Читать книгу: «Сад в Суффолке», страница 2

3

Рози останавливается и, зажмурившись, подставляет лицо солнцу. Гладкие камни, которыми вымощен двор, раскалились так, что больно ногам. Но она не двигается. Она ждет, чувствуя, как лучи солнца припекают щеки.

Иногда оно ей снится. Солнце. В те ночи, когда она видит сны, а не проваливается в забытье от усталости. Ей снится, что она загорает в парке. Мажется солнцезащитным кремом. Листает приложения к воскресной газете. С хрустом впивается в зеленое яблоко, и оно брызжет кислым соком во рту. А потом мир начинает искажаться, слова в газете размываются, яблоко превращается в жижу и утекает сквозь пальцы, и тогда Рози понимает, что спит. Потом приходит ощущение пустоты, отсутствия чего-то – кого-то – важного.

А потом она просыпается в своей постели, захлебываясь паникой, но постепенно к зрению возвращается четкость, и в электронном свете цифр на будильнике Рози видит, как мерно вздымается спина Данияла. Тогда она начинает дышать вместе с ним и снова проваливается в беспокойный сон.

Рози опускает взгляд на ворох праздничных флажков, которые держит в руках, и на секунду слепнет. Солнце отражается от золотой нити, которой она так долго вышивала подсолнухи. Рози жмурится, приставляет ладонь козырьком ко лбу и, щурясь, оглядывает сад. Протягивает флажки Мэри, как сверкающее подношение.

– Куда их?

– На дерево, пожалуйста!

Мэри застилает стол скатертью, разглаживает складки, берет из стопки следующую, разворачивает, расправляет. Покряхтывая, наклоняется над столом, и Рози замечает под ее пестрым халатом что-то белое – краешек кружева, обрамляющего декольте.

Праздничное белье.

Рози прижимает флажки к груди и крепко зажмуривается.

Пожалуйста, думает она, пусть сегодня все пройдет хорошо.

– К слову, дождя не будет. Я проверяла прогноз.

– Да.

Губы Мэри трогает легкая улыбка.

– Ты пробовала дышать, как я показывала? Слушала запись с медитацией?

– Да, да.

Рози сваливает охапку флажков на кресло, которое вынесли из оранжереи, и оглядывает сад, подмечая перемены.

От мощеного дворика до самого края сада тянется вереница разномастных столов и стульев, полускрытых развесистыми ивовыми ветвями. Стулья пришлось сносить во двор со всех комнат. Дорогие обеденные с мягкой обивкой вперемежку с простецкими деревянными. Пластиковые садовые кресла, когда-то изумрудные, а теперь бледно-зеленые, выгоревшие на солнце. Между ними – два стула с высокими спинками, рядом старый фортепианный табурет – от самого фортепиано давно избавились после неутешительного вердикта настройщика. Хотя Фиби и намеревалась стать британской Тори Эймос, никто из них не ушел на музыкальном поприще дальше «Собачьего вальса». Тут же – уродливые плетеные кресла из оранжереи и даже несколько мягких кресел.

Когда Мэри сказала, что планируется сорок четыре человека, включая детей, Рози стало грустно оттого, что свадьба будет такой скромной.

– Ты в курсе, что ограничения сняли?

– При чем тут ограничения? – Даже по телефону голос Мэри звучал очень громко. – Просто иначе их будет некуда посадить. К тому же вечером, когда будут танцы, придут еще гости. Не переживай! Народу будет больше, чем на двадцать первый день рождения Фиби.

Хорошо бы их не пришлось в таком же количестве везти в больницу на промывание желудка, подумала тогда Рози.

– Гарфилд, старичок! – Кот распластался на траве у нее под ногами. – Бедненький. Как думаешь, он скучает по Лазанье?

Мэри на секунду задумывается, и ее лицо принимает серьезное выражение.

– Иногда я замечаю, как он сидит под алычой с очень грустным видом.

– Правда?

– Ну конечно нет, милая. Эта развалина собственный хвост не узнает. Неужели ты думаешь, что он помнит про сестру, похороненную в коробке из-под обуви?

Рози приседает и гладит кота по рыжим бокам, осторожно проводит пальцами по мягкой белой шерстке на груди и круглом брюшке. Этот толстяк совсем не похож на поджарых городских бродяг, которые снуют по дворам на ее улице. Не похож он и на породистых котов, которых Рози замечает за решетчатыми окнами, когда идет по заставленному машинами тротуару в окрестностях больницы. Эти благородные узники наблюдают за ней своими широко расставленными глазами, как меховые лягушки. Нет, Гарфилд совсем не такой: это упитанный деревенский кот, который в былые времена, когда молоко разносил молочник, вскрывал серебристые крышечки на бутылках, чтобы слизать сливки.

Гарфилд лежит на траве пузом кверху, раскинув лапы, как морская звезда.

Нужно чувствовать себя в полной безопасности, чтобы так лежать.

Рози, чтобы заснуть, надо прикрыть все уязвимые места, поэтому она сворачивается калачиком или, в последнее время, вытягивается в струнку вдоль теплого тела Данияла.

– Как дела у отца, не видела?

– Даниял ему помогает. – Рози потягивается, одергивает задравшийся верх от купальника, затягивает потуже узелок на шее. – Чувствую себя виноватой.

– Он ведь сам вызвался?

– Само собой.

– Тогда не переживай. Помощь отцу точно не помешает. Он скорее умрет, чем признается, но он слишком много на себя взвалил.

Рози останавливается у кресла. Бабушка спит с открытым ртом, запрокинув голову. Ее лицо, такое подвижное, когда она говорит, во сне выглядит гораздо старше, чем обычно. Губы подведены карандашом и накрашены помадой. Контур получился чуть кривоватый, и кажется, что уголок рта с одной стороны немного опущен. Ресницы слиплись от щедрого слоя туши, нанесенной нетвердой рукой.

Буду ли я краситься, когда мне стукнет восемьдесят?

Рози редко красится. Ей некогда. Она знает, что Мэри и бабушка строго придерживаются трехступенчатого ухода с очищением, тонизированием и увлажнением, но сама едва находит силы смыть тушь с помощью бруска мыла, прежде чем рухнуть лицом в подушку.

– Может, разбудить ее? Мне кажется, ей не очень удобно.

Рози аккуратно поддевает подбородок Ирэн и закрывает ей рот. Немедленно из бабушкиного носа, как барабанная дробь, аккомпанирующая птичьему пению, вырывается булькающий всхрап.

– Я только хотела сказать: хорошо, что она не шумит, – смеется Мэри, но Рози ласково поглаживает седые букли на бабушкиной голове. Завитки на ощупь твердые и хрупкие – кажется, чуть-чуть надавишь, и сломаются. Рози наклоняется и целует бабушку в макушку, а потом подходит к Мэри, которая расстилает и расправляет скатерти.

– Красивые! И выглядят дорого.

– Они и есть дорогие. Мы их взяли напрокат.

При упоминании денег в памяти Рози шевелится какая-то мысль. Цепная реакция запускается в голове и, быстро прокатившись по сознанию, взрывается жарким чувством несправедливости.

– А почему Майкл не помогает папе?

– Майкл занят гирляндой.

Рози закусывает язык и сильно, до боли сжимает зубы. Завтра. Нужно всего-то потерпеть до завтра, не сболтнуть лишнего раньше времени. А уж потом, в машине, сидя на пассажирском сиденье рядом с Даниялом, она выскажет все, что думает, и ей полегчает еще до того, как они свернут на знакомую улицу. А сегодня все ее мысли должны быть о Мэри.

Рози медленно вдыхает через нос, идет в оранжерею, берет с подоконника солнцезащитный крем. Потом возвращается по горячим камням во двор, на ходу выдавливая в ладонь густой, как майонез, крем. Подкрадывается к Мэри сзади и шлепает крем на ее порозовевшую шею. Мэри цыкает, но не сопротивляется. Рози растирает крем, разглядывая кожу Мэри. Она мягкая и на ощупь напоминает тонкие, шелковистые лепестки пиона.

В эти выходные Рози пропустит поход на садоводческий рынок.

Это была идея ее психотерапевта – расписать каждую неделю по дням. Запланировать поход в людное место и вознаградить себя за него. И она – в смысле, Диана – оказалась права: это и впрямь работало. Больше того, Рози каждый раз ждет похода на рынок, предвкушает его. Она сама не понимает, что конкретно ей нравится, каким образом эта толкотня, эти толпы людей, норовящих урвать уцененный фикус или гортензию, успокаивают ее, но что есть, то есть. Возможно, это дело привычки и чем чаще она оказывается в окружении незнакомцев, тем спокойнее реагирует, но ведь то же можно сказать и про поезда, однако Рози до сих пор не может спуститься в метро: сразу начинается паническая атака. Вероятно, дело в самом рынке – в запахе растений, в неизменности, с которой палатки появляются на своем месте каждые выходные, в любую погоду.

Но эти выходные особенные. У Мэри праздник. И Рози больше всего на свете хочет, чтобы Мэри была счастлива.

– SPF–30 спешит на помощь.

Она размазывает остатки крема по своему голому животу и вытирает руки о плавки.

Потом начинает помогать Мэри. Молча, работая в едином ритме, они тщательно разглаживают складки на скатертях. Рози вспоминает первую осень в этом доме, когда она помогала Мэри накрывать на стол. Она придумала для себя игру: за раз, не пересчитывая, взять нужное количество приборов. Пять комплектов по будням. Семь по субботам, когда приходили Лиз с Иэном.

Кто-то из соседей включает газонокосилку.

От этого звука перед глазами вспыхивает картинка.

Обезображенная кисть руки – неправильной формы, неправильного цвета. Рози до сих пор помнит ее запах. Антисептик, едкая гарь жженых волос, пугающе знакомая вонь горелого мяса, визг хирургической пилы. Рози по возможности отводила взгляд. Следила за показателями на мониторах, за графиком сердцебиения и дыхания, но иногда смотреть все-таки приходилось, потому что это была ее работа.

Одно время Рози воспринимала человеческое тело исключительно как объект. Тела пациентов не вызывали у нее эмоционального отклика. Эмпатия была ей не чужда – она сочувствовала пациентам и всегда помнила, что перед ней живой человек, – но сами тела, те их части, которые хирурги резали, удаляли и сшивали у нее на глазах, Рози считала не более чем работой – и подходила к ним механистически, как к иллюстрациям в справочнике по анатомии. А потом ни с того ни с сего ее вдруг догнало прошлое – детство, мама, все то, о чем она никогда не говорит, – что-то в ней щелкнуло, и вместо анатомических пособий она начала видеть красную плоть, блестящие белые кости, откинутые назад лоскуты кожи. Она вдруг с убийственной ясностью осознала, что на операционном столе лежит живой человек с мечтами и надеждами, физическая оболочка существа, которое любит и любимо. И все сразу стало гораздо сложнее.

– Ничего, что столы разной высоты, как считаешь?

– В этом есть своя прелесть. Бохо-шик.

Мэри хлопает в ладоши и направляется к дому. Рози провожает ее взглядом, смотрит, как Мэри поправляет пояс халата, поплотнее запахивает полы, и ее накрывает прилив нежности. Желание ее защитить.

Ну почему эта свадьба именно сегодня? В те редкие выходные, когда Диана не работает? Придется проговаривать все с Даниялом. Если, конечно, он еще будет с ней разговаривать после того, как все утро помогал ее отцу.

Рози поправляет верх купальника. Лямки на спине перекрутились и впиваются в кожу. Купальник старый, сильно растянут и велик ей в груди. Но Рози не подумала, что, собираясь на свадьбу в сентябре, стоит захватить купальник. Надо было заранее проверить прогноз. Только на трассе под Кембриджем она осознала, какая стоит жара. Когда столько времени проводишь в стенах больницы, начинает казаться, что в ней свой микроклимат.

Рози смотрит наверх, на четыре окна, выходящих в сад. Ванная и их комнаты – Фиби, Эммы и ее, самая маленькая, между ними. Все как ей запомнилось, не считая того, что в ее воспоминаниях окна украшают нарядные сиреневые побеги: в первые четыре года, что Рози прожила в этом доме, всю заднюю стену оплетала глициния; кустарник пришлось вырубить, после того как Фиби попыталась воспользоваться им вместо лестницы.

На пороге оранжереи появляется Майкл. Машет ей.

– Мне поручено найти гирлянды.

Она показывает ему большой палец. Майкл направляется к гаражу, а Рози смотрит ему вслед. Скользит взглядом по широкой спине, по болтающимся на ягодицах шортам.

Рози никогда не понимала, почему Майкла считают секс-символом. Актер он хороший – Рози даже понравилась пара фильмов с его участием, – но в плане внешности такой… заурядный. Узнав, что они знакомы, люди всегда реагируют одинаково: «Вы знаете Майкла Реджиса?! Того самого?!» – а потом – особенно женщины в возрасте и геи – начинают манерно обмахиваться: «И как вы себя контролируете? Небось слюнями пол заливаете на каждом семейном торжестве». И Рози всегда отвечает: «Нет, он не в моем вкусе».

Майкл скрывается в темном гараже. Он привлекателен, тут не поспоришь, хотя и смахивает на диснеевского принца. Возможно, если бы Рози не знала Майкла еще нескладным подростком, а познакомилась с ним на пике карьеры, она бы тоже сейчас робела в его присутствии?

О чем она только думает? Взвешивает, можно ли считать Майкла привлекательным!

Рози поспешно зажмуривается, кладет одну ладонь поверх ключиц, другую – чуть ниже пупка. Делает вдох через нос, выдерживает четыре секунды, выдыхает. Уму непостижимо, как быстро работает дыхательная гимнастика. Все-таки человеческий организм – настоящее чудо.

Уперев руки в бока, Рози оглядывает ворох флажков, лежащий у стола. Огромный беспорядочный клубок, который нужно распутать. Тихо вздохнув, она принимается за дело. Она справится: шаг за шагом, помогая себе зубами на особенно запутанных узлах. Почти как на сеансах с Дианой.

Рози задирает голову и смотрит на неподвижные ветви ивы; сквозь листву пробиваются лучи солнца. Землю под деревом и поверхность пруда покрывает ковер желтых и бурых листьев. Их неожиданно много для сентября – обычно деревья в это время еще зеленые. Рози читала об этом в соцсетях на прошлой неделе: один из ее друзей, активист XR², выложил пост про раннее опадение листьев. По его словам, это связано с засухой: таким образом дерево пытается сберечь силы. Может быть, если все деревья засохнут и умрут, люди наконец очнутся.

Чудовищная мысль. Рози любит деревья. А это дерево в особенности.

Из первого лета в этом доме лучше всего ей запомнилась именно ива. Рози часами смотрела на нее из окна своей комнаты. От мысли, что, несмотря на все перемены в ее жизни, каждое утро ее встречает один и тот же вид за окном, становилось спокойнее. С тех пор прошло двадцать пять лет. Целая четверть века. Но Рози до сих пор помнит то ощущение.

Ощущение абсолютной растерянности.

Неверие в то, что мамы действительно больше нет.

4

Рози захлопнула толковый словарь и задвинула на полку над столом, между словарем синонимов и собранием сочинений Шекспира.

Вот как, значит. Чтобы называться сиротой, нужно лишиться обоих родителей. На этот счет все источники сходились во мнении. И хотя отец в последнее время напоминал ходячего мертвеца, формально он все-таки был жив. А значит, называть себя сиротой она не может.

И те мальчики тоже.

Давно пора придумать какое-нибудь слово, особое обозначение для таких случаев, которое избавляет от необходимости что-либо объяснять. «Сирота» – кодовое слово, пароль, ставящий точку в обсуждении. Помнится, Ловкий Плут из притона Феджина не расспрашивал Оливера Твиста о его родителях, и БДВ из «Большого и доброго великана» тоже не совал свой великанский нос в дела Софи, когда узнал, что она сирота. Как удобно было бы сказать просто: «Я сирота», чтобы все поохали с грустными лицами и перестали допытываться.

Что угодно, только бы не повторять снова и снова эти слова, оставляющие на языке металлический привкус: «Моя мама умерла». Слова, от которых во рту становилось сухо, как будто его покрасили изнутри лаком для ногтей, а язык начинал заплетаться и липнуть к нёбу. Ей хотелось бы никогда больше не произносить этих слов. Потому что следом ее обычно спрашивали: «А что с ней случилось?» А об этом Рози хотелось говорить меньше всего на свете.

Если б можно было сказать: «Я сирота», ей бы не пришлось ничего объяснять.

Может, называть себя полусиротой? Но это только вызовет новые вопросы, а ей не хотелось говорить об отце.

И первые дни в новой школе были бы гораздо проще.

«Привет, я Рози. Из „Спайс Герлз“ я люблю Мел Си. И я сирота».

После такого уверенного заявления ей бы сочувственно кивали в ответ. Может, даже поняли, что она таскает в груди свинцовый шар грусти. Что каждое утро ее сердце рвется заново, потому что подушка все еще хранит запах маминых духов, которые Рози распылила перед сном, чтобы легче было заснуть. Что она бы сделала что угодно – вытерпела любую боль, раздала все свои книги, навсегда бросила танцы – что угодно, только бы еще на пять минуточек почувствовать, как руку сжимает теплая мамина ладонь.

Если бы она могла называть себя сиротой, никто не посмел бы ее задирать.

Рози взяла галстук, лежащий поверх новенькой формы, разложенной на вешалках поперек кровати. Поднесла к шее, глянула в зеркало. Цвета ей не шли. Мама всегда говорила, что желтый ей лучше не носить. Рози перебросила галстук через шею, выпростала волосы, и кожа немедленно зачесалась от колючей материи. Что делать дальше, Рози не знала. Она не имела ни малейшего понятия, как завязывать галстук.

В магазине, когда они вместе вышли из душной примерочной, чтобы показаться Мэри, галстук Фиби был аккуратно завязан под подбородком. Она глянула на Рози в зеркало, изогнула одну бровь, и ее губы тронула натянутая улыбка, в которой от улыбки было одно название. Мэри покачала головой и отправила Фиби назад в примерочную, а потом аккуратно завязала лоскуток полосатой материи вокруг шеи Рози, приговаривая что-то про зайчика, который прыгает в норку и гонится за лисичкой. Слов Рози не запоминала: все больше прислушивалась к чудной интонации, гуляющей вверх и вниз. Она все еще не привыкла к шотландскому говору Мэри, слишком уж необычно он звучал. Необычно, но успокаивающе.

Если не брать в расчет последние месяцы, за всю жизнь она видела Мэри всего несколько раз. Почти все, что Рози было о ней известно, она знала с чужих слов: от отца, от сестер. Иногда, когда родители ссорились, мама говорила: «Уж извини, что не дотягиваю до твоей первой жены», а то и что-нибудь погрубее.

Мэри ругалась очень редко. И речь у нее была не такая резкая, как у мамы. Всегда плавная, переливчатая. Даже когда она сердилась на Фиби и повышала голос, то все равно говорила спокойно и мягко, точно вот-вот запоет. В ее доме не только пахло не так, как в лондонской квартире: он и звучал по-другому, размеренно и ровно. Гул большого холодильника на кухне, птичий щебет за окном, постоянное бормотание радио в глубине дома. Среди этих звуков не было неприятных, но с ними Рози ни на секунду не забывала, что это место, которое ей теперь следует называть домом, – вовсе не дом.

В груди запекло. Так ли уж она скучает по звукам дома? По истошным крикам из-за запертой двери ванной? Стоит ли держаться за эти крики? За вой, от которого ее охватывало чувство беспомощности, а папины глаза наполнялись слезами, пока он, сидя с Рози на диване и обнимая ее, приговаривал: «Маме скоро полегчает, цветик. Ей просто взгрустнулось».

Взгрустнулось.

Рози встала перед зеркалом и снова попыталась завязать галстук. В какой-то момент у нее как будто начало что-то получаться, но стоило затянуть узел, как вся конструкция развалилась.

Секунду она обдумывала, не постучать ли в соседнюю дверь. Заглянуть в комнату и попросить Фиби ее научить, раз она такой эксперт. Но она тут же отмела эту мысль и стянула галстук с шеи.

Будь Эмма дома, Рози попросила бы ее. Эмма всегда хорошо к ней относилась. Всегда была к ней добра. Но Эмма в гостях у своего Ли. Как обычно.

Обращаться за помощью к Фиби и выслушивать язвительный отказ отчаянно не хотелось, но ей придется освоить эту науку до понедельника. Надо будет попросить Мэри записать для нее стишок про зайчика или нарисовать схему.

Рози бросила галстук на кровать. Ее кровать.

Она никак не могла к этому привыкнуть.

Можно ли назвать ее неблагодарной, если она до сих пор хочет уехать отсюда и вернуться домой?

Рози знала, что Мэри старается.

Как-то утром в начале лета, когда Рози молча гоняла по тарелке разбухшие хлопья и шкрябала ложкой по цветочному узору, проступающему на дне молочной воронки, Мэри положила руку ей на плечо и спросила про любимые цвета. Несколько дней спустя, увильнув от совместного просмотра какого-то дурацкого телешоу – сама она признавала только «Жителей Ист-Энда» и ужасно по ним скучала, – Рози пожелала всем доброй ночи, поцеловала папу, от которого пахло пивом, и по скрипучей лестнице поднялась на второй этаж. А когда зашла в комнату, обнаружила новые шторы цвета морской волны и розовое покрывало.

Она расплакалась, хотя сама не понимала почему, ведь Мэри поступила очень по-доброму и следовало сказать ей спасибо, а не засыпать в слезах. Надо думать, она просто поняла в этот момент, что с ней произошло. Именно тогда Рози окончательно осознала, что это ее комната. А раз так, значит, она никогда не вернется в свой настоящий дом, не проснется в своей постели, потому что все это – не кошмарный сон, а реальность.

Рози выглянула в окно. Последний день августа, три полных месяца со смерти мамы. Полтора – с тех пор, как папа позвонил Мэри и та спустя два часа приехала в Лондон. Полтора месяца Рози смотрела из этого окна на такой непривычный пейзаж.

Дома, в Лондоне, ее комната располагалась на последнем этаже, под самой крышей. По вечерам, когда по всему городу зажигались огни, легко можно было представить, что из окна ее комнаты видно весь Лондон – лоскутное покрывало, усеянное оранжевыми и белыми булавками. На закате она смотрела, как перекрашиваются крошечные домики на горизонте, а порой даже видела – или думала, что видит, – как сверкает в лучах солнца Темза.

Теперь из окна открывался совсем другой вид. Ее новая комната располагалась в задней части дома, и окно выходило в сад с деревом и прудом; в разгар дня солнце отражалось от поверхности воды и по потолку комнаты разбегались солнечные зайчики. А дальше, за низеньким штакетником, плескалось море перепаханного чернозема с сараями из гофрированного железа и жирными, визгливыми, пердящими, вонючими свиньями.

По ночам, не считая тусклого оранжевого свечения над ближайшим городком, мир погружался в непроглядную тьму. Но хрюканье свиней сопровождало Рози даже ночью. Хрюканье и вонь.

Когда она была помладше, ей нравились свиньи. У нее была целая коллекция плюшевых хрюшек и фигурок всех цветов и размеров, которые она расставляла на полках перед книгами. Одно время Рози даже уговаривала родителей купить ей вислобрюхую свинку в качестве домашнего животного. Ей отчаянно хотелось, чтобы рядом был маленький поросеночек, который смешно похрюкивает и виляет закрученным хвостиком.

Кто бы мог подумать, что однажды Рози всей душой будет мечтать оказаться подальше от этих животных.

Пару недель назад, когда стояла жара, она открывала окно настежь и спала без одеяла, в трусах и футболке, как привыкла в Лондоне. Поначалу ей нравилось, как шелестят за окном листья большого дерева, как лунный свет струится сквозь ветви и рисует на стене ее комнаты узоры. Но в какой-то момент ветер переменился, и в комнате вдруг запахло навозом. Рози встала и закрыла окно, но, хотя больше ни разу не открывала его и побрызгала все свои вещи духами, запах преследовал ее до сих пор.

И все-таки сад был красивый, хотя и вонял свиньями.

Рози выглянула в окно. Солнце клонилось к горизонту, и в его косых лучах казалось, что дерево покачивается в танце; серебристо-зеленые листочки сияли, будто осень уже наступила, а желтые и красные, отражаясь от водной глади, превращали пруд в полыхающий огненный омут. Очередной день подходил к концу.

Рози снова подумала про тех мальчиков. Про двух принцев.

Где они будут сегодня ночевать?

Вот бы найти способ с ними связаться. Рози сказала бы: это ничего, что вам не хочется плакать. Это не значит, что вы не любили свою маму. Просто ваш мозг еще не до конца осознал, что случилось. Может быть, стоит написать им письмо.

Первые дни после маминой смерти походили на странный сон и оставили еще более странные воспоминания. Рози словно видела их в кино или читала про них в книге: у нее совсем не было ощущения, что это произошло с ней, в ее жизни. Отчетливо запомнилось только одно: почему-то она была уверена, что должна плакать. Папа плакал, и тетя Яс тоже – она постоянно обнимала Рози, что было очень странно, потому что тетя не только напоминала маму внешне, но и пахла так же, духами и мылом «Дав». Но недели сменяли друг друга, а слезы все не шли.

Плачут ли эти мальчики сегодня, зарывшись лицом в подушку? Или для того, чтобы слезы наконец полились, кто-то должен купить им новые шторы?

Тем утром, когда погибла мама принцев, Мэри плакала, и Эмма тоже. Фиби не плакала, но сидела рядом с Рози, пока они смотрели новости, что само по себе было удивительно, учитывая их отношения в последние шесть недель.

Когда Рози спустилась к завтраку, на кухне никого не было. Ей стало тревожно: за все лето не было и дня, чтобы, проснувшись, она не почувствовала аромата кофе и свежей выпечки, проникающего через деревянные половицы.

Ей пока трудно было привыкнуть к тому, что каждый прием пищи в этом доме превращается в целое событие. От сочетания официоза и непринужденности голова шла кругом. На каждой тарелке красовалась сложенная домиком матерчатая салфетка, но завтракали все в пижамах, взъерошенные после сна. По вечерам в доме зажигали свечи и не приступали к ужину, пока вся семья не соберется за столом, но когда Эмма достала за едой книжку, никто не моргнул и глазом. В Лондоне, в те редкие дни, когда они втроем собирались вместе за ужином, Рози не разрешалось читать за столом, а завтрак обычно представлял собой тарелку хлопьев перед телевизором.

Но в это утро она спустилась на кухню и увидела, что стол не накрыт и все, даже папа, собрались в гостиной и с отвисшими челюстями смотрят телевизор, а на экране мелькают автомобили с тонированными стеклами.

– Случилась автокатастрофа. – Глаза у Мэри были красные, опухшие от слез. – Принцесса Диана разбилась.

Первая мысль Рози была: она никогда не видела, чтобы Мэри плакала. Вторая была о сыновьях леди Ди, о принцах.

Как им сообщили о смерти матери?

Рози тут же представила, что принцам все рассказал отец – так же, как ее папа рассказал ей. В голове нарисовалась картинка: двое принцев в костюмчиках с эполетами сидят на кожаном диване, совсем как она, а рядом их отец. Долгий тяжелый вздох – как будто из него медленно выходит воздух. Принц Чарльз, будущий король, прячет лицо в ладонях, свесив голову между коленей, и ничего не объясняет, а только повторяет снова и снова имя их матери и сдавленно всхлипывает, как ее папа.

Конечно, все было не так. Наверняка они узнали обо всем от няни или гувернантки, от специально приставленного человека. И уж тем более они не могли в этот момент сидеть в гостиной скромного дуплекса на севере Лондона.

Почему-то от этой мысли – что где-то там, за этим деревом, за полями с вонючими свиньями, медными в лучах заходящего солнца, есть два мальчика, которые знают, что она чувствует, – одиночество немного отступило.

Рози подошла к окну и открыла его впервые за несколько недель.

В воздухе похолодало, и к вездесущей навозной вони примешивался легкий запах костра, от которого что-то шевельнулось в груди. Несмотря на грусть, на тоску по маме, в смене времен года, в этом новом начале было нечто утешительное. Скоро листья, позолоченные закатом, пожелтеют по-настоящему. В деревне многие деревья уже начали менять цвет: Рози обратила внимание, когда каталась на велосипеде.

Дерево ей нравилось. Рози была рада, что его видно из окна. Мэри предложила ей самой выбрать комнату: одна была большая, с противоположной стороны дома, а другая – эта, поменьше. В большой комнате окно выходило на проезд, где ее могли увидеть с улицы. Поэтому Рози выбрала эту, хотя за стенками с обеих сторон было слышно Фиби и Эмму. Тогда она думала, что пробудет здесь до конца лета. Знай она, что это навсегда, возможно, выбрала бы иначе.

– Мы поживем здесь еще немного, цветик.

Папа стоял на пороге ее комнаты, прислонившись к дверному косяку. Волосы у него были мокрые, только из душа, и от него резко пахло лосьоном после бритья.

– Погостим пока у Мэри. Это ненадолго, обещаю. Пока я не решу, где мы будем жить.

– А как же танцы, пап? У меня выпускные экзамены. А мои вещи? Моя комната? А школа? Как быть со школой?

– Со школой я все устроил. Фиби поможет тебе освоиться. Здорово же, когда классом старше учится сестра. Да еще и Эмма в выпускном классе! Тебя никто не посмеет обидеть!

Он посмотрел на нее. И, надо думать, заметил написанный на ее лице ужас.

– Прости, цветик. Я пока не могу вернуться в тот дом. Прости.

Он отвернулся, и, не успела она возразить или предложить перебраться к тете Яс, его спина затряслась от рыданий, и тогда Рози поняла, что проживет здесь столько, сколько потребуется, если этого хочет папа.

За последние несколько месяцев Рози испытала столько грусти, сколько не испытывала за всю жизнь, но отца ей было еще жальче. От мысли, что мама умерла, грудь разрывало болью, но это папе пришлось смотреть, это он нашел ее – маму – в холодной ванне. Рози помотала головой, прогоняя непрошеные образы.

Временами ей начинало казаться, что она видела все своими глазами – до того четкими, натуралистичными были эти образы. Но ее там не было. В последний раз Рози видела маму, когда та высадила ее у тети Яс, чмокнула в щеку и сказала: «Не подведи меня». В тот момент Рози пропустила эти слова мимо ушей. Решила, что мама имеет в виду балет. Но теперь эта фраза в тысячный раз звучала в голове.

«Не подведи меня».

Рози высунулась из окна, чтобы закрыть створку. Взгляд привлекло движение в глубине сада. Кто-то открывал калитку. Фигура в капюшоне выскользнула наружу и зашагала по тропинке за домом. По телосложению Рози догадалась, что это Фиби – она была пониже старшей сестры, к тому же Эмма в жизни бы не оделась во все черное. Фиби быстро удалялась от дома по тропе между полями и явно держала курс на деревню. Даже мешковатые джинсы и толстовка не могли скрыть ее изящества. Женственности.

«Маленькие женщины»!

Лори. Ну конечно, еще один полноценный сирота из ее любимой книги. Рози читала «Маленьких женщин» прошлым летом, во время поездки в Грецию. И потом перечитывала на осенних каникулах. Она просто влюбилась в эту книгу, и, когда папа спросил, придумала ли она, что дарить сестрам на Рождество, Рози не сомневалась ни секунды. Она упаковала подарки сама, завив ленточку боковой стороной ножниц, как учила мама. А когда они собрались в доме бабушки и настало время дарить подарки, с трепетом смотрела, как Эмма осторожно отлепляет скотч и разворачивает бумагу.