Читать книгу: «Обстановка меняет людей»

Глава 1

Обстановка меняет людей, или, во всяком случае, может их изменить. Открывает естество, показывает их настоящих. Но не какая-то стрессовая ситуация, а обстановка расслабленности, естественности, ни к чему не принуждающая. С этим можно поспорить, ведь кто-то скажет, что именно стрессовая ситуация проявляет скрытые внутренние особенности личности, те что спрятаны под маской повседневности. Но я считаю иначе, полагаю, данная точка зрения имеет право на существование. И это есть хорошо, в любой ситуации, будь с тобой рядом хорошие, порядочные добрые люди, или же подлые, завистливые, в общем любые. При любом раскладе это поможет тебе в будущем – либо ты хорошо проведешь время с пользой для души, либо ты получишь опыт общения с неприятными тебе людьми, и будешь знать с какой стороны к ним подойти, и стоит ли вообще завязывать с такими беседу.

Некоторых людей такого рода свободная обстановка смягчает, даже самых черствых и сложных личностей, иных же загоняет глубже в свои и без того тяжелые мысли, но всё же при этом показывая кем является человек не на поверхности, а под той самой маской повседневности. Сам того не осознавая человек своими высказываниями, поведением, жестами приоткрывает завесу своего внутреннего зверя, своих потребностей, переживаний, желаний, проблем. И в таких ситуациях даже обыкновенной непринужденной беседой возможно ослабить груз неуверенности, недосказанности, отчаянности того кто напротив тебя в этом диалоге.

Подобная обстановка, раскрывающая настоящих нас, сложилась однажды со мной в больничной палате, в которой было пять человек. Все находившиеся в палате мужчины были разного возраста и социального статуса, и каждый по-своему интересная, состоявшаяся личность, за исключением одного молодого парня, заехавшего перед моей выпиской из больницы. О каждом из них есть что рассказать. Один сильно храпел, у второго не закрывался рот – жуткий болтун, как мне показалось в начале, третий приветливый, излишне улыбчивый для своей ситуации (об этом позже), четвертый ворчун, каких свет не видывал, пятый я, студент пятого курса технического университета, ну и молодой парень лет шестнадцати-семнадцати, который заехал в палату на смену ворчуну.

Все в этой палате лежали со схожими проблемами: кто-то своим храпом будил весь дом, поэтому пытался исправить это хирургически, у кого-то просто от простуды болела голова и нечем дышать (гайморит обыкновенный), у одного из присутствующих пациентов пропал голос (ну или почти пропал), что не мешало впрочем, болтать без умолку. Я же прибыл в палату с желанием избавится от регулярного насморка и искривленной от рождения носовой перегородкой. Подобная информация упоминается мной в виде исходных данных, чтобы было понятно какие порой темы для разговоров выбирались среди присутствующих, над чем мы подшучивали и от чего отталкивались при первом знакомстве.

Хочется рассказать всё и сразу, так как все были очень интересными со своими увлекательными историями из жизни, но начнём по-порядку.

Итак, я заехал в палату во время преддипломной практики, в то время когда никто не спешил усердно работать над своей дипломной работой, весной, когда мысли совсем о другом. Приятная теплая погода, солнечно, все понемногу снимают с себя утепленные куртки и пальто, поутру ласковые солнечные лучи будят на пару с пением птиц, вернувшихся, после холодной зимы, к себе домой. Самое время чаще бывать на свежем воздухе, а не в больничной палате. Но я с этим так долго оттягивал, что решил лучше уж недельку-другую отбыть заточение в больнице, пока диплом мог потерпеть. В палату я прибыл пятым, тем самым максимально её укомплектовав. Помещение её самое обыкновенное, квадратной формы, стены на половину выкрашены в светло-зеленый цвет, высокие потолки более трех метров, прямо с входа в палату наблюдаешь два больших окна. Койки у всех разные. У кого на жесткой опоре с пружинным матрасом, как у меня по началу, у кого на колесах, которые можно зафиксировать. Также в палате у каждого имелась маленькая тумбочка для личных вещей, и что немало важно один холодильник и умывальник, слава богу, не общий на этаже в коридоре, как бывало в некоторых старых больницах. Первый день, это день знакомств, для меня. Все кто там уже находился, знали друг друга, успели познакомиться. Одни уже были прооперированы, другие ожидали своей очереди со дня на день. И сразу ко мне со всех сторон посыпались вопросы, и предположения, почему здесь оказался. Я рассказал свою историю, благо не пришлось повторяться, все были в палате, никто не вышел на анализы или процедуры в этот момент. Выслушав меня, почти все с пониманием и улыбкой на лице покачали головами. Один мужчина, Виктор Николаевич, лет пятидесяти пяти, лежавший справа у окна помог мне познакомиться с остальными, если можно так выразиться. Представил всех. Александра, второго самого молодого после меня, его он назвал тихим ловеласом. Александру было около сорока лет, выглядел он живо, двигался резво, легкая щетина и залысины выдавали его возраст, но улыбка, располагающая к себе и добрый взгляд отвлекали от всего. После того как его представили, Александр заулыбался, но ничего не ответил в своё оправдание. Далее он представил Алексеевича, который был как раз тем, кто попытался его перебить, так как привилегия великого рассказчика была у него, но из-за периодически напрочь пропадающего голоса не смог этого сделать. Алексеевичу было семьдесят пять, это был высокий седой худощавый старик, крупные вены на его жилистых руках говорили о привычке к физическому труду. Он был очень веселым и жизнерадостным, не переставал удивлять молодых медсестер, заигрывая с ними, и нас своими забавными приключениями молодости. Тогда я впервые увидел такого по-настоящему живущего человека. И сейчас по-прошествие более десяти, лет понимаю, что в этом пожилом человеке было больше жизни и энергии чем в большинстве моих ровесников, 30-ти летних. Он заряжал нас всех, веселил. На каждую тему для разговора у него была своя история из жизни, которой он с радостью делился, а мы с удовольствием выслушивали его, порой забывая, к чему заводили сей диалог. Так же Виктор Николаевич представил ворчуна, о нем ничего особенного сказать не могу, к сожалению даже имени его не помню, отметив лишь его возраст – шестьдесят два года, тучность и ворчливость. В наши беседы он включался не охотно, зато постоянно крутил радио, иногда специально делая громче, чтобы не слушать нашу болтовню. Он не выключал его даже ночью, делая звук минимальным, на однажды сделанное замечание говорил, что так легче уснуть. И никто не был против этого, таким образом, в нашей палате создавалась особая атмосфера перед отходом ко сну. Утром он вставал раньше всех и выключал радио, давая возможность выспаться. А уж когда все открывали глаза, с важным видом добавлял громкости и заставлял слушать свежие новости и прогноз погоды на предстоящий день.

Вот мы со всеми и познакомились вкратце.

Глава 2

Через пару дней пройдя необходимые процедуры для подготовки к операции, я уже так раззнакомился со всеми, что казалось, будто прошли недели, а то и месяцы нашего пребывания в палате.

Распорядок дня был следующим: все просыпались, слушали радио, выполняли водные процедуры – кто-то просто чистил зубы и умывался, двое из нас, а именно Виктор Николаевич и ворчун, начисто выбривали свое лицо, так, будто готовясь к свиданию или к выступлению перед важной публикой. Далее следовал завтрак, у каждого свой. Кому-то приносили друзья и родственники сухой перекус и фрукты, кто-то довольствовался больничной едой. После этого, обычно, одного из нас ожидала операция, а других анализы крови и послеоперационные процедуры. Все эти мероприятия растягивались по-разному, поэтому вновь, вместе в палате мы собирались уже после обеда, ближе к ужину. У каждого было достаточно свободного времени, и проводили мы его тоже по-разному. Я, например, читал сборник рассказов, любимого мною на то время автора. Ворчун был увлечен газетой и кроссвордом к ней прилагающимся, Алексеевич травил байки Виктору Николаевичу, если в этот день голос его не сильно подводил, Александр же, единственный из нас не упускал возможности провести как можно больше времени на улице, на территории, прилегающей к больнице. В первый раз я увидел Александра за окном, идущего по тропинкам сквозь заросли кустарников и небольших деревьев одного. Впереди этих тропинок была более просторная местность с высокими дубами и кленами, ведущая к реке. Мне стало интересно, почему он при первой же возможности туда уходит гулять один и я спросил Виктора Николаевича об этом. Но тот не сразу ответил мне прямо. Как оказалось, Александр был вдовец с двумя малолетними детьми.

– У него умерла жена – сказал Виктор Николаевич. – И не так давно. Когда я спросил с кем сейчас твои дети, пока ты в больнице, он не смог мне внятно ответить, что-то вроде – Родственников у нас практически нет, мы остались сами по себе.

– Так значит, он уходит, чтобы побыть наедине? – спросил я.

– Вовсе нет – уже с улыбкой отвечал Виктор Николаевич. – Есть тут, в отделении, одна Наташа, с которой они сблизились за короткий промежуток времени. Вот с ней-то он и ходит погулять к реке. Ты забыл, как я его представил?

– Тихий ловелас – понимающе ответил я.

– Да, именно. Горе горем, а он довольно быстро, по моему убеждению, понял, что нужно двигаться дальше. Пока дети ещё маленькие, возможно, им будет легче, перестроится на новую маму, как бы плохо это не звучало – с серьёзным и немного задумчивым взглядом проговорил Виктор Николаевич, глядя в окно, полусидя на своей койке.

– Он молодец, не падает духом. По-крайней мере не показывает этого – заметил Алексеевич. Дай бы бог, чтобы у них всё хорошо сложилось.

Мысленно я поддержал обоих, в их высказываниях и пожеланиях. Но после, когда увидел их вместе, Александра с Наташей, засомневался в благоприятном исходе их увлечения друг другом. Позже все подтвердилось, оно действительно было мимолетным. Со стороны Наташа казалась очень застенчивой и скромной, этакой серой мышкой, Александр же, напротив, был весельчаком, постоянно улыбался, и притягивал к себе людей своей открытостью. Наташа была в отделении в связи с операцией по пластической хирургии. Ей исправили ранее оттопыренные уши, и сейчас наблюдали, вероятно, чтобы всё заживало, как следует. Возможно, поэтому она так стеснялась, так как исправляла незначительный природный дефект.

Все видели, что Саше наплевать по какой причине она здесь оказалась, он был так увлечен ею, что забывал сходить на ужин или опаздывал на процедуры, болтая с ней на свежем воздухе, под мягкими весенними лучами заката, или приглашая её на утреннюю прогулку в тишине от больничной суеты.

Все в нашей палате, включая ворчуна, наблюдали из окна, как они под руку уходили за территорию больницы, чтобы провести время наедине, подальше от завистливых взглядов медперсонала. Хотя порой они забывали, что с ними, в холе отделения, находится кто-то ещё. Приходя с вечерней прогулки, либо договариваясь утром о предстоящей встрече, легко касаясь руками друг друга и страстно глядя в глаза шептались совсем как школьники, предвкушая первый поцелуй. Так что, да, Александру удавалось убрать стеснение с её лица. Возможно, он умело ласкал её слух комплиментами, давая ей услышать именно то, что она ожидала, а возможно просто своим обаянием и душой нараспашку, искренностью в глазах и действиях. Ведь все, кто находился в отделении, будь то врачи, приходящие медсестры из других отделений или санитарки, все ему улыбались в ответ. Будто чувствовали, что от этого человека не стоит ожидать подвоха, он не обманет, не имеет злого умысла, он такой как есть, каким его видит каждый – добряк с израненной душой, не опустивший руки.

Чем Наташа его заинтересовала не ясно. Выглядела непримечательно, если не считать повязки на голове прикрывающей уши, как у солдата контуженого в бою. На вкус и цвет, конечно, все фломастеры разные, как говорится, но многие из нас, лежавших в палате, обратили на Наташу внимание, только после того, как Александр впервые вышел вместе с ней на прогулку. Роста она было среднего, кожа светлая, если не сказать бледная, светло русые редкие волосы, из тех, что никакой причёской не исправить и не придать товарного вида, светлые серые глаза вида испуганного котёнка, не понимающего окружающей обстановки. Мы так и не поняли, что он в ней нашёл. Быть может его привлекали такого рода женщины, тихие, спокойные и покорные, может искал чертенка в этом омуте, а может и нашёл. Расспрашивать Александра не брался никто, лишь однажды Виктор Николаевич, попытался скаламбурить:

– Ну как, Саша, уже виднеется на горизонте тот священный грааль, или твоя избранница неподступна?

– Зря вы думаете, что она всегда так невзрачна и спокойна, как с большинством не знакомых людей. Она достаточно весёлая умеет поддержать разговор, просто не каждому открывается. Все мы разные – как обычно, без всяких обид, спокойным и уверенным голосом отвечал Александр.

– Я не об этом вообще-то – с усмешкой добавил Виктор Николаевич, – ну да ладно.

– Значит вам интересно вместе, и ты не просто собрался залезть к ней трусы? – как обычно, не скромничая, вклинился Алексеевич, чем вызвал резкий взрыв естественного смеха у каждого из нас.

– Она интересная и не простая личность – продолжал Александр, – работает экономистом в какой-то государственной организации, не запомнил в какой. Мы разговариваем на любые темы, правда все чаще сводится к детям с моей стороны. Вероятно потому, что я отвык так долго быть без них.

– А она, как, есть дети, ведь не девочка уже? – перебил Алексеевич.

– Нет, детей нет. Наверное, не сложилось, да я и не особо вдавался в эту сторону её жизни. Нам просто хорошо проводить время вместе.

На этом и закончили, и более не возвращались к подробностям увлечения Александра. Радовались за него, и хочется верить, что никто не задавался вопросами, как же так, не молодая, без семьи и детей, ни разу не была замужем, как отнесутся маленькие дети к этой женщине, если Александр решит сблизиться и познакомить их, или как она будет относится к чужим детям, не имея своих, ведь она не знает, что такое быть матерью. Пожалуй, достаточно было того, что этим взрослым людям хватает обыкновенного присутствия друг друга в их жизни, этого нового приятного знакомства, ни к чему каждого из них не обязывающего.

Конечно же, мы наблюдали за развитием их отношений, насколько это вообще возможно, находясь в одной палате около двух недель. Но не вмешивались. Видели горящие глаза Александра, после встреч с Наташей, но не редко и глубокий задумчивый взгляд в никуда, который мог сказать о многом, возможно, это осознание неизбежного расставания, мимолетности увлечения, скоротечности жизни, понимаю серьезной ответственности перед детьми. И все это было более чем естественно.

Глава 3

Помимо новой влюбленности одного из нас, в палате царила атмосфера бесчисленных жизненных историй, баек из уст сторожил той или иной профессии, которой, по словам каждого, была отдана большая часть жизни. Виктор Николаевич, например, был исключительным технарем, с детства он помогал родителям и старшим братьям по хозяйству, проживая в сельской местности, много раз самостоятельно перебирал свой мотоцикл, на котором вечерами покорял представительниц прекрасного пола, при этом отлично успевал в школе. Он был старательным во всем, усердным и усидчивым, добивался поставленных целей в юношестве, что и помогло ему на фоне многих сверстников, оставшихся в селе, выбраться в люди, как он сам замечал. С техникой Виктор Николаевич был на Ты, поэтому и выбирать между учебными заведениями после школы не видел смысла. По образованию он механик. Какое-то время поработал в колхозах, но быстро понял, что хочет большего, познавать технологии, которые чаще внедрялись на крупных заводах в городах, быть полезным не на периферии, а в самой гуще событий, в городе. Где жизнь насыщеннее, перспективнее. Множество историй и сравнений мы слышали от него касательно этого контраста – жизни на селе, и «новой» в городе. Виктор Николаевич много рассказывал о бесперспективных людях, с которыми ему приходилось работать в селе, как в качестве руководителя, так и подчиненного. По его словам таких людей объединяло отсутствие стремления к познанию, к развитию, что ему было в тягость каждый день даже находить общий язык в повседневных беседах.

– Несомненно, такие люди очень полезны, в качестве подчиненных наемных работников, которые беспрекословно выполняют поставленные им задачи, которые верны своему делу, знают, за что получают оплату, но в тоже время совсем не ценны как сотрудники, с которыми можно достичь более высоких целей, таких как – стать лучше других в своей отрасли, пробовать и не боятся внедрять новое, экспериментировать. – с огнем в глазах, очень серьезно пояснял Виктор Николаевич.

– Как быстро вам удалось распознать таких людей в своих коллегах, – вклинился я в его рассказ – много ли опыта они вам дали?

– Ты знаешь, довольно таки быстро. Возможно не более трех лет. Множество спецтехники, устройство, принцип её работы, я знал сразу после выхода из техникума. Поэтому, задачей оставить меня в дураках для тех, кто уже работал лет по десять-пятнадцать, было довольно сложной. А вот лет трех мне хватило для налаживания человеческих взаимоотношений в коллективе, когда сперва ты работаешь со всеми в одной упряжке так сказать, а через полгода, ты уже руководишь ими. Вот тут и приходилось изворачиваться первое время.

С такими узкомыслящими, как он их называл, людьми можно лишь ставить планы выполнить пятилетку за четыре года, банальными переработками, и поощрениями за это ввиде отпусков, отгулов, премий, грамот и медалей. Виктору Николаевичу же хотелось, что он и получил, пойдя дальше – инноваций, новшеств, которые были не просто облегчили труд, но вовлекли бы большее количество энтузиастов, заразили остальных покорять вершины технического прогресса. А на селе он не получал должной поддержки со стороны коллег, которые и выполняли и перевыполняли план, оказываясь на том же месте, просто крепче закрепившись за свое рабочее место, или максиму поднявшись на ступеньку выше (что для некоторых казалось пределом мечтаний). И детей своих он старался воспитывать примерами из личной жизни, давая им право выбора, но искренне не понимая, как можно упускать возможности, находящиеся у их ног. Потому как у него не было этого, ему приходилось добиваться и искать новые пути к личному развитию, в то время, как у современного поколения есть все инструменты, но нет желания научится ими пользоваться. У нас даже завязался спор, я отстаивал позицию:

– Не стоит наседать на детей, и заставлять их быть лучше родителей, это не всегда работает, если вы действительно желаете лучшей жизни, своему чаду, чем была у вас.

– В этом и есть смысл, что наши дети должны быть лучше нас, лучше своих родителей во всем – с жаром и некоторым негодованием высказывался Виктор Николаевич. – Ведь у них есть лучший старт для роста, возможность получить отличное образование, заработать себе репутацию, не думать о том, где искать жилье, когда родители своим трудом смогли построить дома и квартиры. У детей уже есть свой угол, только расти и двигайся вперед к большим вершинам.

– Здорово, когда ты можешь не задумываться о многом и приходить в теплый уютный дом, в любое время, пользоваться благами, которые тебе дают родные. – не унимался я в свою очередь. – Но откуда в таком случае взяться энтузиазму, стремлению к лучшему, когда у тебя уже есть многое, дом, одежда, пропитание, и ты не особо тратился на все это, а то и вовсе не знаешь им цены? Просто смотря на родителей и слушая их рассказы, как тяжело этого было добиться, не получится построить фундамент для личностного роста. Стоит попробовать многое с нуля, самому, не ожидая, поддержи каждую минуту. Нужно давать свободу выбора своим детям. Хотя бы потому, что это вы захотели ребенка, а не он желал родиться. То, что вы произвели на свет это чудо, не означает, что нужно лепить из него ту личность, до которой не удалось дорасти самим. Это не значит, что он будет вашей игрушкой, и не стоит указывать как ему или ей жить, необходимо показывать все возможные стороны человеческих взаимоотношений, давать почву для размышлений и учится жить заново, вместе в новых реалиях, познавать со своим ребенком с малых лет этот прекрасный мир.

– В чем-то я с тобой соглашусь, – сказал Виктор Николаевич, внимательно выслушав мои доводы, но по большей части придерживался своего, – нельзя чтобы ребенок своим нежеланием расти как личность, быть во всем умнее своих родителей унижал их, ведь благодаря ним он появился на свет.

Таким образом, каждый из нас остался при своем мнении, не обидев при этом собеседника.

Не смотря на различие в таких, как мне казалось, важных вещах, я всегда с удовольствием его слушал, как слушал и Алексеевича, хотя это не всегда было легко из-за его слабого голоса. Он великолепно разбавлял обстановку, всегда находил какую-нибудь забавную историю из своего детства или юношества, практически на каждую тему, а порой даже и мимо темы. Видимо замечал, что разговор становится уж очень не веселым, и скучным, тогда он резко вворачивал что-то вроде:

– Это что, видели бы вы как я в 14 лет, спер лодку у соседа ночью… – и давай своим хриплым и пищащим одновременно голосом рассказывать небылицы, приправляя изредка отборными ругательствами, таким образом, уводя разговор совсем в другую сторону.

Умел он нас всех развеселить, человек, который прожил уже много лет, повидал и поучаствовал в самых разных ситуациях. Каждый его рассказ заканчивался каким-либо наставлением, пусть порой и шуточным, пусть совсем не уместным, учитывая то с какой темы мы начали, но все же жизненным, настоящим, от мужчины, в 70 с лишним лет, очень энергичным, и заряжающим своим оптимизмом. Даже сложно представить, как он заряжал свою компанию в юности, каким был задорным в 25 лет, скольких девушек охмурил обаянием и улыбкой, не сходящей с его лица. Даже находясь в больнице, в таком преклонном возрасте, он не падал духом, казалось, и не особо напрягался, о причинах и последствиях, пропавшего голоса.

Алексеевич был не городским, человеком из деревни, ростом выше среднего, худощавого телосложения, но жилистым. Не помню, чтобы за все время к нему кто-то приходил из родных или близких. Видимо нелегко было добраться до города, чтобы просто проведать старика, поэтому он периодически сам звонил родне, пусть разговор и длился недолго по понятным причинам, ведь голос то и дело совсем пропадал. Ещё очень забавно было наблюдать, как Алексеевич спорит с Виктором Николаевичем. Алексеевич с высоты прожитых лет, к тому же, как было слышно из его речи, был человеком, что называется, начитанным, пытался научить младшее поколение, разъяснить, как ему казалось непоколебимые – проверенные поколениями позиции в том или ином вопросе.

– Да куда тебе, Витя, знать прочнее тот камень, которым я сарай сложил, или кирпич на заводе сделанный для твоего гаража? – наседал в очередном споре Алексеевич – вон, можешь заехать после выписки и посмотреть, как он выглядит. А построили мы его с моим дядькой, нынче покойным, тридцать лет назад.

– Да не спорю я, что вы строитель от бога, – с улыбкой, но вполне серьезно отвечал Виктор Николаевич – вероятно вы выбрали удачный камень, и уложили его очень ровно. Но технологии не стоят на месте, вряд ли кирпич хуже камня.

Виктор Николаевич со своей стороны был скорее неуклончивым, ему сложно было отойти от своей позиции и взглянуть на вопрос с другой стороны. И совершенно неважно о чем они вели спор, будь то выбор между вышеупомянутыми материалами для постройки гаража, сарая, либо тем в чем хранить сбережения, или в обращении с противоположным полом. Как бы ужасно не было, забавен сам факт слышать этот осипший, пропадающий голос в оживленном споре. Иногда Виктор Николаевич позволял себе высказывать свою точку зрения громче, тем самым просто перекричать старика в споре, но все же, вовремя останавливался и даже замолкал, чтобы Алексеевич мог передохнуть и спокойно высказать свои мысли на животрепещущую тему. Разница в возрасте между этими людьми была порядка пятнадцати лет, и поэтому было интересно послушать каждого из них, узнать их позицию в самых разных вопросах.

Глава 4

Посетителей у всех нас было мало, поэтому мы были предоставлены сами себе, или друг другу. Постепенно одного за другим выписывали, потому как выздоровление и наблюдение после столь не сложных операций проходило быстро. Ворчун выписался первым, вышел из палаты, так же как и присутствовал в ней, без лишних разговоров, практически незаметно. Очень быстро собрал вещи, их было не много. Толком и не попрощавшись со всеми, лишь промямлив – «Ну, бывайте». Всем даже как-то не привычно стало, некому крутить радио, а так как сам прибор был моим, то управление музыкальным настроением в палате единогласно было принято передать мне.

– Только одно уточнение – не включать его на всю катушку по утрам, иначе имеется риск утилизации радио посредством недолгого полета из окна, – так мне было сказано Виктором Николаевичем.

С чем я, конечно же, согласился, так как сам был не в восторге от такого рода пробуждения. Практически сразу, через день, выписался и Виктор Николаевич, разумеется, пожав всем руки, и пожелав скорейшего выздоровления. Он передал мне свою койку, у окна, чему я был, несомненно, рад. Моя была у входной двери и слишком мягкой, а я уже давно привык к жесткой постели. Александр в свою очередь занял койку ворчуна, хоть и ненадолго. Так мы остались втроем. И теперь я стал теми свободными ушами, которые слушали нескончаемый поток историй Алексеевича. На следующие сутки после выписки Виктора Николаевича на место ворчуна в палату заехал парнишка, практически в полночь. Ему было не до знакомств так как, испытывая острые боли большую часть первых суток просто спал под воздействием болеутоляющих препаратов. На следующее утро, познакомившись с ним, мы поняли, что собеседник этот не из нашего круга. В семнадцать лет не так интересно слушать байки старика, когда все друзья в это время гуляют с девчонками, проводят время куда как веселее и разнообразнее. К тому же в разговоре он не стеснялся употреблять много нецензурных выражений, почтенный возраст Алексеевича его нисколько не смущал. Но, после одного довольно резкого замечания со стороны самого старшего в палате, он исправился, и даже если случайно вставлял в свою речь ругательства, извинялся, при этом было очевидно, что ему неловко из-за своего скудного словарного запаса. Очень быстро он тоже проникся к Алексеевичу, и с, все большим интересом, слушал его, с радостью расспрашивал подробности очередной смешной или поучительной жизненной ситуации.

Александр выписался через день после того как парнишка прибыл в нашу компанию. Пожал всем руки, улыбаясь во все тридцать два зуба, дав наставление каждому: Алексеевичу, чтобы сильно не душил нас и хоть немного замолкал, а нам, чтобы все же уважали его возраст и с терпением относились друг к другу.

– Рад был, с вами познакомится, надеюсь если и встретимся, то точно не в таких условиях – такими были его слова, когда он поспешно выходил из палаты, нужно было ещё повидаться с Наташей, и вероятно договорится о встрече вне больницы.

Позже, примерно через две-три недели я видел его, гуляющего вдоль набережной с новой подругой, Наташа видимо стала не интересна. И, если честно, у меня сразу поменялось мнение о нем. Раньше я предполагал, что это скромный парень, который ищет новую спутницу жизни, и в свои сорок лет верит в настоящие чувства. А теперь же, мне виделось иное. При новой встрече я увидел Александра в роли этакого гуляки, который ищет новых ощущений. Хотя не исключаю, что и это мнение ошибочно. Возможно, человек просто запутался, в том, что ему нужно от спутницы, завышены ожидания, больше требований в этом возрасте и сложившейся ситуации, чем это было в двадцать пять лет.

Это был один из многих людей, которые повстречались мне в жизни, со своей судьбой, безумно интересной и многогранной, как и у каждого из нас. Важно, какой урок мы выносим из каждой новой встречи, нового знакомства, останется ли человек в памяти надолго, или, если эта встреча была не значительна для нас в тот момент, он сотрется из памяти как опавшие листья уносит ветер или дождь сбивающий пыль с дорог. Для меня же этот человек остался небольшой загадкой. На первый взгляд ничего примечательного, подобных судеб мы можем встретить множество, одинокий отец двух детей, или женщина, оставшаяся вдовой, и пытается устроить свою жизнь и жизнь своего чада как можно лучше, и скорее забыть или ослабить боль утраты. Но Александр был не познан для меня как личность, описывая его, я так и не понял каков он на самом деле. Страдалец с двумя детьми, ищущий скорую замену своей умершей жене, в первую очередь не для себя, или все же легкомысленный легко справляющийся с бедами, взлетами и падениями в этой жизни человек. В тот период моей жизни, это, однозначно было интересное знакомство, дающее пищу для размышлений.

И когда он выписался из палаты, нас осталось трое. Теперь уже Алексеевич все чаще общался со мной, при этом с удовольствием слушал, а не как прежде говорил без умолку. Историй настолько веселящих и разнообразных как у него в моем арсенале было значительно меньше. Больше я рассказывал о себе, своем детстве, о местах в каких успел побывать. Ему, например, интересно было узнать, откуда я родом, кто мои родители и другие родственники. Он пытался найти знакомые имена, фамилии, названия деревень или городов где жила моя родня когда-либо. Как оказалось, Алексеевич, умеет слушать. Он с удовольствием внимал моим рассказам из детства, о тех временах, когда проводил лето в деревне, как знакомился с сельским бытом. Его забавляли мои незамысловатые истории, детские рассказы, он видел и чувствовал, с каким теплом я вспоминаю те или иные события своего детства, своих дальних родственников, памятные события, которые навсегда останутся в моем сердце, давал мне высказаться, поностальгировать, и казалось, все понимал. При этом не перебивал, с улыбкой дослушивал мой рассказ, и лишь в конце добавлял что-то вроде: – «Здорово! Прекрасное было время, правда! Никогда не забывай это, такие воспоминания всегда будут греть тебе душу!» Или – «Ты настоящий счастливчик, сейчас мало детей могут похвастаться таким насыщенным детством!» Признаюсь, это было очень приятно. Я как будто разговаривал с ровесником, а ведь между нами была разница почти в полвека. Изредка к нашим беседам подключался новобранец нашей палаты, молодой парень, имя которого я так и не вспомнил. Он мог очень коротко добавить какую-нибудь ситуацию из своей жизни, якобы говоря – вот и у меня было подобное, было весело, почти как у вас.

Но вот наши беседы стали редкими, так как Алексеевича стали чаще забирать медсестры для очередных анализов, процедур. И в один из таких дней, в палату к нам зашел не только лечащий доктор, но и какой-то новый, из другого отделения или больницы, я так и не понял. И вместе с медсестрой в нашем присутствии сказали, что его переводят из этого отделения. Алексеевич сначала отшутился, мол, что местным специалистам никак не определится с моим лечением, слабо помогают ваши методы. Но позже когда его попросили выйти с ними в коридор, он немного занервничал, хоть и старался не подавать виду. Мы с пареньком переглянулись, и не поняли, в чем тут может быть дело. Спустя несколько минут Алексеевич вернулся в палату с медсестрой, которая подождала пока он соберет свои немногочисленные личные вещи, видимо, чтобы проводить в другое отделение. И вот тут я впервые увидел нашего жизнерадостного рассказчика с таким поникшим лицом, пустым взглядом, будто что-то внутри у него оборвалось. На мгновение он очень помрачнел и выглядел теперь уже действительно семидесяти пяти летним стариком. Создавалось ощущение, что большая часть его энергии покинула это худое тело, глаза больше не светились страстью к жизни, в них не было больше того огня, которым он заражал каждого, кто был с ним знаком, движения его рук казались автоматическими. Только что этот полный жизни, не смотря на свой возраст, несомненно, крепких духом пожилой мужчина рассказывал нам интереснейшие поучительные и забавные истории, и спустя несколько мгновений вся тяжесть жуткой новости отразилась в его глазах. Казалось, его подменили на ветхого старика, который доживает свои последние дни. Он медленно собрал свои вещи, не глядя в нашу сторону. И только уходя уже в дверях повернулся и сказал:

– Выписывайтесь скорее, слышали! Нехрен здесь делать, нечего лежать в этих больницах.

Я успел спросить, подбежав к нему:

– Куда вы Алексеевич, выписывают?

– Нет, им не понравились мои анализы, переводят в онкологию.

И с этими словами, пожав мне руку, немного улыбнувшись уголком рта, он вышел вслед за медсестрой.

Я сразу понял, что дела его очень плохи, если выписали и перевели так скоро. Проникнувшись к этому пожилому человеку, было невозможно просто попрощаться и не думать о дальнейшей его судьбе. К вечеру я разузнал у медсестры, что диагноз безрадостный, это был рак и на поздней стадии. Было очень жаль Алексеевича, последние дни он стал даже лучше говорить, голос практически не пропадал, хоть и оставался тихим и свистящим. Он наделся на скорую выписку, но жизнь распорядилась иначе. В тот раз я впервые услышал и увидел от, вроде бы абсолютно незнакомого мне человека, реакцию на страшный диагноз. Сложно передать эмоции от услышанного, никому такого не пожелаешь. Даже парниша был в шоке:

– Как так, ведь он просто потерял голос, мы ведь все в ЛОР отделении, – он не мог найти слов, также как и я.

Мы переживали за Алексеевича, и до конца дня практически молчали, даже есть не хотелось. Радио было выключено, мы погруженные в себя, ходили на процедуры, уколы, сидели у окна, либо слонялись по коридору отделения.

Через день парнишка перелег на койку Алексеевича. Я сказал, что завтра меня выписывают, и пожелал ему скорейшего выздоровления. После выписки я рассказал эту грустную историю своим родителям и некоторым друзьям, но никто, конечно же не мог оценить, представить, и полностью прочувствовать тот момент, который наблюдали мы.

Глава 5

Хочется верить, каждого из нас, сложившаяся обстановка изменила. Повлияла на нас, на наше мышление, наши действия в новой компании, с малознакомыми людьми. Возможно, этого нельзя исключать, многие довольно быстро забудут события тех двух недель проведенных вместе в больничной палате. Но также возможно, кто-то будет меньше сторонится людей, станет более общительным, поймет, что дружеский диалог в нужное время как бальзам на душу. Для некоторых эти две недели станут одним из самых приятных воспоминаний, когда пятеро мужчин самых разных возрастов очень весело беседовали, разговаривали на одном языке, как ровесники. Да, это был отличный опыт общения и данная обстановка – взаимопонимания и открытости, которая царила в нашей больничной палате хоть на время, но изменила каждого из нас.