. Я всё-таки попросила.

Она ненадолго замолчала. Брум потянулся к её руке, но остановился, не решившись. Тогда Хельма сама сдвинула ладонь ближе, и он накрыл её своей.

— Показывали недолго, — продолжила она. — Я не могла понять. Голова… в общем, не могла. Он был примерно такой же, только худее. Но Брум мог похудеть. Я ведь не знала, как он там живёт.

Я кивнула, не торопя её. На лице Хельмы появилась злость — не на нас и, кажется, уже не на мужа.

— Фаррен всё повторял, что вещи я узнала, что после такого падения внешность меняется. Спрашивал, уверена ли я насчёт кольца. Насчёт кольца я была уверена. А потом мне подали лист, где уже стояло имя.

— Вам объяснили, что вы подтверждаете? — спросил Рик.

— Что это мой муж.

Она произнесла слова с трудом, но затем выпрямилась.

— Я подписала. Значит, мне теперь за это отвечать?

— За то, что вам помогли сделать неверный вывод, — нет, — ответил Рик. — Нам важно восстановить сам порядок опознания.

Хельма крепче сжала руку Брума. Он сидел очень тихо, и мне хотелось, чтобы хотя бы сейчас у него хватило ума не объяснять, что всё получилось случайно.

Ума хватило.

Я спросила, кто ещё присутствовал. В комнате находился служащий стражи, но Хельма не помнила, задавал ли он вопросы. Кажется, только проверил её имя и адрес. Она пришла одна: соседка предлагала сопровождать, но Хельма отказалась.

— Вера бы потом всем рассказывала, как я держалась. А я не хотела держаться для Веры.

Это я понимала.

* * *

Когда мы перешли к похоронам, разговор неожиданно стал проще. Господин Фаррен, как выяснилось, обладал редким даром придавать каждой трате нравственный смысл. Простой гроб свидетельствовал о скромности, гроб подороже — об уважении, а самый дорогой почему-то обеспечивал покой всей семье.

— Я выбрала средний, — сказала Хельма. — Не из-за цены. На дорогом были резные гроздья. Брум всю жизнь ругался, что из резьбы пыль не вычистить. Я решила, и там начнёт.

Брум нахмурился.

— На гробе виноград? Кто вообще…

Он осёкся, поймав её взгляд.

— Спасибо, Хельма.

— Пожалуйста. Ещё я не взяла вечный венок.

— Это какой?

— Из зачарованных цветов. Господин Фаррен сказал, память должна жить вечно. Я спросила, почему тогда гарантия на два года.

Я всё-таки рассмеялась. Хельма посмотрела на меня, и сама коротко улыбнулась — впервые с нашего прихода.

Оказалось, она сохранила подробный счёт. Достала его из кухонного ящика вместе с квитанциями за уголь, ленточкой и тупым ножом, который Брум тут же взял в руки.

— Его заточить надо.

— Восемь месяцев лежит. Дождался.

Рик изучал перечень услуг, а Хельма поясняла, на что согласилась, от чего отказалась и что обнаружила уже после похорон. В счёте значились перевозка, подготовка тела, гроб, покрывало, цветы, аренда зала и ещё несколько строк, названия которых были длиннее самих услуг.

— За сопровождение тоже взяли, — сказала она. — Я думала, это люди помогают. Оказалось, люди отдельно, а сопровождение отдельно.

— Чем отличалось? — спросила я.

— Я не поняла. Но сопровождение было дороже людей.

Мне начинал нравиться господин Фаррен. В том смысле, в каком нравится незнакомый человек, которому уже хочется задать много вопросов.

Рик, похоже, заметил выражение моего лица.

— Сначала проверим, что именно было заказано.

— Разумеется. Я же пока ничего не сказала.

— Ты улыбаешься.

— Мне нельзя?

— Можно. Но обычно после такой улыбки приходится искать свидетелей.

Хельма перевела взгляд с него на меня и осторожно подвинула счёт подальше от края стола. Брум поймал мой взгляд и едва заметно покачал головой: с женой этот приём, видимо, тоже работал.

Мы попросили разрешения забрать счёт до завтра. Хельма согласилась, оставив себе только банковское заключение. Его она ещё раз разгладила и положила отдельно от остальных бумаг.

* * *

Уйти сразу не получилось. Хельма завернула нам хлеб и кусок пирога, который, по её словам, уже начал черстветь, хотя на ощупь оставался тёплым. Я решила не спорить с человеком, умеющим одновременно сердиться, переживать и кормить четырёх взрослых.

Брум переминался у печи. Вопрос о ночлеге висел в кухне достаточно давно, чтобы у него появилось собственное место за столом.

— Мирта нашла господину Беккеру комнату, — сказала я, избавляя всех от необходимости начинать.

Хельма посмотрела на мужа.

— Где?

— У госпожи Ланц над булочной. На эту ночь оплачено.

— Хорошо.

Брум кивнул слишком быстро.

— Да. Конечно. Я понимаю.

Хельма вздохнула.

— Ты можешь остаться.

Он поднял голову.

— Правда?

— Внизу, на лежанке. Наверху разобрано бельё, и я сегодня больше ничего переносить не буду.

— Мне и внизу хорошо.

— Я помню. Особенно когда надо было идти чистить желоб.

Брум с готовностью согласился и с этим. Хельма сняла с крючка полотенце, сунула ему в руки и велела умыться. Пока он был за дверью, она тихо спросила:

— Дом можно спасти?

Юмор из её голоса исчез. Я не стала обещать то, чего мы ещё не знали.

— Мы работаем над этим. Завтра проверим договор и поговорим с людьми, через которых идёт взыскание.

— Он мог натворить глупостей, — сказала Хельма. — Мог влезть в дело, не посоветовавшись. Но дом без меня не заложил бы.

Рик посмотрел на неё внимательно.

— Почему вы уверены?

Она на секунду задумалась, затем пожала плечами.

— Потому что он бы пришёл рассказать, как выгодно всё устроил. Хвастаться Брум умеет сразу. Молчит только когда уже не получилось.

Это не было доказательством, но я записала бы такую характеристику точнее любой выписки.

Из-за двери раздался плеск, а затем голос Брума:

— Хельма, у умывальника гайка течёт!

— Знаю!

— Тут подтянуть надо!

— Представляешь, я восемь месяцев просто любовалась!

Она прикрыла глаза и покачала головой, но губы у неё дрогнули. Мне показалось, Брум только что получил более надёжное подтверждение возвращения домой, чем в банке.

* * *

У порога Хельма вспомнила ещё кое-что. Достала из кармана фартука небольшой сложенный платок и протянула мужу.

— Твоё кольцо мне потом вернут?

Брум перестал вытирать руки.

— Куплю другое.

— Я спросила не про другое.

Рик объяснил, что вещи пока могут оставаться при материалах дела, но порядок возврата мы выясним. Хельма кивнула и убрала платок. Я уже взялась за ручку двери, когда она добавила:

— Там ещё с руками было странно. Я тогда подумала, он на новой работе испачкал.

Мы с Риком обернулись.

— Что именно? — спросил он.

— Пальцы. На правой руке. Тёмные возле ногтей, как чернила въелись. Я у Брума такого не видела, но мало ли с чем он работал.

Брум посмотрел на свои ладони.

— Я чернилами не работаю.

— Теперь-то знаю, — ответила Хельма без раздражения. — И руки у него были не твои. Я ещё заметила, но мне сказали — после смерти бывает.

Рик попросил показать, какие пальцы она запомнила. Хельма коснулась большого, указательного и среднего на своей правой руке.

— Вот здесь. Не грязь под ногтями, а кожа. Я подумала, могло что-то пролиться. Или он писал.

— Почему вы решили именно про письмо?

Она посмотрела на Рика.

— У вас так же.

Напарник опустил взгляд на свою руку. На среднем пальце у него темнел след, оставленный пером ещё утром. Он потёр его большим пальцем, но чернила держались.

Брум нахмурился.

— Фаррен же говорил, что всё привели в порядок. За это отдельно…

— Брум, — остановила Хельма, — сейчас не о счёте.

Я снова посмотрела на квитанцию, край которой выглядывал из нашей папки. Очень хотелось немедленно познакомиться с человеком, который за отдельную плату так старательно не заметил чужих рук. Но Рик уже задавал следующие вопросы: ярким ли был свет, долго ли Хельма смотрела, видела ли обе ладони. Он не торопился превращать наблюдение в вывод, и мне пришлось последовать его примеру.

За дверью, когда Беккеры остались вдвоём, я сказала:

— Человек мог много писать.

— Мог, — согласился Рик. — Или работать с краской. Нужно заключение лекаря и осмотр вещей.

— А ещё разговор с господином Фарреном.

— И разговор.

Я уже собиралась напомнить, что беседы со мной обычно обходятся дешевле его похоронных услуг, но из дома донёсся голос Хельмы:

— Брум! Чёрные ленты сними, пока лестницу не убрал!

— Сейчас!

Мы отошли от крыльца, пропуская хозяина с табуретом. Брум поставил его под дверью, забрался наверх и потянулся к узлу. Лента не поддавалась, и он принялся развязывать её с той сосредоточенностью, с какой недавно крепил свёрток к велосипеду.

Из соседнего окна снова выглянула госпожа Шульц.

— Значит, всё-таки живой?

Брум посмотрел на неё сверху вниз. Впервые за весь день у него для этого было подходящее положение.

— По дому работаю, Вера. Делайте выводы.

Я отвернулась, чтобы не мешать ему сохранять достоинство. Рик придержал табурет, пока гном снял последнюю ленту, и только после этого мы пошли к агентству. В руках у меня был тёплый пирог, в папке у напарника — счёт за похороны, а в доме за нашей спиной мужу уже объясняли, где лежат инструменты.

С возвращением Брума к жизни дело наконец сдвинулось.

Теперь предстояло выяснить, чью жизнь использовали вместо его.

Глава 6. Вещи с чужого плеча

К нашему возвращению в агентстве выясняли, можно ли включить стоимость штанов в расходы по наблюдению.

Спор шёл в общей комнате за приёмной. Орен Кобб стоял у стола спиной к зеркалу и пытался рассмотреть длинную прореху на заднем кармане. Нелла Вейр сидела рядом, просматривая его записи, и время от времени подсказывала, куда повернуться. Помощь носила сомнительный характер: каждый новый поворот позволял увидеть повреждение кому угодно, кроме владельца.

— Ограда была обозначена на плане как низкая, — говорил Орен.

— Она и есть низкая, — ответила Нелла. — Ты её перелез.

— Не весь.

Мирта подняла глаза от журнала расходов.

— Наблюдение закончено?

— Да. Муж госпожи Реммер ходит не к любовнице, а на уроки танцев.

— Тогда штаны оплачивает агентство.

Орен удовлетворённо кивнул.

— Наконец-то разумное решение.

— Но только ремонт. Новые за такую развязку не положены.

Он повернулся к нам. Со мной и Риком поздоровался; пирог в моих руках заметил отдельно.

— У вас дело идёт лучше.

— Клиент вернулся к жене, — сказала я. — Пока это предварительный результат. Завтра проверим, не передумала ли она.

Нелла освободила край стола. Она работала в агентстве дольше меня и обладала редким умением слушать так, что человек незаметно для себя переходил от «ничего не помню» к подробному описанию чужих занавесок. Со мной этот приём тоже действовал, хотя я знала о его существовании и считала это нечестным преимуществом.

Орен занимался наблюдением и поиском имущества. За снаряжением он следил строже, чем за некоторыми подозреваемыми: подозреваемого можно было найти повторно, а хороший складной фонарь продавался только в двух местах.

— Брум остался дома, — сообщила я Мирте. — Комната не понадобится. Спасибо, что нашла.

— Ланц предупрежу. Его накормили?

— Супом. Потом объяснили, где лежат инструменты.

— Значит, приняли.

Она убрала журнал и посмотрела на завёрнутый пирог.

— Торгрим ждёт вас. Только не несите ему всё: он скажет, что съел немного, потому что кусок был один.

Рик взял нож и разделил пирог прямо в обёртке.

Орен потянулся к ближайшей части.

Мирта даже не обернулась:

— Руки.

Он посмотрел на пальцы, потом на штаны.

— Я только смотрел.

— Вот и продолжай только смотреть.

* * *

Начальник выслушал нас без долгих расспросов.

Главное уместилось быстро. Брум почти три месяца живёт поблизости, вещи продал семь недель назад, жена ранних уведомлений не получала. При опознании ей сначала показали одежду. На пальцах погибшего остались тёмные следы.

— Похожие на чернила, — добавила я.

Торгрим перестал набивать трубку.

— Похожие?

— По воспоминанию Хельмы, — уточнил Рик.

— Тогда пока не делайте из него писаря. У меня после ремонта забора руки неделю были зелёные, но в садовника я не превратился.

Я положила перед ним похоронный счёт.

— А из господина Фаррена можно сделать человека, с которым стоит поговорить?

Торгрим посмотрел на итоговую сумму.

— Уже сделан.

Он вернул счёт и указал трубкой на папку:

— Запрос в нотариальный архив оставьте Мирте. По торгам выясню сам. Вы с утра — к скупщику. Потом проверьте осмотр тела. Если там действительно чужой человек, нам нужно узнать о нём больше, чем размер пальто.

Рик кивнул.

Я вспомнила, как Хельма показывала испачканные пальцы на собственной руке. Большой, указательный, средний. Пока от погибшего у нас оставалось почти одно это — то, чего не удалось принять за Брума.

За дверью раздался голос Мирты:

— Орен, ножницы для бумаги!

— Я только нитку отежу!

— Именно с этого начинается порча имущества!

Торгрим прикрыл глаза.

— И заберите у него ножницы по дороге.

* * *

До своей квартиры я добралась, когда в окнах напротив уже гасили свет.

На площадке пахло поздним ужином, выстиранным бельём и краской: хозяин третий день подкрашивал перила, не оставляя записки о том, какие участки уже безопасны. Я проверила ближайший пальцем. Не угадала, пришлось вытирать палец о тряпку на подоконнике и только после открывать дверь.

В прихожей всё находилось там, где я оставила. Сапоги — поперёк прохода, сумка для покупок — на вешалке вместо пальто, само пальто — на спинке стула. Утром мне казалось, что это временно. Вечером обнаружилось, что временные решения хорошо переносят одиночество.

Я зажгла над ладонью маленький огонёк, перенесла его на фитиль лампы и сбросила обувь. Потом вернулась к порогу и поставила сапоги к стене. В темноте я уже дважды принимала их за злоумышленника, а один раз наступила злоумышленнику внутрь.

Квартира была небольшая: комната, кухня и узкая умывальная, которую при сдаче называли купальней. Я тогда заглянула внутрь и решила не уточнять, кого именно здесь предполагалось купать. Зато у меня были два окна, собственная печка и полки, до которых я доставала без вспомогательных сооружений.

На кухонном стуле ноги касались пола.

Дома, на Драконьем нагорье, к семейному столу мне до четырнадцати лет подкладывали подушку. Потом я отказалась и два года ела с видом человека, который случайно оказался в яме рядом с ужином.

Здесь всё подходило мне по размеру.

Кроме посылки, занимавшей половину кухонного стола.

Её обвязали толстой бечёвкой. Сверху лежала записка от хозяйки:

«Принесли днём. Впустила, как договаривались. Обещали, что не живое».

Уточнение было разумным. В прошлый раз мама прислала растение, которое поворачивалось вслед за солнцем вместе с горшком. За неделю оно дважды сбросило сахарницу и предприняло попытку уйти через форточку. Теперь жило у неё в мастерской и, насколько я знала, вело себя прекрасно. Вероятно, дело было в воспитании.

Я сняла куртку, подвязала волосы и решила сначала умыться. День закончился, никто ничего от меня не требовал, а посылка, если верить отправителю, могла подождать.

Из умывальной доносилось мерное капанье.

Под краном стояла миска, которую я поставила ещё вчера, намереваясь утром вызвать мастера. Утром у меня были другие намерения, поэтому теперь миска была полна, а вокруг образовалось небольшое озеро.

— Мы же договаривались, — сказала я крану.

Он капнул.

Я вылила воду, вытерла пол и повернула вентиль до упора. Подождала. Удовлетворённо кивнула и успела сделать шаг к двери, прежде чем за спиной раздался осторожный, почти извиняющийся звук.

Вода сочилась из-под крепления.

Подтянуть его можно было бы ключом, которого у меня не было, а нагреть — хоть до плавления. Последнее решило бы вопрос с капаньем, но создало несколько новых.

В родительском доме подобные затруднения происходили где-то за пределами семейной жизни. Кто-то негромко переговаривался в коридоре, потом всё снова работало. Самостоятельность оказалась устроена иначе. Выяснилось, что о мастере нужно не просто подумать. Ему следовало ещё и сообщить.

Я вернулась на кухню и написала хозяйке записку. Первое «у меня небольшая течь» зачеркнула: слово «небольшая» могло лишить меня помощи до следующей недели. Написала «кран требует ремонта», а затем добавила, что на месте крана пока ещё кран.

Записку вынесла сразу.

Под текущую воду поставила ведро, на дно положила сложенную тряпку. Стало тише. Не починка, но уже условия для переговоров.

В посылке оказались одеяло, банка варенья и письмо. Одеяло было мягкое, зелёное и обычного размера. Я даже развернула его для проверки. Мама наконец перестала покупать мне вещи с запасом на рост.

«Галя, это тебе. Не возвращай под предлогом, что у тебя уже есть одеяло. Я его помню. Им уже даже моль не сможет укрыться.

Варенье не переворачивай — крышка ненадёжная.

В среду будем ужинать дома. Приезжай, если сможешь. Если не сможешь, напиши, когда тебя ждать. Это не одно и то же.

Мама».

Ниже другим почерком было приписано:

«Если холодно, надо говорить».

Я улыбнулась.

Отец признавал только две причины низкой температуры в доме: кто-то не заметил проблему либо не придал ей должного значения. Возможность просто надеть носки рассматривалась как временная мера.

Варенье уже успело немного протечь. Я вытерла банку, нашла ей место на полке и отрезала хлеба. Чайник нагрела прямо в ладонях, направляя тепло в воду, чтобы ручка осталась прохладной.

Через несколько минут сидела у окна, завернувшись в новое одеяло. Варенья на хлебе было заметно больше, чем позволяла устойчивость конструкции.

Во дворе кто-то звал кота. Кот отвечал, но не шёл. Я хорошо понимала обе стороны.

Письмо лежало рядом с чашкой. Я перевернула лист и начала ответ:

«У меня всё хорошо».

Посмотрела в сторону умывальной и дописала:

«Кран чинят».

Небольшое опережение событий, допустимое в переписке с родителями.

Ниже добавила, что постараюсь приехать. Зачеркнула. Написала: «К обеду сообщу».

Когда я легла, выяснилось, что одеяло действительно лучше старого.

Я натянула его до подбородка, погасила лампу и устроилась на боку. В соседней квартире передвинули стул, во дворе наконец закрылась дверь, а из умывальной донеслось приглушённое капанье.

— Завтра, — предупредила я.

Кран не ответил. Тряпка на дне ведра оказалась отличной мыслью.

* * *

Утром Мирта приняла моё письмо, выдала на подпись вчерашние расходы и сообщила, что ходатайство Марты зарегистрировано, но решения пока нет.

Я попыталась выяснить, какое из трёх действий важнее.

— Расходы, — сказала она. — Письмо уже у меня, а решение не у тебя.

Нелла за соседним столом подняла глаза.

— Начни с расходов. Там противник слабее.

Рик появился, когда я пыталась вспомнить, почему в кармане лежали две квитанции на одну сумму. Он выбрал одну и перевернул.

— Это бумага, в которую тебе завернули сдачу.

— Я почти догадалась.

— Стоило подождать.

Он поставил у моего локтя пакет из булочной.

Я открыла его и сразу простила утро.

У выхода Орен протянул мне полоску бумаги.

— Про Палека. Если скажет, что покупателей не помнит, не спорь. Лица он действительно забывает. Зато помнит, кто сколько сбил.

— Ты у него что-то искал?

— Краденые часы. Покупателя нашли по одиннадцати медным.

Я подняла брови.

— Он столько сторговал и назвал это круглой суммой. Палек неделю не мог оправиться.

На бумажке были указаны лавка и соседний проход к задней двери.

— Думаешь, побежит?

— Думаю, тебе понравится знать, куда.

* * *

Медный рынок просыпался без особой радости.

Над мясной лавкой зачарованный баран пытался объявить утренние цены, но застревал на слове «свежайшее». Орчиха в кожаном фартуке стукнула по вывеске рукоятью ножа.

Баран замолчал.

— Вот теперь свежее, — сказал покупатель.

Через проход эльф собирал с навеса дождевую воду. Она поднималась прозрачными лентами и стекала в бочку, не замочив ни одного выставленного рулона ткани. Его помощник пытался повторить движение над лужей.

Лужа шлёпнула мальчишку по сапогам.

Учитель даже не повернул головы.

— Сначала собираешь. Потом поднимаешь.

Я сочувственно посмотрела на ученика. Инструкции, сказанные после, всегда звучали особенно убедительно.

Навстречу нам двигалась тележка с яблоками. За ней, упершись плечом в оглоблю, шёл молодой тролль. Между тележкой и лавкой оставалось достаточно места для одного покупателя обычных размеров. Мы с Риком остановились пропустить поток.

— Если я пойду под прилавком, это будет считаться обходом очереди? — спросила я.

— Зависит от того, возьмёшь ли что-нибудь по дороге.

— Яблоко.

— Тогда кражей.

Возчик заметил нас, подхватил край тележки и переставил её боком.

— Проходите.

Я поблагодарила. Рик тоже. Тролль осторожно поставил колесо на камень, не раздавив лежавшее под ним яблоко, поднял его и сунул себе в рот.

Мне понравился его способ решать транспортные затруднения.

У точильщика действительно ругалась жена — не с мужем, а с покупателем, который хотел наточить нож немедленно и дешевле, потому что лезвие короткое.

Три медных круга над соседней дверью вращались в разные стороны. Самый маленький иногда останавливался, и два остальных подталкивали его с тихим звоном.

В витрине стояли часы без стрелок, серебряный подсвечник, один сапог и фарфоровая пастушка с выражением лица, не соответствовавшим её занятию. За ними висела табличка: «Покупаем почти всё».

— Осторожная формулировка, — заметила я.

— Опытная, — поправил Рик.

Дверной колокольчик звякнул так громко, будто сообщал о пожаре.

Из глубины лавки вышел сухой пожилой гном с увеличительным стеклом на шнурке. Увидев меня, сразу поднял ладонь.

— Сломанное обратно не принимаем.

Я посмотрела на свои пустые руки.

— А целое?

— Что именно?

— Пока выясняем. Агентство «Серый камень».

Рик показал удостоверение.

Палек надел очки, прочёл, перевёл взгляд на меня.

— А вы тоже?

— Нет, меня выдают к удостоверению, чтобы владельцу не было скучно.

— Напарница, — пояснил Рик. — Вопросы будет задавать она.

В лавке оставили проход ровно до прилавка. Всё остальное пространство заняли шкафы, сундуки, коробки и предметы, назначение которых знали, вероятно, только прежние владельцы.

Над головой Рика висел медный таз.

Он заметил его за мгновение до столкновения и пригнулся.

— Осторожно, — сказал Палек. — Лечебный.

— Уже действует, — ответил напарник, выпрямляясь по другую сторону.

На прилавке стояли весы с чашами из тёмного стекла. В одной лежала цепочка. Под ней светились три тонкие полоски.

— Состав металла? — спросила я.

— Да. Вес отдельно.

— А происхождение показывают?

Палек посмотрел поверх очков.

— Вам бы тогда не работа, а весы требовались.

Я назвала Брума Беккера и перечислила вещи.

Гном убрал цепочку с весов. Свет погас.

— Покупка была законная. Человек принёс своё.

— Значит, помните?

— Пальто с новой подкладкой. Ремень. Серебряное кольцо.

— Он просил кольцо не переплавлять.

— Просил. Но обещания я не давал. У меня торговля, а не хранилище надежд.

— Вещи ещё у вас?

— Проданы.

— Все три?

— Все три.

— Когда?

Палек вздохнул и достал из-под прилавка книгу.

* * *

Покупки он записывал подробно: дата, описание, состояние, цена. Под пальто Брума значились заменённая подкладка и починенная петля. У кольца — вес и орнамент из ветвей.

Полученная за всё сумма объясняла, почему Брум так неохотно говорил о продаже.

Я провела пальцем по строке.

— Вы столько заплатили за три вещи?

— Я предложил. Он согласился.

Мне хотелось обсудить, насколько свободно соглашается человек, у которого кончились деньги, но к покупателю это нас не приближало.

— Покажите продажу.

Палек перелистнул книгу.

В нужной строке стояли три номера, одна дата и общая сумма. Прошлая среда.

Я сверила номера. Пальто, ремень, кольцо.

Ниже было мелко приписано: «Квит. — без кольца».

— Один покупатель? — спросил Рик.

— Один.

— А почему квитанция без кольца? — спросила я.

Палек поправил очки.

— Покупатель попросил.

— Вы продали ему три вещи, а подтвердили продажу двух?

— Сумма указана полностью.

— Значит, пальто и ремень на бумаге внезапно подорожали.

— Это внутренний учёт.

Он потянул книгу к себе. Я придержала край страницы.

— В этих вещах нашли погибшего. Поэтому нам нужно понять, что именно вы продали и как это оформили.

Палек перестал двигаться.

— Беккер умер?

— Беккер жив. Под его именем похоронили другого человека.

Гном медленно опустился на табурет.

Из глубины лавки донёсся короткий звон: какие-то часы решили, что наступил час. Остальные с ними не согласились.

— Я ничего такого не знал, — сказал Палек.

— Расскажите о покупателе.

Он посмотрел на дверь, потом на книгу.

— Мужчина. Не гном. Пришёл перед закрытием. Сказал, нужно пальто.

— Именно это?

Палек помедлил.

— Именно это.

— Как выбрал?

— По описанию.

— Чьему?

Гном потёр страницу большим пальцем.

— В записке было.

Я почувствовала, как у него потеплела шея.

— Записка сохранилась?

— Забрал с собой.

— Что в ней стояло?

— Вещи. Имя.

— Брума Беккера?

— Да.

Я посмотрела на Рика.

Тот записывал, но карандаш двигался медленнее.

Покупатель пришёл за вещами конкретного человека. Не выбирал подходящее пальто. Не искал дешёвое кольцо. Знал, что ему нужно.

— Зачем убрали кольцо из квитанции?

— Говорил, подарок. Не хочет цену показывать отдельно.

— Кому?

— Не спрашивал.

— Доплатил?

Палек опустил глаза.

И в этот момент я решила, что всё поняла.

* * *

— Значит, он принёс имя, забрал одежду и заплатил вам, чтобы кольцо исчезло из квитанции.

— Оно не исчезло. В книге есть.

— В книге, которую покупатель никому не понёс. А Хельме потом показали кольцо на мёртвом человеке. Вы помогли выдать его за Брума.

Рик положил карандаш.

Палек посмотрел на меня.

До этого он юллил, неохотно отвечал, выбирал слова. Теперь замолчал совсем.

— Сколько вам заплатили? — спросила я.

Он захлопнул книгу.

— Дальше со стражей.

— Господин Палек…

— Вы обвинили меня в подмене покойника. Я хочу, чтобы при следующем разговоре присутствовал поверенный.

Я почувствовала, как нагрелись собственные ладони.

Он врал. Скрывал записку. Согласился изменить квитанцию за деньги. А теперь собирался спрятаться за поверенного и оставить нас без ответов.

Рядом с моей рукой тихо щёлкнул металл.

Я опустила глаза.

На латунном бортике прилавка расползалось тепло. Под пальцами Рика, лежавшими чуть дальше, выступили мелкие капли. Он охлаждал край, не позволяя жару добраться до лака.

Он не сказал ни слова.

Я убрала руки.

Палек уже не смотрел на меня. Сдвинул книгу под прилавок, поправил весы, поставил цепочку на прежнее место. Всем своим видом давал понять, что разговор закончен.

Только теперь я услышала собственную фразу ещё раз.

«Вы помогли выдать его за Брума».

Откуда я это знала?

Из тепла под воротником? Из испорченной квитанции? Из того, что он купил вещи слишком дёшево, а мне было жалко Хельму?

Ни одно не отвечало на вопрос.

Рик не стал извиняться за меня. Не объяснил скупщику, что напарница вспыльчива и ничего не имела в виду.

Ждал.

Это было неприятно.

И правильно.

— Я сказала лишнее, — произнесла я.

Палек не поднял головы.

— Изменённая квитанция не доказывает, что вы знали о подмене. Мы пока даже не установили, кто был покупателем.

— А я, значит, уже помогал.

— Я не должна была так говорить. Прошу прощения.

С улицы донёсся голос жены точильщика. Она сообщала кому-то, что нож не станет длиннее от продолжительности спора.

Палек взял цепочку, положил на весы и тут же снял.

— Я никого не хоронил, — сказал он.

— Знаю.

— Нет. Не знаете. Только что сами…

— Верно, — ответила я. — Не знаю. Поэтому должна спрашивать.

Он наконец посмотрел на меня.

Я выдержала взгляд.

Рик спокойно произнёс:

— Вы вправе отложить разговор. Но если готовы продолжить, нам нужны только обстоятельства продажи. Что человек сказал, что сделал и что вы видели сами.

Палек помолчал.

Потом снова достал книгу.

* * *

Доплата составила несколько медных.

Мне пришлось очень внимательно следить за лицом, чтобы не показать, что я думаю о цене его согласия. На этот раз мысли остались при мне.

Покупатель был в тёмном плаще и перчатках. Говорил мало, стоял ближе к двери. В лавке уже зажгли лампы. Пока Палек собирал вещи, посетитель не ходил между полками, не рассматривал товар.

— Примерял? — спросила я.

— Нет.

— Кольцо смотрел на свет? Подкладку проверял?

— Нет. Я сам сказал, что на подоле пятно, хорошо бы почистить. Он ответил: сойдёт.

— Торговался? — спросил Рик.

Гном поднял глаза.

— Вот это странно. Ни разу. Я назвал цену, он сразу деньги вынул.

— Может, цена была низкой?

Палек посмотрел на него почти оскорблённо.

Рик кивнул и сделал запись.

Я отвернулась к витрине, пряча невольную улыбку. Напарник не всегда нуждался в моём участии, чтобы вывести человека из равновесия.

— Он мог покупать по чужому поручению? — спросила я.

— Мог. Я потому про подарок и не удивился. Мало ли кто за кого платит.

— Перчатки снимал?

— Одну. Когда считал монеты.

— На руке что-нибудь запомнили? Кольца, шрамы, пятна?

Палек посмотрел на собственные ладони.

— Обычная рука.

— Правая или левая?

— Не скажу. Я за деньгами следил.

На этот ответ можно было положиться.

Записку покупатель забрал вместе с квитанцией. Вещи унёс в полотняном мешке. Имени не назвал, адреса не оставил. Палек не видел, куда он пошёл: принялся закрывать ставни.

Рик записал всё коротко и дал прочитать.

Скупщик заменил «получил доплату за изменение квитанции» на «получил вознаграждение за дополнительное оформление». Напарник не стал спорить со словами, но рядом оставил объяснение, что вся сумма была отнесена на пальто и ремень, а кольцо в квитанции не упоминалось.

— Так ведь смысл тот же, — недовольно сказал Палек.

— Поэтому подходит.

Пока они занимались подписью, я осмотрела витрину.

Между подсвечником и сапогом лежал маленький деревянный конь. Одно колесо у него заменили пуговицей. На спине сохранилось тёмное пятно от детской ладони.

Я отвела взгляд.

Сегодня было слишком легко придумывать чужим вещам истории, которых я не знала.

Палек вернул лист.

— А Беккер знает, что его кольцо…

— Знает.

— Я же не обещал сохранить.

— Он и не утверждает, что вы обещали.

Гном кивнул.

Я убрала описание вещей в папку и попросила сообщить в агентство, если покупатель вернётся.

— Ему о нас не говорите.

— Мне неприятности не нужны.

— Нам тоже. Поэтому просто передайте, что он появился.

Палек посмотрел на меня, словно ожидал ещё одного замечания.

Я удержалась.

Рик поблагодарил его за сведения. Я тоже.

У выхода напарник снова пригнулся под тазом.

Палек проводил его взглядом.

— Могу уступить.

— Уже вылечился, — ответил Рик.

* * *

Снаружи звенела сталь. Точильщик наконец получил нож, а его жена теперь спорила с владельцем о том, считается ли ожидание частью работы.

Я отошла к пустому прилавку напротив и достала булку.

В пакете оказалась плоская конструкция с выдавленной начинкой.

— Огонь побери.

Рик посмотрел на неё.

— Это о завтраке или о Палеке?

— Пока о завтраке.

Я развернула бумагу, отломила уцелевшую часть и протянула ему.

Некоторое время мы ели молча.

— Он действительно скрывал доплату, — сказала я.

— Да.

— И записку сразу не назвал.

— Да.

Я посмотрела на напарника.

— Но это не значит, что он знал, зачем покупают вещи.

— Не значит.

Очень хотелось сказать, что он мог бы остановить меня на одну фразу раньше.

Не сказала.

Рик не обязан был угадывать, в какой момент я решу перескочить от вопроса к обвинению. Тем более что обычно я и сама замечала это уже после.

— Я почти лишила нас свидетеля.

— Ты вернула разговор.

— После того как испортила.

Он сложил пустую обёртку.

— Главного мы добились, сведения у нас.

Это не утешало полностью. Но хотя бы оставляло мне возможность в следующий раз сделать лучше.

Я посмотрела на его руку.

— Пальцы покажи.

— Всё в порядке.

— Ты лак спасал. Покажи.

Он протянул ладонь. Кончики пальцев ещё оставались прохладными.

Я накрыла их своими, осторожно отдавая тепло. Через несколько мгновений его рука потеплела и я её отпустила.

Напарник достал выписку об обнаружении тела и положил поверх копии записи Палека.

— Посмотри на даты.

Я посмотрела.

Среда вечером — покупка вещей.

Четверг утром — обнаружение тела.

К этому времени, по оценке лекаря, человек был мёртв больше двух суток.

Булка осталась у меня в руке.

— Когда покупали пальто, он уже был мёртв.

— Если время смерти указано верно.

Я перечитала строчку. Потом ещё раз посмотрела на дату продажи.

Вчера Брум предположил, что неизвестный мог просто купить его одежду. Версия была неприятной, но понятной. Чужие вещи переходят из рук в руки. Люди ошибаются. Хельма узнала то, что чинила сама.

Теперь эта версия переставала работать.

— Он не мог купить их сам, — сказала я. — Кто-то пришёл за одеждой для уже мёртвого человека.

— Сначала подтвердим время смерти.

Я кивнула и завернула остаток булки. Есть больше не хотелось.

Рик убрал бумаги. На этот раз я не стала торопить его: смотрела через улицу на дверь Палека.

Три медных круга по-прежнему вращались над входом. Маленький застрял, соседний толкнул его, и всё снова пошло своим чередом.

— В участок? — спросила я.

— К лекарю. Через дознавателя.

— А потом нужно посмотреть двор, где его нашли.

Рик застегнул папку.

— Да. Нужно.

Мы двинулись к выходу с рынка. Пришлось обойти тележку с пустыми клетками, уступить дорогу двум оркам с бочкой и переждать, пока торговец тканями уберёт товар с прохода. Обычно я хотя бы на что-нибудь отвлеклась бы, но сейчас перед глазами стояли три номера в книге Палека.

Пальто, ремень, кольцо.