Читать книгу: «Первые шаги»
Гадкий орленок
Трудно стать полноценным собой в условиях надзора кукушкой. Смирение может подарить минуты чьей-то власти, но здесь лишь грубое ожидание взрыва.
Коричнево-грязные крылья, отличающие его от мачехи, вылазили из его нежной спины, безобразно преображающие его. Он отличался от всех своим духом, что делало его неполноценным уродом; теперь он стал им абсолютно.
И дело даже не в этом. Мнимое ощущение выгоды превращало гордую птицу в кривое подобие кукушонка. Нотрдамский горбун стал иконой стиля.
Удары
Все сидели вокруг маленьких карманных часов, украденных не пойми у кого и заменявших будильник.
Оставалось ударов двадцать до срока. Вокруг царили встревоженность и вожделенность к приходу момента начала. Тяжёлые минуты тишины стучали по вискам, превращаясь в капли пота, стекающие по лицам напуганных посетителей, составляющих основной смысл «новой» касты.
Удары стрелок звучали всё громче и громче в каждой голове... Последний удар...
— Скорее, перезаведите их!
Трясущиеся руки потянулись к запретному ящику, обозначающему свободу. И вот стрелки уже крутятся в обратном направлении... Часы трещат от подобного их дисфункционального использования.
— Ничего не поделаешь, — раздалось свыше. Голос говорящего отдавал сожалеющей ухмылкой, той, лишь на которую было способно его лицо.
— Есть всё, кроме собственного разума и смелости; быть может, в этом и я виноват...
По окончании треска переводимых в комнате часов вновь воцарилась тишина в моменте ожидания окончания бега часовых стрелок.
Языки
Каждое слово тех, кому он доверял, вонзалось в его сердце раскалённым кинжалом, прожигающим насквозь всё его существо. Его сознание было довольно — я слышу что-то новое, я верю.
Но каждый затем друг за другом вынимал свой кусок металла, обременённый пугающей красотой камней, и из его открытых ран лилась кровь, избавляя его организм от душевной полноты.
Страшные дыры зияли, не позволяя вдохнуть, быть может, и сейчас зияют, незалеченные, покинутые, потому что сам он не в состоянии вновь посмотреть на них, обратившись к отражению в зеркале.
Каждый из этих кровопотоков был прекрасным уроком, карающим страдальца за его окружение, неспособность что бы то ни было изменить, ничтожную способность противостоять всему миру.
А есть и были такие, что способны колоть ножом, уже обычным кухонным, давая организму ничтожные секунды на восстановление, чтобы затем вновь вырвать и вонзить новую ложь.
Самое страшное — всем, кто занимался подобной практикой свободы, не было и нет дела до зияющих окровавленных дыр.
