Читать книгу: «Хейтер»

© Кристин Эванс, 2026

ISBN 978-5-0069-4114-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ХЕЙТЕР

Глава 1

Суббота пахла яичницей.

Этот запах – сливочное масло, шипящее и пузырящееся на сковороде, поджаристые края белка, чуть хрустящие, – въелся в понятие «дом» так глубоко, что Елена перестала его замечать. Как перестаешь замечать воздух, пока он есть. Влад просыпался раньше неё всегда, даже в выходные, даже если накануне допоздна сидел с ноутбуком. Он был из тех мужчин, для которых забота – это глагол. Не сказать, а сделать. Не пообещать, а подать.

– Мам, смотри, это ты. – Алиса ткнула пальцем в альбомный лист, заляпанный акварелью.

Елена села на кровати, притянула дочь за плечи. С рисунка на неё смотрело существо с огромными ресницами-пауками и телом-треугольником. В руках существо держало нечто, отдаленно напоминающее телефон.

– Я в телефоне?

– Ты всегда в телефоне, – буднично ответила Алиса и убежала докрашивать фон.

Елена замерла. Хотела крикнуть вслед: «Нет, это неправда, я с тобой каждый вечер читаю, я помню, у кого сегодня выпал зуб, я…» – но осеклась. Потому что – да. Последний месяц она действительно слишком часто смотрела в экран. Ждала писем. Боялась писем. Тряслась над каждым уведомлением, как над детонатором.

Из кухни доносилось: Влад что-то тихо напевал, позвякивала тарелка. Идеальная суббота. Идеальная семья. Идеальная декорация.

Она взяла телефон с тумбочки, просто чтобы проверить погоду.

Письмо от Щербакова. Тема: «Важно. Срочно».

«Елена, доброе утро. Нам нужно встретиться в понедельник и обсудить твою репутацию в свете некоторых обстоятельств. Не хочу писать в рабочей переписке, но ситуация… деликатная. Буду на месте к десяти».

Она перечитала три раза. Потом ещё два. Пыталась найти другой смысл. Репутация. Обстоятельства. Деликатная.

– Влад.

Он вошёл с тарелкой в руках – яичница, помидоры черри, зелень. Всё красиво, как в журнале. Увидел её лицо, поставил тарелку на тумбу, сел рядом. Пружины матраса привычно скрипнули.

– Что?

– Я не понимаю. – Елена протянула телефон. – Прочитай. Я не понимаю.

Он читал. Она смотрела на его лицо – спокойное, чуть нахмуренное. Губы шевелятся. Вот он дочитывает, поднимает глаза.

– Это из-за той фигни, да? – сказал он ровно. – Из-за фотографий.

– Каких фотографий? – Она правда не сразу поняла. А когда поняла, внутри что-то оборвалось и повисло на нитке. – Откуда ты знаешь про фотографии?

Влад помолчал. Погладил её по руке.

– Мне вчера Лёха скинул. Сказал, что по родительскому чату гуляет. Я думал, ты уже видела. Не хотел расстраивать, пока не разберёмся.

Лёха – его друг, у них дочка в той же группе. Значит, правда. Значит, это не сон и не ошибка.

– Что там? – спросила Елена. Голос сел, стал чужим, сиплым. – Что за фотографии?

– Глупости. – Влад пожал плечами. – Фотошоп примитивный. Кто-то взял твои старые селфи и натянул на… ну, ты понимаешь. Никто в здравом уме не поверит.

– Покажи.

– Лен, не надо.

– Покажи.

Он вздохнул. Достал телефон, нашёл переписку, протянул.

Она смотрела на своё лицо – действительно своё, с прошлогоднего корпоратива, – пришпиленное к чужому обнаженному телу. Ракурс. Поза. Всё сделано грубо, если приглядеться, но кто будет приглядываться? Люди увидят то, что захотят увидеть.

Стыд пришёл не сразу. Сначала – недоумение. Как в детстве, когда во дворе старшие мальчишки вылили ей за шиворот ледяную воду, а она стояла и не могла понять: за что? Я же просто стояла. Я ничего не сделала.

– Кому я нужна? – сказал Влад, словно угадав её мысли. – Лен, серьёзно. Кто-то решил пошутить. Дурацкая шутка, но ты же не думаешь, что кто-то на полном серьёзе…

Она не слушала. Она листала чат. Комментарии. Смеющиеся эмодзи. Кто-то написал: «Ветрова всегда была той ещё штучкой». Кто-то ответил: «Теперь понятно, почему ей такие заказы давали».

– Это же работа, – сказала она вслух. – При чём тут моя работа?

Влад забрал телефон, убрал в карман.

– В понедельник ты придёшь и спокойно всё объяснишь. Скажешь, что это фейк, что кто-то тебя подставил. Щербаков мужик адекватный, он поймёт.

– А если не поймёт?

– Поймёт. – Он обнял её. Пахло от него мылом и яичницей. – Я никому не дам тебя в обиду. Слышишь?

Алиса вбежала с докрашенным фоном – фон оказался синим, почти чёрным. «Это ночь», – объяснила она. Елена кивала, гладила дочь по голове и чувствовала, как под рёбрами разрастается что-то холодное, плотное, сосущее.

Она ещё не знала, что это не конец. Что это даже не начало.

В понедельник Щербаков сказал: «Ты талантливый дизайнер, Лена, но агентство – это в том числе репутация. Родительские комитеты, заказчики, партнёры. Нам не нужны скандалы». Он не увольнял её прямо. Он просто положил на стол конверт с расчётом и предложил «написать заявление по собственному, для трудовой это лучше».

Она написала. Рука не дрожала. У неё вообще всё внутри перестало дрожать, словно окоченело.

Дома Влад обнял её у порога, не давая раздеться.

– Всё будет хорошо, – сказал он в макушку. – Мы справимся. Я с тобой.

И она поверила.

Потому что верить больше было не во что.

Ночью ей приснилось, что она тонет. Вода была тёплая и мутная, как кисель, она затекала в уши, в рот, в лёгкие. Елена барахталась, звала на помощь, но звук вяз в этой гуще, не долетал до поверхности. А над водой стоял Влад. Он смотрел на неё и улыбался. И не протягивал руку.

Она проснулась в четыре утра. Сердце колотилось где-то в горле. Влад спал рядом – ровно, спокойно, положив руку на её подушку.

Она долго смотрела на него в темноте. Потом встала, ушла на кухню, просидела до рассвета с холодным чаем.

Сон не шёл из головы. Но она не знала тогда, что сны иногда врут. А иногда – рассказывают правду раньше, чем ты готова её услышать.

Глава 2

Родительское собрание назначили на вторник, но заведующая вызвала Елену в понедельник вечером.

«Без детей, – уточнила в сообщении. – Приходите одна».

Влад хотел пойти с ней, но Елена отказалась. Глупо. Взрослые люди. Сядут, поговорят, объяснят ситуацию. Заведующая – женщина, мать, поймёт. Она просто не знает, что фотографии – фейк. Надо спокойно, по фактам.

Всю дорогу до сада Елена репетировала речь. «Светлана Андреевна, я понимаю ваше беспокойство, но хочу сразу расставить точки над i. Мои аккаунты взломали, фото смонтированы, я подала заявление в полицию…» Она не подала. Но это можно сказать. Это же почти правда.

Навигатор сказал: «Вы прибыли». Она заглушила двигатель и поняла, что не может выйти из машины.

Ноги не слушались. Руки – да, руки лежали на руле, сжимали его, костяшки побелели. А ноги будто приросли к полу. Она смотрела на двери сада, на кодовый замок, на камеру над крыльцом – и не могла.

Сердце билось где-то в горле. Не тахикардия, нет, это было другое: орган, который всегда тихо и надёжно работал за рёбрами, вдруг сошёл с ума, сорвался в галоп, заколотился птицей в клетке. Воздух кончился. В машине был воздух, она видела, как колышется салфетка на торпеде от кондиционера, но в лёгкие ничего не поступало. Трубы перекрыты. Кислород закончился.

Она открыла рот – и услышала звук. Не крик. Скорее сиплый выдох, похожий на шипение проколотой шины.

Пульс. Пульс. Она нащупала запястье. Сто сорок? Сто пятьдесят? Пальцы не слушались, сбивались со счёта.

Я умираю. Прямо сейчас, в машине, у детского сада, и они подумают, что я умерла от стыда. Так и напишут в новостях: «Женщина скончалась от постыдных фотографий».

Мысли были ясные, чёткие, даже злые. Странно – когда тело захлёбывается в адреналине, голос внутри остаётся спокойным, почти насмешливым.

Дыши. Дура, просто дыши. Вдох. Выдох. Сделай уже что-нибудь.

Она включила аварийку. Потому что это единственное, что пришло в голову: обозначить, что внутри ЧП. Пусть видят. Пусть спасают.

Позвонила Владу.

– Я не могу. – Голос дрожал, срывался. – Я не зайду. Я не могу.

– Где ты?

– У сада. Я в машине. Я… у меня сердце.

– Не клади трубку. Я еду.

Он приехал через двадцать минут. Для неё эти двадцать минут растянулись на несколько часов – вязких, липких, с перебоями сердцебиения и короткими провалами, когда сознание выключалось на секунду и включалось снова. Она смотрела на дворники – они стояли мёртво, хотя дождя не было, – и думала о том, что дворники надо менять. Размазывают, а не чистят. И тут же: какая к чёрту разница, дворники, я сейчас умру, и Владу придётся объяснять детям, почему мама не приходит.

Когда он сел в машину, она разрыдалась. Не красиво, не облегчённо – грудными, скупыми всхлипами, без слёз. Слёз не было. Внутри всё пересохло.

– Не могу, – повторила она. – Не могу зайти. Они там все смотрят. Они видели.

– Ты никуда не пойдёшь. – Влад говорил спокойно, твёрдо. – Я сам схожу. Жди здесь.

Он вернулся через десять минут. Сел, хлопнул дверью.

– Всё нормально. Я всё объяснил. Светлана Андреевна поняла.

– Что ты ей сказал?

– Правду. Что ты ни в чём не виновата, что это провокация. Что мы разбираемся. – Он помолчал. – Она сказала, что Алису никто не тронет. Но тебе пока лучше не приходить. Хотя бы неделю.

– Не приходить? – Елена сглотнула. – Совсем? Или…

– Пока. Переждём. Я буду водить.

Она кивнула. Согласие давалось легко – сил на сопротивление не осталось.

Дома он налил ей чай, хотя она не просила. Укрыл пледом. Сидел рядом, гладил по руке, говорил что-то ровное, успокаивающее.

– Я никому не дам тебя в обиду, – сказал он, глядя не на неё, а в стену. – Слышишь? Никому.

Впервые эта фраза прозвучала не как утешение. Как клятва. Как приговор, под которым он уже поставил подпись.

Елена пила чай, смотрела в окно на мокрый асфальт и думала: почему мне не становится легче? Я спасена. Меня защитили. Почему внутри – как на кладбище?

Она не знала, что настоящий могильщик ещё не вышел на свет.