Читать книгу: «Идеальное совпадение»

ОТ АВТОРА

Все имена, персонажи, события и описанные ситуации являются результатом художественного вымысла автора. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями носят случайный характер.

В тексте произведения могут упоминаться социальные сети и интернет-платформы исключительно в целях художественного повествования и раскрытия сюжета.

Компания Meta Platforms и принадлежащие ей социальные сети Instagram и Facebook признаны экстремистскими организациями и запрещены на территории Российской Федерации. Упоминание данных ресурсов в произведении не является их рекламой, продвижением или призывом к использованию.

ГЛАВА 1

Эта история родилась из моей любви к романтическим комедиям нулевых — тем самым, где герои ненавидят друг друга ровно до тех пор, пока не влюбляются. И да, турбулентность там обычно начинается не в воздухе.

Taylor Swift – I Knew You Were Trouble

Скарлетт

В современной жизни хватает раздражающих мелочей: медленный интернет, видео, которое никак не грузится, ливень и зонт, выворачивающийся наизнанку в самый неподходящий момент, человек, намеренно спойлерящий финал книги или фильма, отчаянный рывок к поезду метро или лифту — ровно за секунду до того, как двери захлопнутся перед носом.

Мелкие неудобства. Типичные проблемы благополучной жизни, если угодно.

А потом ты садишься в самолёт и понимаешь: твоим соседом на восьмичасовом рейсе домой оказался не кто иной, как заклятый враг и соперник со школьных времён.

Идеальное завершение поездки в Лондон и моего первого отпуска за последние пять лет. Сарказм, разумеется.

Это могло бы стать началом моей собственной романтической комедии. Я могла бы сидеть рядом с милым незнакомцем. Мы болтали бы ни о чём, слегка жаловались на жизнь. Началась бы турбулентность, я схватила бы его за руку, а потом, конечно же, «случайно» уснула бы у него на плече. После посадки мы разошлись бы в разные стороны, но судьба — наглая, настойчивая и явно без чувства меры — продолжала бы сталкивать нас в самых неожиданных местах.

Но у вселенной, как обычно, был план похуже.

Я опускаюсь в своё кресло, и взгляд невольно скользит к темноволосому мужчине рядом. Он полностью погружён в чтение газеты. Она закрывает половину его лица, но одного профиля достаточно, чтобы у меня на секунду сбилось дыхание.

Карие глаза. Тёмно-каштановые волосы. Линия челюсти, за которую, вероятно, где-то вручали отдельную генетическую премию.

Лицо с большой буквы — из тех, что заставляют задержать взгляд, даже если ты прекрасно знаешь: за красивой упаковкой может скрываться человек, созданный исключительно для того, чтобы портить тебе настроение.

Эйдан Синклер.

Казалось бы, карма за восемь лет могла бы сработать. Но нет. Вот он, во всей своей безупречности: в тёмно-синем костюме, сидящем так, будто его шили прямо на нём. Плечи, грудь, идеальная посадка — всё выглядело слишком собранно для человека, которому предстояло провести восемь часов в воздухе.

Разумеется, он из тех людей, кто надевает полноценный костюм даже на перелёт. Резкий контраст с теми пятью слоями одежды, которые я в спешке натянула на себя.

Почему на мне пять слоёв, спросите вы? Всё просто: при регистрации выяснилось, что мой багаж превышает норму веса. А я человек принципиальный. Платить дополнительный сбор или что-то выбрасывать? Ни за что.

Поэтому сейчас я выгляжу так, будто пытаюсь побить рекорд Джоуи из «Друзей»: «А можно ли надеть ещё больше одежды?» Это не самый элегантный образ в моей жизни, но я всегда считала, что мода — способ самовыражения. И прямо сейчас моя одежда довольно честно выражает тот хаос, в котором я оказалась.

Но это уже детали.

Я краем глаза наблюдаю, как Эйдан переворачивает страницу газеты. Он до сих пор не посмотрел в мою сторону. Не повернулся. Не подал ни малейшего признака, что знает: рядом с ним сижу я.

Возможно, он меня не заметил. Возможно, заметил, но не вспомнил. Всё-таки мы не виделись восемь лет. А может, просто делает вид, что меня не существует.

Любой вариант звучит оскорбительно правдоподобно. И поскольку у меня, очевидно, есть талант собственноручно закапывать себя в могилу, я первой нарушаю тишину.

— Эйдан Синклер, какая встреча, — начинаю я, щедро приправив голос сарказмом. — Что читаешь? «Как быть самовлюблённым придурком: курс для начинающих»?

Эйдан наконец опускает газету и поворачивается ко мне.

На пару секунд на его лице появляется растерянность. Взгляд скользит по моему лицу, затем — ниже, по моему пятислойному шедевру вынужденной моды. Потом он приподнимает бровь.

Узнал.

— Скарлетта Митчелл, — усмехается он. — Боюсь разочаровать, но нет. На самом деле я читаю «Как справляться с раздражающими людьми: продвинутый уровень». Удивительно своевременно, кстати.

Вот оно.

Одно лишнее «а» — и восемь лет тишины мгновенно схлопываются до размеров школьного коридора.

— Скарлетт, а не Скарлетта, — однажды поправила его я.

— Конечно, Скарлетта, — ответил он тогда с той самой ухмылкой, за которую, я уверена, в аду выдают отдельные бонусы.

Придурок.

Я никогда не считала себя конкурентным человеком — до тех пор, пока не перешла в Оукридж Хай и не встретила Эйдана Синклера. Он умел превращать в соревнование всё: дебаты, школьные проекты, уроки физкультуры, даже очередность у кулера, если очень постараться. И, разумеется, ему нужно было победить. Почти каждый чёртов раз.

Иногда я всё же его обыгрывала. Редко. С огромным трудом. И, как правило, после этого он находил способ сделать вид, будто победа была либо случайностью, либо результатом вмешательства высших сил.

Эйдан Синклер стал проклятием моего школьного существования. Он не брезговал ничем, если это помогало ему добиться своего. Даже флиртовал с девчонками, чтобы заполучить их голоса на выборах президента класса.

В тот день, когда я узнала, что он уезжает из Нью-Йорка в Великобританию, я поставила «Party in the U.S.A.» Майли Сайрус на повтор и слушала её так долго, что соседи, вероятно, тоже почувствовали моё освобождение.

— Ой, как мило, — усмехаюсь я, возвращаясь в настоящее. — Но я удивлена, что единственный и неповторимый Эйдан Синклер летит бизнес-классом, а не первым. Что случилось? Семья перекрыла финансирование?

— Твоя забота о моём благополучии трогательна, — спокойно отвечает он. — Но, если удовлетворить твоё очевидное любопытство, то нет.

Я машинально прикидываю, хватит ли огнетушителя в салоне, чтобы потушить его пылающее эго.

Вряд ли. Даже десяти было бы мало.

— Знаешь, казалось бы, ссылка в Лондон должна была немного тебя приземлить, — продолжаю я. — Но, думаю, скорее на этом рейсе внезапно появятся единороги и эльфы.

Его обманчиво тёплые карие глаза встречаются с моими. Эйдан улыбается той самой улыбкой на миллион долларов — слишком спокойной, слишком уверенной и совершенно невыносимой. Потом выразительно постукивает пальцем по циферблату часов.

— Можно было бы подумать, что взросление научило бы тебя управлять временем, — произносит он. — Но, похоже, ты по-прежнему опаздываешь. Как всегда.

Ладно, признаю: я была последней, кто поднялся на борт.

Сначала я мчалась по залам Хитроу, пока из динамиков гремело: «Последний вызов на посадку для Скарлетт Митчелл». Потом пережила тот самый позорный проход по салону, протискиваясь между рядами и чувствуя на себе осуждающие взгляды пассажиров.

Но это не значит, что я обязана дать ему победить.

— Как мило, что ты всё ещё следишь за моим расписанием, — цежу я сквозь зубы. — Ностальгия?

— Скорее рефлекс самосохранения, — невозмутимо отвечает он, снова поднимая газету. — Когда рядом ты, лучше заранее знать, откуда ждать катастрофу.

— Простите, сэр? Мэм? У вас всё в порядке? — рядом с нашими креслами останавливается стюардесса.

— Да, — невозмутимо отвечаю я, указывая на Эйдана. — Этот мужчина представляет угрозу для всех на борту.

— А эта женщина — общественное бедствие, — сухо добавляет Эйдан.

Я прожигаю его взглядом. Эйдан в ответ улыбается — фальшиво, как в рекламе зубной пасты.

Стюардесса, на бейджике которой значится «Линдси», тихо усмехается, явно забавляясь нашим обменом любезностями.

— Мистер Синклер? Он совершенно безобиден, — говорит она и подмигивает ему.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Разумеется. Спустя восемь лет он всё ещё магнит для женщин. Даже на высоте десять тысяч метров.

— Надеюсь, переезд обратно в Нью-Йорк пройдёт удачно, мистер Синклер, — добавляет Линдси уже мягче. — Пожалуйста, дайте знать, если вам понадобится что-нибудь, чтобы сделать перелёт комфортнее.

Сердце у меня ухает куда-то вниз.

Я резко поворачиваюсь к Эйдану.

Какого чёрта? Он возвращается в Нью-Йорк? То есть насовсем?

Эйдан едва заметно напрягается в кресле. На секунду его лицо становится другим: собранным, закрытым, почти чужим. Не нужно быть гением, чтобы понять: он не в восторге от того, что Линдси только что выдала эту новость.

Между нами повисает тишина.

Наконец он прочищает горло и, не глядя на меня, произносит:

— Спасибо, Линдси.

Ситуация вот-вот стала бы ещё более неловкой, но в салоне раздаётся голос пилота с приветственным объявлением, и я почти благодарна за вмешательство.

Линдси уходит, вероятно, готовиться к демонстрации техники безопасности, но не раньше, чем одаривает Эйдана ещё одной кокетливой улыбкой. Он остаётся невозмутимым, будто не замечает.

Интересно.

Я пристёгиваюсь и откидываюсь в кресле, когда самолёт начинает движение. Несколько минут мы катимся по рулёжным дорожкам, потом выезжаем на взлётную полосу. Двигатели набирают мощность, колёса глухо стучат по бетону, и я закрываю глаза.

Во взлётах и посадках есть что-то почти физически неприятное — будто острый нож вонзается прямо в уши.

Когда мы наконец оказываемся в воздухе, я поворачиваюсь к Эйдану.

— Ну и чем ты занимался всё это время? Нобелевскую премию успел получить?

— Конечно, — отвечает он. — Получил Нобелевскую премию и заодно открыл две новые планеты.

— Всего две? Я ожидала большего.

— А ты? Нашла себе новые увлечения, кроме как проливать что-нибудь людям на голову?

Я хмурюсь, сдерживая желание распахнуть иллюминатор и вытолкнуть его наружу.

Спокойствие. Думай о хорошем. Одуванчики. Бабочки. Ромашковые луга.

— Вообще-то да, — отвечаю с приторно-сладкой улыбкой. — Бокс. У меня даже есть груша с распечатанной фотографией твоего лица. Отлично снимает стресс.

Для протокола: это неправда. Но после этого перелёта я всерьёз подумаю о покупке спортивного инвентаря.

Эйдан чуть прищуривается.

— И какое именно фото ты использовала?

Я осторожно оглядываюсь по сторонам, будто собираюсь выдать государственную тайну.

— То самое. Из твоей предвыборной кампании на пост президента школьного совета.

— С дьявольскими рогами, которые ты пририсовала мне в старших классах?

— Именно. Заслужил один золотой балл.

В этот момент самолёт резко проваливается в воздушную яму. Я дёргаюсь в кресле и громко ахаю, вцепившись пальцами в подлокотник.

Эйдан, разумеется, остаётся невозмутимым.

— Ты жива? — сухо интересуется он. — Или нажать кнопку вызова экипажа?

— Со мной всё прекрасно, спасибо за заботу, — фыркаю я. — Хотя, признаться, я бы не отказалась от апгрейда соседа по креслу. Но, видимо, в жизни не всегда получаешь то, чего хочешь.

Я уже готовлюсь к очередной колкости, но Эйдан вдруг не улыбается. Его лицо меняется едва заметно: словно кто-то на секунду выключает в нём привычное самодовольство. Взгляд уходит куда-то мимо меня, пальцы замирают на краю газеты.

— Нет, — говорит он ровно. — Не получаешь.

Его голос звучит ниже обычного, ровнее, и в нём вдруг появляется что-то такое, чему я не сразу нахожу название.

Усталость? Горечь?

Нет. Не моё дело.

Я сглатываю и откидываюсь в кресле. Это всего лишь один перелёт. Через несколько часов я выйду из самолёта и больше никогда его не увижу. И что с того, что он возвращается? Нью-Йорк огромный. Я спокойно останусь в своём маленьком пузыре, а Эйдан Синклер — в своём идеально выглаженном, самодовольном мире.

Вероятность снова столкнуться с ним ничтожно мала.

Решив, что мне срочно нужно отвлечься, я включаю экран бортовой системы и начинаю листать фильмы. Когда в подборке появляется «Реальная любовь», я невольно издаю радостный звук — возможно, чуть громче, чем следовало бы.

Смотрела ли я этот фильм уже тысячу раз? Да.

Выберу ли что-то другое? Нет.

— Не могла бы ты немного умерить энтузиазм? — внезапно говорит Эйдан. — Я вообще-то пытаюсь работать.

Я поворачиваю голову и замечаю, что он уже открыл ноутбук. Конечно. Перед его креслом лежат шумоподавляющие наушники, но пользоваться ими, видимо, слишком просто. Гораздо приятнее испортить мне настроение.

Некоторые вещи действительно не меняются.

— Не мог бы ты немного снизить уровень своей невыносимости? — парирую я. — Я пытаюсь смотреть фильм.

Уголок его губ едва заметно дёргается.

— А ты не могла бы перестать быть занозой в заднице хотя бы на время перелёта?

— Тогда, возможно, тебе стоит обратиться к физиотерапевту.

На его губах появляется самодовольная улыбка.

— В таком случае счёт за лечение я выставлю на твоё имя.

Я раздражённо хмурюсь. Если честно, у меня есть занятия куда приятнее, чем продолжать эту словесную дуэль. Например, вернуться к фильму, где люди хотя бы страдают красиво и под рождественскую музыку.

— Знаешь что? Делай что хочешь. Я больше с тобой не разговариваю.

— Я вижу белый флаг капитуляции.

— Заодно сходи к офтальмологу.

— И счёт тоже на тебя оформить?

— Как скажешь. Лишь бы тебе спалось спокойно.

— Мне казалось, ты закончила со мной разговаривать.

Закатив глаза, я откидываюсь в кресле, вставляю наушники и возвращаюсь к фильму. Краем глаза замечаю, как Эйдан снова утыкается в ноутбук.

Прекрасно.

Я мысленно закрываю вкладку с его присутствием — так же решительно, как закрывают всплывающее окно с сомнительной рекламой, — и отсекаю этот раздражающий фактор.

Следующие три часа проходят почти спокойно. Я досматриваю «Реальную любовь», позволяю себе бокал шампанского и ужин, который внезапно оказывается лучше моих ожиданий: овощи с киноа, жареный лосось и мороженое с сиропом на десерт.

Эйдан всё это время почти не отрывается от ноутбука. Иногда я замечаю движение его пальцев по клавиатуре, короткие паузы, взгляд в чёрный экран, будто он видит там не рабочие документы, а что-то гораздо менее приятное.

Не моё дело, напоминаю я себе.

В конце концов свет в салоне приглушают, и я воспринимаю это как официальный сигнал разложить кресло в полноценную кровать. Устраиваюсь поудобнее, надеваю маску для сна.

Я всегда завидовала людям, которые способны заснуть где угодно. Для меня сон в самолёте, да ещё и среди людей, обычно настоящая пытка. Но сегодня, возможно, виновато шампанское. А может, я просто вымотана самим фактом существования Эйдана Синклера на расстоянии одного подлокотника.

Так или иначе, сон накрывает быстро. И той ночью мне снится мой первый день в Оукридж Хай.

Длинный коридор. Гул голосов. Чужие взгляды. Запах лака для пола и школьной столовой. Я снова стою там — новенькая, слишком собранная снаружи и слишком потерянная внутри.

А где-то впереди кто-то смеётся.

Я не вижу лица, но уже знаю, кому принадлежит этот смех. И по какой-то странной причине голос у меня за спиной шепчет: всё начинается снова.

ГЛАВА 2

Billie Eilish — Bad Guy

Скарлетт

Я снова иду по коридору Оукридж Хай в свой первый день. Люди смотрят на меня, провожают странными взглядами, а я делаю вид, что не замечаю. Подбородок выше, плечи ровнее, шаг увереннее, чем я сама.

Коридор постепенно меняется: сначала становится школьным двором, а потом — спортзалом, заполненным лицами тех, кого я когда-то знала. Вокруг слишком много голосов, слишком много взглядов, слишком много прошлого, которое я вроде бы давно оставила позади.

Двери вдруг распахиваются, и в зал входит темноволосый парень. Сначала его лицо расплывается, но я уже знаю эти карие глаза, эту самоуверенную осанку и этот невозможный талант заставлять всех оборачиваться. Все головы поворачиваются к нему, будто он не школьник, а знаменитость.

— Кто это? — спрашивает кто-то рядом.

Я слышу собственный голос раньше, чем успеваю понять, что говорю:

— Мой парень.

Я резко открываю глаза и возвращаюсь в реальность: самолёт, приглушённый свет, тихий гул двигателей и ровное дыхание пассажиров вокруг.

Странно.

Я несколько раз моргаю, выпрямляюсь в кресле и смотрю на экран перед собой. Два часа двадцать две минуты до посадки в Нью-Йорке, если верить карте полёта. Забавно: мне мерещатся ангельские числа, хотя рядом, возможно, сидит самый настоящий дьявол.

Эйдан всё ещё спит. Его грудь ровно поднимается и опускается, тёмно-каштановые волосы чуть растрёпаны, пиджак снят, ворот рубашки расслаблен. Это, пожалуй, делает его почти человеком. Если бы он умудрился спать в полном костюме, у меня появился бы ещё один веский повод его презирать.

Я смотрю на него на пару секунд дольше, чем следовало бы, и тут же раздражённо отвожу взгляд.

Нет, даже не начинай.

Наверное, именно поэтому мне и приходит в голову абсолютно идиотская мысль: маленькая шалость, ничего серьёзного. Например, нарисовать ему на лице кошачьи усы. Он, скорее всего, даже не заметит.

Я тянусь к сумочке и достаю косметичку. Быстро нахожу подводку для глаз — моё временное оружие против мужского самодовольства. Это мелочно, по-детски и совершенно неприлично для взрослой женщины, которая пытается доказать миру, что способна управлять собственным бизнесом. Но после этого рейса я вряд ли когда-нибудь ещё его увижу, так почему бы не позволить себе маленькую глупость?

Я уже наклоняюсь к нему, когда Эйдан вдруг шевелится. От неожиданности я роняю подводку на пол, неловко наклоняюсь, поднимаю её и, выпрямившись, встречаюсь с его взглядом.

Он смотрит на подводку в моей руке, потом — на меня, и приподнимает бровь так, будто только что получил исчерпывающий ответ на все вопросы.

— Всё та же ты, — бормочет он.

— Разочарование взаимно, — напеваю я и убираю подводку обратно в сумку.

— Ну что, выспалась, растрёпа? — с насмешкой спрашивает он.

Я снова поворачиваюсь к нему.

— Очень. Мне, кстати, приснилось, что я вернулась в Оукридж Хай, а тебя бросили в бассейн с электрическими угрями.

Вторая часть, разумеется, выдумка. Но ему об этом знать необязательно.

— Любопытно, — отзывается он. — Видимо, всё дело в твоём мрачном воображении.

— Только когда это касается тебя, — улыбаюсь я.

Эйдан откидывается в кресле и подпирает подбородок рукой, будто собирается всерьёз проанализировать ситуацию.

— Дай-ка уточню. Сначала у тебя боксёрская груша с моим лицом, теперь тебе ещё и сны про меня снятся. Если бы я не знал тебя лучше, решил бы, что ты тайно мной одержима.

Я стискиваю челюсть.

Господи, какое же у него раздутое эго.

— Какая трогательная попытка выдать желаемое за действительное, — отвечаю я. — Но вероятность этого примерно такая же нулевая, как и твоя личная жизнь.

На его лице появляется тень усмешки.

— Тебя так интересует моя личная жизнь?

— Я бы предпочла смотреть, как сохнет краска, чем слушать об этом.

— Очень мило, Скарлетта.

Я закатываю глаза, но на этот раз не цепляюсь за лишнюю букву в имени. Меня всё ещё интересует другое, и, как бы неприятно ни было это признавать, любопытство оказывается сильнее желания молчать.

— Так почему ты возвращаешься в Нью-Йорк? — наконец спрашиваю я.

Эйдан на мгновение медлит. Совсем коротко, но я успеваю заметить: его взгляд становится осторожнее.

— По делам, — говорит он. — А ты что делала в Лондоне?

Понятно. Тема закрыта.

— Отдыхала, — отвечаю я. — Некоторые из нас действительно любят время от времени расслабляться и ездить в отпуск. Тебе стоило бы попробовать.

— У меня свои способы расслабляться, — невозмутимо замечает он.

Я фыркаю.

— Например? Составлять список людей, которым ты испортил настроение за день?

— Это был бы слишком длинный список, — спокойно отвечает он. — Боюсь, на него не хватило бы памяти в телефоне.

— Удивительно. И у кого теперь мрачное воображение?

Он тихо усмехается, но больше ничего не говорит. Вместо этого снова достаёт ноутбук, открывает его и погружается в работу.

Ну конечно.

Оставшаяся часть полёта проходит неожиданно быстро. И, что ещё удивительнее, между нами больше не звучит ни одной колкости. Возможно, первый шок от встречи со школьным соперником наконец сходит на нет, и мы оба решаем вести себя как взрослые люди.

По крайней мере, временно.

Не успеваю опомниться, как самолёт приземляется в нью-йоркском аэропорту имени Джона Кеннеди. Щелчки ремней безопасности, шарканье ног и глухие удары открывающихся багажных полок резко возвращают меня с небес на землю.

Я встаю и тянусь к своему чемодану в верхнем отсеке, но быстро понимаю: с моим ростом и сегодняшним количеством слоёв одежды это будет отдельное испытание.

Тем временем Эйдан, стоящий напротив, без труда открывает свою полку и снимает багаж. До меня доходит, что в нём почти метр восемьдесят пять. В школе он уже был высоким, но после Лондона, похоже, природа решила добавить ему ещё несколько сантиметров просто для драматического эффекта.

Серьёзно, почему пубертат так благосклонен к самым невыносимым людям?

Эйдан ловит мой взгляд.

— Помочь? — спрашивает он с такой усмешкой, будто уже знает ответ.

— От тебя? Нет уж, спасибо. Я справлюсь.

Он приподнимает бровь.

— Уверена?

— Как никогда, — улыбаюсь я.

— Как скажешь.

Он отступает на полшага, но не уходит.

Разумеется.

Теперь он просто стоит рядом и наблюдает, как я тянусь к ручке чемодана, балансируя на цыпочках и стараясь не выглядеть так, будто вот-вот объявлю войну багажному отсеку.

— Не утруждай свою хорошенькую головку, у меня всё под контролем, — бросаю я.

— Я и не утруждаю, — спокойно отвечает он. — Но «хорошенькую головку», говоришь?

— Это просто выражение. Не обольщайся.

Я снова встаю на цыпочки и тянусь к ручке.

Безрезультатно.

— Эй, вам помочь? — вдруг раздаётся рядом. Светловолосый мужчина, на пару лет старше меня, кивает на мой чемодан.

Я поворачиваюсь к нему и, возможно, улыбаюсь чуть шире, чем необходимо.

— Вообще-то да. Это было бы замечательно. Спасибо большое.

— Пожалуйста, — отвечает он и без особых усилий снимает мой чемодан с полки, аккуратно ставя его на пол. — Вот и всё.

Он подмигивает.

— Ещё раз спасибо, — говорю я, улыбаясь в ответ.

Когда я выдвигаю ручку чемодана, краем глаза замечаю Эйдана. Он стоит неподвижно, с тем самым выражением лица, которое трудно прочитать сразу: вроде бы всё ещё спокойный, но челюсть напряжена чуть сильнее, чем секунду назад.

Интересно.

Но я, разумеется, не собираюсь придавать этому значение.

Мы выходим из самолёта. Я качу чемодан по проходу, а затем по трапу, пытаясь не думать о том, что после восьми часов рядом с Эйданом Синклером даже воздух аэропорта кажется почти свободой. Почти — потому что каким-то образом он снова оказывается справа от меня.

— Хватит идти за мной, — тяну я.

— Если ты вдруг не заметила, к выдаче багажа ведёт всего один проход, — замечает он.

— Значит, я доберусь туда раньше тебя.

— Попробуй.

Он разворачивается и идёт вперёд. Спина идеально прямая, шаг уверенный, размеренный, целеустремлённый. Конечно, даже выход из самолёта он способен превратить в демонстрацию превосходства.

Я хмурюсь и ускоряю шаг. Через несколько секунд догоняю его, и, когда он оборачивается, на его лице мелькает удивление. Я отвечаю самой невинной улыбкой, на которую способна.

До паспортного контроля мы добираемся довольно быстро и встаём в разные очереди. Разумеется, моя движется со скоростью улитки, которая к тому же переживает личностный кризис. К тому моменту, как я прохожу контроль и подхожу к ленте выдачи багажа, Эйдана нигде не видно.

Неужели он уже ушёл?

Стоит этой мысли появиться, как он оказывается слева от меня. Мы одновременно поворачиваем головы и смотрим друг на друга.

Финальный этап.

Глупо? Да. Остановит ли это нас? Конечно нет.

Мы оба следим за лентой, ожидая, чей чемодан появится первым. Я была последней, кто сдавал багаж, значит, теоретически преимущество должно быть на моей стороне. Теоретически.

Через несколько минут Эйдан делает шаг к ленте, небрежно протягивает руку и одним плавным движением снимает свой чемодан с транспортёра. Всё в этом движении выглядит слишком легко: рука, плечо, спокойная уверенность человека, которому даже багажная лента почему-то подыгрывает.

Он поворачивается ко мне и слегка склоняет голову с той самой улыбкой победителя, которую я помню ещё со школы.

Я прожигаю его взглядом.

В ответ он смотрит на меня так, будто великодушно разрешает мне пережить поражение, и уходит, увозя багаж.

Мой чемодан появляется только через пять минут.

К этому моменту я вспоминаю, что на мне до сих пор пять слоёв одежды. Ставлю чемодан на пол, расстёгиваю его, снимаю верхние два слоя и запихиваю внутрь. Потом откидываю прядь длинных чёрных волос за ухо, берусь за молнию и пытаюсь закрыть чемодан.

Молния не двигается.

Я тяжело вздыхаю и дёргаю снова.

И ещё раз.

Безрезультатно.

Прекрасно.

Именно этого мне не хватало посреди аэропорта имени Джона Кеннеди: публичной борьбы с собственным чемоданом.

— Если продолжишь так дёргать, она сломается, — внезапно раздаётся голос за моей спиной.

Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.

Эйдан.

— Никто не просил твоих комментариев, — бормочу я и дёргаю молнию ещё раз, уже скорее из принципа, чем из надежды на успех.

— Если у тебя есть карандаш, графит может помочь. Он работает как смазка, — спокойно говорит Эйдан.

— Твоих непрошеных советов тоже никто не спрашивал.

— Мыло тоже подойдёт.

Я наконец оборачиваюсь и задираю голову, чтобы посмотреть на него. В его карих глазах пляшет веселье, и по лицу ясно видно: ему слишком нравится наблюдать за моей борьбой с чемоданом.

— Никто не любит всезнаек, — выдыхаю я.

— Если нет карандаша или мыла, можешь попробовать бальзам для губ.

В какой-то момент я сдаюсь, отпускаю чемодан и выпрямляюсь, скрестив руки на груди.

— Ладно. Почему ты вообще всё ещё здесь?

— Мне сообщили, что мой водитель опаздывает.

Мой взгляд задерживается на двух чемоданах рядом с ним. Как он вообще умудрился уместить всё в два, если переезжает в Нью-Йорк? Если бы я меняла город или страну, мне понадобилось бы минимум десять. И отдельная машина только для обуви.

Я окидываю его внимательным взглядом с головы до ног. Даже после восьмичасового перелёта он выглядит так, будто не выходил из самолёта, а сошёл с красной дорожки: костюм почти не помялся, волосы в порядке, лицо спокойное, собранное, раздражающе свежее.

Большинство людей после трансатлантического рейса выглядели бы усталыми, помятыми и слегка потерянными. Эйдан Синклер, разумеется, выглядел так, будто последние восемь часов провёл не в самолёте, а в кресле личного стилиста.

— Ты уже закончила меня разглядывать? — усмехается он, возвращая меня к реальности.

Моё лицо мгновенно каменеет.

— Я просто подумала, что, возможно, твой водитель не горит желанием видеть твоё возвращение в Нью-Йорк и поэтому решил не приезжать.

Губы Эйдана сжимаются в тонкую линию.

— А может, он просто был занят подготовкой к моему возвращению домой.

— Да, сжигая шалфей, — отвечаю я. — Хотя, кажется, это стоит делать уже после твоего возвращения.

Он собирается что-то сказать, но его телефон вибрирует. Эйдан смотрит на экран, и уголок его губ чуть заметно приподнимается.

— Похоже, мой водитель на месте. Полагаю, ты ошиблась, Скарлетта.

— Я переживу.

— Не сомневаюсь. — Он берётся за ручку чемодана и делает шаг вперёд, но затем останавливается. — Не переживай, я буду держать тебя в мыслях и надеяться, что ты успеешь домой до полуночи, Золушка.

Золушка?

У меня перехватывает дыхание от этого прозвища. Хочется вытащить из чемодана всю одежду и по одной швырнуть ему в лицо, но я ограничиваюсь улыбкой, настолько сладкой, что от неё, вероятно, можно получить кариес.

— Я бы назвала тебя Прекрасным принцем, но, к сожалению, ты им не являешься.

На его челюсти на секунду дёргается мышца. Выражение лица бесценно, и мне почти жаль, что я не успеваю его сфотографировать. Но уже в следующий миг он снова улыбается — спокойно, самодовольно, как человек, который никогда не позволит мне насладиться победой слишком долго.

— Как мило. Но я предпочитаю «король», а не «принц».

— Жаль, что ты и не король.

Он уходит, увозя багаж, и несёт себя так, будто вся зона прилёта действительно принадлежит ему по наследству.

Я разворачиваюсь к своему беспорядку, обречённо вздыхаю и на ощупь достаю из сумки бальзам для губ. Осторожно провожу им по зубцам молнии. И, разумеется, Эйдан был прав. Молния легко скользит, и я без труда закрываю чемодан.

Никто не любит придурков.

И умников тоже.

ГЛАВА 3

Olivia Rodrigo — bad idea right?

Скарлетт

— Ты сидела рядом с Эйданом Синклером? — ахает Мэдисон, едва мы устраиваемся друг напротив друга в нашей местной закусочной.

Мэдди — моя лучшая подруга с девятого класса. Мы сблизились почти сразу после того, как я пришла в Оукридж Хай новенькой: сначала на почве общей любви к Тейлор Свифт, романтическим комедиям и книгам, а потом — на почве её редкой способности верить в меня даже тогда, когда я сама в себе сомневалась.

В выпускном классе, когда я наконец призналась, что не хочу идти по стопам семьи и строить карьеру в юриспруденции, именно Мэдди настояла, чтобы я подала документы в школу моды. Без её уверенного «Скар, ты либо попробуешь, либо всю жизнь будешь злиться на себя» я, возможно, так и осталась бы удобной дочерью с неудобной мечтой.

— Он не просто сидел рядом, — говорю я, откусывая кусочек клубного сэндвича. — Он возвращается в Нью-Йорк.

Мэдди замирает с картошкой фри в руке.

— Чёрт.

— Вот именно.

Мы сидим в кабинке у окна, за липким столиком с красными кожаными сиденьями, где пахнет кофе, жареным беконом и чужими утренними решениями. После перелёта, багажа и Эйдана Синклера этот запах почему-то кажется почти домашним.

— Каковы вообще шансы оказаться с ним на одном рейсе и ещё сидеть рядом? — Мэдди хмурит брови, и её голубые глаза сосредоточенно темнеют. Это её фирменное выражение лица, когда она пытается придать хаосу форму.

— Выше, чем шансы на то, что он когда-нибудь научится скромности, — легко отвечаю я. — Серьёзно, он стал ещё более заносчивым, чем был в школе.

— Значит, по характеру всё без изменений, — подытоживает Мэдди. — А внешне?

Я делаю вид, что сосредоточена исключительно на сэндвиче.

— Если характер — дрянь, то неважно, что он, возможно, годится для подиума.

— То есть ты всё-таки считаешь его горячим?

— Я сказала «возможно».

— Скарлетт.

— Объективно, — подчёркиваю я, поднимая палец, — он не так уж плох собой. Но правда в том, что он был и остаётся самовлюблённым придурком.

Мэдди молчит ровно столько, чтобы я успела пожалеть о своей честности.

— Моя теория прежняя, — наконец говорит она. — В школе он был в тебя влюблён. Поэтому и дразнил.

Я едва не давлюсь.

— Есть разница между подшучиванием и откровенным хамством. Он с самого начала имел на меня зуб. Ещё со времён того случая с краской.

Она оживляется.

— О, легендарная краска.

Я закатываю глаза, хотя сама уже чувствую, как воспоминание поднимается на поверхность.

— Да. Та самая.

История с краской стала нашим самым первым «знакомством» и, к сожалению, отправной точкой всего последующего кошмара под названием «Эйдан Синклер против Скарлетт Митчелл».

Дело было на моей первой неделе в Оукридж Хай. Я сидела наверху лестницы во внутреннем дворе, рисовала и, что важно, никого не трогала. Всё было спокойно ровно до того момента, пока я случайно не задела баночку с краской. Она опрокинулась, несколько капель просочились сквозь пролёты перил и полетели вниз.

И угадайте, кто именно проходил под лестницей в тот самый момент? Разумеется, Эйдан Синклер и его лучший друг Брайан Чон. Только вот краска почему-то приземлилась исключительно на голову Эйдана.

Не самый удачный способ произвести впечатление на нового одноклассника. И ситуацию точно не улучшило то, что я не удержалась и рассмеялась, когда он, потрогав волосы, спросил у Брайана:

— Это что, птица на меня нагадила?

Да, признаю, выглядело всё подозрительно. Но я правда не делала этого нарочно. Я сразу извинилась, объяснила, что это была случайность, и, если бы у него было хоть немного здравого смысла, на этом история могла бы закончиться.

Но это был Эйдан.

Он посмотрел на меня так, будто я только что объявила ему личную войну, и, кажется, с тех пор так и не передумал.

Идиот. Самодовольный остряк. Злопамятный осёл.

— Может, он просто не видит разницы между подшучиванием и хамством, — говорит Мэдди. — А может, всё дело в ну, ты понимаешь, в ком.

Я вздыхаю. Конечно, понимаю.

— Всё нормально. Можешь назвать его по имени.

— Дилан, — тихо произносит Мэдди.

На несколько секунд между нами повисает пауза. Имя неприятно царапает, хотя прошло достаточно времени, чтобы оно, казалось бы, перестало что-то значить.

Я откусываю ещё кусочек сэндвича, больше для того, чтобы занять рот, чем от голода.

— Как бы там ни было, Эйдан может быть придурком, но точно не дураком, — наконец говорю я. — Он делал это нарочно. Помнишь, когда мистер Колдвелл назначил нас партнёрами по лабораторной работе, а Эйдан прямо при всём классе заявил, что отказывается работать со мной, потому что я якобы обязательно что-нибудь уроню или разолью?

Мэдди морщится.

— Да. Это было мерзко.

— Он сказал это мне в лицо, при всех. А мистер Колдвелл, разумеется, только вздохнул и назначил ему другого партнёра, потому что Эйдана обожали почти все учителя. После этого стоило мне один раз опоздать на дебаты, и он при каждом удобном случае встречал меня своим: «Ну надо же, ты рано». Будто опоздания были моей главной чертой характера.

Я осекаюсь и вдруг понимаю, что уже несколько минут без остановки жалуюсь на человека, которого не видела восемь лет.

Прекрасно.

— Боже, Мэдди, — говорю я, отодвигая тарелку. — Я что, превращаюсь в озлобленного и злопамятного человека?

Прошло уже восемь лет с тех пор, как я видела его в последний раз. Мы давно взрослые люди, не подростки. И всё же после одного перелёта рядом с Эйданом Синклером у меня появилось странное ощущение, будто время просто свернулось в петлю: мы снова в старшей школе, снова соревнуемся, снова обмениваемся колкостями, словно этих восьми лет вообще не существовало.

Мэдди фыркает.

— Всё нормально. Ты имеешь право помнить, что он заставлял тебя чувствовать.

Я смотрю на неё и на секунду чувствую то самое знакомое облегчение, которое всегда появлялось рядом с Мэдди. Она не пыталась сделать мои эмоции удобнее. Не говорила, что я преувеличиваю. Не заставляла меня быть «выше этого».

Иногда именно поэтому она и была моим самым безопасным местом.

— Чёрт, мне пора возвращаться на дневную смену, — говорю я, взглянув на время в телефоне. Потом вспоминаю ещё кое-что и улыбаюсь. — Кстати, твоё платье почти готово.

Мэдди хлопает в ладоши.

— Не могу дождаться, когда увижу его!

— Я тоже жду, когда ты его примеришь, — отвечаю я.

Платье для Мэдди было одним из тех заказов, которые я шила не просто ради денег. Хотя деньги, будем честны, тоже имели значение. Уже два года я развивала свой онлайн-бренд «Скарлетт Митчелл»: сама придумывала модели, выбирала ткани, кроила, шила, упаковывала заказы и пыталась убедить банковский счёт, что мечты однажды начнут окупаться.

Пока получалось не всегда.

Именно поэтому я всё ещё работала баристой на полставки в «Урбан Нест», моей любимой кофейне, где трудилась ещё со старших классов.

— Кстати, у тебя есть кто-нибудь, кто поможет тебе на ярмарке в следующую субботу? — спрашивает Мэдди.

Я морщусь.

— Пока нет. Но, думаю, справлюсь сама.

Недавно я зарегистрировалась на блошиный рынок в Бруклине, чтобы по субботам выставлять там свой стенд. Это должен был стать мой первый опыт офлайн-продаж: до сих пор мой бизнес существовал только в интернете, среди фотографий, описаний размеров, сообщений от клиентов и вечной борьбы с алгоритмами. Но всё когда-нибудь случается впервые, и я была настроена серьёзно.

И, возможно, слегка паниковала.

— Я свободна в следующую субботу и могу помочь, — предлагает Мэдди.

— Не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. У тебя и так сейчас много всего.

Мэдди работала психологом, и я знала, что её график редко был похож на что-то человеческое: клиенты, записи, собственная жизнь, которую она всё равно каким-то чудом умудрялась не запускать.

— Знаю, — говорит она. — Но я хочу. Будет весело.

Я вздыхаю с нарочитым пафосом.

— Мэдисон Рей Уитман, ты настоящий ангел.

— Я в курсе. А теперь давай, возвращайся к работе.

— Есть, босс, — смеюсь я.

Через двадцать минут я уже стою за стойкой «Урбан Нест», завязываю фартук на талии и пытаюсь переключить мозг с Эйдана Синклера на кофе, сиропы и людей, которые считают, что «не слишком сладко» — это точная техническая инструкция.

— Айс чай латте на соевом для Патрисии! — громко объявляю я, ставя стакан на стойку.

Патрисия, наша постоянная гостья, подходит почти сразу и берёт напиток.

— Спасибо, Скарлетт. Я скучала по твоему кофе.

— Я вернулась, — подмигиваю я. — Отличного дня!

— И тебе, милая, — улыбается она и уходит.

***

Я тихо напеваю себе под нос и с удовлетворением протираю стойку. Первая смена в «Урбан Нест» после моего возвращения в Нью-Йорк проходит на удивление спокойно: кофемашина не капризничает, посетители не требуют невозможного, а никто за последние полчаса не произнёс фразу «сделайте не слишком сладко, но чтобы вкусно».

Почти идеальный день. И, разумеется, именно в этот момент дверь кафе распахивается.

Внутрь неторопливо входит высокая фигура в тёмных очках и безупречном чёрном костюме. Всё происходит одновременно мучительно медленно и слишком быстро: звон колокольчика над дверью, холодный воздух с улицы, мой взгляд, застывший на его лице, и тряпка, которую я едва не роняю на пол.

Эйдан Синклер.

Помните, как я говорила, что Нью-Йорк — огромный город и если каждый из нас будет жить в своём пузыре, мы вряд ли снова столкнёмся? Похоже, я сильно переоценила размеры города.

Несмотря на тёмные очки, я замечаю на его лице короткую вспышку удивления. Она исчезает почти сразу, уступая место привычной усмешке, когда он видит меня за стойкой. В кафе почти пусто: несколько посетителей сидят у окон, очереди нет, и Эйдан, конечно же, направляется прямо к кассе.

Я прищуриваюсь и мысленно собираюсь.

— Это тебя судьба ко мне направила или у неё сегодня особенно плохое чувство юмора?

Эйдан снимает очки.

— И тебе добрый день, Скарлетта. Так ты встречаешь всех клиентов?

— Нет, — отвечаю я с самой вежливой улыбкой, на которую способна. — Только тех, кто входит слишком эффектно для человека, которому нужен кофе.

Он оглядывает зал, будто действительно оценивает обстановку.

— Значит, качество сервиса здесь всё ещё спорное.

— Зато атмосфера была прекрасной. До твоего появления.

Его усмешка становится чуть шире, и мне приходится напомнить себе, что я на работе. На работе, где нельзя швырять в клиента крышечками от стаканов, даже если клиент сам напросился.

— Ладно, ближе к делу, — говорю я, кладя ладони на стойку. — Что ты здесь делаешь?

— Пришёл выпить кофе в своём любимом кафе Нью-Йорка, по которому успел соскучиться.

— С каких пор это твоё любимое кафе? И с каких пор ты вообще пьёшь кофе?

Насколько я помню, Эйдан не пил кофе. По крайней мере, в школе — точно. Я не то чтобы специально это запомнила, но его демонстративная нелюбовь к кофе тогда особенно выделялась на фоне учеников, живших на кофеине. В том числе и на моём фоне.

Он небрежно проводит рукой по волосам, идеально уложенным даже после перелёта, и смотрит на меня так, будто я только что начала официальный допрос.

— Люди меняются.

— Не все, — говорю я. — Некоторые просто покупают костюм дороже и продолжают быть собой.

— Рад, что ты следишь за моим развитием.

— Не обольщайся. Я просто обладаю хорошей памятью на раздражающие детали.

На секунду уголок его губ дёргается. Потом он переводит взгляд на меню над моей головой.

— Что у вас сегодня?

— Сегодня в спецпредложении флэт уайт с лёгким послевкусием высокомерия, латте с ароматом самодовольства и эспрессо для людей, которым срочно нужно стать терпимее. Что будешь?

Он делает вид, что всерьёз раздумывает.

— Латте с ароматом самодовольства звучит многообещающе.

— Очень тебе подойдёт, — отвечаю я и пробиваю заказ. — С собой?

— С собой

Я уже почти успеваю порадоваться.

— Хотя нет, — продолжает он, и на его лице появляется едва заметная ухмылка. — Здесь.

Разумеется.

Я поднимаю на него взгляд.

— Ты уверен, что не хочешь передумать?

Эйдан наклоняется вперёд и кладёт ладони на стойку. Его карие глаза встречаются с моими, и я улавливаю запах его одеколона — чистый, дорогой, с хвойной нотой, слишком спокойный для человека, который одним присутствием способен вывести меня из равновесия.

Я делаю шаг назад, увеличивая дистанцию.

Он замечает.

Конечно, замечает.

— Почему? Моё присутствие тебе мешает?

— Мешает? Нет. Раздражает? Да.

— У тебя челюсть напряжена, — спокойно говорит он. — Стоит показаться стоматологу.

— Тогда выпишем счёт на твоё имя? — парирую я, вспоминая его самолётную реплику.

— Без проблем.

Он достаёт чёрный кожаный кошелёк, разумеется дизайнерский, и прикладывает карту к терминалу. Формально он оплачивает кофе, но я мысленно добавляю эту сумму к его будущему счёту за моральный ущерб.

Когда оплата проходит, Эйдан уже собирается отойти, но вдруг останавливается.

— И смотри, не пролей мой заказ. Костюм новый.

Боже, серьёзно?

— Не волнуйся, — обещаю я самым ангельским голосом. — Я добавлю в твой кофе немного особой любви.

Он хмурится.

— Мне стоит беспокоиться?

— Возможно. А возможно, это будет лучший латте в твоей жизни.

— Почему-то второе звучит менее убедительно.

— Тогда считай, что тебе повезло: ты человек с низкими ожиданиями.

Эйдан качает головой, но я замечаю, как его губы едва заметно дрогнули. Затем он отходит и садится за столик у самого входа. Из всех свободных мест в зале ему, конечно, нужно выбрать именно то, откуда он видит стойку, кофемашину и меня.

Прекрасно.

Стараясь игнорировать его присутствие, я возвращаюсь к рабочей станции. Достаю чашку, насыпаю кофе, запускаю кофемашину. Пар с шипением вырывается из трубки, молоко закручивается в питчере, привычные движения постепенно возвращают мне ощущение контроля.

Почти.

Потому что краем глаза я всё равно вижу Эйдана: он сидит, листает что-то в телефоне и выглядит так, будто у него нет ни одной причины спешить.

И тут мне приходит в голову идея.

Безобидная. Почти профессиональная, если смотреть на неё под правильным углом. Пора немного поиграть с латте-артом.

Закончив, я беру чашку и подхожу к его столику.

— Вот, пожалуйста. Наслаждайся.

Эйдан опускает взгляд на поверхность латте и несколько секунд молчит, разглядывая две аккуратные буквы, выведенные молочной пенкой: F и U.

Я могла бы дописать слово целиком, но это потребовало бы больше усилий, чем он того стоит.

И вдруг он смеётся.

По-настоящему. Без привычной насмешки, без демонстративной ухмылки. Просто смеётся — тихо, низко, неожиданно легко, и от этого я на секунду теряюсь сильнее, чем хотела бы признать.

— Что смешного? — спрашиваю я, прищурившись.

Он поднимает на меня взгляд. Тот самый взгляд, которым, вероятно, легко можно было бы испортить чью-нибудь жизнь, если вовремя не вспомнить, что перед тобой Эйдан Синклер.

— Если ты хотела переспать со мной, могла бы просто сказать, Скарлетта.

У меня отвисает челюсть.

Жар мгновенно поднимается к лицу, и я ненавижу себя за то, что не могу остановить эту предательскую реакцию. Конечно. Только Эйдан Синклер способен посмотреть на оскорбление в кофейной пенке и превратить его в приглашение.

— Ты — начинаю я, но голос обрывается.

Я хотела с ним переспать? Да ни за что. Даже если бы на Земле закончились мужчины, Wi - Fi и здравый смысл.

Эйдан спокойно делает глоток кофе, явно наслаждаясь моим молчанием.

— Какой изысканный ответ, — замечает он. — Что стало с твоей школьной подготовкой к дебатам?

Я заставляю себя выпрямиться.

— Я решила применить её на что-то более полезное, чем разговоры с тобой.

— И всё же ты стоишь здесь.

Я натягиваю улыбку.

— Ты единственный клиент, который сейчас требует присмотра.

Как по заказу, в этот момент в кафе заходят ещё двое посетителей. Я почти благодарна им за спасение.

— Уже нет, — спокойно отмечает Эйдан.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь за стойку, прежде чем успеваю сказать что-нибудь, что точно стоило бы мне чаевых, работы или остатков самоуважения.

Следующие сорок минут я обслуживаю посетителей, взбиваю молоко, подписываю стаканы и делаю вид, что не замечаю мужчину у входа. Эйдан сидит там слишком спокойно, неторопливо пьёт кофе и время от времени смотрит в телефон. Иногда мне кажется, что он смотрит на меня, но всякий раз, когда я поднимаю глаза, он уже занят экраном.

Конечно.

В какой-то момент я случайно роняю пустой стакан и готова поклясться, что он качает головой с таким выражением, будто лично предсказывал эту катастрофу ещё в старшей школе.

Когда поток посетителей редеет, я снова подхожу к его столику. Чашка перед ним давно пуста.

— Почему ты всё ещё здесь? Ты уже допил.

— Мне нужно немного посидеть и понаблюдать за симптомами, — отвечает он, откидываясь на спинку стула. — Вдруг ты всё-таки добавила в кофе что-то кроме особой любви.

— Если бы я хотела тебя отравить, ты бы не успел оставить плохой отзыв.

— Обнадёживает.

— Тебе не пора возвращаться на работу?

— Когда ты босс, сам устанавливаешь график.

Вот оно. Снова этот спокойный тон человека, которому всё в жизни либо принадлежит, либо скоро будет принадлежать.

— Ладно, мистер Босс, может, найдёшь кого-нибудь ещё, кого можно раздражать?

Уголки его губ приподнимаются.

— Я тебя отвлекаю?

— Нет. Просто вкус самодовольства в твоём латте, кажется, раскрылся слишком ярко.

Он наконец поднимается и задвигает стул. На секунду мне кажется, что он скажет что-то ещё, но Эйдан только поправляет манжету рубашки и смотрит на пустую чашку.

— Кофе был неплохой, — произносит он.

Я приподнимаю бровь.

— Неплохой?

— Не расслабляйся. До хорошего ещё есть куда расти.

Раздражение привычной волной прокатывается по телу, но почему-то вместе с ним появляется почти незаметное желание улыбнуться. Почти.

— Надеюсь, на выходе тебя обдаст водой из лужи.

Он оборачивается у двери.

— Тогда сдам костюм в химчистку и выставлю счёт на твоё имя.

— Мечтай.

Эйдан улыбается, надевает очки и выходит на улицу. Колокольчик над дверью звенит слишком бодро для момента, после которого мне приходится стоять за стойкой, смотреть на пустую чашку и признавать неприятный факт: он пробыл здесь почти час.

И кофе, разумеется, был хороший. Просто Эйдан Синклер скорее подавится собственным самодовольством, чем скажет это вслух.

ГЛАВА 4

Taylor Swift — You’re On Your Own, Kid

Скарлетт

Я бросаю взгляд на маленькую красную кнопку «Опубликовать» в правом нижнем углу экрана, и сердце тут же начинает биться быстрее.

Ты сможешь. У тебя всё получится.

Сделав глубокий вдох, я ещё раз просматриваю предпросмотр страницы: дата, время, адрес, короткое описание, фотография ткани, которую я выбрала для обложки мероприятия. Всё выглядит почти профессионально. Почти так, будто этим занимается человек, который точно знает, что делает.

Я нажимаю кнопку.

На экране появляется уведомление: моё мероприятие успешно опубликовано. Несколько секунд я просто смотрю на монитор, глупо улыбаясь самой себе, и чувствую, как внутри поднимается странная смесь восторга и паники.

Вот и всё.

Теперь это больше не просто идея, не заметка в телефоне и не мечта, которую можно отложить на «когда-нибудь». Теперь у моего будущего показа есть дата, площадка и ссылка, которую теоретически могут открыть настоящие люди.

Это только начало.

В этом году я решила рискнуть и сделать шаг в неизвестность: организовать собственный небольшой показ мод в рамках грядущей Недели моды в Нью-Йорке. До неё оставалось меньше семи месяцев. Да, мой показ не входил в официальную программу, и да, никто из крупных модных редакторов пока не падал к моим ногам с просьбой немедленно прислать приглашение. Но всё равно сама мысль о том, что я стала на шаг ближе к мечте, заставляла пальцы дрожать от волнения.

Честно говоря, я долго сомневалась, не подождать ли ещё пару лет. Сначала накопить больше денег, потом собрать большую аудиторию, потом стать увереннее, опытнее, взрослее — в общем, найти ещё тысячу прилично звучащих причин не делать ничего страшного прямо сейчас.

Но несколько мотивационных цитат на Pinterest, разговоры с бухгалтером о бюджете и почти пафосные монологи Мэдди сделали своё дело.

И вот я здесь.

Я смотрю на список дел, лежащий передо мной, и понимаю, что пока отметила только несколько пунктов: выбрала дату, забронировала площадку и опубликовала мероприятие онлайн. В рамках бюджета мне удалось арендовать небольшой склад в Манхэттене на одну ночь. Он не был роскошным, зато был современным, аккуратным и достаточно просторным, чтобы установить подиум и расставить ряды стульев по обе стороны.

Впереди всё ещё оставалось море работы: закончить коллекцию, найти моделей, договориться с фотографом, составить плейлист, продумать свет, рассадку, приглашения и ещё примерно сотню деталей, которые могли пойти не так.

Но впервые за долгое время это вызывало не страх, а приятную дрожь.

Я открываю Instagram на телефоне и уже собираюсь переключиться на рабочий аккаунт, чтобы сделать рекламный пост, как вдруг взгляд цепляется за публикацию вверху ленты.

Графический пост Эшли Холл, одной из капитанов Оукридж Хай в год моего выпуска. На картинке крупными красными буквами написано: «Вечер встречи выпускников школы Оукридж Хай».

Вечер встречи выпускников? Вот уж неожиданность.

Любопытство берёт верх. Я нажимаю на публикацию, читаю детали мероприятия, затем пролистываю комментарии. Один из них сразу бросается в глаза: Брайан отмечает аккаунт Эйдана и пишет: «Как раз к возвращению Эйдана в город 👑».

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Эйдан, если быть точной, вообще не окончил Оукридж Хай: в выпускном классе он уехал в Лондон, чтобы продолжить учёбу в закрытой школе-пансионе. Для всех тогда это стало полной неожиданностью.

Мой взгляд снова возвращается к его никнейму, и в животе неприятно шевелится любопытство.

Не делай этого.

Не поддавайся.

Не позволяй себе соблазниться.

Палец предательски нажимает на его профиль.

Вот и всё. Никакой силы воли.

Большинство фотографий — групповые снимки из лондонской жизни. И, в типичном стиле Эйдана Синклера, на многих из них он в костюме. Есть и несколько архитектурных кадров, видимо, его работы: фасады старых зданий, узкие улицы, лестницы, тени на камне, свет в окнах. Я не знала, что ему нравится архитектура и фотография. Но по снимкам видно: у него действительно хороший глаз на детали.

Раздражает, когда у невыносимых людей обнаруживаются ещё и таланты.

Прокручивая ленту дальше, к более ранним публикациям, я замечаю, что от времён школы осталась всего одна фотография — улыбающийся Эйдан на школьных дебатах.

Интересно.

Я помню, как в старших классах изучала его Instagram — исключительно в исследовательских целях, разумеется, — и тогда постов было куда больше. Значит, он удалил почти всё, что связано со школой.

Почти всё.

Я увеличиваю снимок с дебатов, пытаясь понять, почему именно его он решил оставить. И вдруг замечаю ещё кое-что.

Я тоже есть на этой фотографии.

Не рядом с ним и не в центре кадра. Я где-то на заднем плане, улыбаюсь и разговариваю с кем-то, будто понятия не имею, что однажды буду сидеть за рабочим столом, рассматривать этот снимок восемь лет спустя и чувствовать себя полной идиоткой.

Палец машинально тянется увеличить изображение ещё сильнее. И именно в этот момент я совершаю, по моему скромному мнению, самый страшный грех социальных сетей.

Случайно ставлю лайк. На фотографии восьмилетней давности.

Глаза расширяются от ужаса, сердце будто пропускает удар. Я мгновенно нажимаю на сердечко снова, убираю отметку и вылетаю с его страницы так быстро, будто от этого зависит моя кредитная история, репутация и остатки достоинства.

Если у кого-то сейчас есть лопата, она бы мне очень пригодилась. Самое время выкопать яму позора и спрятаться в ней.

В этот момент начинает звонить телефон. И, к моему несчастью, это не садовник. Это мама.

— Привет, мам, — осторожно говорю я, принимая вызов.

Я не ожидала её звонка. Кроме Рождества, редких семейных сборов и важных поводов мы почти не общаемся, несмотря на то что живём в одном городе.

— Как ты? — добавляю я после короткой паузы.

— Хорошо, спасибо, — отвечает она. — Сегодня в шесть ужин в ресторане «Золотой Дракон». Твоя сестра сказала, что у неё важные новости.

Разумеется, Айла сообщает важные новости через семейный ужин. Я, скорее всего, отправила бы сообщение, а потом неделю морально готовилась к последствиям.

— Хорошо, — отвечаю я. — У меня рабочий звонок до половины шестого, так что могу немного опоздать.

— По поводу твоей работы в кафе?

— Нет, по поводу бизнеса. Я обновляю сайт и

— Положите эти файлы мне на стол, спасибо. Подпишу позже, — слышу я её голос на фоне. Видимо, она в офисе.

Я замолкаю.

— Неважно, — бормочу больше себе, чем ей.

Я всегда завидовала тем, у кого мама была ещё и лучшей подругой. Моя же была строгой, собранной и слишком привыкшей измерять жизнь результатами. Она не была жестокой. Наверное, в этом и заключалась сложность. Просто рядом с ней я почти всегда чувствовала себя проектом, который никак не удаётся довести до идеала.

— Что ты говорила? — спрашивает мама. — Я немного отвлеклась.

Я глубоко вздыхаю.

— Ничего важного.

На другом конце линии повисает короткая пауза.

— Хорошо. Мне нужно идти на встречу. Увидимся вечером.

На этот раз её голос звучит мягче. Или мне просто хочется так думать.

— Да, до вечера, — тихо отвечаю я.

Она завершает звонок.

Вернувшись на главный экран телефона, я сразу замечаю два новых уведомления из Instagram. Первое: «Эйдан Синклер подписался на вас». Второе — личное сообщение от него: «Тебе понравилось шпионить за моим аккаунтом?»

Большинство людей сделали бы вид, что ничего не произошло. Но не Эйдан. Конечно нет. Прежняя неловкость мгновенно испаряется, и на её месте появляется раздражение, достаточно сильное, чтобы вернуть мне способность дышать.

Я быстро печатаю ответ: «Искала компромат, если честно. Жаль, ничего стоящего не нашла».

Он отвечает почти сразу: «Ты всё-таки тайно мной одержима».

«Мечтай».

Я отправляю сообщение и замираю, когда в чате появляется отметка «прочитано».

Проходит минута. Потом вторая.

Ответа нет.

Эйдан Синклер оставил меня на прочитанном. А я, возможно, только возможно, ждала продолжения.

К чёрту лопату. Лучше плесните на меня ведро холодной воды, потому что меня действительно тянет к человеку, которого я восемь лет называла своим врагом.

Что со мной не так?

И тут, к моему удивлению, приходит новое сообщение.

«Боишься подписаться на меня в ответ?»

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри поднимается до боли знакомое раздражение.

Да, конечно. Вызов принят.

Я решительно нажимаю «подписаться в ответ» на его профиле.

Игра началась.

***

— Всем привет, извините за опоздание! — щебечет Айла, моя старшая сестра и золотая девочка семьи Митчелл, устраиваясь на стуле рядом со мной и откидывая волосы назад. — Сегодня на работе был сумасшедший день: встречи шли одна за другой.

У нас с Айлой одинаковые карие глаза и иссиня-чёрные волосы, но при росте метр семьдесят она явно унаследовала папины «высокие» гены. Я же получила семейную любовь к спорам, хроническое упрямство и способность чувствовать себя лишней даже за хорошо забронированным столиком.

— Понимаю, — улыбается мама.

Официант подходит к столу, и мы заказываем пельмени с креветками, курицу на пару, лобстера и овощи в воке. Если быть честной, еда — единственное, что радует меня сейчас в этом семейном ужине.

— Ну что ж, раз все в сборе, — говорит папа, расправляя салфетку на коленях, — давайте по нашей традиции: делимся хорошими новостями и тем, чем сегодня можно гордиться. Как мы всегда говорили

— Идём за золотом, — хором заканчивают мама и Айла.

Я мгновенно оседаю на стуле.

Почти забыла. Почти.

— Я начну, — продолжает папа. — Сегодня утром состоялось слушание по делу Робинсона, и судья вынес решение в пользу моего клиента.

Он делает небольшую паузу, явно ради драматического эффекта, хотя, будем честны, драматические эффекты в рассказах юристов обычно требуют отдельной юридической лицензии.

— Фантастическая новость, дорогой, — сияет мама. — Вся твоя работа по этому делу действительно принесла плоды.

— Отличный результат, пап, — добавляет Айла.

— Теперь моя очередь, — говорит мама, наклоняясь вперёд и складывая руки на столе. — Вчера меня пригласили выступить в следующем месяце на панельной дискуссии в Колумбийском университете. Будем говорить о том, как технологии меняют работу юристов.

Папина улыбка становится широкой и по-настоящему гордой.

— Это невероятно, Лора.

— Это так круто, мам! — восклицает Айла.

— Будет приятно вернуться в альма-матер, — кивает мама.

Если вдруг это ещё не очевидно: я выросла в семье юристов и перфекционистов-отличников. Мама приехала из Гонконга как иностранная студентка и познакомилась с папой в юридической школе. Айла тоже стала юристом и училась там же, где они.

В нашей семье успех не просто приветствовался. Он был почти родным языком.

И если что-то особенно подпитывало во мне тягучее чувство неуверенности, так это наши семейные раунды достижений. Думаю, изначально эта традиция должна была мотивировать нас с Айлой в детстве, но на меня она всегда действовала ровно наоборот. Пока Айла неизменно брала золото — учёба, оценки, стажировки, внеклассные успехи, — я сидела рядом и чувствовала себя человеком, которому по ошибке вручили бронзу на чужом соревновании.

Единственным исключением были моменты, когда мне удавалось обыграть Эйдана в чём-нибудь. Иронично, но именно он почему-то пробуждал во мне настоящий дух соперничества. Не семья, не оценки, не эти бесконечные ужины с маленькими отчётами о победах.

Он.

Папа ободряюще улыбается.

— Твоя очередь, Скарлетт.

Скажи что-нибудь.

Хоть что-нибудь.

Расскажи о показе.

Я сглатываю, пытаясь подобрать слова. Они есть. Они прямо здесь, на языке. Я могла бы сказать, что сегодня опубликовала мероприятие. Что арендовала площадку. Что впервые всерьёз делаю шаг к собственной коллекции.

Но под маминым внимательным взглядом всё внутри почему-то сжимается.

— Эм на прошлой неделе, когда я была в Лондоне, я зашла в одну милую шоколадную лавку, — произношу я. — Там продавали тёмный шоколад со скидкой. И он был в золотой упаковке.

Понятия не имею, почему именно это первым сорвалось с языка. Но ведь мы идём за золотом, верно?

За столом повисает короткая пауза.

— Звучит довольно вкусно, — наконец произносит папа.

— Я видела все твои сторис из Лондона, — внезапно вставляет Айла. — Так весело! Хотя не могу поверить, что ты вечно опаздываешь на самолёт и в этот раз чуть не пропустила рейс.

Она смеётся легко, почти невинно, и поворачивается к маме, которая уже смотрит на меня с привычным неодобрением. В голосе Айлы сквозит лёгкая снисходительность, но я не позволяю себе отреагировать.

— Ну, знаешь, как говорят: лучшее напоследок, — улыбаюсь я, глядя ей прямо в глаза.

Я не горжусь тем, что опоздала. Но ради этого разговора — к чёрту.

— Мм, — тянет Айла, явно не впечатлённая.

Папа прочищает горло и поворачивается к ней.

— Айла, ты следующая.

Она застенчиво улыбается и заправляет прядь волос за ухо.

— Обычно я тоже рассказала бы о рабочем достижении, но сегодня хочу поделиться личным.

Похоже, настал момент узнать, какие именно важные новости она собиралась сообщить.

— Вчера Дэвид сделал мне предложение! — продолжает Айла. — Я хотела сказать вам лично. Скоро ждите приглашения на помолвку.

Она поднимает руку, и только тогда я замечаю на её пальце серебряное кольцо с бриллиантом.

Серебро, не золото, ехидно отмечает внутренний голос.

Но я молчу.

— Боже мой, моя дочь выходит замуж! — восклицает мама, и её лицо светится гордостью. — Не могу поверить.

— До детей ещё далеко, — смеётся Айла, уловив её слишком красноречивый взгляд.

— Потрясающая новость, милая, — улыбается папа. — Поздравляю.

— Поздравляю, Айла, — добавляю я.

И говорю это искренне. Наверное. По крайней мере, стараюсь.

Айла и Дэвид встречаются уже год: познакомились в юридической фирме, где оба работают. Я видела его, наверное, раза три, и почему-то он вызывал у меня странное чувство. Не тревогу в духе дешёвого триллера, не яркий красный флаг, который можно разглядеть из космоса. Скорее лёгкое, неприятное ощущение, будто картинка красивая, но где-то под рамой спрятана трещина.

Возможно, я просто плохо относилась к людям, которые слишком идеально вписывались в нашу семью.

Следующие несколько минут разговор крутится вокруг Айлы, Дэвида и будущей помолвки, а я отстранённо жую закуски, надеясь, что горячее подадут как можно скорее.

— А ты, Скарлетт? — вдруг спрашивает папа. — У тебя кто-то есть?

— Да, — подхватывает мама. — Айла выходит замуж, и тебе тоже пора задуматься о таких вещах.

Я пожимаю плечами.

— Я была занята работой и как-то не думала о свиданиях.

Это не ложь. Между подработкой, собственным бизнесом и подготовкой к показу у меня едва хватает времени просто выдохнуть, не то что ходить на свидания и разбираться в сложностях современной романтики.

Папа слегка улыбается и кивает. Думаю, это должно быть поддержкой, но мне почему-то видится в этом жалость. Или, возможно, я слишком чувствительна.

Мама на мгновение замолкает, а затем произносит:

— Тебе стоило послушать меня, когда я говорила: никаких свиданий в школе. Ты не поверила мне, когда я сказала, что школьные отношения редко выдерживают взрослую жизнь.

В воздухе мгновенно повисает резкая, натянутая тишина. Её не перекрывает даже фоновый гул зала и смех за соседним столиком.

Полтора года назад Дилан написал мне: «Думаю, нам стоит расстаться» — и после этого просто исчез.

Я до сих пор отчётливо помню, как неделями засыпала в слезах и пыталась понять, что сделала не так. Почему он не захотел поговорить. Почему шесть лет можно было закончить одним сообщением, будто мы были не людьми, а подпиской, которую он решил отменить.

Он был моим первым: первый парень, первый поцелуй, первое «всё». Но тогда мой бизнес только начинал развиваться, и я буквально заставляла себя двигаться вперёд. Каждый день. По чуть-чуть. Эскиз за эскизом, заказ за заказом, пока боль не перестала занимать всё пространство внутри.

Теперь Дилан — фотография, которую можно сжечь, и заблокированный номер в телефоне.

И всё же я не согласна с мамой. Не все школьные отношения обречены. Некоторые, наверное, действительно могут вырасти во что-то настоящее.

Просто мои не смогли.

— Лора, ну не надо, — мягко говорит папа. — Ты же знаешь, Дилан был идиотом.

Я невольно улыбаюсь. Папа никогда не ругается, и «идиот» — это, пожалуй, максимум, на что он способен.

Мама вздыхает и смотрит на меня с лёгким, почти извиняющимся выражением.

— Я не это имела в виду, Скарлетт.

Я тереблю край салфетки.

— Всё нормально.

Конечно, не нормально.

Но иногда проще сказать именно это.

К счастью, в этот момент приносят еду, и Айла с воодушевлением начинает рассказывать о планах на свадьбу. Остаток вечера проходит словно в тумане. Я киваю, улыбаюсь, ем, когда нужно есть, и стараюсь не думать о том, что мой показ так и остался несказанным.

Пару раз я ловлю на себе мамин взгляд — оценивающий, строгий, но, возможно, не такой холодный, как мне кажется. В такие моменты я никогда не знаю, что вижу на самом деле: её разочарование или собственный страх не соответствовать.

Иногда мне кажется, что в тот день, когда я отказалась от юридической школы, мама перестала понимать, кем я вообще собираюсь быть.

И я не уверена, что когда-нибудь смогу ей это объяснить.

ГЛАВА 5

Taylor Swift — Begin Again

Скарлетт

— Не могу поверить, что вы всё это сделали вручную, — восхищённо говорит женщина лет сорока, перебирая жёлтый сарафан на вешалке. — Они все такие красивые. Думаю, возьму этот для своей дочери-подростка. — Она тихо смеётся. — Это не странно, что я до сих пор покупаю ей одежду?

— Вовсе нет, — мягко улыбаюсь я. — Думаю, ей будет приятно, что мама выбрала что-то специально для неё.

И я говорю это искренне.

Подростковая версия меня, наверное, была бы в восторге, если бы мама хоть раз купила мне платье просто потому, что увидела его и подумала обо мне. Но мою маму в те годы куда больше интересовали оценки, поступление и то, насколько аккуратно я вписываюсь в план, который она считала правильным.

— Решено, — кивает женщина. — Беру.

Тёплое ощущение от новой продажи разливается по телу, как первая ложка мороженого в жаркий день.

— Спасибо большое, — говорю я.

— Это вам спасибо. — Она достаёт карту и снова оглядывает мой стенд. — Ваша мама, должно быть, гордится вами.

В животе тут же завязывается тугой узел.

— Наверное, — отвечаю я и натягиваю улыбку, пока пробиваю покупку.

Так проще, чем объяснять незнакомой женщине, что моя мама, скорее всего, предпочла бы видеть меня не за столом с сарафанами ручной работы, а в офисе, над стопкой судебных дел.

— Хорошего дня.

— И вам, — кивает она и уходит, бережно держа пакет с покупкой.

Я провожаю её взглядом и только потом позволяю себе выдохнуть.

— Мы продали ещё два сиреневых платья с цветочным принтом, — сообщает Мэдди, подходя с другой стороны стенда.

— Ты потрясающая, — говорю я.

— Знаю, — улыбается она, а потом смотрит на меня с лёгкой хитринкой. — Итак, вопрос дня: что думаешь о встрече выпускников?

Я делаю вид, что поправляю вешалку, хотя на самом деле просто выигрываю несколько секунд.

С того самого поста в Instagram эта мысль не даёт мне покоя.

— Было бы здорово увидеть всех, — признаюсь я, — но я не уверена, что готова снова столкнуться с Диланом. Он точно придёт. Он всегда любил большие сборища и быть в центре внимания.

Я не раз представляла, как всё будет, если однажды мы встретимся. Даст ли он мне ответы? Захочет ли вообще разговаривать? Скажу ли я что-нибудь достойное, взрослое и убийственно спокойное? Или просто замру, как та девушка, которой он написал одно сообщение и исчез из её жизни, словно шесть лет можно стереть нажатием кнопки?

Мэдди складывает руки на груди.

— Хочешь знать, что я думаю?

— У меня есть выбор?

— Нет. Тебе нужно прийти на встречу как королева, которой ты и являешься, и показать этому уродцу Дилану, что именно он потерял. Ты открыла собственный бизнес в двадцать два, ты трудолюбивая, талантливая, упрямая в лучшем смысле слова и одна из самых прекрасных душ, которых я знаю. А он кто? Пуля, от которой ты увернулась, и мусор, который сам себя вынес.

Её слова вдруг зажигают во мне что-то горячее и почти забытое.

— Это не я разорвала шестилетние отношения по сообщению и потом исчезла, — говорю я, выпрямляясь. — Если уж на то пошло, это он должен переживать из-за встречи со мной, а не наоборот.

— Вот именно.

— Я приду на встречу выпускников, — решительно продолжаю я, — и покажу ему, что он потерял.

— Вот теперь узнаю свою девочку, — довольно говорит Мэдди.

Я делаю несколько шагов вдоль стенда, чувствуя, как решимость смешивается с паникой.

— Правда, было бы проще, если бы рядом со мной стоял кто-то высокий, красивый и убедительно влюблённый.

Мэдди хлопает в ладоши.

— Вообще-то у меня есть идея.

Я резко останавливаюсь.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я хотела сказать.

— По твоему лицу уже видно, что мне это не понравится.

— Фальшивый парень, — произносит она так, будто предлагает не сомнительную аферу, а скидку на десерт.

Я моргаю.

— В смысле ненастоящий?

— Именно. На один вечер. Придёшь не одна, будешь сиять, Дилан проглотит собственное самомнение, а мы с тобой будем делать вид, что всё это абсолютно случайно.

Мысль, к сожалению, не кажется такой уж плохой. Я бы солгала, если бы сказала, что перспектива показать Дилану, будто я давно пошла дальше и счастлива с кем-то другим, меня не привлекает. Но это реальная жизнь, а не кино. И фальшивые бойфренды не растут на деревьях рядом с лимонами для лимонада.

— Звучит заманчиво, — признаюсь я, — но у меня нет друзей-парней, которых можно попросить. И фальшивого бойфренда не купишь на Amazon.

Мэдди оглядывается по сторонам.

— Кто сказал?

— Мэдди.

— Что? Я просто оцениваю рынок.

Её взгляд тут же цепляется за парня в синей рубашке и очках у соседнего стенда.

— Даже не думай, — шиплю я.

— Эй! — уже зовёт она. — Парень в очках и синей рубашке!

Он оборачивается. И, надо признать, он довольно симпатичный.

Мэдди одаривает его улыбкой и кивает в мою сторону.

— Не хотите на один вечер стать её фальшивым бойфрендом?

Я закрываю лицо рукой.

— Господи.

Парень переводит взгляд с неё на меня, потом обратно.

— А мне с этого что?

— Бесплатная еда на встрече выпускников? — бодро предлагает Мэдди.

Он приподнимает бровь.

— Встреча выпускников? Пожалуй, обойдусь без этой драмы.

— Кто сказал, что там будет драма? — возмущается Мэдди. — Мы все замечательные люди. Ну большинство из нас.

— Простите, дамы, я пас, — говорит он с улыбкой и возвращается к своему стенду.

— Попытка не пытка, — вздыхает Мэдди.

— Нет, это была именно пытка. Для меня.

Она смеётся.

— Ладно, прекращаю. Но идею не снимаю с повестки.

— Сними. Сожги. Развей пепел над Гудзоном.

— Посмотрим. Кстати, мне кажется, Брайан тоже придёт.

Я смотрю на неё с интересом. Я не забыла, как Мэдди была влюблена в Брайана ещё в школе. В отличие от своего лучшего друга Эйдана, у Брайана действительно был замечательный характер.

— Тебе не обязательно ждать встречи выпускников, чтобы снова его увидеть, — усмехаюсь я. — Можешь прямо сейчас написать ему в личные сообщения. Почти уверена, он всё ещё один.

— Ты так говоришь, будто это проще простого.

— Просто действуй так же смело, как только что обратилась к незнакомцу в очках.

— Это другое, он ведь незнакомец, — вздыхает Мэдди. — Ладно, я пойду найду что-нибудь поесть. Тебе принести?

— Да, пожалуйста. Я буквально умираю с голоду.

— Рыбные тако на гриле?

— Даже не сомневайся.

Мэдди уходит, а я провожу следующие несколько минут, приводя в порядок витрину. Переставляю резинки для волос по цветам, поправляю ремешки на холщовых сумках, снимаю короткое видео для аккаунта бренда и стараюсь выглядеть в кадре так, будто я не думаю о встрече выпускников, Дилане и фальшивом парне, которого, к счастью, у меня нет.

Как только я нажимаю «опубликовать», позади раздаётся тихий смешок.

Я оборачиваюсь и вижу юную брюнетку лет восьми-девяти. Она стоит у края стенда и с любопытством рассматривает мои вещи. Рядом с ней, кажется, никого нет.

— Привет, — улыбаюсь я. — Как дела? Ты здесь с кем-то?

— Я с дядей, но убежала, потому что у вас такой красивый стенд, — застенчиво отвечает она. Потом внимательно оглядывает меня. — Вы тоже красивая. Вы модельер?

У меня на секунду перехватывает дыхание.

— Спасибо. Ты тоже очень красивая. И да, я модельер.

Произносить это вслух до сих пор немного странно. Будто я выдаю себе титул, который ещё должна заслужить.

— Я тоже хочу стать модельером, когда вырасту! — сияет она.

Я подхожу ближе и наклоняюсь, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Тогда у тебя уже отличный вкус. Мне очень нравится твоё платье.

Она снова хихикает, и щёки у неё заливает нежный розовый румянец.

— Мы купили его с мамой, когда ходили по магазинам. — Она на секунду задумывается. — Мама говорит, если много трудиться, можно добиться своей мечты. Это правда?

Я мягко улыбаюсь.

— Правда. Но мечта иногда растёт медленнее, чем нам хочется. Представь, что ты посадила семечко цветка. Сначала кажется, что ничего не происходит, хотя ты поливаешь его, ждёшь и стараешься. Но под землёй всё равно растут корни. И однажды цветок появляется. Просто у каждого он распускается в своё время.

Девочка слушает очень серьёзно.

— Значит, не надо сравнивать свой цветок с другими?

Я улыбаюсь шире.

— Именно. Ты поняла самое важное.

Почему-то мои собственные слова звучат как напоминание не только ей.

— Я тоже в себя верю, — говорит она.

— И правильно делаешь. Как тебя зовут? Я Скарлетт.

— Аннабелль, — сразу отвечает она. — Но мне нравится, когда меня зовут Анна, как Анна из «Холодного сердца».

— Красивое имя. Я тоже люблю «Холодное сердце».

Лицо Анны мгновенно озаряется.

— А кто твой любимый герой?

— Хороший вопрос. Мне очень нравится Олаф.

— Я его тоже люблю! Но мой любимый

— Аннабелль, вот ты где, — раздаётся позади голос, который я, к сожалению, слишком хорошо знаю.

— Дядя Эйд! — радостно восклицает она.

Я выпрямляюсь и медленно поворачиваюсь.

Все мои догадки мгновенно подтверждаются: «дядя Эйд» — не кто иной, как Эйдан Синклер собственной персоной. Только сегодня он не в костюме, а в серой хлопковой футболке и джинсах.

Впервые со школьных времён я вижу его в такой простой одежде и, окинув взглядом с головы до ног, вынуждена признать: это раздражающе несправедливо.

Он выглядит слишком хорошо для человека, который просто вывел племянницу на рынок. А я после утренней суеты у стенда, скорее всего, выгляжу как вспотевшая и слегка переваренная картофелина.

Эйдан приподнимает бровь, заметив меня. Искреннее удивление мелькает на его лице, но почти сразу сменяется привычной улыбкой.

— Может, мне стоит брать плату, если ты собираешься так на меня смотреть?

Как вообще можно обладать таким огромным эго и не падать под его весом?

— Может, мне стоит брать плату каждый раз, когда ты говоришь что-то, от чего хочется закатить глаза, — парирую я.

— Боюсь, ты быстро разбогатеешь.

— Наконец-то ты сказал что-то полезное.

Анна переводит взгляд с меня на него, явно пытаясь понять, что происходит.

— Ты серьёзно меня преследуешь или просто появляешься везде, где я пытаюсь жить нормальной жизнью? — спрашиваю я.

— Не волнуйся, у меня есть занятия поважнее, — невозмутимо отвечает он. — Я просто вывел племянницу прогуляться.

— Прости, дядя Эйд, — смущённо говорит Анна. — У Скарлетт такой красивый стенд.

Эйдан сразу смотрит на неё иначе — мягче, спокойнее, без той привычной насмешки, которую, кажется, приберегает специально для меня.

— Тебе не за что извиняться, Аннабелль.

— Я Анна, а не Аннабелль, — поправляет она, упирая руки в бока.

Я едва сдерживаю смех.

— Похоже, ты не слишком хорошо знаешь свою племянницу.

— Похоже, тебе доставляет удовольствие поджаривать меня на медленном огне, — отвечает он.

— «Удовольствие» и «Эйдан Синклер» в одном предложении не сочетаются.

На его челюсти едва заметно дёргается мышца.

Скарлетт — один, Эйдан — ноль.

— Вы знакомы? — спрашивает Анна.

— Мы вместе учились в школе, — отвечает Эйдан.

— Значит, вы были друзьями?

Нет, Анна. Мы с твоим дядей были скорее двумя разъярёнными боксёрами-кенгуру, которых по ошибке заперли на одной арене.

— Конечно, — говорит Эйдан, так спокойно, что почти заслуживает награду. — Друзья.

— О, отличными друзьями, — добавляю я. — Мы вместе участвовали в дебатах, и мне всегда было особенно приятно выступать против него.

В карих глазах Эйдана вспыхивает дразнящий блеск.

— Скарлетта была моей любимой соперницей.

Игра началась.

— Могу сказать то же самое об Эйдане, — продолжаю я. — Он всегда был невероятно скромным и лёгким в общении. Никогда не переживал из-за побед.

Эйдан одаривает меня обаятельной улыбкой — той самой, с помощью которой когда-то убеждал одноклассников голосовать за него на выборах президента школьного совета.

— Спасибо за такой душевный комплимент, Скарлетта. — Он поворачивается к Анне. — А Скарлетта — один из самых организованных людей, которых я знаю. Всегда всё делала вовремя и никогда не опаздывала.

Я прищуриваюсь.

— Анна, тебе стоило видеть, как однажды я обыграла Эйдана на дебатах. Выражение его лица тогда было просто бесценным.

— Да, момент был запоминающийся, — задумчиво произносит Эйдан. — Хотя не настолько, как тот раз, когда Скарлетта споткнулась по дороге на сцену за своей наградой.

Ничего удивительного, что Эйдан помнит именно моё падение.

— Ну что сказать? У меня был свой момент Дженнифер Лоуренс на «Оскаре».

Анна переводит взгляд с меня на Эйдана и обратно. Бедный ребёнок явно чувствует, что смотрит теннисный матч, правила которого ей никто не объяснил.

— Я как раз говорила Скарлетт, что тоже хочу стать модельером, когда вырасту! — радостно сообщает она, совершенно не замечая всей странности происходящего. — Может, она меня научит.

Эйдан снова смотрит на неё, и выражение его лица смягчается. Это сбивает меня сильнее, чем хотелось бы.

— Замечательно, — говорит он. — Но нам, пожалуй, пора идти.

— Я хочу сначала что-нибудь купить у Скарлетт, — надувает губы Анна.

— Давай посмотрим другие стенды? Здесь ещё столько всего интересного.

— У-у, зануда, — бормочу я.

— С тобой скучно, дядя Эйд, — добавляет Анна. — Ты сам сказал, что я могу выбрать что хочу. А ты всегда говоришь, что обещания надо выполнять.

Я смотрю на Эйдана с самым невинным выражением лица.

— Да, ты подаёшь племяннице не лучший пример.

Он бросает на меня тяжёлый взгляд, но Анна смотрит на него с таким ожиданием, что даже Эйдан Синклер оказывается бессилен.

— Ладно, Анна, — сдаётся он. — Выбирай, что хочешь.

— Ура!

Её лицо мгновенно озаряется, и я невольно улыбаюсь. Поднимаю ладонь для «пятёрки», и Анна тут же привстаёт на цыпочки, хлопая своей ладошкой по моей.

В следующую секунду она уже ходит вокруг стенда, внимательно рассматривая всё, что разложено на столе.

— Хочу вот это, — говорит она, беря чёрную резинку для волос в белый горошек. — И эту фиолетовую тоже. Ой, и сумку!

Через несколько минут Анна сияет от гордости, Эйдан держит в руках стопку покупок, а я думаю, что после такой выручки вполне смогу закрыть стенд без чувства вины.

— Ты уверена, что хочешь всё это купить? — осторожно спрашиваю я.

— Да, ты уверена? — повторяет Эйдан.

Я награждаю его сердитым взглядом.

Анна поворачивается к нему с широкой улыбкой.

— Ты же сказал, что заплатишь, значит, да.

Анна — один, Эйдан — ноль.

— Спасибо за поддержку, Анна, — смеюсь я. — Давай твой дядя положит всё на стол, а я аккуратно упакую покупки.

— Да, пожалуйста!

Я поворачиваюсь к Эйдану, но он стоит неподвижно. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он делает шаг вперёд. Медленно, нарочито неторопливо, сокращая расстояние между нами. Но вместо того чтобы положить покупки на стол, он протягивает их прямо мне, словно мы внезапно оказались участниками игры, правила которой придумал только он.

Конечно. Он сделает всё наоборот только для того, чтобы меня позлить.

С недовольным вздохом я забираю покупки, и мои пальцы на мгновение касаются его ладони. По рукам пробегает лёгкое покалывание — такое внезапное, что я едва не отдёргиваю пальцы.

Он должен был сразу отпустить. Но не отпускает.

Пауза длится всего секунду, может, две, но её оказывается достаточно, чтобы воздух между нами стал плотнее. Его карие глаза темнеют, взгляд задерживается на моём лице, и мысли в голове вдруг путаются самым предательским образом.

Я сглатываю, пытаясь игнорировать странное ощущение, закручивающееся где-то под рёбрами.

Эйдан замечает.

Разумеется, замечает.

Уголок его губ едва заметно приподнимается, и только тогда он убирает руки.

— Смотри, не урони, — произносит он мягким, вкрадчивым голосом.

— Не переживай, — отвечаю я с фальшивой улыбкой. — Всё это для Анны. Я справлюсь.

Он просто снова тебя дразнит, напоминаю себе, укладывая покупки в сумку и принимая оплату.

Просто дразнит.

— Если твой дядя вдруг начнёт вести себя как идиот, обязательно дай мне знать, — говорю я Анне, протягивая ей пакет.

— Следи за выражениями, Скарлетта, — невозмутимо замечает Эйдан. — Ты подаёшь Анне дурной пример.

Он поворачивается к девочке.

— Не слушай её, Анна. Она на тебя плохо влияет.

К его сожалению, Анна полностью его игнорирует.

— Например, как сейчас, — продолжаю я. — Если он начнёт вредничать, скажи мне, и я его проучу.

— Ты собираешься меня проучить? — доносится голос Эйдана. — И как же именно?

— Не знаю. Может, снова случайно пролью краску тебе на волосы.

— Счёт за парикмахера, — невозмутимо отвечает он. — Ещё один пункт к списку. Вдобавок к физиотерапевту, окулисту и химчистке, которые я уже записал на твоё имя.

— Ты ведёшь список?

— Конечно.

— Как трогательно. Значит, я занимаю место в твоём расписании.

— Не льсти себе, Скарлетта. Ты занимаешь место в бухгалтерии.

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент появляется знакомое лицо.

— Я вернулась! — объявляет Мэдди, держа в руках бумажный пакет с едой.

Увидев Эйдана, она широко раскрывает глаза.

— Эйдан? Эйдан Синклер?

— Мэдди, — приветствует он её лёгким кивком. — Рад снова тебя видеть.

Его тон на сто процентов дружелюбный. Без насмешки, без прицельной провокации, без желания вывести человека из себя за три секунды. Конечно. Эйдан всегда ведёт себя нормально со всеми, кроме меня.

Мы давно взрослые, но, похоже, это так и не изменилось.

— И я рада, — улыбается Мэдди.

Потом она поворачивается ко мне, и в её глазах вспыхивает тот самый озорной блеск. Я прекрасно понимаю, о чём она сейчас думает. Эйдан мог бы стать моим фальшивым парнем для встречи выпускников.

Прежде чем она успевает открыть рот, я отчаянно мотаю головой и одними губами произношу:

«Нет».

Эту идею можно смело отправить в коробку с самыми ужасными. Закрыть. Заклеить. Унести подальше. Желательно в другой штат.

Если Эйдан что-то замечает, он никак это не комментирует.

— Нам пора, Анна.

— Пока, Скарлетт! — Анна улыбается и машет мне рукой.

— Пока, Анна. Очень рада была познакомиться. Надеюсь, тебе понравятся покупки.

Она прижимает пакет к себе так, будто внутри лежат не резинки и сумка, а маленькое сокровище.

Когда они скрываются в толпе, Мэдди легонько толкает меня плечом.

— Ну и что я пропустила? И, кстати, ты была права: он вполне мог бы работать моделью.

Я пропускаю последнее замечание мимо ушей.

— Просто Эйдан остаётся Эйданом.