Читать книгу: «Полночь в Морском городе»

Name: Полночь в Морском городе
Author: Крис Маккини
ISBN: 978-5-17-180677-4

Шрифт:

Дизайн обложки: Юлия Межова

1

Сорок лет назад, в 2102 году, к Земле на скорости девятнадцать миль в секунду устремился астероид Сэссё-сэки. Никто его не заметил, кроме Акиры Кимуры – спасительницы, героини всего треклятого человечества. Она обнаружила астероид с помощью величайшего телескопа в истории, построенного на самой высокой горе Земли, вычислила траекторию и изобрела средство защиты – Аскалон, космический луч, спасший весь мир. Луч нес столько энергии, что навсегда оставил след – вечный рубец на небе. Люди назвали его Шрамом Аскалона.

В то десятилетие каждую четвертую девочку называли Аскалон; так назвали и мою дочь, которой скоро исполнится полтора года. Я злился, но жена настояла. По крайней мере, вскоре популярность этого имени снизилась вдвое. Теперь мало кто помнит название «Сэссё-сэки» – камень-убийца, зато Аскалон знает каждый. Может, так вышло потому, что Акира назвала астероид по-японски. А нынче быть японцем значит все меньше и меньше. Как и быть белым. И черным. И латиносом.

Мой путь лежит на 177 атмосфер ниже уровня моря, в Вулкано-виста – величайший глубоскреб мира. Когда-то на такой глубине раздавливало самые совершенные субмарины, но мы одолели глубину, как одолели глобальное потепление, Сэссё-сэки и старость в шестьдесят. Мне теперь восемьдесят – наконец дожил до выплаты соцстраховки, но еще лет пять или десять проскриплю. У меня уже четвертая жена и несколько детей, но Аскалон похожа на меня больше других – такая же непоседа, не знает сна и любит ходить задом наперед. Пожалуй, радоваться нашему сходству дурно и эгоистично. В сущности, по возрасту я гожусь ей в прадеды.

Чем старше становлюсь, тем больше думаю о числах. Чертовски много думаю – смешно, если вспомнить, что считать в уме получается все хуже. Ну, за меня всегда может посчитать ИЭ.

Кабина лифта открывается: выходит паренек лет шестнадцати, покрытый синими тату. У него небрежная мальчишеская походочка, розовые волосы унисекс закрывают правую половину лица. Он очень старается выглядеть как персонаж мультфильма. Может, мы все по молодости к этому стремимся – и не без успеха. На всех одинаковые удобные термоизолирующие пенокомбинезоны из синтетической пряжи с покрытием из проводящих металлов. Вроде старых гидрокостюмов, только на этих чешуйчатая металлическая пленка, позволяющая менять цвет и узор. Кое-кто, в том числе моя жена, покрывают их тонкими накидками. У нынешних детишек в моде закатанные рукава и голые животы, а нам, людям постарше, нравится, когда костюм подтягивает брюшко. ИЭ подстроит ваш терм под дождь, солнце и океанские прогулки. На этом парнишке, разумеется, тоже терм. Проходя мимо, он почесывает механический голубой хвост необыкновенно длинными розовыми пальцами, погружаясь в персональную зловещую долину, где синтетические подражания живой природе вызывают мурашки по коже. Может, теперь у подростков в моде поддельные хвосты, заодно с этими их «хемо» и «сими». Кто их знает, да и кому охота разбираться? Со мной в лифт заходит усталая супружеская пара: женщина сражается с юбкой-зонтом, не желающей превращаться в жесткий конус. Юбка явственно поскуливает. Когда дверь закрывается, я смотрю на свое отражение в зеркальной поверхности. Если бы я так сражался со старостью, походил бы на куклу чревовещателя.

Эта пара на вид из тех, что арендует двенадцативольтовый интеллект, который им не по карману. Десять лет лезут из кожи вон, и все впустую. Они выходят на пятой атмосфере, и я в одиночестве продолжаю спуск по трубе из закаленного стекла. Выглядываю наружу на прикормочной обзорной площадке Вулкано-виста. Только что выпустили облачко планктона. К нему, разинув рты, кидается стайка рыб – в постоянном движении, в неутолимом голоде. За ними являются марлины и акулы, продолжая зрелище пищевой цепи. В глубине под нами темно. Блестки морского снега. Светятся медузы и те глубоководные создания, что склонны не плавать, а перетекать. Я почти желаю, чтобы стекло треснуло, разлетелось – пусть старик в отражении захлебнется, а череп лопнет под напором воды. Мне и без того кажется, что я тону, пока все кругом усердно бросают якоря.

Здание, в которое я спускаюсь, – поплавок, притягивающий к себе жизнь, которая с глубиной становится все более странной. На девяносто девятой атмосфере мимо проплывает каракатица-вампир, медленно, сияя голубыми глазами. Тут все движется неспеша – там, где нет тепла и солнечного света, приходится экономить энергию. Этот вид старше динозавров. Каракатица выворачивается наизнанку: видимо, кто-то ее преследует. А, нет, ее напугали гигантские мусорные брикеты, подвешенные на парашюте тяжеловесной механической медузы. Мы уже приближаемся к уровням, населенным Большими Деньгами. Чем глубже спускаешься, тем богаче жилье.

На 177 атмосферах – на дне океана – лифт замедляет ход и останавливается. Снаружи черные жерла вулканических источников, они и дают геотермическую энергию. Здесь черви-зомби перемалывают в мелкий песок китовый скелет. Я замечаю фюзеляж пассажирского самолета – сохранившуюся на десятилетия память о Великой Солнечной буре, сбившей с небес все самолеты. О, и пушечное ядро старинного пиратского корабля – уж не то ли, что я уронил сверху столько лет назад?

Лифт дает гудок, и я снова разворачиваюсь к отражению. За дверью женщина, которая должна мне помочь. Самый давний и, может быть, самый дорогой друг. В былые годы, до того как стать для всех божеством, она не раз называла меня своим лучшим другом. Тогда я слышал это от многих. И радовался, пока не заметил, что у окружавших меня людей нет друзей. И неспроста – кто бы еще вытерпел таких мудаков? Что до Акиры Кимуры – дело, пожалуй, было в том, что поладить с умнейшим человеком на Земле не так просто.

Акира вызвала меня из тени, чтобы сделать телохранителем, как в былые дни. Говорила о беспричинном ощущении опасности. Видения. Аура. В который раз я слышу, что она никому не верит, кроме меня? Впрочем, Акира всегда страдала легкой паранойей. Обещала хорошо заплатить – достаточно, чтобы выманить меня из норы. Странные они, эти Большие Деньги. Задаривают друг друга вещицами и выпивкой ценой в годовой доход обычного человека. А если кто не из их числа, тот должен отрабатывать. «Я дам тебе вот это, только сделай для меня кое-что». Потому что они помнят: подарок нижестоящему – это действительно дар, а не сделка. А ни бедные, ни богатые не желают ничего отдавать бесплатно.

Я поворачиваюсь к встроенному в лифт распознавателю лиц. Пропуск на меня готов – она не обманула. Дверь уже вот-вот раздвинется, когда меня вызывает по ИЭ жена. Сообщение зависает перед самым лицом – значит, особой важности. Умеет же Сабрина выдернуть в самое неудобное время! Впрочем, не стоит обманываться – не так уж трудно ей меня просчитать. Когда не осталось любви, всякое время неподходящее. Я подхватываю зависший в воздухе ИЭ и запихиваю его в кармашек на плече, а сам выхожу в пентхаус.

Обставлена комната скудно. Эта женщина живет на работе, при своем телескопе, так что домашние кресла ей ни к чему. Я прибыл раньше времени. Примерно на полчаса, так что можно осмотреться. Не похоже, что Акира дома. Странное дело – болезненной пунктуальностью она превосходит даже меня. Я заглядываю в океаноскоп, просматриваю атмосферы насквозь. Сплошь современная подводная архитектура, освещенная биолюминесценцией. Жилые дома, аквакурорты, особняки – все соединяется светящимися вакуумными трубками. Словно квартал небоскребов двадцать первого века перевернули вверх тормашками и уронили в океан. Похожие на гигантских крабов дроны-мусорщики подхватывают брикеты отбросов и, перебирая механическими лапами, спешат к поверхности. Все питается гидроэнергией, кинетической энергией, геотермической энергией. Сточные воды фильтруются и прессуются в биотопливо. Рекламные голограммы гоняют по кругу свою позолоченную добычу, уверяя всех и каждого, что можно жить вечно и притом выглядеть на миллион долларов. Подводный город в постоянном движении: собирает данные о наших привычках, чтобы создать более эффективный мир. Подводная панорама, смазанная американским жиром.

И тут я вижу зелень. Крошечное облачко выбивается из-под двери спальни и пахнет парфюмерной амброй.

Вхожу в спальню и хорошенько осматриваюсь. Все как обычно. Мебели здесь не много: только шкафчик, японский чайный столик с двумя пуфиками и гибернационная АМФ¹-капсула в форме пули – за такую высший класс готов убивать. Я чую кровь. Слышу, словно фальшивый аккорд. Но ничего не видно. Хоть я и дальтоник, но знаю, как выглядит кровь. Здесь ее нет.

Зато парфюмерный запах перебивает все остальное. И меня пробирает. Другие его не чуют. Такое не передашь на холсте или на сцене. Я сотни раз пытался нарисовать – ничего не получается. Убийство пахнет чистой серой амброй, только я знаю это. Смерть красная, убийство зеленое.

Наконец начинаю различать. Чуть заметные красноватые круги расходятся от гибернационной капсулы, а герметичная линия стыка очерчена зеленым. Эта штука так устроена, что наружу ничего не просачивается. Значит, убийство заперто внутри.

Я подхожу, пытаюсь открыть. Не поддается. Старомодный висячий замок крепко стянул рукояти автоматического открытия. Я достаю нож, подаю нагрев на лезвие и срезаю толстую дужку. Замок, звякнув, падает, и я открываю люк. Из капсулы поднимается туман. Я смахиваю морозное облачко. Внутри камеры светится плотный, окутанный дымкой слой. Там, под азотом, замороженное тело, но проглядываются только согнутые, отталкивающие крышку ладони, а лица не рассмотреть. Я вновь достаю нож и кромсаю твердый азот. Он крепче льда. Я увеличиваю нагрев лезвия и кромсаю, кромсаю. Глыба раскалывается. ИЭ предупреждает о резком скачке кровяного давления и участившемся пульсе. Я затыкаю его и разворачиваю лезвие туда, где должна быть голова.

Я в отчаянии. Должен увидеть, она или нет. Я со всех сил втыкаю нож в глыбу. Еще раз, еще. Чем ближе к лицу, тем сильнее запах. Зеленый смрад выворачивает наизнанку, но я должен знать. Вдруг там Акира. Я режу, проворачиваю лезвие. Осколок вылетает из камеры и скользит по полу. Я заглядываю внутрь. Глаз. Открыт. Она никогда не спит, она все видит. Зрачок мутный. Свиваются еле видные струйки зелени. Акира Кимура, одна из величайших умов человечества, превратилась в бездыханный лед.

Я выпрямляюсь. Закрываю глаза. От запаха раскалывается голова. Замок – значит, ее там заперли. А зелень… это не самоубийство – убийство. Я задумываюсь, но в таком потоке мыслей трудно выловить подробности. «По порядку, – говорю я себе. – Ты детектив. Отбрось личное. Действуй по инструкции». Но, глядя на сломанный замок и тающие на полу осколки азота, я понимаю, что уже пересек черту.

Я вызываю шефа и докладываю. Он сперва думает, что я его обманываю. Он никогда меня не любил, и нелюбовь эта взаимная.

– Самая лучшая ученая в мире мертва? Ну-ну, – говорит он.

– Вы что думаете, я шутки шучу? – отвечаю я.

– Да уж, пожалуйста, не шути.

Трудно убедить человека в смерти полубогини – особенно если он всю жизнь прожил, будто играя в симулятор. Боги не умирают, сколько симов ни вводи в квантовый комп. Дрожащим голосом рассказываю про замок, про камеру и руки, согнутые в усилии столкнуть крышку. Про мутные глаза. Поняв, что я не шучу, он начинает задавать правильные вопросы.

– Неисправность капсулы?

– Я же говорю, замок. Кроме того, кто-то вместо АМФ закачал туда азот. И вообще, эта капсула управляется изнутри.

– Пособничество в самоубийстве?

– Не складывается, – возражаю я. – Кто спит по ночам в АМФ-капсуле, явно рассчитывает жить вечно.

Про зелень я ему не говорю. Никогда не говорил. И молчу о том, что, потребуйся Акире Кимуре помощник в самоубийстве, она бы скорее выбрала меня.

Вздохнув, он задает самый очевидный вопрос.

– Зачем кому-то понадобилось ее убивать?

Я не знаю ответа. Шеф требует, чтобы я не двигался с места, пока он не прибудет лично. Мы должны взять под охрану место преступления и подтвердить, что это она. Нужно избежать потока дерьма в СМИ. Такова инструкция. Потом он спрашивает, какого черта меня туда занесло. Я говорю правду: она – мой старый друг. Опасаясь за свою безопасность, она предложила мне работу.

– Ее ИЭ? – спрашивает он.

Она никогда не пользовалась ИЭ. Даже когда выбивалась из сил, спасая мир.

– Ее можно спасти? – спрашивает шеф.

Маловероятно. В отличие от других Больших Денег, Акира не запаслась искусственно выращенными органами. Она была старомодна до мозга костей. Шеф велит мне не двигаться с места. Но я больше не могу здесь оставаться. Это уже не головная боль, а настоящая мигрень, и запах меня душит. Мне нужно выйти. Но нельзя. Что-то я упустил.

Я подхожу к камере и жму кнопку нагрева – будь я в своем уме, начал бы с этого. Я приказываю себе не спешить. Думай. Жди. Соблюдай инструкцию.

Азот тает, вентиляция камеры вытягивает жидкость. Первыми появляются кисти рук, потом предплечья. Упиравшиеся в крышку руки отделяются от плеч и падают вдоль тела. Я отступаю на шаг. Теперь ступни. Бедра. Отделены от икр по линии коленей. Я вижу ее глаза – даже мертвые, они, как всегда, смотрят вверх. Всматриваются – они вечно всматривались, как я теперь в нее. А вот голова соскальзывает с плеч, переворачивается вниз лицом и покачивается в лужице жидкого азота.

Кто-то запер камеру и под давлением накачал АМФ. Может, Акира успела в испуге вскинуть руки. Только было поздно. Такое количество закачанного ей в нутро АМФ мгновенно погрузило ее в сон. И тогда кто-то порезал ее на куски. Так аккуратно, что тело не распалось, а Акира не проснулась.

Потом кто-то запустил внутрь азот, чтобы превратить ее в лед. Зачем он навесил замок? Я знаю зачем. Это же Акира Кимура. Тот, кто это делал, наверное, решил: она придумает способ собрать себя заново и выбраться наружу. Такие мысли непременно придут в голову, когда убиваешь живое божество.

Я закрываю глаза, набираю воздуха в грудь и продолжаю изучать. Разрезы сделаны с хирургической точностью. Туловище рассечено по диагонали от грудины до тазовой кости. Я отворачиваюсь. Пинком отбрасываю к стене срезанный замок, закрываю лицо руками и бессильно опускаюсь на пол.

Не знаю зачем, но я рассказываю шефу, что, по крайней мере, она хорошо провела жизнь. Добилась успеха и долго прожила. Неуместные сантименты – вместо того чтобы выбираться из этой комнаты. Шеф твердит, чтобы я оставался на месте. Но зеленые струйки уже слились в тонкий ручеек, вырывающийся за дверь спальни. Я вижу, как они плывут к лифту. Я не могу видеть Акиру такой. И не могу допустить, чтобы след простыл.

В лифте я, наконец, могу свободно дышать. Стараюсь успокоиться. Шеф уговаривает расслабиться. «Остынь, старина, ты доведешь себя до инфаркта». А я, не знаю зачем, снова повторяю: «По крайней мере, она добилась успеха. По крайней мере, прожила хорошую жизнь». Шеф говорит: «Довольно об этом». Помолчав, заговаривает о той траве, что всегда зеленее. Откуда мне знать. Для меня зеленым бывает только убийство.

2

В раннем детстве у меня диагностировали два синдрома: дальтонизма и синестезии. Дальтонизм объяснить довольно просто. Я, как и большинство дальтоников, не вижу красного и зеленого так, как их видят другие. Сейчас, когда в амфибе с плавными крыльями я скольжу над островом к телескопу Акиры, лава внизу выглядит желто-бурой. Джунгли, похожие на просвеченные солнцем столбы дыма, видны в разных оттенках бежевого. Я взлетаю повыше. Буро-желтое сливается с бежевым, растворяется.

А вот синестезия может проявляться очень по-разному. Попросту говоря, при этом состоянии человек ощущает в двух различных диапазонах. Большинство синестетиков не только слышит музыку, но и видит ее будто цветные завитки. Другие ощущают некоторые звуки, вроде плача младенцев, как ожоги на коже, а кто-то, коснувшись шершавой поверхности вроде старого бетона, из которого раньше строили дома, ощущает вкус рыбных вафель. Некоторые при звуке капели чувствуют запах серы. Есть люди, которые видят числа и слова по-особенному. Например, малое число вроде двух кажется ближе к глазам, чем двести. А для кого-то слово «большой» на странице выглядит крупнее других.

Все это теория, которую многие ученые считают обычными галлюцинациями. О своих я не рассказываю, потому что это похоже на сумасшествие – как будто хищные иллюзии вырвались за рамки реальности. Но как правило синестезия логично укладывается в пять основных человеческих чувств: зрение, слух, вкус, обоняние, осязание. Это общеизвестная синестезия – та, которая утешает нас сознанием, что все мы воспринимаем мир в общем и целом одинаково.

И моя синестезия, возможно, проросла из обычной. Что ни говори, речь о зрении и обонянии. Только запускают ее вещи, которых мне чувствовать не полагалось бы. Если музыка по-настоящему трогает, откуда-то из глубины всплывают красные ноты. Убийство – заранее и потом – доходит до меня струйками зелени. Смерть гуще музыки и всегда является красным облачком. Насилие радует цветами, недоступными в обычных обстоятельствах. И только неизбежное убийство – как в минувшую войну – заставляет эти цвета сливаться, смешиваться.

Никто и слушать не станет про такую чушь. Не верят, и я их не виню. Не раз говорилось, что человеческий мозг – машина предсказаний, так что, быть может, моя предсказывает больше необходимого, выплескивая волны подсознательного. Синдром Шарля Бонне – у меня повреждено зрение, и я сознаю нереальность увиденного. Бред, уловка сознания. Мозг, сколько его ни изучают, во многом остается загадкой. Даже Акира не разобралась. Однако немые от рождения люди часто слышат голоса в голове. И при этом в их мозгу наблюдается возбуждение слуховой зоны. Шанс, что есть еще люди со всеми четырьмя моими синдромами, – один на миллиард, а ведь они должны проявиться одновременно, чтобы все сработало. Да, то, что я вижу, – не настоящее, но это не значит, что оно неправда. У меня невиданный в истории полиции процент раскрытых убийств. Дальтонизм много лет как лечится, но мне в голову не приходило лечить свой. И бывало, случалось предотвращать преступления, которых никто не мог бы предвидеть. Так что я, хоть и не стал легендой, как Акира, зато сберег ее, позволив исполнить роль героини.

Шеф то и дело меня вызывает, так что я начинаю злиться. Ему со мной не тягаться. У него и уровень допуска куда ниже моего. Он еще никого не спас. Почему он не даст мне делать свое дело? Блокировать его вызовы я не могу – мой ИЭ запрограммирован на подчинение начальству, – и я, чтобы отвлечься, выглядываю из амфиба вниз.

Вот голубой я вижу так же ярко, как все люди. Амфиб взлетает все выше, и морская синева вокруг острова пробуждает воспоминания. Мой отец, гидронавт, работал на аквастройке в те времена, когда инженеры и архитекторы попытались возвести первый глубоскреб, начав с морского дна. Человечество, опомнившись после чуть не сгубившей нас пару столетий назад Великой Солнечной Бури, как раз поймало волну, и ученых переполняли безумные идеи. Они решили строить глубоскребы, защищенные слоем воды от вспышек на солнце. Мы производили рельсотроны – гигантские, способные выбрасывать огненную плазму в космос. Мы изобрели таблетки, меняющие цвет кожи. Мы выращивали органы как овощи. АМФ-терапия замедляла старение или превращала двенадцатичасовой рабочий день в двадцатидвухчасовой. Час в капсуле, и человек чувствовал себя как после полноценного восьмичасового сна. А затем появился ИЭ, оставив сотовые телефоны и прочую умную технику далеко позади.

Папа однажды принес с работы большущий как футбольный мяч кусок амбры – показать мне и матери. Так и плюхнул его на кухонный стол. А когда объяснил, что это непереваренные остатки пищи, остающиеся в китовьем брюхе, пока кит не издохнет и не сгниет на морском дне, мама велела выбросить эту гадость. Он засмеялся и сказал, что это самое дорогое сырье для духов и оно стоит целое состояние. Меня прежде всего поразил запах. Не запах – мигрень. Потом цвет. Жидкий, как дымок от погасшего фитиля, но он усиливался, уплотнялся, будто призванный на спиритическом сеансе дух. Тогда я впервые увидел зеленый цвет. И меня это потрясло. Зелень собралась в облачко над головой отца.

– Этот кит не сам сгнил, – сказал я. – Его кто-то убил?

Он нахмурился:

– Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами. Он кивнул.

– Мы пустили в воду разряд, его и зацепило. Ужасно жаль, но я только потом заметил. Удачно, а?

С тех пор я нечасто видел отца довольным. Тогда разросшееся до двенадцати миллиардов человечество, требуя новизны и масштабов, погружалось все глубже в океан – строили подводные небоскребы, защищенные от выбросов солнечной энергии. Погружения его погубили. Последний год он прожил калекой, мочился в катетер и походил на привидение. Я ответил на это ненавистью. Возненавидел его работу и фирму, на которую он работал. И что-то во мне ненавидело его самого.

Тогда я стал влипать в неприятности. Решил пробиваться в жизни кулаками. Ребенком я думал, что моя цветовая слепота позволит мне снова увидеть отца – так как не верил, что он погиб по собственной воле. Он побил рекорд глубинных погружений. В воде был непобедим. И после его смерти я все ждал появления зеленого призрака, подтвердившего бы, что вина не его – но призрак не появился.

Снова вызывает шеф. Помедлив, я отвечаю, – только по голосовой связи.

– Ты куда направляешься? – спрашивает он.

– К ее телескопу.

– К вскрытию возвращайся.

– К вскрытию? Вы ее видели? Ее и без нас вскрыли.

– Видел, – говорит шеф. – Не надо было там ничего трогать. Следовало немедленно доложить. Это дело буду вести я. Прошу сообщать обо всех передвижениях заранее. Никаких отступлений от инструкции. Губернатора уже уведомили. И президента. Президента! Вопрос государственной безопасности. Тебе для каждого шага потребуется разрешение. И никаких разговоров с прессой. Если публика увидит, что случилось с этой женщиной, воцарится хаос.

У меня гудит голова.

– Хорошо, шеф.

– Президент уже выслал сюда своих людей. Президент!

– Понял вас, шеф.

– Прекрати называть меня шефом. Я – твой капитан.

– Есть!

Я отключаюсь. Он не наложил прямого запрета на посещение Телескопа Акиры, к которому я уже приближаюсь. Установленный над облаками на высочайшей вершине Земли, это не просто телескоп – целый комплекс аппаратуры, едва умещающийся на узком пике. Я поднимаю глаза к Аскалонскому Шраму и снова смотрю на остров под собой – он виден, потому что день сегодня ясный. Эти строения покажутся обычными только моим ровесникам. Современные глубоскребы, заоблачники, тематические парки, вся эта архитектура – памятник нашему новому увлечению миром природы, в которую мы втиснули чуть ли не тринадцать миллиардов душ. Нам приходится строить дома в морских глубинах или с макушками, вылезающими за тропосферу. Стеклянные великаны, похожие на чудовищные тюльпаны, облака, проростки бамбука. Ни одного прямого угла. Все сияет яркими красками словно рыба-попугай: голубой, желтый… Стоило дойти до грани вымирания, чтобы создать потом мир, похожий на гигантский пучок салата. Но здание, над которым я сейчас, – оно не пытается подражать природе. У него своя природа, оно создано, чтобы как никогда глубоко заглянуть в неведомое. Заглянуть в собранные гроздьями глицинии завитки галактик.

Я вижу легкий зеленый дымок, поднимающийся из его всевидящего ока. И почему-то снова вспоминаю отца, и еще – что единственные потухшие огоньки, которых нам никогда больше не увидеть, – это мертвецы.

3

С ума сойти – ведь прошло пятьдесят лет, как я познакомился с Акирой Кимурой на сайте знакомств. Только вырвался из брака номер два, а она так заработалась, что запамятовала о «каждой твари по паре» для того Ноева ковчега, который предстоит человечеству. Зарегистрировавшись в том приложении, она по-своему разобралась с кризисом среднего возраста.

Мы встретились в старомодном корейско-ирландском пабе соджу под названием «Мару Болликс». Я выбрал этот обжитый копами бар, потому что еще только репетировал для свиданий дух циничного нуарного детектива – «уязвимого крутого парня» из черно-белых фильмов. Но, увидев в зеркале за стойкой вошедшую Акиру, понял все и без синестезии. Мы сразу прониклись неприязнью друг к другу – и к самим себе.

Все же она села, заказала выпивку, и мы пошли по накатанной. У нее были две докторских степени – астрономия и астрофизика, она получала третью, в инженерной механике, и в то же время работала над усовершенствованием маскирующих покрытий, которые обозвала второсортным фокусом. Я рассказал ей, что работаю над убийством женщины, заморившей голодом своих близнецов и требовавшей сочувствия, уверяя, что их убила смертельная болезнь. Она, помолчав, заметила, что подозреваемых, должно быть, в избытке. Я согласился: да, расколоть это дело вряд ли проще, чем заслужить степень в механике.

После этого мы чуточку расслабились. Она была совсем не похожа на мою последнюю бывшую, проводившую по четыре часа в сутки перед зеркалом, нанося косметику и скрабы, выщипывая брови, занимаясь в зале, снимая косметику, увлажняя кожу. Однажды я засек время – по моему расчету вышло, что она тратила на эти дела примерно семнадцать процентов своей жизни – и двадцать пять бодрствования. Впрочем, мне было трудно ее судить. Я не меньше времени проводил, расследуя убийства людей, вероятно получивших по заслугам.

А вот Акира сто процентов времени тратила на вычисление всего и вся – кроме самой себя. Для начала я рассказал ей, что в колледже прослушал полный курс истории искусств. Она, по-моему, удивилась, что такой предмет до сих пор существует. Я сказал, что теперь уже нет, но, как ни удивительно, продержался он дольше философии, фотографии, журналистики и теологии. Я сказал, что следующей, скорее всего, на свалку отправится педагогика. Нет, сказала она, пока людям приходится воспитывать младенцев, педагогику никто не тронет. Сказала, что профессия няньки на втором месте по древности. Я хмыкнул и согласился, и она добавила, что при всех успехах нейрофизиологии психология тоже никуда не денется. Я покивал. Психология останется, пока людям хочется поболтать о своих проблемах. То есть на веки вечные.

Она сказала, что плохо понимает в искусстве, но я напоминаю ей одинокого человека в приличном костюме с «Ночных ястребов» Эдуарда Хоппера. А я ответил, что из всех картин больше всего люблю «Большую волну в Канагаве». Она поправила, мол, это не картина, а гравюра на дереве. И спросила, нравится ли мне «Музыка» Матисса. Я сказал, что не особенно. Так оно и пошло, от шедевра к шедевру. И сошлись мы только в одном: что иные из лучших произведений искусства – это крик о помощи.

– А ты знаешь?.. – заговорила она.

Я успел заметить, что она, как и многие эрудиты, начинала утверждения с этого вопроса.

– Ты знаешь, что самки гигантских осьминогов шесть месяцев голодают, сторожа свою кладку, и умирают от голода?

– Заслуживает восхищения, – сказал я.

– Это только мужчин восхищает, – заметила она.

Я рассмеялся. Потом мы каким-то образом перешли к пианино. Может, говорили о Ренуаре, а он любил писать молодых женщин за пианино, или потому что в нашем баре имелся старый, запыленный, расстроенный инструмент. Я решился подсесть к нему, малость показать себя – и произвел впечатление на Акиру. Я сказал ей, что мать хотела сделать из меня пианиста. И что меня всегда тянуло к музыке. Почему – не стал объяснять, не сказал, что, когда звучит хорошая музыка, я слышу и вижу красное. Музыкальные ноты вспыхивают у меня перед глазами багровыми буквами и цифрами. Песни – те, что мне нравились, – можно было читать как рассказы. Мои мечты о фортепианных концертах рухнули, когда родители стали заказывать у генетиков детей с шестью пальцами. В те времена закон позволял вносить в плод генные изменения, запрещая только противоестественную атлетичность и ай-кью злых гениев. Шестилетний малыш с шестью пальцами сыграл так, что перехватывало дыхание. Я понял, что мне так никогда не сыграть. И с тех пор к инструменту не тянуло. Но не стал делиться этим с Акирой: просто доиграл песню и сказал, что когда начнут давать степень доктора бесполезных наук, я буду первым претендентом на почетный диплом.

Она улыбалась, а на пианино смотрела сквозь слезы. Сказала, что мама тоже заставляла ее учиться музыке. У нее ничего не получалось, так что она усовершенствовала пианино, чтобы оно играло само, а она сидела перед ним и делала вид, будто делает успехи. Эта шутка продержалась примерно полгода, пока мама не записала ее на конкурс. Она выступила и оказалась в дураках. Хуже того, в дураках оказалась ее мама. Я посочувствовал и рассказал о первой жене и ребенке – как завербовался в армию, чтобы их обеспечить. Потом случилась Пятнадцатая Буря в Пустыне. За три года снайперской стрельбы из рельсотрона и работы в военной полиции я заработал два запасных органа на будущее. Среди прочих федеральных бонусов для военных. Жена от меня тем временем ушла. Пока я служил, подцепила фельдшера генной терапии и вместе с ребенком уехала к нему в Португалию. Я и сам мастер оставаться в дураках, сказал я.

К концу вечера я и еще не признанный миром гений, а также негодная пианистка Акира Кимура нашли несколько общих точек. Первая – что после развода мне меньше всего нужны романтические отношения, точка. Вторая – что все это дело с сайтом знакомств для нее лишь уступка слабости, тоске по нормальной жизни. А на самом деле она ненормальная, да и не хочет быть нормальной, а просто ей, как в случае с матерью и пианино, стыдно быть собой. Кончилось тем, что я еще дважды женился, а она больше не ходила на свидания. Слава славой, репутация репутацией, а мало кто понимал, насколько она сильная женщина. Прикончила личностный кризис единственным свиданием. Потому-то я совсем не удивился – учитывая три года перемен, – что она так же к чертям прикончила убийцу Земли Сэссё-сэки.

Пока я вылезаю из амфиба и взбираюсь по лестнице к ее телескопу, адреналин, подстегивавший меня в последний час, уходит из крови. Здесь холодно, и больное колено начинает похрустывать, зубы ноют, а сердце жжет. Пальцы – когда-то крепкие и сильные – кажутся скрюченными, бескостными. Я снова чувствую себя стариком. Звякает ИЭ. Это жена. Я не отвечаю.

Я целую вечность здесь не бывал. А когда-то, пока охранял Акиру, считай, жил здесь. Иной сказал бы, что мою работу на Акиру лишь с большой натяжкой можно назвать охраной. Но именно этим я и занимался. Берег ее всеми средствами. Беречь ее стало инстинктом. Жаль, что меня не было с ней в пентхаусе. При мне, как я ни состарился, никто бы не порезал ее на куски. Когда-то, во времена Аскалона, на нее кто только не нападал. Я их всех заткнул. Теперь суставы побаливают и походка, пожалуй, уже не та, но у меня еще припасена бомба-другая, осталось только прийти в форму.

Только в форму я не приходил много лет. Десятилетий. Я подхожу к двери телескопа, подставляю лицо под сканер. Сканер, хоть и прошло столько лет, опознает меня и срабатывает; почему-то это удивляет. Не то, что на меня сохранился пропуск, а что машина меня узнала. Ведь с возрастом я сам все меньше узнаю себя.

4

Внутренности мощнейшего в мире телескопа похожи на собор древней религии двадцатого века. Я чуть было не оставил ИЭ плавать снаружи – привык к ее строгому запрету. Но вспоминаю, что она умерла, и вхожу. Поднимаюсь на цилиндрический пьедестал сканера и усмехаюсь, вспомнив, как ненавидела эту штуковину Акира. Она, встав на узкую площадку, с прищуром разглядывала вращающиеся вокруг тела голубые неоновые кольца. Теперь никаких голубых колец не загорается. Аппарат внутреннего и наружного сканирования тела, вероятно, в нерабочем состоянии – как и я. Сойдя с пьедестала, я выхожу на середину величественного помещения. Стул перед окуляром – складной, из стали, на таком удобно не посидишь. Вдоль стен каталожные шкафчики, они битком набиты настоящей бумагой – тех времен, когда можно было безнаказанно валить деревья. Теперь за рубку столетнего или более старого дерева наглого лесоруба наказывают как за убийство – будто он пристрелил бабульку на улице. Улица – теперь фигуральное выражение. Резиновые шины остались только в памяти моих сверстников. Наши собственные шины давно протерлись насквозь о покрытия из стали, фибергласа и вискозы, кое-как связывающие нас между собой.

Оглядывая комнату, я нахожу глазами ее стол под табличкой: «С ИЭ вход запрещен». Он прежний и стоит на том же месте. Деревянный письменный стол, ящички с ручками. Плоский экран – смешно подумать, что называлось плоским сто лет назад – висит сверху. К нему подключен пульт дистанционного управления – ручной, не то что сейчас. На столе кнопочный телефон. Ее детская фотография, где она снята на игровой площадке – единственное свидетельство, что она когда-то была ребенком, – пропала. Рядом со столом взвод медботов. Справа школьная доска, на ней меловые призраки небрежно стертых вычислений, в которых я даже не пытаюсь разобраться. На полочке под доской засохшая тряпка для мела. Акира вечно боялась, что кто-нибудь выкрадет ее работы. Попытается осуществить то, что только она способна сделать как надо. Что ее работы используют как оружие. Может быть, потому-то она так скоро мне доверилась. Поняла, что я ни черта не разберу в ее меловых каракулях.

Но удивительнее всего не этот старомодный кабинет, не доска. А огороженный бархатным канатиком концертный рояль. Прежде я его здесь не видел. Оставив его на потом, я подхожу к столу и берусь за ручку ящика. И медлю. Впервые за многие годы мне неловко вторгаться в чужую жизнь. Как будто я касаюсь имущества святой. Я открываю ящик. Там пусто. Я оглядываюсь. Никакой зелени. Не то чтобы я ожидал ее увидеть. Все не так просто. Придется поработать головой, найти дорогу через то, что Акира назвала бы темной материей – подразумевая скорее космос, чем след, – такая и в небесах заполняет просветы между вихрями галактик.

Меня и в старые времена, с тех пор как Аскалон сделал свое дело, сюда не приглашали. Наверное, у каждого есть святыни, которыми без крайней нужды не станешь делиться. Это ее личная комната. Для нее личное было связано с работой. Здесь никаких следов той Акиры Кимуры, что предъявляли публике: ни голограмм ее бесчисленных наград, ни снимков ее бесед со всеми главами государств за последние сорок лет. Потому так странно выглядит рояль, который никак не мог быть связан с ее работой. Мне становится смешно при мысли, что самый крупный предмет в этой комнате напоминает о ее величайшем, если не единственном в жизни провале. Знать бы, зачем она велела взгромоздить сюда эту махину.

Я приказываю ИЭ из наплечного кармашка все записывать – и чувствую себя насильником, ведь никаким ИЭ сюда ходу не было. Шар зависает в воздухе, сканирует и напоминает мне, что я забыл принять таблетки от боли и для памяти. Только таблеток для памяти и не хватало! Я впервые за долгий срок что-то чувствую. И чувство это не из приятных. Обычно к этому часу я скисаю, а сегодня весь как натянутая струна. Грустно думать, что меня взбодрила смерть старого друга. На вершине горы с улетучившимся из памяти туземным названием ее смерть накачивает меня жизнью.

Я все не могу оторвать глаз от рояля. Подхожу к латунному столбику, отцепляю бархатный канатик. И подскакиваю от звука ожившего пылесоса. Он зависает над резиновым покрытием пола – машинка, у которой в механических мозгах одно-единственное дело. Глядя на него, я вспоминаю ответ Акиры всем отрицателям и пророкам, что предсказывали беду от ее Аскалона. Кое-кого напугал предмет, способный так точно рассчитывать собственную траекторию. Ему даже Акира не требовалась, чтобы спустить курок. Аскалон все должен был сделать сам. Людей это пугало. А Акира сказала, что нет никаких причин опасаться искусственного интеллекта. Мы с ним знакомы не первый век – с машинами, что делают какую-нибудь работу за человека и порой намного-намного лучше него. Но ни один ИИ и близко не сравнится с человеческим разумом. Не бойтесь Аскалона, говорила она. Скажите спасибо, что эта машина сумеет точнейшим образом исполнить за нас свою единственную задачу.

Я подсаживаюсь к роялю, а пылесос замирает. Каково было Акире играть перед множеством людей, позоря свою маму? Мне всегда трудно было представить Акиру ребенком. В голове всплывал один образ – и не тот, что я видел на пропавшей с ее стола фотографии. Мне представлялась девочка в лабораторном халате, подобно Афине, родившаяся из головы своего отца. Посмеявшись над собой и вздохнув, я трогаю клавиши. Засмотревшись на клавиатуру, пытаюсь вспомнить, какую песню играл Акире в том баре пятьдесят лет назад.

И тут я их вижу. Струйки дымком пробиваются между клавишами – тончайшие, почти невидимые. Я нажимаю одну клавишу, взметаю дымки будто пылинки. Я наигрываю ту песню, что играл при нашей первой встрече. Старый джаз, полный грустных импровизаций. Я закрываю глаза. Чувствую слезы и знаю, что они бесцветные, совсем прозрачные.

А потом я замечаю, что рояль играет сам собой.

Я встаю, отступаю на шаг. Он продолжает мою песню, но понемногу она переходит в другую. Этой я раньше не слышал. Музыка окрашивается красным. Ко мне устремляется поток слов и чисел. Какой он быстрый. Клавиши колеблются со скоростью, не доступной человеку. Я изо всех сил вслушиваюсь, пытаясь запомнить этот шквал красных букв и цифр. Невозможно. Вот когда я жалею, что не принял таблеток для памяти. Мой ИЭ этих букв не запишет, потому что никто, даже мой механический заменитель мозга, их не видит. Инструкция! Я заставляю себя успокоиться и вспомнить, что это музыка. Буквы и цифры моему ИЭ недоступны, но музыку он запишет. Я успокаиваюсь. Повторяется припев. Часть нот проникает в меня. Музыка безумно сложная. Акире такую сложную не сочинить. Кто-то ей написал – только зачем? Или это ее дзисей – предсмертное стихотворение? Такое же сложное, недоступное чужому пониманию, как и ее работа.

Телескоп издает стон. Я приказываю ИЭ сосредоточится на музыке, а сам подхожу к окуляру. По пути чуть не спотыкаюсь о бархатный канатик. И браню себя. Наружный объектив излучает зеленый свет. Я первым делом должен был заглянуть в этот треклятый телескоп. А я поддался эмоциям. Забыл об инструкциях, как час назад, в пентхаусе, когда пытался расколоть твердый азот карманным ножичком. Кроме того, в телескоп и раньше не дозволялось заглядывать никому, кроме Акиры. Не помню, чтобы я хоть раз в него смотрел.

При моем приближении телескоп перестает стонать. Правым глазом я заглядываю в окуляр.

Он направлен на Землю – на лавовые глыбы в неполных пятидесяти милях отсюда. На огромном базальтовом поле выделяется одинокое мраморное надгробие с надписью катаканой. Перед надгробием лежат свежие цветы. С первого взгляда они кажутся буровато-желтыми, но когда песня подходит к припеву, цветы наливаются красным.

Я не успеваю задуматься, что это значит. Рояль смолкает. Снаружи голоса. Телескоп со стоном поворачивается в прежнюю позицию.

Входит шеф с двумя капралами. Шеф из тех, кто превращает растительность на лице в доказательство мужественности. Его огромная борода как всегда безупречно подстрижена. Такая борода достойна учителя старой воскресной школы – она выпячивается, зрительно удлиняя подбородок, и скрывает туго застегнутый синий воротничок.

– Тебе было сказано не входить, – говорит он.

Мне так и хочется сграбастать его за эту нелепую бороду и оторвать ее.

– Рано или поздно я бы все равно здесь оказался.

– А теперь выходи вместе с нами.

За мной плывет полицейский дрон. Ясно без слов: я подозреваемый. Я опускаю руки, подставляю их под наручники. Магнитные кольца охватывают и стягивают запястья.

– Если вы думаете, что это сделал я, вы сбрендили, шеф.

Он пожимает плечами.

– Приказ сверху. Безотлагательно задержать всех причастных. Чистая формальность. Ты причастен. Честно говоря, не будь ты из моих людей и не знай я, каким ты можешь быть опасным, я бы не стал возиться с наручниками.

Я не возражаю. Причастен. Не щади никого. Я когда-то действовал так же – во времена Аскалона. Когда работал на нее. Один из капралов забирает у меня нож.

– Отдайте на анализ, – велит шеф.

Дрон не сводит с меня камеры.

– Ножом ее невозможно было так порезать, – говорю я. – И я много лет как не опасен.

Шеф, отмахнувшись от дрона, хватает меня за наручники. И шепчет в лицо:

– Мы оба знаем, что ради нее тебе случалось убивать.

– Потому-то я последний, кто мог ее убить. Вы когда-нибудь убивали, шеф?

– Я свяжусь с твоей женой, предупрежу, что ты задержишься, – говорит он и отходит, сделав капралам знак заниматься арестованным. – Ради бога, там повсюду твоя ДНК!

– Я должен был убедиться, что это она.

– Ты нарушил инструкцию. Загрязнил место преступления, сам понимаешь.

– Я не оставляю друзей в таком виде.

Шеф меня не слышит, он уже думает о другом.

– Господи, ты ее АМФ-капсулу видел? ИЭ-совместимая, ударопрочная, с азотным защитным наполнением! Мне за всю жизнь на такую не заработать.

АМФ! Кто о ней не мечтает? Митохондрии, цикл Кребса, гибернация. Все мы работаем на электрической энергии. Многим приходится заплатить крупную сумму, чтобы попасть в клинику хотя бы на разовую терапию. Эта сверхнадежная капсула молодости, наверное, стоила Акире дороже всего ее суперохраняемого пентхауса. А у нее таких две, одна в пентхаусе, другая в спальне лаборатории. Шеф, размечтавшийся сейчас о такой же, меня злит.

– Глупость у вас ударопрочная, – бормочу я.

– А ведь я выше тебя по званию.

– Да, шеф, вы выше. Да.

– Ей больше сорока не дашь, – говорит шеф. – Ни на день.

Что за мудак – держит в руках голову божества и думает, как она молодо выглядит! Посредственность из посредственностей, ему пазла на десять фрагментов не собрать. У меня горит кожа под наручниками – это кулаки рвутся в бой, как шестьдесят лет назад. Но магнитные браслеты, почувствовав сопротивление, затягиваются туже, так что я перевожу дыхание и заставляю себя успокоиться.

– Вперед, хоть все ножи на свете отдайте на анализ, – ворчу я. – Ее резали лазером.

– Все равно, надо проверить. Инструкция.

Меня выводят наружу. На такой высоте в тумане трудно дышать, а туман такой густой, что позволяет смотреть прямо на солнце. Меня ведут к амфибу шефа. Я думаю об Акире. Об оставшихся дома жене и ребенке. Обо всех своих женах и детях, обо всех ошибках и страхах. Я представляю рояль в Телескопе Акиры. И подозреваю, что она, глядя на эту чертову штуковину, каждый раз вспоминала собственные ошибки и страхи.

Оглянувшись, я не вижу зеленых струек, и красных букв с цифрами тоже. Песня повторяется в голове, и я силюсь вытянуть из нее хоть что-то. Память сходится к одной мысли. К слову.

Аскалон.

Прекрасно, опять Аскалон. Миру только этого и не хватало. Что, мало было одного? Может, стоило позволить Сэссё-сэки превратить нас всех в газовую дымку вроде той, что сейчас заслоняет мне солнце.

Я вдыхаю серные пары и вспоминаю Акиру. Пытаюсь представить, какой она была в ту минуту, когда спасла мир, – и не могу. А ведь я там был, верно? Почему же не могу вспомнить? Она всплывает в памяти обычной, хладнокровной. Как-то она сказала, что все животные внушают ей отвращение непроизвольностью реакций и тяги к пище. Она, наверное, никогда ничего непроизвольного себе не позволяла.

Или, когда ты заставляешь себя снова и снова пытаться, пока не выйдет как надо, победа приносит только одно чувство – облегчение?

5

Допросные теперь не те, что были век назад и раньше. Вот эта – теплая, гостеприимная, с мягкими креслами, мягким светом, с музыкой – будто подозреваемый пришел на массаж, а не на беспощадный допрос. До нас наконец дошло, что испуганный человек скорее станет лгать. Я усаживаюсь в уютное кресло, вытягиваю ноги. Бетонный потолок окрашен в желтый, как у рыбы-бабочки, цвет – и все зря, краска ни черта не скрывает его непробиваемости. Как раз в этой комнате я познакомился с женой, Сабриной. Она была молодым талантливым копом. Произвела на меня впечатление, как на всех производила. Я размяк. Она была из тех, с кем хочется поговорить начистоту, потрясающе умела выразить сочувствие. Такая одаренная. Только я запамятовал, что талант с возрастом часто идет на убыль. А от сочувствия, когда оно тебе без надобности, легко отказаться.

Что она увидела во мне, я понимаю. Блестящего наставника. Бывшего личного телохранителя Акиры Кимуры. Старшего коллегу, без устали рассказывающего ей обо всем, чего она еще не знала. А теперь перед ней дряхлеющий старик, по уши в долгах, редко появляющийся дома, потому что, видите ли, у него все время отнимает работа – а платят за нее маловато. Оплата, как и талант, с возрастом идет на убыль. А мы, пока доживем до таких лет, успеваем растратить чуть ли не все, что накопили. Так что теперь я чувствую себя дома как те преступники, которых она когда-то допрашивала ради заработка. Правда, паранойей она не страдает. Никаких: «Где ты был?» Большей частью: «Какого черта я с тобой связалась?» Это она не меня, себя спрашивает. Да я все равно не сумел бы толком ответить.

Входит шеф – до мозга костей корпоративный служака. Успевший познать самое себя ровно настолько, чтобы осознать свою бездарность. Вооружившись этим знанием, он выбрал разумный путь: усердно гоняться за чинами и карабкаться по карьерной лестнице. Он моложе меня лет на тридцать с лишним, а жалованье у него вдвое больше. Из тех бездумных исполнителей, кого корпорация продвигает на высокие посты. Из тех, кто поставил себе цель взобраться на самый верх груды посредственностей. Он садится и выкладывает на стол нож. Мне хочется сграбастать его за мерзкую бороду и врезать кулаком в рожу. Но я просто говорю:

– Адвоката вызвал. Вздремну, пока она приедет.

Шеф принимается вещать, что все мы в одной команде, что-то о братстве и как он стремится меня прикрыть, бла-бла-бла. Врет и знает, что врет, но камеры ведут запись, и он выдает то, чего от него ждут. Надо мной висит ИЭ, тоже ведет запись. Право на приватность и все такое. Нет ничего труднее, чем добиться ордера на конфискацию чужого ИЭ. Всем известно: это потому, что законы пишутся Большими Деньгами, а они бы не были Деньгами, не будь у них мозгов. Им, как всем людям, попавшим в лапы закона, меньше всего хочется сдать копам устройство, хранящее всю их историю – личную и вообще. Закон только в одном случае разрешает доступ к ИЭ без ордера: если нужно увидеть последний час жизни потерпевшего, когда подозревается нечистая игра. Я с запозданием отдаю должное Акире. Лишний раз показала себя гением, когда отказалась от ИЭ.

Шеф все зудит. Фоновый джаз с саксофоном и звонкими хрустальными нотками звучит больше как бьющееся стекло. И приводит меня в ярость. Я вспоминаю Акиру, застывшую куском льда в капсуле. Бессильные удары ножа по глыбе застывшего азота. Слышу треск льда и чувствую, что мне хочется бить еще и еще. Так что я решаю сломать сценарий, предписанный мне шефом.

Я сажусь прямо и смотрю на него в упор. Он вскидывается. Этого от меня не ждали.

– Такова инструкция, – говорит он. – Я знаю, что ты ее не убивал, но давай действовать как положено.

Слово «инструкция» меня бесит – может, потому что он повторяет его в сотый раз, а может, потому что он прав. Я в этом деле растоптал инструкцию в мелкие дребезги. Или потому, что, когда разговор заходит об Акире, я перехожу в режим бдительности, готовый начать охоту. Пусть я уже десятки лет не телохранитель, все равно ее смерть – мой провал.

Я встаю. Шеф хмурится. Этого мне тоже не положено – мне бы полагалось сидеть смирно, пока адвокат меня не вытащит. А так я его пугаю. Он, как большинство слабоумных, любит постоянство и ненавидит импровизацию. А мне хочется все крушить.

– В лифте, как я понял, камеры нет, – говорю я.

Шеф хочет что-то сказать, но прикусывает язык. И, помолчав, отвечает.

– Сам знаешь, Деньги любят приватность.

– Список допущенных в ее пентхаус?

– Ты.

– И?..

– Есть еще один подозреваемый. Под именем Аскалон Ли.

Мне смешно.

– Аскалон Ли сейчас, верно, больше, чем покойных Джонов Смитов.

– Да, имя вряд ли настоящее, – признает шеф, – но мы этим занимаемся.

Аскалон… У меня в голове снова звучит песня.

Шеф делает попытку вернуться к сценарию.

– Помогая нам, ты поможешь и самому себе. Докажем, что ты чист, и будем вместе разбираться, кто это сделал.

Со звонком моего ИЭ музыка замолкает. Мы поднимаем глаза. Опять Сабрина вызывает. Я не отвечаю, хотя, строго говоря, имею право. Там будет как на этом допросе – сотни раз избитый сценарий. Я приказываю ИЭ игнорировать вызов.

– Поднадоела такая жизнь, – обращаюсь я к шефу. – С каждым, кто сядет в это драное кресло, разговор одинаковый. Мы вроде андроидов, запрограммированных на одну и ту же роль. Причем не главную.

– Остынь уже, детектив, – говорит шеф. – Зря так волнуешься. Ты не под арестом. Просто мне нужны ответы на некоторые вопросы. Согласно инструкции.

– Да-да, помнится, вы это уже говорили, – огрызаюсь я. – Каким тупым надо быть, чтобы твердить как попугай то же самое.

– Мм, гм…

Я сам себе удивляюсь – он, как-никак, мой начальник, но меня уже понесло. Нафиг карьеру, иерархию, капиталы, долги, ответственность. Достало раз за разом катить в гору тот же камень. Я слишком стар, мне это не по силам. Да еще несколько часов не мочился – для моего возраста это своего рода рекорд.

– Я увольняюсь, – говорю я.

– Ничего подобного, – взрывается он. – Это так разом не делается.

– Ну, помогите ускорить это дело, шеф.

– Капитан!

– Как только выйду отсюда, мой ИЭ отошлет кадровикам заявление об отставке. – Я забираю со стола ножик и делаю шаг к двери. – Выпустите меня.

Он воздевает руки.

– Сам понимаешь, как подозрительно это выглядит.

Думает, поймал. Неужто и впрямь верит, что его слова вернут меня в это мягкое кожаное кресло? По мне сейчас – лучше электрический стул. Я указываю острием ножа на дверь в допросную.

– Выход!

Дверь раздвигается. Я уже иду к ней, когда он спрашивает:

– Почему ты так упорно зовешь меня шефом вместо капитана? Такого звания не существует.

Я оборачиваюсь к нему.

– Не знаете?

– Нет, – он качает головой. – Это было до меня.

Я нацеливаю острие ножа на него.

– В том-то и дело. Чтобы расколоть это дело, пришлось бы заглянуть в прошлое. А вы, и все прочие тоже, это делать не желаете. Звание шефа отменили потому, что, когда на нас летел Сэссё-сэки и строился Аскалон, шеф президентской администрации чуть не погубил все, день и ночь внушая президенту, что Аскалон не сработает и работы следует прекратить. А Сэссё-сэки не существует вовсе.

– И что из этого?

– К счастью, президент его не послушал. Шеф просто свихнулся. А когда Аскалон всех спас, слово «шеф» потеряло прежнее значение и стало означать безмозглого придурка. И потому все организации отменили это звание. Знаете, как Акира Кимура вычислила, что астероид движется к нам?

– Как?

– Чтобы выяснить, куда он направляется, ей пришлось узнать, где он был прежде.

Шеф ненадолго задумывается. Сверкает на меня глазами, и я секунду борюсь с желанием обрезать под корень его дурацкую бороденку. Но я просто выхожу за дверь, с единственным вопросом в голове: кому понадобилось убивать Акиру Кимуру, сорок лет назад спасшую весь мир?

6

На южной и восточной стороне острова селят большей частью дотационных сотрудников заповедника: тех, кто без устали приживляет и оберегает местные виды и борется с инвазивными. Все они – этакие новые хиппи, жить им приходится в первобытных хижинах или домиках на деревьях, лишь бы не портить природную эстетику острова. Для них установлены правила, напоминающие распорядок жизни домработниц былых времен. Еще они занимаются тематическим парком, куда стекаются миллионы туристов, совершающих паломничество к Телескопу Акиры, прозванному фанатиками Оком Спасителя. Сооружением его распоряжалась сама Акира. Может, она выбрала эту гору, потому что с нее яснее видны звезды, а может, забралась так высоко, чтобы и телескоп, и ее саму меньше донимали посетители. Правды я не знал и не знаю.

Мы, кто попроще, не живем на острове, и нижние этажи новых глубоскребов, как и верхние старых небоскребов, тоже не для нас. Мы населяем плавучие пузыри – гроздья круглых домиков, покачивающихся на волнах океана и уходящих на два этажа под воду. Сверху они похожи на брошенные в воду цветы. Магниты удерживают наши домики подальше от берега, чтобы не портили вид. Нам, бюджетникам, сборщикам пластика, торговцам, садовникам при коралловых садах, малым предпринимателям и сотрудникам курортов и тематического парка, впритык хватает заработанного за сорок часов в неделю. Кое-как удается накопить на ежемесячный визит в АМФ-клинику. Если постараться, раз в год наскребем на недельный семейный тур в Эпкот или Город Кошек. А соцстраховка кое-кому позволяет с восьмидесяти лет скучать на пенсии. Это у нас называется Старческая Бюджетная Скука, или просто СБС. Не то чтобы хорошо живем, но и то лучше, чем на материке. Триста миллионов, скопившихся в четырех штатах вокруг Большого Отстойника – самое большое человеческое поселение на суше за всю историю человечества. Реки пенициллина прожилками под кожей текут от Миссури к Нэшвиллской плотине. Мы отчаялись все это вычистить. И решили, что проще перебраться сюда и расти вглубь.

Я планирую к дому под атласным небом цвета пушечного металла. Только что бросил работу, и голова до сих пор идет кругом. Спохватываюсь, что забыл принять таблетки от бессонницы и от тревожности. Мне выдают такие, какие положены только при космических полетах. И каждый день перед возвращением домой я принимаю двойную дозу. Вторая – от беспокойства, не перебираю ли я успокоительных.

Хорошо бы сейчас куда-нибудь податься. Не в короткий недельный отпуск с семьей, а, пожалуй, в долгий одиночный тур куда-нибудь подальше от океана. Например, волонтером на озеленение Йосемитской Национальной Пустыни. Я вздыхаю. За всю жизнь, не считая войны, никуда не вызвался добровольцем. К тому же мне сейчас и в дождевых лесах травинки не вырастить. И все равно теперь уже поздно. Я швартую свой амфиб и схожу на причал.

Планки под ногами загораются, подсвечивая дорогу к моему блоку. Солнце заходит, а столетний старик, отставной консультант по криптовалюте при каком-то крупном чиновнике, рыбачит с челнока.

– Клюет, Фрэнк? – бросаю я, проходя мимо.

– Пока нет, – отвечает он. Сидит, свесив ноги за борт, пенокостюм с обрезанными штанинами охлаждает ему кожу, а лицо залито потом.

И не клюнет. Бедняга. Я прохожу дальше и слышу, как орет у соседей ИЭ-передача – кажется, классический фильм. Насколько можно понять отсюда, сюжет рассчитан на стариков: главный герой – стареющий одинокий боец, заскучавший в отставке и обративший свои умения на помощь людям. Среди его умений обычно немало таких, от которых руки по локоть в крови. Эти фильмы для тех, кто не только жить, но и мечтать не умеет. Я прохожу мимо соседей и нехотя сворачиваю к себе.

Двумя жилыми блоками дальше кучкуются подростки, одинаково раскрашенные таблетками для кожи, – возможно, красные, хотя мне видны только их силуэты. К тому же они полуголые и все в масках, будто на Хеллоуин. Так нынешние ребятишки выражают свою коллективную индивидуальность. Смазанные гелем волосы вылеплены плавниками, цветочными лепестками и змейками. Меня ребята не замечают – они никого не замечают, кроме самих себя, – делятся никому не нужными секретами, как всегда и всюду делали подростки. Ворчат, как нелеп этот мир, которого они еще толком не видели. Если кто-то и пустит насмарку труды Акиры, так вот это поколение. Они по молодости не помнят Аскалона и не ценят, что живы. Прохожу мимо – я для них вроде призрака – и останавливаюсь перед своей дверью. Планки под ногами снова освещаются. Жаль, что я не принял космических пилюль от тревоги и бессонницы. С шефа станется вызвать Сабрину, рассказать о моей отставке.

Дверь, просканировав меня, втягивается в косяк, и я вхожу, спускаюсь на три ступеньки в гостиную. И как всегда морщусь при виде мебели, которая мне не по карману, втиснутой в квартиру, которая мне не по карману. Я по угодливости и слабости характера всю жизнь тянулся к целям, недостижимым, как золото лепреконов. После Сэссё-сэки люди купились на идею, что деньги прах и, вообще, никогда ведь не угадаешь, так что трать, что имеешь. У меня этого оправдания нет. Я всегда тратил больше, чем было, – чаще всего еще до того, как заработал. Не знаю, что меня на это толкало.

На второй ступеньке на меня с криком «Папа!» налетает маленькая Аскалон. Я улыбаюсь в ответ, подхватываю ее на руки, а она, наскоро выразив любовь, уже рвется к другим делам, так что я спускаю ее на пол. Она мчится на поиски опасностей – на одни наступит, на другие усядется.

Входит Сабрина. Сабрина. В колледже она играла в импульс-теннис на национальном уровне и через год вышла бы в профессионалы, если бы не травма. Когда она мне впервые рассказала, я подумал: как же это вышло? Славное и богатое будущее разлетелось вдребезги вместе с ее коленной чашечкой. Она обращалась за восстановлением к лучшим врачам, поставила клонированные связки, реабилитировалась, но, хотя снова стала хорошим игроком, этот маленький сбой, потеря пяти сотых скорости, вышиб ее из мирового класса просто в хорошие игроки. С тех пор вся ее жизнь стала сплошным разочарованием. Пришлось найти себе обычную работу. Она стала копом. Сейчас в оплачиваемом отпуске, поскольку вышла за старика и нянчится с младенцем в плавучем пузыре, вместо того чтобы выигрывать импульс-теннисный кубок мира. Тащит на шее младенца и, наверное, каждый день спрашивает себя, почему время так медленно тянется. Я и сейчас, когда она вытягивает из лифта пеленальный столик, вижу в ней разочарование. На меня она посматривает сердито – это потому, что я не отвечал на вызовы и не кинулся ей помогать, чтобы загладить вину. Вздохнув, она переводит взгляд на столик – видно, вспомнила, что я староват двигать мебель. Мне самому скоро понадобятся памперсы. Но про мою отставку шеф ей, похоже, не наябедничал.

Я поворачиваюсь к Аскалон. Она сидит на управляемом мяче – последнее новшество, которое должно подготовить ползунков, чтобы они переходили к управлению ИЭ, едва встанут на ноги. Крутится программа мультфильмов, орут какие-то детские стишки. Идет трехмерный фильм про пучеглазую свинку, пилотирующую немыслимо хитроумный амфиб в мультипликационном ретромире, полном плавников и шипов, – он сейчас заполняет собой всю гостиную. Забыв о прокручивающемся вокруг нас сюжете, Аскалон хватает простенькую детскую дистанционку и лупит по кнопкам. Мяч, выскочив из-под нее, взвивается к потолку, отлетает к стене, скачет зигзагом по всей комнате. Аскалон, шлепнувшись на попку, заливается слезами. Я выключаю свинку и иду ее поднимать. Нет, она хочет к маме. Я не против. Скорее, рад.

Но Сабрина, не обращая на нас внимания, тянет пеленальный столик в гостиную. Ножки царапают непозволительно дорогую плитку под мрамор. Я гадаю, сколько раз в истории человечества разыгрывались точно такие сцены. С тем же успехом я мог бы вернуться в пещеру к обиженной жизнью самке и непослушному младенцу – я, выгоревший троглодит, не умеющий обеспечить семью приличным окороком. Я подхожу к столику. Сабрина, похоже, готова нехотя принять помощь. Я вспоминаю слова Акиры – она как-то сказала мне, что знаки после запятой значат больше, чем перед. Что почти все смотрят только на то, большое число или маленькое, и воображают, что большое важнее. А это очень глупо. Без знаков после запятой число Пи становится простой тройкой, сказала она. Вспомнив Акиру, я ставлю дочку на пол. Кто-то изрезал Акиру. Надеюсь, она спала крепко и не почувствовала, как лазер пережигал ей кости и жилы. При мысли, что она могла не спать, у меня с силой сжимаются кулаки. Вместо того чтобы помочь Сабрине, я кулаком пробиваю дыру в пеленальном столике и ухожу. И пальцы мои больше не кажутся мне бескостными. Может, я еще не вышел из строя, может, насилие просто дремало во мне и проснулось голодным.

Выскочив в сокрушительный зной, я направляюсь к своему амфибу. Миную мнущихся в сером облаке скуки подростков. Миную соседа с орущим ИЭ, но передачи уже не слышу. Даже Фрэнк-рыбак бросил свое дело. Стоит на причале, смотрит в небо, и на глазах слезы. Из блоков выходят и другие – большей частью моложавые и средних лет пары в безразмерных брюках-шортах и кондиционируемых безрукавках. Они стоят у дверей и смотрят вверх. Я тоже поднимаю глаза, но вижу только темные тучи и Аскалонский Шрам. За спиной кто-то всхлипывает. И тогда до меня доходит. Я оборачиваюсь – вся толпа из плавучих пузырей заливается слезами. Услышали новость. Все узнали о смерти Акиры Кимуры.

Я не сразу понимаю, почему все смотрят вверх. Потом соображаю: они смотрят на Шрам. Для меня Акира была другом. Для них, кто по молодости не очень-то и помнит Сэссё-сэки, Акира Кимура – божество. Боги всегда жили на небесах, невидимые для нас, но эта, в отличие от других, соблаговолила оставить в небе свой след, подарив людям вечное чувство присутствия божества. Позволила заглянуть туда, куда никому из нас не дотянуться. И каждый день напоминает, что нам повезло выжить.

Я иду к амфибу и, взлетая, краем глаза замечаю, как разрослась толпа. Все задрали головы к Шраму Аскалона. Квантовые часы встали. Плачут все, кроме подростков, которые, стянув маски, в полном недоумении глазеют на скорбящих.

7

Я на полной скорости пролетаю над океаном. Глядя на полосы ряби, поражаюсь, каким упорядоченным порой выглядит хаос на расстоянии. Спускаюсь у западного берега острова и погружаюсь в просвеченные солнцем прибрежные воды. Застроенный кабанами² пляж уходит вправо, к берегу примыкает огромный аквапарк в форме гигантской устрицы с жемчужиной купола посередине. Площадки для гольфа. Пара облезлых – для скучающих бюджетных пенсионеров, остальные исключительно для Больших Денег. На этой стороне острова живет мало денежных – только старики, предпочитающие чувствовать землю под ногами, владельцы первоклассных участков, вырезанных в лавовом утесе и выходящих на насыпные пляжи с белым песком. Я скольжу над поместьем Идриса Эшаны, изобретателя ИЭ. Он умер недавно, в 121. Его шале превратили в музей, скоро паломники, направляясь к Оку Спасителя, и сюда будут заворачивать. Рядом поле для шаттлов, здесь посадка рейсов на континент и к дальним морским городам. Такое, наверно, можно было увидеть в любой точке истории цивилизации – смешение прошлого с настоящим.

Помнится, когда мы с Сабриной только начинали встречаться, она благоговела перед моими знакомыми. Акирой, само собой, но во времена, когда этот островок был пупом мира, я знался и с высшими чинами, вроде директора НАСА Паркера, и с магнатами от техники вроде Идриса Эшаны – он помогал в разработке конструкции Аскалона. Многие Денежные тогда норовили поучаствовать, а если их не брали, так хоть рядом потереться. Когда Аскалон сделал свое дело, многие из Денежных отсюда убрались. Остров расположен удобно, между материковыми Штатами и Азией – двумя мировыми гигантами в части финансов, переработки отходов и техники. Кое с кем я по-прежнему приятельствую. Кое-кого, пожалуй, и спас в те времена, когда фанатики мечтали подорвать всю миссию. Психи, веровавшие в предначертанность апокалипсиса. От старика Идриса Сабрина слышала байку, как я, схватив рельсотрон, наугад палил по толпе протестующих. Подчиненная мне охрана решила, что я свихнулся, и чуть меня не пристрелила. На самом деле я сделал один выстрел. И не наугад. Я видел зеленое. А у парнишки, которого я застрелил, в рюкзачке обнаружилась грязная бомба. Но в его рассказе я выглядел настоящим героем боевика – Сабрина была сражена. Идрис, когда она отошла, мне подмигнул. Недурно, когда богатейший человек мира становится твоим Купидоном.

В амфибе недолго съехать в ностальгию. В таких мало кто летает, так что большого движения нет. Права на пилотирование амфибов выдаются только ответственным лицам, военным и ученым, притом не малого ранга. У меня амфиб собственный, но заложен ради покупки блока в плавучем пузыре, и как знать, долго ли он останется моим. Он, как и я, уходит в прошлое. На острове уже нет проезжих дорог: вакуум-трубы, планеры и гелитакси любого доставят куда надо. Большие Деньги пока держатся амфибов, а бывших полицейских и военных вроде меня нанимают в шоферы, заманивая прибавкой к пенсии и прочим. Но и Денежным теперь ни к чему армейские модели. Мы просто не залетаем так высоко.

Может, мой плач о славном прошлом – это из-за смерти лучшего друга. Или из-за ссоры, которую устроил дома. А скорее всего потому, что пришлось попросить кое о чем приятелей из Больших (и старых) Денег. Терпеть не могу просить. Это один из моих недостатков, и за восемьдесят лет я с ним так и не справился. Сейчас я пролетаю над молодой порослью местных деревьев – лес здесь когда-то свели, а потом насадили заново. До полной, величественной зрелости деревьям расти триста лет, а эти двадцатифутовые саженцы едва ли старше меня.

В данный момент я направляюсь к Джерри Колдуэлл – отставному юристу с Высокой Мили и заодно наследнице величайшей в мире корпорации по производству кукурузного сиропа. Эту компанию, как и табачников когда-то, в США подкосили протесты против отравления американских детей ГМО-продуктами. Тогда компания, как и табачники до нее, просто перенесла производство и продажи за рубеж и процветала, как прежде, отравляя заграничных детей из менее свободных стран, которые тем не менее позволяли своим гражданам травиться, чем им нравится. Джерри попала сюда с родителями, которые перебрались на остров вместе со всеми Деньгами, задумавшими вложиться в проект Аскалон. Правда, они попали в число отверженных, которым только и оставалось, что наблюдать за происходящим из новехоньких лофтов. Акира очень невежливо обошлась с отцом Джерри – как вспомню, до сих пор смешно. Что она сказала самому богатому человеку на свете? «Мы что, должны предложить углеродо-хондритному метеориту углеродо-хондритную взятку, чтобы он вежливо свернул в сторону?» Старик долго не мог забыть обиды. Однако остался поглазеть вместе со всеми.

Мы с Джерри старые знакомые. Познакомился я с ней через Акиру. Они вместе учились на Восточном побережье, в университете Принстон-Колумбия. Акира, защитив диплом по японскому, ушла в астрофизику. Джерри тогда только поступила, изучала сразу физику и экономику. Жизнь Акиры описана в тысяче книг, но посвящены они большей частью безумным временам Сэссё-сэки, да иногда – попыткам восстановить детство маленького гения. История с пианино описывалась сотни раз – как история с Ньютоном и яблоком. Но ни один биограф не покопался в ее студенчестве, когда она по-настоящему занялась наукой. Это никому не интересно. Люди хотят знать, как дело делалось, а не как кто-то учился. К тому же Акира всегда сторонилась публичности. И Джерри тоже. Так что любые отчеты о ее жизни в те времена – гадание на кофейной гуще. Джерри с Акирой в колледже были лучшими подругами, Джерри взяла ее под свое крыло, между тем едва ли в какой книге встретишь упоминание об этом.

Когда приблизился конец света, Акира взяла старую институтскую подружку в свою юридическую команду. Это еще больнее ранило старика. Впрочем, через пару лет они разбежались, споткнувшись, как говорила Джерри, на маниакальном эгоизме Акиры. Она добавляла, что не случись Акире самой жить на этой планете, она бы и не подумала спасать Землю. По-моему, остроумно. В этом была доля правды, но Джерри эта история задела. А Акира, по-моему, и глазом не моргнула – что подтверждало слова Джерри. Непросто, когда твои лучшие подруги ненавидят друг друга, но они никогда не возражали против моего общения с каждой из них, если не считать молчаливого осуждения.

Именно Джерри я и позвонил, чтобы выбраться из допросной. А теперь летел к ней домой, поговорить об этом деле, об Акире или о недобрых старых временах. Мне понадобилась подушка безопасности, а Джерри обеспечивала ее на протяжении сорока лет и двух браков. Живет она на соседнем острове, плотно застроенном туческребами отвергнутых в старые времена Больших Денег – строились они через много лет после Великой Солнечной бури, когда про нее и думать забыли. Все там светится и тянется к небу, букеты высоток пробивают облака, и каждая увенчана телескопом, в который жильцы могут заглядывать с удобствами прямо из заоблачного дома. Оттуда виден Телескоп Акиры, а еще открывается лучший вид на события вроде затмений. Когда в небе впервые загорелся Аскалонский Шрам, кое-то принял его за Сэссё-сэки и сиганул с крыши. Мир уже был спасен, а на берег еще выбрасывало отломанные силой удара человеческие ступни. Для обывателя это сюжет с последней страницы, а вот копам, пока весь мир ликовал, пришлось привязывать эти ступни к именам. Дело непростое, потому что к тому времени у младенцев перестали снимать отпечатки стопы.

Включается мой ИЭ, напоминает измерить давление и принять противотромбозные таблетки. На ум приходят мои поддельные, распечатанные на трехмерном принтере зубы, бедра, волосы. Подтяжки шеи и щек. Второе сердце и печень – бонусы за военную службу. И держится все на титановых вставках в позвоночнике и левой ноге. Обезболивающие, улучшающие память, космические противотревожные и снотворные я посылаю к черту, но давление меряю и от тромбоза предохраняюсь. Старость – это когда то, что ты называешь «своим» телом, чистит вторая, если не третья по счету печень, а ты нагружаешь ее горстями таблеток. Я закидываю лекарства в рот и спускаюсь к подсвеченным океанским свечением туческребам. Мне нужен самый большой, цвета китового хвоста – изящная башня пробивает два слоя облаков, движущихся навстречу друг другу.

8

Джерри Колдуэлл – чуткое и творческое существо, застрявшее в династии Больших Денег, приобретенных неустанным напором, здравомыслием, скупердяйством и отсутствием воображения. Не то чтобы они не уважали воображение. Они даже признают его составной частью успеха, но только для наемных работников. У рычагов управления фантазиям места нет. Так что, хоть Джерри и проделала все, что положено: закончила лучшую школу, получила какую надо степень, заняла подходящий пост в компании – на передачу скипетра ей надеяться не приходилось. Она любила писать маслом и интересовалась квантовой физикой. Отец любил ее всей душой и даже восхищался, но рассчитал, что мечтательнице, которая не признает сей мир единственной реальностью, нельзя доверить корпорацию на несчетные миллиарды долларов. Когда Акира взяла Джерри на работу, а отцу не позволила поучаствовать в спасении мира, старику пришлось тяжело. Как прилетит в челюсть двойной хук с левой, поймешь, что и от воображения бывает польза.

Я захожу к Джерри. Драпировки, обивки, диванчики, верстаки. На этой неделе она предпочитает черный и розовое золото. Стены увешаны картинами, полотнами. Большая их часть бесценна, а некоторые могут быть написаны ею, но не различишь, какие где, потому что ее картины запрятаны среди безвестных шедевров. Я всегда подозревал, что ее авторству принадлежит та, в нише, где маленькие девочки играют под огромным деревом. Всем вроде бы весело, кроме той, что стоит спиной, в желтовато-бежевом свитере. Свитер, конечно, на самом деле красный – просто мне этого не видно. Сейчас, проходя мимо этой картины, я гадаю, почему она всегда казалась мне личной. Может, потому, что я немного разбираюсь в искусстве и иначе должен был узнать художника. Или потому, что на холсте нет подписи. Мне хотелось знать, какое лицо у девочки в красном, о чем она думает, пока подружки веселятся. Я как-то спросил об этом у Джерри, а она ответила, что если я не отличаю случайной мазни от шедевра, может, эта мазня и есть шедевр, ожидающий признания. Не того ли ждет и девочка в красном свитере?

Посередине комнаты я вижу работу, над которой Джерри трудится не первый год – размышление на тему, что делает человека или вещь предметом культа. В наше время неподвижное искусство никому не интересно, так что она ваяет цифровую скульптуру, преображающую трехмерных кумиров из одного в другой: из Мерилин Монро в Супер Марио и дальше в Бенджамина Франклина, запускающего змея к Троянскому коню. Это произведение вопрошает, почему столь немногих запомнили и так многих забыли. Под конец скульптура преображается из Жемчужины Лао-цзы в первый Аскалон, устремляющий наконечник могучего светового копья к астероиду Сэссё-сэки – странному аттрактору этого оружия.

Вошедшая в комнату Джерри и сама выглядит предметом культа. Пенокостюмов она не признает, как любую практичную и неприметную одежду. Джерри всегда одевается так, будто собралась в цифро-оперную ложу на глубине 150 атмосфер. Сейчас она, как и вся обстановка, в черном с розовым золотом. Ее красота из тех, что внушают не вожделение, а благоговение. В руках у нее два бокала, один вручает мне. Останавливается рядом, и мы вместе созерцаем ее скульптуру. Сейчас это одетый в свои цепи Гудини, за ним появляется гробница царя Тута.

– А ты знаешь, что царь Тут умер девятилетним? – спрашивает Джерри – Он ничего важного совершить не успел. Кумиром его сделала внешность.

Я киваю. Король Артур извлекает из камня Экскалибур. Этого я еще не видел. Она потому так долго и возится, что дело это бесконечное – одних кумиров добавляет, других убирает. Два года назад еще была музыка. Теперь ее нет. Появляются Инь и Ян – эти, одни из немногих, держатся с самого начала.

– Я сказала Сабрине, что ты здесь, – говорит Джерри. – Муж из тебя никудышный.

– Знаю, – признаю я. – Акиры у тебя нет?

– Не думаю, что ее запомнят, – говорит Джерри. – Вот Аскалон – да.

Мы чокаемся бокалами, не глядя друг на друга.

– Эйнштейна запомнили, – говорю я. Мы делаем по глотку.

– А Планка – нет. Эйнштейна запомнили по безумной белой шевелюре. Напомни, кстати, как зовут твою дочку?

И верно…

– Ты всегда ее ненавидела.

– Не всегда, – говорит она.

– Ну, большей частью.

– Она была такой стервой.

Я оборачиваюсь.

– А что? – ощетинивается она. – Именно о мертвых и надо говорить плохое. Им уже все равно.

Я делаю глоток.

– Я не так глуп, чтобы спорить с адвокатом.

Она оглядывает меня, от пальцев ног до волос.

– Ужасно выглядишь. Ты бросил ходить в клинику?

Я вспоминаю Акиру с ее АМФ-капсулой. И вижу, как части ее тела сползают на пол. Не скоро я смогу снова зайти в клинику и лечь в такую капсулу.

– С какого-то момента становится слишком хлопотно хорошо выглядеть, хорошо себя чувствовать и вообще жить.

Джерри смеется.

– А еще что?

– Пожалуй, что ничего.

– Ты рассуждаешь, как депрессивный подросток в экзистенциальном кризисе, – язвит она.

– Бьешь ниже пояса, – говорю я. – Совсем недавно такого видел. Молоденького. Синего и с хвостом.

Она собирается что-то сказать, но прикусывает язык. Забирает у меня бокал и направляется к бару.

– Спасибо, что меня пустила, – говорю я.

– Оставайся, сколько захочешь. При одном условии – завтра позвони Сабрине.

– Договорились.

– Вот она мне всегда нравилась, – говорит Джерри, наполняя бокалы. – Я знаю, каково всю молодость о чем-то мечтать, убиваться ради этого, а потом потерять. Это мучительно. Я понимаю, что значит быть ненужной. Знаешь, в чем твоя беда?

Джерри часто начинает разговор с этого вопроса. Я уже привык не обижаться. Она честно старается быть хорошей.

– Которая? – спрашиваю я.

Джерри, улыбнувшись, протягивает мне полный бокал.

– У тебя в жизни не было ни одного зрелищного провала. Вот ты и вляпываешься раз за разом.

Я беру бокал. Были у меня зрелищные провалы. Бывшие жены и дети тоже идут в счет. А сегодня я провалился с Акирой. Но об этом я молчу, и мы чокаемся.

– За что и выпьем, – говорю я.

Мы пьем до дна.

– Виски и война, – говорит Джерри, – всегда в моде.

– Войн не бывало со времен Сэссё-сэки.

– Война идет всегда. Просто иногда невидимая.

Забрав у меня бокал, Джерри кивает на дверь гостевой спальни. От дверей я пробегаю взглядом по комнате: стены, мебель – все распечатано из переработанного пластика, из выловленных в океане отходов. Заплати подороже – полимер научат менять цвет. Джерри умеет им пользоваться, каждую неделю сменяет палитру. Иногда все вышвыривает и начинает заново. Выброшенное ею превратится в новое для кого-то другого. Мы попали в новый замкнутый круг. Или ходим по старому?

У дверей мы останавливаемся. Мы целую вечность не спали в одной комнате. Случилось разок-другой между моими женитьбами. Если есть в старости что хорошее, так это что желание идет на убыль и одиночество больше не пугает. Мы никогда об этом не говорим.

– Ты не видела, как она ушла, – говорю я.

– Об этом не сообщали, – кивает Джерри. – Должно быть, что-то жуткое.

Она не расспрашивает, да и я не хочу об этом говорить, так что я просто благодарю Джерри и уверяю, что ради нее я все устрою. Она отвечает: забудь об этом. Говорит, что не может меня понять— как это я так отошел от правил, бросил работу, оставил жену с ребенком на целую ночь и заявился сюда, чтобы копаться в деле, к которому меня все равно не допустят. Его и шефу в своих лапах не удержать. Отберут федералы. Международные инстанции – если уже не отобрали. Смерть Акиры Кимуры касается всего мира. И коллективными усилиями, собрав кучу мозгов, они расколют дело. Уж всяко быстрее, чем одинокий старик, не способный смотреть на вещи беспристрастно.

– Зачем тебе это? Не понимаю. Если осточертела работа и семейная жизнь, тогда ладно. Получи выплаты за досрочную отставку, поселись где-нибудь за границей, ешь, пей и таскайся по шлюхам, как принято у ненавистных тебе «тех, кто попроще». Если думаешь, что смысла нет, что жизнь прошла зря, так и поступай. Ведь, если ты так думаешь и продолжишь то, что начал, ты утащишь за собой еще двоих, а такого я не уважаю. Это для слабаков.

Для Джерри это целая речь. Я не все тонкости запомнил, но своего она добилась – прошло два часа, а я все еще не сплю.

Я кручу в голове слова Джерри, а мой ИЭ поигрывает запись рояля с Телескопа Акиры. Капли пота на мне, как пули – может, потому что я весь день не принимал положенных таблеток. Эта песня… словно внеземная музыка. Слишком быстрая. В ней есть мелодия, но мне ее не ухватить.

Джерри права. Надо собирать манатки. На острове, верно, уже кишат суперлегавые со всего мира. Я даю себе слово: еще одно и кончаю. Пока полиция всего мира будет проверять всех Аскалон Ли, обнюхивать все, чего хоть раз коснулась Акира, я завтра раскопаю одну-единственную могилу под обсидиановым надгробием с выбитой на нем катаканой – могилу на восточном краю острова. И если это ничего не даст, начну обтесывать могильный камень для своего четвертого брака и заберусь куда подальше – туда, где меня не будет терзать ни зеленое, ни красное.

Ворочаясь на кровати, пропитывая тончайшие шелковые простыни Джерри своим потом, я под повторяющуюся в голове песню Акиры думаю, как это трудно – то, что я задумал на завтра. Только я вру себе. Трудно было бы повернуться спиной к смерти Акиры. Залатать дыру женой и шефом, вернуться к нормальной жизни. А то, чем я сейчас занимаюсь, вплоть до этого подпитанного адреналином ночного планирования, – легко, выходит само собой. А значит, скорее всего, это неправильно. Вся жизнь, все, чем я занимался, давалось мне легко. И Акире, хоть это и звучит как бред, если вспомнить ее великие свершения, тоже. Не потому ли Джерри так ее ненавидит? Но ведь невозможно прожить жизнь, особенно выбирая простые пути, и никого не задеть.

Я в сотый раз повторяю, что надо принять таблетки. Я затыкаю музыку и нащупываю пузырек. Представляю, как маленькая Аскалон с улыбкой пятится задом наперед к своем горшочку. Это очаровательно. У нее это одна из главных радостей – по памяти найти дорогу к тому, что стоит за спиной и может сбить с ног. Я скучаю по дочке.

И тут я спохватываюсь.

Задом наперед!

Я отставляю пузырек с таблетками. Задом наперед. Как я там сказал шефу? Чтобы определить, куда летит Сэссё-сэки, Акире надо было узнать, где он был раньше. Я снова вызываю песню и приказываю ИЭ прокрутить ее от конца к началу – только замедленно.

Теперь я слышу. Эти ноты мне понятны. Красные нити трепещут над головой, переплавляясь в буквы. Стихи красного цвета.

Аскалон – не только спаситель.
Аскалон – моя дочь,
та, которая мною предана.
Отыщи ее и скажи от меня: извини.

Я сражен. Все теперь так ясно – никогда еще я не видел красного настолько ярким. Надо мной пляшет кружево слов и нот. Было бы пианино, я мог бы сыграть. Ноты уже впечатались в кости. Мне хочется влиться в них. Но я сопротивляюсь шевельнувшемуся чувству и пытаюсь сосредоточиться на смысле слов. Он очень прост.

У Акиры была дочь. Я о ней не знаю. Никто в мире не знает.

Нет, ерунда. Чистый бред параноика. Но зеленое и красное никогда еще меня не обманывали. Может быть, я зрительно воспринимаю гормональный запах вины? Или предсмертная борьба включает в теле химию, которую я чую как зеленое? Я не должен был видеть этих цветов, но как бы там ни было, они не лгут.

И я начинаю рассуждать. Она должна была родить в колледже, в те годы, про которые никто ничего не знает, – наверное, вместо аборта она отдала девочку на удочерение. И, наверное, став самым могущественным человеком на свете, раскопала документы об этом ребенке. Наверняка та девочка не знает, что она дочь Акиры Кимуры. А может, и знает. Может, чувство вины заставило Акиру ей рассказать. Это дитя – она уже не дитя – могла убить Акиру из мести. За то, что ее лишили наследственных прав на славу, богатство и имя спасительницы. Какой уровень ярости нужен, чтобы разрезать человека на куски, да еще вот так, методично, с лазерной точностью, презрев законы биологии и здравого смысла? Будь я этим ребенком, захотелось бы мне тоже порезать Акиру на куски? Ее считали бессердечной, и кто знает, на что способна в гневе дочь, несущая половину ее генов. Впустила бы Акира ее в свой дом на океанском дне? Может быть, Аскалон Ли – ее настоящее имя.

1.Аденозинмонофосфат (здесь и далее прим. переводчика).

2.Тропические хижины.

Бесплатный фрагмент закончился.