Читать книгу: «В ожидании кайроса»

Нет реальности, кроме той, которую мы носим в себе¹.

Герман Гессе. Демиан

© К. Байжарасова, 2025

© ТОО «Издательство «Фолиант», 2025

Авторское предисловие

Дорогой читатель, я прежде всего психиатр и лишь затем писатель. Поэтому появление такой книги было лишь вопросом времени. В процессе работы она носила название «Психдиспансер всех святых», связанное с тем, что первые психиатрические лечебницы открывались при храмах и носили имена святых. Именно это вдохновило меня написать историю об обители, где каждый свят по-своему, ибо несет предназначенный крест, не теряя веры.

Однако «В ожидании кайроса» – не автобиография и не производственный роман. Здесь нет бесконечных пятиминуток, мучительного выбора методов лечения или побед хороших психиатров над плохими, – хотя некоторые диагнозы, симптомы и синдромы в книге описаны. Так что и мой психиатрический опыт пригодился. И поскольку он вполне реальный, все события в книге правдивы, даже если кажутся мистичными и абсурдными (а ближе всего к своему прототипу, пожалуй, персонаж главного врача). Но совпадения, разумеется, случайны.

Глава 1

@Asya_Tesey

Я – Ася, но это еще не точно. Мне неизвестно, кто я, откуда, где была до того, как оказалась в этой жизни. По ощущениям, я появилась здесь, как кролик из шляпы. Когда я очнулась, первым порывом было резко протереть глаза. Но резко не получилось. Похоже, перед «телепортацией» меня чем-то накачали. И тут же зрение выхватило мензурки на столе. Значит, я в больнице. Пока силилась понять, хорошо это или плохо, выкрикнули чью-то фамилию. Молодая девушка, стоявшая рядом со мной, посеменила к столу и покорно подставила женщине в белом халате открытый рот. Та высыпала туда содержимое мензурки и подала стакан с водой. Девушка по-птичьи, в несколько приемов сглотнула и еще раз, закинув голову, открыла рот. Женщина с мензурками заглянула, удостоверилась, что рот пуст, отпустила девушку и выкрикнула следующую фамилию. Процедура повторилась. И так несколько раз.

После объявления очередной фамилии люди вытолкали меня. Я пошла к столу. Воды, чтобы запить таблетки, было мало. Что-то шершавое и горькое застряло в горле. Ощущение показалось знакомым, но, не всколыхнув ни одного воспоминания, провалилось в пустоту. И тут я с ужасом поняла, что не только не соображаю, где я и как тут оказалась, но даже не помню собственного имени. Испугавшись, попыталась припомнить хоть что-то о себе. Но там, где шарило мое сознание, не было ничего. Ни единого бита какой-нибудь захудалой информации. Ни одной детали, мелочи, зацепки. Как я любила потом говорить, ни явок, ни паролей, ни адресов. Одна мучительная пустота. Даже в опорожненных склянках и стаканах на столе было больше памяти о недавнем содержимом, чем во мне. В мензурках кое-где остались крошки небрежно разломленных таблеток, в стаканах – капли воды, а моя память была пуста, как вакуум.

Первое время я надеялась, что в какой-то момент обязательно случится проблеск и какое-нибудь крохотное воспоминание вспыхнет в памяти. За ним другое. И еще одно. И еще, пока полностью не прояснится, кто я, как оказалась в этой точке координат. Но прошлое так и не вспомнилось. И не отпустило. Оно мучает неизвестностью и ноет тягучей фантомной болью до сих пор.

Под Асиным постом больше сотни комментариев. Читатели любят такие вещи. Они толпой подбадривают, сочувствуют, жалеют. Тут Аська молодец, конечно. Я нигде еще даже не регистрировалась. Почитать вхожу с аккаунтов мамы – она у меня тоже завсегдатай соцсетей. Постов не пишет, но комментарии строчит регулярно.

Сама я захожу редко. А Ася уже как рыба в воде. Одних хештегов к посту придумала штук десять. Вроде #Ася_неАся, #я_не_я_и_лошадь_не_моя, #изгнание_из_рая. Последнее цепляет. Сразу вспоминается фраза «Воспоминание – единственный рай, откуда нас не могут изгнать» или что-то в этом роде.

Даже мне ее немного жаль. А я, в отличие от читателей поста, знаю, что после описываемых действий прошло достаточно времени и у Аси уже появилось хоть и короткое, но вполне себе счастливое прошлое.

* * *

Для меня эта история началась гораздо раньше, еще до того, как Ася обнаружила себя неизвестно где. В тот год мы с моей подружкой и сокурсницей Диной вернулись в родной город с первыми достижениями – дипломами врачей. Выдержать шесть лет обучения, которое начинается с изучения мертвого языка, препарирования лягушек, перебирания трупного материала, а объем знаний, который ты должен впихнуть в себя, растет в геометрической прогрессии – это не просто достижение, это великое достижение. Так нам казалось. Но вручение дипломов сразу вернуло нас на землю.

На что-то сверхпраздничное – мантии, шляпы и оркестр – мы особо и не надеялись, но на торжественную толкучку в конференц-зале рассчитывали. А все прошло почти тайно. Сухо объявили сбор перед зданием, где находились деканаты. Дресс-код не обозначили, народ пришел кто в чем. В белых рубашках с темным низом. В коктейльных платьях всех фасонов и расцветок, в которых можно было сразу после мероприятия ехать обмывать дипломы в соответствующих заведениях. В так называемом спортивном шике, который транслировал миру больше доверия, чем шика, но для безотлагательного празднования тоже годился. Три сокурсницы явились в вечерних платьях в пол. Кто-то пришел в совсем повседневном – в основном парни. Но их у нас было так мало, что джинсы и футболки торжественности момента не испортили. В целом толпа выглядела нарядно.

Настроение у всех было приподнятое, особенно у ребят. В осанках, жестах, взглядах, даже в их нетерпеливости читалась нескрываемая гордость, и все они казались интереснее, чем обычно. Даже один тип с семнадцатой группы, которого мы с Диной звали между собой гномом, выглядел вполне сносным молодым человеком.

У девочек блестели глаза. Всем хотелось аплодисментов, благословений, напутствий. А нас стали пропускать чуть ли не по одному. Там тыкали в журнал, чтобы расписаться напротив фамилии. После чего торопливо совали диплом, словно он был фальшивый, – и до свидания.

– Что? – недовольно спросила работница деканата, когда я задержалась у стола, хотя я ни о чем у нее не спрашивала.

– Ничего, – ответила я и побрела к выходу по длинному коридору, стены которого были увешаны двумя рядами портретов.

В нижнем ряду, среди похожих друг на друга усато-бородатых, отчасти пенсненосных врачей и ученых, выделялись наш Асфендияров, гладковыбритый Селье, похожий на французских комиков, и Шарко, напоминающий какого-то актера, имя которого я все никак не могла вспомнить.

Чести висеть в верхнем ряду удостоились Гиппократ, Асклепиад, Авиценна и Парацельс под настоящим помпезным именем Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм. Над портретами мистифицированных, практически обожествленных целителей, от одного звучания имен которых хочется заговорить греческим гекзаметром, значилось: «Здоровье нации – главный стратегический ресурс экономики страны». Я вышла наружу, растерянно раздумывая, зачем эту сентенцию повесили именно там. Не то чтобы она совсем не подходила. Глобально, разумеется, и деятельность всех этих лиц, изображенных на портретах, и лозунг – из одной темы. И все же вместо этой патетики времен диктатуры пролетариата, под которую грех не зашагать к мировому господству, здесь просилось что-то человеческое.

Сокурсники выходили такие же потерянные. Они беспомощно щурились, ослепленные солнцем, и примыкали к своим. Больше всего мне было жаль старосту курса. У нее было самое нарядное пурпурное платье на бретельках, и она вынесла из деканата не абы какой документ в голубом переплете, а красный диплом. А ей похлопала горстка приближенных, и все. Гештальт остался незавершенным и после того, как мы обмыли дипломы всем курсом в ресторане, и после недельного загула более узким кругом.

* * *

На праздничном обеде, который родители Дины устроили в честь нашего возвращения с дипломами, вначале обсуждали только это злосчастное вручение.

– Понятно, что мы окончили не Оксфорд, Кембридж или Гарвард и даже не среднюю чикагскую школу, что у нас своя культура. Придумайте тогда свои традиции, нашейте мантий с нашими узорами, налепите на спину солнце с орлом², поднимите национальный флаг, гимн исполните, наконец, чтобы люди почувствовали торжественность момента! – жаловалась Дина.

– Ну так эти университеты чуть ли не по тысяче лет стоят, наверное, и у них не все сразу было, – успокаивала ее мама.

– Нам что теперь, тысячу лет ждать? – продолжала возмущаться моя подруга.

– Мир накануне нового экономического кризиса, други мои, – возвестил в ответ на это ее отец.

– Ну вот, не понос, так золотуха. А кто-нибудь помнит, что здоровье нации – главный стратегический ресурс экономики страны? – спросила Дина.

– Неужели этот лозунг до сих пор висит в деканате? – удивился ее брат, Диас, который окончил медицинский на шесть лет раньше нас.

– Висит, – вздохнула Дина, – но почему-то национальный университет какого-то там уровня аккредитации выдал нам дипломы чуть ли не тайком, как будто мы масоны какие-нибудь.

– До пластиковых карточек нам на работе зарплату выдавали из маленького окошка, туда и рука-то толком не пролазила. А кассирша не трудилась просунуть купюры поближе к получателю. Свои собственные деньги надо было еще выковырять из этого окошка, – задумчиво произнес папа Дины.

Его замечание, интонация и внезапная смена темы удивительно напомнили некоторые Динкины отступления. Я в очередной раз подумала, как они похожи.

– Да, слава богу, хоть выковыривать не пришлось, – буркнула Дина.

Мы с Диасом засмеялись.

– Как выдали, так выдали, зато вы дипломированные специалисты, вам ли быть в печали, девчонки? – вмешалась мама Дины.

– Тут я согласен. К черту кризис! – улыбнулся отец и неожиданно запел:

 
Я не хочу судьбу иную,
Мне ни на что не променять
Ту заводскую проходную,
что в люди вывела меня.
 

Мама Дины махнула на мужа рукой и велела Диасу открывать «Асти мартини». Диас взял со стола бутылку.

– А ты что, с серьезным видом хотела произнести: «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели…»? – спросил он у Дины, снимая фольгу. Слова клятвы он произнес так загробно напыщенно, что я засмеялась.

Дина улыбнулась.

– А что, это именно так звучит? – спросила она.

– Слово в слово! – уверил нас Диас. – Если хочешь, давай клятву сейчас.

Мы постарались повторить. Запутались, начали сначала. Отец Дины решил доказать нам, что воспроизведет клятву быстрее и лучше, но после слов «клянусь всеми богами» добавил «особенно богинями», за что жена в шутку замахнулась на него салфеткой.

Увлеченная клятвой, я пропустила момент открывания шампанского, которого ждешь и боишься одновременно, словно пробка непременно прилетит тебе в глаз. Не отказывая себе в удовольствии попугать нас, Диас всегда как следует взбалтывал бутылку. И хоть пробка после этого каким-то образом практически беззвучно оставалась в его руках, мы каждый раз вжимались в стулья.

В этот раз Диас организовал легкий праздничный хлопок, вслед за которым из бутылки вырвалась голубоватая дымка. И все бросились подставлять бокалы в форме пологих пиалушек. Вино вспенилось в них, обдало лицо освежающе-щекочущими брызгами и разлилось внутри блаженством и счастьем. И я наконец ощутила в полной мере, что шесть лет зубрежки, анатомка, коллоквиумы, зачеты, халат и шапочка, которые постоянно приходилось крахмалить, сменка в рюкзаке, мотание по городу с кафедры на кафедру – позади. Впереди новый этап, который мы начинали полные сил, надежд и куража. От этого безудержно хотелось дурачиться и танцевать. Это настроение не покидало нас с Динкой весь вечер.

Мать Дины уже гремела посудой на кухне. Отец ушел помогать ей. Диас листал какой-то журнал. А мы с Диной все никак не могли успокоиться. По телевизору фоном шел концерт, призывно зазвучало танго. Дина сделала звук погромче. Драматизм композиции настойчиво требовал, чтобы под него устроили шоу. Дина была в брюках, ей автоматически досталась партия кавалера, тщедушного, но ревнивого. А я в роли своенравной дамы крутила юбкой, дурачась, покусывала губы и посылала Диасу знойные взгляды. Дина пылко разворачивала меня к себе. Я, не повинуясь, демонстративно пялилась на Диаса.

То наше дурашливое танго часто проносится у меня в памяти, наполняя душу щемящей тоской и сожалением о том, что люди могут сполна понять, как были счастливы, только постфактум.

«Какая фактура пропала, этому мачо в актеры бы, а не во врачи!» – частенько досадовала моя мама. Раньше меня ее заявление удивляло. Нет, чисто внешне Диас рослый, крепко сбитый. У него мощная шея, скуластое лицо, густые, низко посаженные брови. В нем чувствуется внутренняя сила и спокойствие, присущее этой силе. Но для настоящего мачизма ему не хватало жесткости. Диас – добряк, которого в детстве за полные, выразительно очерченные губы дразнили Пельменем. Что-что, а эти губы я хорошо представляла в кадре.

Пока мы с Диной танцевали, если это можно так назвать, Диас смотрел на нас, как на милых дурех. Наверное, с таким же выражением лица он терпеливо и снисходительно отвечал на одни и те же назойливые вопросы пациентов.

Но когда я в очередной раз, выделываясь, откинула голову назад и бросила на него «страстный» взгляд, его снисходительность словно выключило. Диас посмотрел на меня серьезно, долго и заинтересованно. Как будто обнаружил во мне что-то новое для себя и задумался об этом. Я его никогда таким не видела и смутилась.

После посиделок Диас вызвался отвезти меня домой – как и всегда, когда был не на дежурстве. По дороге он обычно рассказывал про смешные случаи из практики травматолога, а я гоготала как конь. Но в тот раз нам обоим было неловко. Диас как никогда внимательно разглядывал дорогу, знаки, светофоры. Я уставилась в свое окно. Молчание затянулось.

– Вы не передумали идти в психиатры? – наконец осторожно спросил Диас.

– Нет, – коротко бросила я.

Раньше после такого ответа Диас принимался отговаривать или подтрунивать. Что-что, а подшучивать над нами он был мастер. Но в тот раз только сказал со вздохом: «Понятно!» – и снова сосредоточился на дороге. А я вдруг обратила внимание на то, как он держит руль. Уверенно и в то же время расслабленно. Я бы даже сказала, нежно, едва касаясь одной рукой.

Дальше мы ехали молча. И оба прекрасно понимали, что молчим об одном и том же. Заговорить об этом было невозможно. Не мог же Диас сказать: «Знаешь, меня тут осенило, ты же не только подруга моей сестренки, а еще как бы девушка. И вот я, кажется, чувствую к тебе интерес». Так все и было на самом деле. Но озвучить это было бы странно, а заговорить о чем-то другом не получалось.

Молчать тоже было нелегко. Машина – слишком тесное пространство для звенящего, наполненного очевидным смыслом молчания. От Дининого дома до моего всего ничего: десять минут езды. Но те десять минут тянулись невыносимо долго.

У дома мне захотелось рвануть к подъезду что было сил, но я, неизвестно почему, понесла себя неспешно, самым медленным шагом из всех возможных. С показательно прямой спиной.

Как только дверь подъезда захлопнулась, я понеслась по лестнице, словно за мной кто-то гнался. Между третьим и четвертым этажом опасно соскользнула со ступеньки и чудом не грохнулась назад. Успев уцепиться за перила, я слегка подвернула ногу, но уцелела и дальше поднималась, прихрамывая.

Дверь неожиданно открыла не мама, с которой мы жили вдвоем, а младший брат моего отца Мурат.

– Вот она, наша красавица! – громко возвестил он, разводя руки. Затем сжал меня в объятиях крепко-накрепко, как это делают в избытке чувств дети, и поцеловал в лоб.

Из кухни со словами «ну-ка, ну-ка» появилась его жена Айжан. За ней сестра отца Гаухар. И мама.

Тетки бросились ко мне, принялись обнимать, целовать, разглядывать, словно мы не виделись лет десять.

– Повезло же местным женихам: все нормальные девки отсюда, а она сюда! – воскликнула Айжан.

Мама с тихой радостью на лице смотрела на нас со стороны. Отца не стало, когда мне было семь. С тех пор сохранять связь между нами и семьей отца – самая важная миссия мамы. И она с ней достойно справилась. С родственниками отца мы всегда общались если не чаще, то точно не реже, чем с родней со стороны матери. Подозреваю, что Мурат, Айжан и Гаухар были ей даже чуточку ближе, чем собственные братья и сестры. Во всяком случае, внешне она преподносила это так. Но все родственники с обеих сторон уже давно перебрались в столицу. В нашем городке из всей родни только мы и остались. И мама очень радовалась таким вот встречам.

Вырвавшись из плотного кольца любвеобильных родственников, я чмокнула маму.

– Ну, показывай! – велел Мурат.

– Щас, – ответила я, сообразив, о чем речь, и рванула было в свою комнату за дипломом, но, наступив на подвернутую ногу, снова ойкнула.

– Что с ногой, Индира? – забеспокоилась мама.

– От кавалеров убегала, – пошутила я.

– Ты с этим кончай давай, мы свадьбу хотим… – начала было Айжан и осеклась.

Я представила, какое мама сделала лицо, намекая, что эту тему вот так с ходу лучше не развивать, как Мурат шикнул на жену и как тетка, оправдываясь, шепчет: «Ну а что? Диплом в кармане, можно и замуж», – и улыбнулась.

Когда я вернулась, Айжан выхватила диплом первой и долго не отдавала его другим желающим. Как следует все разглядев, она вытащила из сумочки кошелек, оттуда пять тысяч тенге и отдала их мне.

– И все, что ли? – поддел ее Мурат. – Смотрела, блин, так, словно сто баксов выложит.

– Я дам сто долларов, – сказала Гаухар, вкладывая в диплом стодолларовую купюру.

Сам Мурат вытащил десять тысяч. Он торжественно вручил их маме со словами, что это и ее труд.

– Конечно, – согласилась я и отдала маме остальные деньги.

– Коримдык³ – мой самый любимый казахский обычай, – улыбнулась мама.

После этого мы долго пили чай на кухне и вспоминали отца. Как он мечтал о дочери. Как, когда мама носила меня, увидел сон, в котором нашел бусинку, и сразу понял, что будет девочка. Как, не жалея стен, навбивал гвоздей, натянул зигзагом по всей квартире метров сто бельевой резинки и навешивал на нее все, что можно было зацепить. Погремушки, бокалы, чайники, открытки, сувенирчики. Затем таскал меня, новорожденную по комнатам, останавливаясь у каждого «экспоната», раскачивая его и рассказывая о нем. Я завороженно слушала, разглядывая все это. И мне долго казалось, что все на свете – люстры, даже те, что висели в чужих квартирах, листья, птиц на деревьях, звезды, луну, фонари и сосульки – развешивает мой отец. Исключительно для того, чтобы мне было на что посмотреть. И если мне встречалось на улице что-то новенькое, к примеру, куча зонтиков, подвешенных над тротуаром перед магазином, то я оборачивалась к отцу. Взгляд мой вопрошал: «Твоих рук дело?», а отец, улыбаясь, кивал.

– Ты же помнишь отца? – спросила Гаухар.

Они часто задают мне этот вопрос. Им важно, чтобы я помнила.

– Конечно, – кивнула я как можно увереннее.

Я многого не помню, разумеется. Но мама, Мурат и Гаухар неустанно пересказывают, как со мной носился отец, и это представляется мне так живо, словно я видела все сама. Может быть, из-за этого я никогда не чувствовала себя обделенной и беззащитной. Подозреваю, в свою уникальность и значимость я уверовала тоже благодаря отцу – хотя, по словам мамы, эту самоуверенность можно было бы и поубавить.

Но обожание отца сослужило мне и плохую службу. С ним до сих пор трудно конкурировать другим мужчинам. А еще у моей мамы есть трогательная привычка. Все актеры, которых она считает достаточно привлекательными, ей кажутся похожими на моего отца. И ее совершенно не смущает несхожесть этих актеров между собой. В разное время это были Микеле Плачидо, Куман Тастанбеков, Тихонов, Лановой, Асанали Ашимов и даже Радж Капур. Получалось, что обожать меня могли только лучшие из лучших.

Ночевать гости не остались. Они направлялись на свадьбу каких-то родственников Айжан и заехали к нам, потому что не могли не навестить.

Когда мы, оставшись одни, мыли посуду, я объявила маме, что пойду в психиатрию. Знала, что ей не понравится, но оттягивать было уже некуда. Наше с Диной трудоустройство было запланировано на завтра.

Мать расстроилась. Можно даже сказать, оскорбилась.

– Не понимаю, зачем нужно было учиться шесть лет, чтобы работать в дурдоме? – возмутилась она.

В другом настроении и в других обстоятельствах я бы стала спорить, но в тот вечер засмеялась.

– Что смешного? – нахмурилась мама.

– Спорим, ты хочешь, чтобы я стала кардиологом, невропатологом или окулистом? – улыбнулась я.

– И что?

– Это список врачей, у которых ты состоишь на учете.

У мамы расширились глаза. До этого она, видимо, не улавливала связь. И ей самой стало смешно.

– Ладно, иди в свою психиатрию, что с тобой поделаешь? – махнула рукой она.

Список мамы на самом деле был не так уж плох. Еще было бы логично остаться в онкологии, где мы с Диной три последних курса университета работали медсестрами и уже кое в чем разбирались. Я и сейчас могу наизусть рассказать о стандартах и правилах проведения химиотерапии, о белковом питании онкобольных и еще много о чем.

Когда пациента забирали на лапароскопическую субтотальную резекцию желудка, мы с Диной, не спрашивая врача, могли сообщить родственникам, что раньше, чем через пять часов он из операционной не вернется. А если у больного на операции находили канцероматоз, мы понимали, что конец уже близко.

Но в онкологии столько физической боли, что порой после дежурства у нас самих что-то долго ныло внутри. Особенно у впечатлительной Дины. И это вполне объяснимо. Палаты в нашем отделении были небольшие. Больных всегда много. Все тяжелые. Из-под каждого одеяла торчали трубочки с пакетиками, куда из организма стекала какая-нибудь жидкость. Ставишь капельницу одному пациенту, второй стонет в спину. Теснота такая – не разойтись. Ни людям, ни боли. Часть этого, определенно, уносишь с собой. Чистая психосоматика, но Дина иногда жаловалась. И даже когда не жаловалась, я порой замечала, как она прикладывает руку к правому боку, как будто у нее что-то там ноет.

В общем, онкологию как место постоянной работы мы даже не рассматривали. И психиатрию, полагаю, выбрали не только из-за тонких и таинственных материй, с которыми, как нам казалось, она работает. А в том числе и по принципу отсутствия физических болей. О том, как мучительны бывают сенестопатии⁴, мы тогда не знали. Страдания чисто психического характера нас пугали почему-то меньше. Более того, мне кажется, мы даже жаждали их. В медицине много одних и тех же манипуляций, одних и тех же жалоб, одних и тех же записей. Наверное, нам казалось, что загадки психики перекроют всю эту рутину. Так или иначе, мы выбрали именно психиатрию.

* * *

Областной психдиспансер ошеломил нас непривычным пропускным пунктом. Обычно от такого помещения ждешь узкого прохода, окошка размером с лицо взрослого человека и несговорчивого турникета. Хотя кто знает, какие интерьерные решения спрятаны за окошком.

Здесь же мы сразу попали в комнату и увидели столько занавесок, ковриков, покрывал и сувениров, что просто караул! С большей части текстиля свисала затрепетавшая от сквозняка бахрома. Гирлянды из вымпелов и флажков, прикрепленные ближе к потолку, образовывали бахромчатость более высокого порядка. У золотых рыбок, сплетенных из трубок от капельниц, болтались, взблескивая, бесконечные волнистые плавники. Ничего не свисало только с менее кустарных сувениров всех оттенков золота, серебра и бронзы. Зато часть этой сувенирной продукции оказалась суетливо-подвижной. И на кирпично-ржавых стенах сторожки то густо мерцали блики, то мельтешили причудливо-изогнутые тени.

– Вот тебе и родная проходная, – прошептала я Дине.

– Этот театр может позволить себе любую вешалку, – философски заметила она, пожав плечами.

– В том числе и тюнингованную, в стиле буддистских храмов, – продолжила я.

– С элементами автомобильной моды прошлого столетия, – добавила Дина.

Казалось, что мы переговариваемся в совершенно пустом помещении. Оптический шок не сразу позволил глазу выхватить охранника, слившегося с интерьером. Я обнаружила его только тогда, когда он, зашевелившись, отделился от дивана. Охранник встал и молча вышел из сторожки, кивком велев, чтобы мы шли за ним. Толкнув калитку, он продемонстрировал нам, что она была не заперта.

– Где у вас администрация? – спросила я.

– А? – охранник приставил руку к уху.

– Где у вас администрация? – повторила я погромче.

– Главврач! – выкрикнула Дина.

Охранник, посветлев лицом, показал на здание, которое оказалось главным корпусом.

До того, как в психдиспансер пришли мы, молодые специалисты не появлялись в его стенах лет десять-пятнадцать. Костяк старых психиатров при этом неуклонно убывал. Выпадали из рядов глубокие старики, и редко кто из них удалялся на пенсионный покой. Разве что будучи совсем уже невменяемым. Старожилов диспансера чаще провожали не на заслуженный отдых, а сразу в последний путь.

Несколько врачей предпенсионного возраста, на которых все держалось, после развала Союза умотали на исторические родины. А новые, но отнюдь не молодые психиатры, прибивавшиеся порой к берегам диспансера, неизбежно оказывались алкоголиками и прочими маргиналами. После двух-трех запоев и других заскоков, на которые бедному главврачу приходилось закрывать глаза, все они в еще более потрепанном состоянии сами сгинули в неизвестном направлении.

Последним до нашего прихода оказался некий доктор Семенов, о котором главврач так громко говорил по телефону в своем кабинете, что было слышно в приемной, когда мы вошли туда.

– Психиатр Семенов? Конечно, знаю. Тридцать четыре эпикриза не сдал. Открыли истории, а они пустые. Мой тебе совет – не бери. Даже если самому придется писать истории, – советовал главврач кому-то в телефонную трубку.

– Работать некому, – прокомментировала разговор секретарша, заметив нашу заинтересованную реакцию.

– Мы как раз устраиваться пришли, – пояснила я.

– Обе, что ли? – удивилась секретарша.

– Обе, – кивнула я.

– А что же вы молчите! А ну, пойдемте! – Она сгребла нас в охапку и буквально затолкала в кабинет главврача.

– Вот вам врачи! Сами пришли! – объявила секретарша.

– В смысле? – удивился главврач, убрав телефон от уха.

– Устраиваться на работу хотят! – возвестила секретарша.

– Я перезвоню, – буркнул главврач в трубку и, бросив ее, спросил: – Замужние?

– Нет, – хором ответили мы.

– Детей нет, – добавила я.

– Плохо, – огорчился главврач.

Мы опешили. Казалось бы, наоборот, работодателей должны устраивать незамужние и бездетные. Они сами себе голова. Сами расставляют приоритеты, ни на кого не оглядываются. «Без пяти шесть: на старт, внимание, марш», – это не про них.

– Не волнуйтесь, я лично прослежу, чтобы кадры вышли за местных ребят, – пообещала ему секретарша.

Только тут мы поняли логику. Нас еще не взяли на работу, но уже боялись потерять, опасаясь, что мы можем выскочить замуж за иногородних и последовать за мужьями, как декабристки. Все это было по-семейному провинциально и ничуть не оскорбительно.

С главврачом, которого все звали просто Главным, нам повезло. Из всех когда-либо встреченных мной людей в возрасте он был единственным, кто не добивал фразой «я же говорил» и не любил читать нотации. В общении был прост до странности. Дружил и братался со всеми, с кем более-менее надолго сводила судьба. С главврачами, следователями, санитарками, сантехниками, соседями, пациентами-хрониками.

Как и многие представители своей эпохи, он верил честному слову. Когда этим пользовались, по-детски обижался, надувался и становился похож на нахохлившуюся на морозе птичку. Прощал потом легко. Сложных отношений, недосказанности, козней, мести, даже самой мелочной в виде противных, но беспомощных колкостей он терпеть не мог. И так категорически не допускал, словно, будучи глубоким интуитом, прочувствовал и крепко усвоил, что быть плохим человеком – не только неправильно с моральной точки зрения, но и вредно для здоровья. Такую роскошь могут позволить себе только люди в отменной физической форме. А Главному с рождения досталось сердце, не способное выработать достаточное количество импульсов даже для добропорядочной жизни.

С тридцати лет он был вынужден носить в груди кардиостимулятор. В семидесятые их устанавливали не так часто. Но когда случилась критическая декомпенсация, Главный отдыхал в Сочи и удачно побратался там с главврачом клиники, где делали такие операции. И его прямо с моря доставили в нужное место.

С женой, которая всячески поддерживала Главного, ограждая от бытовых вопросов и лишних эмоциональных потрясений, ему тоже несказанно повезло. Они поженились еще в медучилище. После его окончания Главный пошел учиться на врача, а жена – работать, потому что кто-то должен был содержать семью. Потом она рожала, занималась детьми. Когда дети более-менее подросли, пришла в диспансер зарабатывать пенсионный стаж медсестрой физиотерапевтического блока.

Физиопроцедуры у нас назначают редко – слишком много противопоказаний. Да и водить пациентов в другое здание, когда они либо не прочь убежать, либо заторможены, довольно сложно. А если человек бредово настроен к электрическому току, ультразвуку и всякого рода излучениям, то его на какую-нибудь безобидную гальванизацию или электрофорез и без заторможенности не затащишь.

Физиотерапию чаще назначают детям – горло там прогреть или носик. Взрослых пациентов практически не бывает. Так что отделение физиотерапии – самое подходящее место для того, чтобы комфортно, практически ничего не делая, доработать до пенсии.

Однако супруга Главного, женщина тихая, но деятельная, нашла куда применить силы. Она принялась остервенело озеленять вверенное ей помещение. И без всяких там систем полива, особого обогрева и парников за несколько лет превратила физиотерапевтический блок в самую настоящую оранжерею. Там до сих пор видимо-невидимо лимонных деревьев, фикусов, розовых кустов, диковинных кактусов, чего-то вьющегося до самого потолка. Не говоря уже о милой мелкой растительности вроде фиалок.

Рассаду и саженцы из физиотерапии охотно разбирали по отделениям, а часть использовалась для озеленения территории. Первой леди диспансера давали в подмогу пару санитарок да пару пациентов из выздоравливающих, и она вместе с ними таскала воду из ближайшего отделения и день-деньской копошилась в саду.

Потом супруга Главного ушла на пенсию, а традиции остались. Наши отделения до сих пор соревнуются, у кого круче цветы внутри и вокруг. А на территории не то что засохшего дерева, ветки сухой не найти.

Кто был в гостях у Главного – а у него загородный дом с огромным участком, – рассказывают, что там сущий эдемский сад и висячие сады Семирамиды. В общем, повезло человеку с тылом.

Главным, как сам заявляет, он тоже стал чисто по везению. Оказался единственным подходящим претендентом в нужный момент. А вот как удерживался в кресле столько лет, не совсем понятно. Трудно представить человека, по духу и складу менее подходящего для начальствования. Хотя легенды и мифы диспансера почему-то гласили, что гнев Главного ужасен. Этот мифический гнев, который никогда ни на кого не обрушивался, и поддерживал порядок. Как ядерная угроза, которая вряд ли кого-нибудь серьезно пугает, но в принципе существует и держит всех в тонусе⁵.

Заявления мы с Диной писали прямо в приемной, куда срочно вызвали начальника отдела кадров. Видимо, чтобы лишить нас шанса передумать по дороге туда. Пока шло наше трудоустройство, секретарша отказалась от всех других дел и полностью игнорировала телефонные звонки.

– Гуля, вы почему трубку не берете? – резонно спросила у нее врач, прибежавшая через некоторое время в приемную.

– Докторов принимаем на работу, Вера Павловна, – гордо объявила Гуля.

– Да вы что? – искренне удивилась Вера Павловна и поздоровалась с нами.

– А что случилось? – спросила Гуля.

– Простите, что некстати, просто нам хотят срочно презентовать мягкую мебель. А я не знаю, можно взять, нельзя. Может, как-то по бухгалтерии ее надо проводить.

– Гуманитарная помощь, что ли? От кого? – громко спросил из своего кабинета Главный.

– Не знаю, считается ли это гуманитарной помощью, скорее, спонсорская, от частного лица, – ответила Вера Павловна.

– Берите, не сомневайтесь, никуда вносить не надо, – сказал Главный.

В это мгновение в приемную ворвалась Дарительница. Высокая, изящная, в умопомрачительном белом комбинезоне. С распущенными волосами нескольких оттенков натурального пепельного цвета, к которому стремятся все парикмахеры мира. Правда, роскошную шевелюру явно не баловали вниманием. Было не похоже, что ее за последние сутки хотя бы расчесывали. Но даже при этом Дарительница была чертовски хороша. Мы невольно уставились на нее.

Она же, приподняв бровь, посмотрела на нас, как на одно сплошное недоразумение, а потом низким грудным голосом сказала Вере Павловне:

– Я вас умоляю, не самолет же дарю, можно уже определиться, берете – не берете!

Главный предупредительно выскочил в приемную и предложил посетительнице пройти в кабинет.

– Прошу вас, – любезно предложил он. На этом бы ему и остановиться, но Главный, не зная, как обратиться к Дарительнице, почему-то назвал ее «мадам». В приемной казенного учреждения это прозвучало немного неуместно.

«Мадам», Главный и Вера Павловна зашли в кабинет.

– Богу – Богово, а нам трудовой договор. Пишем, девочки, – поторопила нас Гуля.

Мы попытались вникнуть в бумаги, но Дарительница уже выскочила из кабинета обратно. На этот раз я заметила, что ее умопомрачительный белый комбинезон, как бы это помягче сказать, не совсем чистый. И все равно она казалась недосягаемой. Так недосягаема для простых смертных была, наверное, босоногая Айседора Дункан с ее странными танцами. Главврач и Вера Павловна следовали за Дарительницей, рассыпаясь в словах благодарности. Та, не дослушав их, порывисто-эффектно удалилась.

– Заходите… если что, – бросил ей вдогонку Главный.

– Мадам, – с сарказмом добавила Гуля.

– Уахарра! – раскатисто донеслось из коридора.

– Лучше бы она нам холодильник презентовала, – заметила Вера Павловна.

Главный посмотрел на нее укоризненно.

– Прививки в общем холодильнике держим, оштрафуют же, – попыталась донести Вера Павловна.

Главный, не слушая ее, протянул секретарше визитку Дарительницы:

– Пробей-ка в регистратуре – она случайно не наша?

Та набрала номер и скомандовала в трубку:

– Девочки, гляньте в базе, есть что-нибудь на Альфию Джанабаеву?

На минуту мы все зависли в ожидании ответа.

– В базе такой нет, – объявила Гуля.

* * *

– Правильную мы все-таки выбрали профессию. Кто еще вот так зайдет в первое попавшееся учреждение и запросто устроится на работу? Никаких тебе собеседований, никаких резюме, – усмехнулась Дина, когда мы вышли из главного корпуса.

– Что да, то да. Был бы диплом да санитарная книжка, – согласилась я, зажмурившись от яркого солнечного света.

Август уже кончался, но до осени было еще далеко. Погода стояла такая, что хотелось потянуться, как следует понежиться на солнце и ни о чем не думать.

Дина предложила пройтись пешком, но у меня болела подвернутая нога, и мы взяли такси. По дороге сговорились не разъезжаться по домам, а посидеть где-нибудь, переварить увиденное. Поехали на летнюю площадку в центре. Сели там за столик у стены кустарников, заказали пиво и долго смотрели на птичек, которые скакали по ровно выстриженной живой изгороди. Две из них, не поделив что-то, сцепились, устроив самый настоящий борцовский поединок.

В начальных классах в меня был влюблен одноклассник, который ходил на самбо. А я играла на фортепиано. Мама самбиста, дама на редкость внимательная к увлечениям сына, все полтора года, пока я училась в музыкальной школе, приводила его на мои экзамены. Признаюсь, я тайно гордилась, что у меня есть личный зритель не из родных. Даже два зрителя. К тому же мама влюбленного товарища всегда приходила с цветами. Никому, кроме меня, цветов не дарили, и я чувствовала себя примой.

Моя мама не такая эмоциональная. А после смерти отца ей было и вовсе не до того. Но, как человек благодарный, она все-таки несколько раз сводила меня на соревнования по самбо. Так что я в этом чуть-чуть понимаю. Птицы делали практически то же самое, что и мальчишки на соревнованиях. Они захватывали противника когтями и клювом, рывком сбивали с лап и подолгу возвышались друг над другом в захвате.

Не знаю, что такого стояло на кону, но никто не хотел уступать. Периодически они проваливались между веток, и так же, сцепившись, выбирались оттуда на колючую поверхность. Затем слетели на землю. Другие птицы скакали вокруг драчунов, и некоторые из них страшно верещали. Ей-богу, они словно подливали масло в огонь.

– А ведь у них своя реальность, и мы никогда не увидим мир их глазами. Интересно, что они не поделили? Вроде и сезон не брачный, – задумчиво сказала я.

– Может, они просто психопаты? – предположила Дина.

Официант, который принес в это время пиво, улыбнулся.

– Мы психиатры, не обращайте внимания, – пояснила я.

Он снова улыбнулся.

Вскоре к нам присоединился Диас. Увидев, что мы с Диной скромно пьем пиво, он сказал, что так не пойдет, подозвал официанта и заказал шашлык, салаты, стейк себе и орешки к пиву.

Пока всё это несли и пока мы всё это ели, Дина сумбурно рассказывала Диасу, как прошло наше трудоустройство. Про сторожку, про бахрому, про Главного, про Альфию Джанабаеву с ее мягкой мебелью, про обалденный белый комбинезон.

– Кстати, Индира ногу подвернула, пощупай ее, – потребовала она в какой-то момент без перехода и паузы.

Диас, едва не подавившись стейком, вопросительно посмотрел на меня.

– Нет! – завопила я, дернувшись, чтобы спрятать ступни подальше, так резко, что зацепила ножку стола.

Стол качнулся, Диас инстинктивно обхватил его и на мгновение так и застыл, не смея поднять глаз. Человек, который однажды осматривал мои гланды. А я тогда требовала, чтобы он посветил себе фонариком, и распахивала рот, как бегемот. Теперь же от одной перспективы, что Диас коснется моих ног, я едва не перевернула стол. Кажется, все стало слишком очевидным. Но Дина не поняла.

– Что это вдруг «нет»? Диас, скажи ей, – возмутилась она.

Диас промолчал. Дина удивленно смотрела на него, на меня, потом опять на него.

– Вы вчера поругались, что ли? – спросила она.

Диас, сделав вид, что не слышит вопроса, привлек внимание снующего между столами официанта и попросил счет.

– Ну ты чего, Диколка, – разочарованно протянула Дина. – Давай еще посидим.

– Посидите, конечно, а мне по делам нужно. – Диас сделал вид, что торопится.

– Так вы вчера поругались? Из-за чего вдруг? Из-за психиатрии? – недоумевала Дина, когда он ушел.

– Нет. – Я пыталась сделать безразличный вид, но лицо стало предательски расплываться в улыбке, так что пришлось закрыть его руками.

– Не может быть! – только и ахнула Дина.

У меня тоже было такое чувство. Диас старше нас на шесть лет, но он держался так, словно по возрасту был ближе к Динкиным родителям, чем к нам. А порой мне вообще казалось, что он, вопреки всякой природной последовательности, самый старший в их семье.

Еще школьником он казался мне здоровенным деловым дядькой, на котором все держалось и который нет-нет да поправлял что-нибудь за своими непутевыми родителями. Мать его, к примеру, положит как попало тандырную лепешку на стол, а Диас обязательно перевернет ее лицевой стороной вверх. «Вот никто же его этому не учил, в кого он такой? – удивлялась мама, затем спохватывалась: – В деда».

– Диас такой же мудрый и правильный, как дед, – повторяла она.

Деда Дины и Диаса не стало, когда мы учились в третьем классе. Его, в отличие от своего отца, я уже отчетливо помню. Помню, что он ходил за пайком, который выдавали раз в месяц участникам войны. Мне из этого набора тоже что-то доставалось. Конфеты «Грильяж», сосиски, шедевр советской гастрономии – колбасный сыр.

Помню, как он встречал нас с Диной после уроков и нес оба наших портфеля. Терпеливо ждал, если мы никак не могли напрыгаться в резиночку возле школы. Потом мы втроем отправлялись – сначала в сторону моего дома. Дед Дины шел в середине и крепко, но бережно держал нас за руки. Когда он вел нас в первый раз, я вдруг вспомнила ощущение своей руки в руке отца.

Отцу довелось провожать меня в школу и встречать после уроков меньше месяца. Он тогда специально взял отпуск. И всегда приходил с фотоаппаратом. В память об этом времени сохранился небольшой альбом с фотографиями, сделанными им в сентябре моего первого класса.

А в конце ноября его не стало.

После зимних каникул в наш класс пришла Дина. До нее моими самыми близкими подружками были Фатима и Малика. Обе шумные, деятельные, требующие к себе много внимания. Я же по-своему, по-детски горевала по отцу. Бывали дни, когда я напрочь забывала об утрате, как будто он просто уехал в командировку. А иногда накатывала такая тоска или раздражение, что мне было не до общения, но подружки мои, в силу возраста и темперамента, не могли перестроиться. А с новенькой можно было и поиграть, и погрустить. Дед Дины тоже появился в моей жизни именно тогда, когда был очень нужен. Я жила в двух кварталах от школы, но мне надо было переходить оживленную дорогу, перед которой дед останавливался и, дождавшись, когда загорится зеленый, выпускал мою руку. Они уходили, только когда я, перебежав, махала им с той стороны дороги. Иногда я представляла, что машу отцу.

Одноклассники, увидев нашего встречающего, кричали нам с Диной: «Ваш аташка⁶ пришел!» Так что он был немножко и моим. И я, в общем-то, звала его, как и Дина, аташкой.

Война застала аташку где-то на границе Белоруссии. Летную часть, в которой он проходил срочную службу, разбомбили в пух и прах в первый же день войны. Сам он в этой бомбежке как-то выжил, два месяца от фашистов по лесам-болотам бегал, ягодами питался, но из окружения вышел живым. И других вывел. Среди них были и люди постарше, и поопытнее, и местность знавшие, но все сплотились вокруг паренька из далекого степного аула. Такой бесспорной силы духа человек был. Людей одним взглядом вел за собой.

Сам он об этом никогда не говорил. Подробности семья узнала от однополчанина деда – Николая, когда тот приезжал в гости. Они дружили всю жизнь. Аташка старинного товарища трогательно называл Николкой. Когда родился Диас, порывался назвать его Николаем, но родители воспротивились. Аташка утешился тем, что звал внука почти так же, как обращался к другу, – Диколкой. С тех пор как деда не стало, Диаса этим колокольчиковым прозвищем зовет только Дина, когда ей позарез нужно что-то выпросить у брата.

Самого аташку звали Дангыл, что переводится в том числе как «проторенный путь». Наверное, те, с кем дед проторял путь из окружения, не знали об этом. Но прозвище в тех местах у него было не менее символичным – Данко. И у казахского Данко была своя легенда, которую тоже рассказал дед Николай.

Как-то в тех лесах аташка уселся, прислонившись к дереву – как оказалось, в центре грибного круга. Грибы часто растут таким образом – на то у них есть свои биологические причины. Подземная часть грибов, которая называется мицелием, разрастается сферически, а отмирать начинает с центра. Но среди местных бытовало поверье, что вступившего в такой круг ждут неудачи, а того, кто проведет в нем ночь, – верная смерть. Они бросились уговаривать казахского Данко выйти из грибного круга, но тот так и заночевал в самом его центре.

– Тут каждого шороха боишься, каждую минуту от автоматной очереди подохнуть можешь или в болоте сгинуть, а они про какой-то ведьмин круг болтают! Меня такое зло взяло, что я принципиально с места не сдвинулся! – комментировал рассказ Николая аташка.

В ту ночь под деревом Дангылу приснилась мать. Как она, закатав рукава, сосредоточенно месит тесто, укутывает его в корпешку, как младенца, тут же катает круглые, как шляпки грибов, и огромные, как ведьмин круг, сочни и жарит в казане семь шелпеков⁷. Затем, сложив их горсткой на тарелку, водит ею над головой сына, приговаривая, чтобы его берегли аруахи⁸.

Моя бабушка, когда жарила шелпеки, тоже всегда водила ими над моей головой. Она говорила, что этот ритуал действует, если ты совершаешь его даже мысленно.

После той ночи все с ужасом ждали, что с Данко случится несчастье. И чем дольше с ним ничего не происходило, тем крепче становился боевой дух людей, которых он вел. Тем больше они верили, что их командир неуязвим.

Отец Дины другой. И мать тоже. Они в лесу и без фашистов не выжили бы. Им и в мирных условиях, полагаю, достаточно сложно, потому что оба чуточку не от мира сего. Простодушные, доверчивые, сентиментальные, непрактичные, они даже внешне кажутся уязвимыми. Как керамика, которую неправильно обожгли. Оба субтильные, сероглазые, слишком бледные для наших мест. С такой внешностью можно спокойно затеряться среди представителей не одной европейской нации. Дина и внешне, и внутренне – в родителей.

Диас в деда. Родители, как люди умные, все про себя знающие и критично оценивающие собственные возможности, как только Диас мало-мальски подрос, делегировали ему свои полномочия и во всем беспрекословно слушались сына.

Как семья справлялась с житейскими проблемами до того, просто ума не приложу. Сколько помню Диаса, он все время что-то решал, разруливал, ремонтировал, покупал. Когда мы с Диной учились в мединституте, он специально приезжал, чтобы перевезти нас с квартиры на квартиру, купить стиральную машинку, снабдить продуктами, уломать особо вредного преподавателя, не желавшего ставить зачет из-за одного-единственного пропуска.

И вдруг Диас обратил на меня внимание как на девушку. Даже думать об этом было странно.

– С другой стороны, почему бы и нет? – неожиданно спросила Дина.

– Потому что он покупал мне гамаши, – ответила я и снова закрыла лицо руками.

Когда мы были первокурсницами, Диас приезжал к нам в столицу чуть ли не каждый месяц. В один из приездов застал Дину среди зимы в тонких капроновых колготках и жутко возмутился. Дина, оправдываясь, сдала и меня. Тогда Диас купил нам обеим гамаши и заставил натянуть их прямо при нем. И ведь я натянула. До грудей. Прыгала еще, демонстрируя, что дальше не натягиваются. Как после такого перейти к романтическим отношениям, возможно ли это вообще, я не понимала. Но у меня было время как следует все обдумать – Диас уехал на двухмесячные курсы повышения квалификации.

Все это время мы не переписывались. Мы и до этого особо не отправляли друг другу сообщения. Да и созванивались крайне редко – чтобы поздравить друг друга с днем рождения и Новым годом разве что. Или когда Диас искал Дину, а та не отвечала на звонки. Но в этот раз все было иначе. Я осознавала, что у Диаса нет особой причины позвонить или написать, но все равно на всякий случай проверяла, нет ли пропущенных звонков и сообщений от него. Их не было. А я уже с чего-то решила и была почти уверена, что буду с ним.

За такого, как Диас, стоило выйти замуж, даже если между нами и не было бы никакой искры. Не говоря уже о том, как здорово было бы войти в семью, которую я обожала. В мечтах я уже была с ними. Затем опускалась на землю и пугалась, что все придумала: и взгляд Диаса, когда мы танцевали, и неловкость в машине. Все это вдруг казалось таким мимолетным, таким незначительным наваждением, с которым за два месяца на расстоянии Диас легко мог совладать. Может быть, он уже и не вспоминает об этом. Но через мгновение снова что-то подсказывало – то, что происходит здесь со мной, происходит и там, с ним. Реакция запущена в обе стороны, и ее уже не остановить.

* * *

В диспансере нами пытались заткнуть все дыры. Сразу дали по полторы ставки, и мы все время бегали из отделения в отделение. Кого-то замещали, вместо кого-то выходили на дежурства. Учились на ходу. Смотрели, как лечат другие, слушали врачебные разборы, не пропускали ни одного сложного случая, читали, вникали.

Вникать пришлось прямо с азов. Обучение в медицинском построено так, что высшие психические функции если и затрагиваются, то только через работу нервной системы. В учебнике физиологии им было отведено сорок страниц – и все об условных рефлексах. Правда, оговаривалось, что психика не сводится к сумме рефлексов.

А потом на пятом курсе мы пришли на цикл психиатрии, и нам показали загадочных безумцев, симптомы которых невозможно было объяснить объективными причинами, подтвердить анализами и прочей диагностикой. И психиатрия показалась нам неким отклонением от биологического материализма прочей медицины. Чистой метафизикой.

До этого нас учили цитологии, гистологии, органической химии, анатомии, той же физиологии, патфизиологии. Про строение клеток, обмен веществ, органы и системы нам разъяснили досконально. Попутно вольно-невольно вбили в голову, что человек – это организм, в котором все можно измерить, взвесить, перебрать. Медицинская наука всегда упрощала и биологизировала человека.

Про рефлексы, сигнальные системы, передачу импульсов, возбуждение-торможение мы вроде бы тоже что-то усвоили. Но на цикле психиатрии стало очевидно, что мы совершенно не понимаем, как соотносятся и взаимодействуют между собой физический мир и психические явления. Каким путем приходят в сознание человека образы, ощущения. Можно ли им верить, если иногда мозгу вообще не нужен внешний объект, и он прекрасно показывает человеку то, чего не существует. Как будто мы не особо-то и управляем им. В общем-то, это, скорее всего, так. Потому что нейронная сеть мозга из триллиона нейронов и квадриллиона соединений между ними однозначно умнее нас самих. Но как быть с тем, что мозг – это наш главный орган приспособления, и там, где самообман способствует приспособлению, он обязательно его применит, подсунув в качестве доказательств наши собственные умозаключения, предчувствия, интуицию и прочую дребедень?

По окончании двухнедельного цикла психиатрии тоже ничего не прояснилось. Нам просто описали симптомы, синдромы и заболевания.

Но именно тогда у меня появилась потребность разобраться, что такое человек в целом, как работает та его часть, которая претендует на высшую природу и определяет мировоззрение, духовность и все такое.

После того как закончился цикл психиатрии, я пошла в книжный магазин, провела там полдня и купила пять книжек: Делеза, Фрейда, Юнга и два сборника семинаров Жака Лакана. Фрейда и Юнга я выбрала сама. Делеза мне порекомендовал интеллигентный старичок, который с видом знающего человека просматривал книги по философии. «Вам бы “Этику” Спинозы прочесть, но, если вы новичок, начните с того, что Делез пишет о Спинозе», – сказал он. А Жака Лакана я открыла чисто случайно, пробежала глазами введение и заинтересовалась.

Дина в тот день, выспавшись после дежурства и насмотревшись телевизора, встретила меня со словами:

– Ты знала, что на Марсе работают два марсохода – «Спирит» и «Оппортьюнити»⁹?

– Лучше бы они сначала с человеком разобрались, чем столько денег в космос вбухивать, но первое название мне нравится, – прокомментировала я.

– Это мой фаворит. Я уже его выбрала, – возразила Дина.

– Окей, беру оппортуниста, – вздохнула я.

– Оппортьюнити – это «возможность», – сообщила Дина.

– Тем более, – пожала плечами я.

– Названия придумала девятилетняя девочка Софи из сибирского детского дома, которую удочерили американцы, представляешь? Вот тебе и «Возможность». Из детского дома в Сибири попала в Америку, участвовала там в конкурсе НАСА и назвала марсоходы! «Дух» и «Возможность» – как все-таки это прекрасно! Если у меня будет дочка, я назову ее Софи. Софи Сафинова! – болтала Дина, пока я снимала куртку и разувалась.

– Красиво, но нашему уху ближе будет Софья, – заметила я.

– Ладно, пусть будет Софьей Сафиновой, – согласилась Дина.

– Осталось только выйти замуж и родить. Кстати, у твоей дочери, по идее, будет другая фамилия, – напомнила я и подала Дине пакет с книгами.

– Умеешь же ты обломить! Ты что, в книжный ходила? – спросила Дина.

– Выбирай, – предложила я.

Дина взялась за Юнга и сразу назначила его своим любимым автором. Остальными она так и не заинтересовалась. Зато нашу студенческую комнату заполонили книги по парапсихологии, йоге, буддизму, тета-исцелению, гавайской методике Хоопонопоно и расстановках по Хеллингеру¹⁰. Так неожиданно подействовал на Дину Юнг.

Я же проштудировала все пять книжек, которые купила. Именно проштудировала и законспектировала, словно мне придется сдавать по ним коллоквиум.

После этого стало понятно – человек, со всем его сознанием-подсознанием, социальностью и мизантропией, неисчерпаемым душевным богатством и пороками, безграничным миром чувств и переживаний – это космос, и пятью книжками тут не обойтись. Но начало было положено. Потом появились и другие книги, другие авторы, философы, психологи, антропологи, социологи, нейрофизиологи. В какой-то момент возникло ощущение, что завеса потихоньку открывается, сколько-то процентов предмета уже загружено куда надо. Потом я поняла, что из каждой книги выносишь не столько ответы, сколько тысячу новых вопросов.

А когда меня заносило в книжки Дины, я вконец запутывалась, не понимая, как все эти теории соотносятся друг с другом. С этим сомнительным багажом я и пришла в психиатрию.

* * *

На первых врачебных разборах мы с Диной, как все интерны, страшно боялись, что у нас что-нибудь спросят. Мы вжимались в стулья, когда после доклада лечащего врача и беседы с больным Али Бекенович, замглавврача по лечебной части, спрашивал: «Ну, у кого есть мнение?»

К почтенным психиатрам это не относилось, их Али Бекенович не беспокоил. Мира Жакеновна, Эльбрус Саидович и Сергей Семенович, которые до нашего прихода считались относительно молодыми, хотя им всем было за пятьдесят, на обзоры приходили, только когда представляли своих больных. Все они, кроме того, что заведовали отделениями, проводили судебно-психиатрические экспертизы. А Мира Жакеновна еще и возглавляла профком.

Оставалась одна Вера Павловна, которая тоже крутилась как белка в колесе, но еще не удостоилась привилегии пропускать обзоры.

– Ну, давайте вы, – говорил ей Али Бекенович.

Вера Павловна обосновывала диагноз основательно и детально. Подолгу останавливаясь на каждом этапе заболевания, на каждом симптоме.

«Начало болезни сопровождалось мыслями, которые пациент не в силах был контролировать. Мыслями, которые вкладывала некая посторонняя сила. Содержание таких мыслей ощущалось пациентом совершенно чуждым, не характерным и даже прямо противоположным тому, что он обычно думал…»

Нас с Диной такое разжевывание, понятное дело, устраивало. Правда, порой я теряла нить рассуждений, но в плане вдалбливания симптомов это было очень полезно. Старые врачи слушали Веру Павловну со вздохами, нетерпеливым кряхтением и многозначительными переглядываниями. Вскоре терпение терял и Али Бекенович. «Бога ради, Вера Павловна! Про чужие мысли мы поняли. Давайте дальше», – торопил он. И Вера Павловна так же подробно останавливалась на следующем симптоме. В конце концов, она приходила к своему выводу, с которым Али Бекенович всегда соглашался. «Вердикт ясен, противоречий не содержит», – говорил он.

Сам Али Бекенович был очень лаконичен. «Учитывая жалобы, анамнез, состояние при поступлении и status praesens¹¹, можно думать о таком-то синдроме, о такой-то нозологии¹²», – говорил он, и мы в тот же день бросались выяснять, о чем шла речь. Так и учились. Мечтая когда-нибудь так же раскладывать по полочкам симптомы, так же собирать воедино историю болезни, как Вера Павловна. С такой же завидной меткостью, с такой же схематичной стройностью излагать мысли, как Али Бекенович.

Глава 2

@Asya_Tesey

К вечеру до меня окончательно дошло, что я нахожусь в больнице. К концу второго дня я стала сразу находить свою палату, столовую и туалет. Хотя настроить внутреннюю систему навигации было непросто. Сознание все время норовило растечься и выйти из-под контроля.

Из настольного календаря я узнала, какой сейчас год и месяц – и сразу почувствовала облегчение. Словно нащупала ось, вокруг которой была намотана нить жизни – осталось только размотать ее. Но перед сном пространство за окном окутал туман. Свет от фонарей казался слишком эфемерным для электрического. Так горит, наверное, газ. Или, может быть, даже китовое масло. В памяти всплыла фраза из вечерних новостей о том, что Россия и Норвегия определились с границами. Я расценила ее так, словно они воевали-воевали между собой и, наконец, определились. Я ничего не помнила о себе, а про газ, китовое масло, Россию и Норвегию и то, что между ними в мое время не было войны, я откуда-то знала, отчего снова слегка потерялась в пространстве и времени.

На следующее утро я проснулась от того, что кто-то страшно кричал, и сразу осознала, что нахожусь не в обычной, а в психбольнице. Мир вокруг худо-бедно прояснялся, а что касается меня лично, вакуум не отступал. Временами я даже не была до конца уверена, что я – человек, а не какой-нибудь андроид, которому по ошибке установили человеческую опцию – потребность помнить, кто ты есть.

* * *

К слухам, что диспансеру собираются выделить средства на благоустройство территории, а конкретно на освещение, старые работники отнеслись скептически. Они лишь махали руками, мол, не серьезно все это. Старики особенно недоверчиво относятся к пустым обещаниям – у них не так много времени на закрытие гештальтов. Стало быть, ни к чему их и открывать.

Однако фонари, о которых пишет Ася, появились молниеносно. Однажды утром приехал микроавтобус с логотипом «Аура». В диспансер незнакомый транспорт въезжает крайне редко, к тому же в психиатрии аурой называются предвестники эпилептических припадков, и у психиатров это слово вызывает невольный дискомфорт. К микроавтобусу отнеслись с настороженным вниманием.

Из «Ауры» повыскакивали работники в униформах, организованно рассредоточились по территории, и каждый занялся своим делом. Без перекуров, болтовни, споров, советов и другого убивания времени. Что тоже было странно. В таком подозрительно бодром режиме они весь день замеряли, рыли ямы и траншеи, местами дробили асфальт.

Когда на следующий день появилась бетономешалка, старые кадры задумчиво замотали головами. Неужели, мол, все-таки проведут освещение. Но электропроводку сделали, бетон под стойки фонарей залили. В некоторые траншеи зачем-то уложили трубы.

Вся эта подготовка прошла, как обычно, мимо Дины. Она год может перешагивать через траншеи и ни разу не задуматься, для чего их роют и что за столбы устанавливают. Мимо нее прошел даже тот факт, что на стойки нахлобучили плафоны под старину. Фонари включили как раз в тот вечер, когда она была на дежурстве.

– Почему мне никто не сказал, что установили фонари? Так и инфаркт получить недолго! Бегу себе трусцой в отделение в нормальной такой кромешной темноте, и вдруг все как загорится! Встала, глаза тру, смотрю: кругом прекрасные фонари, божественное освещение, думаю, когда ж Аве Мария запоют, – позабавила она меня по телефону.

– А больные как? Летающие тарелки никому там не мерещатся? – спросила я.

– Пока нет. Но от окон отодрать не можем, – сообщила Дина.

Кроме фонарей на территории появились вращающиеся фонтанчики для полива. Вот для чего уложили трубы! И кусты ночной красавицы, которые у нас повсюду, разрослись как никогда. Они цвели белым, желтым, розовым, лиловым. Это было такое зрелище, что ради него одного стоило установить фонари. Днем ночная красавица – просто сморщенный вьюнок, вся ее прелесть и аромат раскрываются в темноте. Так что освещение пришлось тут весьма кстати.

Не говоря уже о том, насколько безопаснее стала больничная территория, которую старые врачи в шутку называли лесополосой. Тем более, что диспансеру, в кои-то веки, выделили еще две ставки охранников. Работников немедленно набрали и обязали обходить территорию. Но это случилось уже ближе к лету. До этого горел один-единственный фонарь у главного корпуса, да тусклые лампочки под козырьками остальных корпусов указывали, как маяки, путь к отделению. А единственным охранником числился Мамед, один из давних побратимов Главного. Это его мы увидели в тюнингованной сторожке. Там он и жил.

В девяностые, во время оптимизации, в диспансере сократили два мужских отделения. Освободился целый двухэтажный корпус. Народ из ближайших районов сразу прознал, что здание пустует, и стал разбирать его по кирпичикам. Охранников тогда в штате вообще не было. Расхитителей время от времени ходил отпугивать персонал диспансера. Но после того, как одного из санитаров крепко избили, главврач распорядился не геройствовать.

Из остатков кирпичей решили поставить нечто вроде проходной у главных ворот. В диспансере на триста человек обязательно найдется пара небуйных кладчиков да штукатуров. Строение подняли своими силами. В прямом смысле проходной оно не стало: через него нельзя было пройти. Получилась просто сторожка.

Трубы тянуть в нее не стали, поставили рукомойник с ведром. За остальными удобствами нужно было бегать в приемный покой. А там и ставку охранника дали. И сразу откуда-то взялся Мамед. Поговаривали, что в прошлой жизни он был маститым бандитом в своих местах. Что ему пришлось бежать прямо из реанимации, где он пришел в себя после какой-то роковой разборки.

Во второй комнатке сторожки, откуда был еще один выход на улицу, Главный разрешил Мамеду обустроить сапожную мастерскую. Но бизнес не пошел, а кое-какой нехитрый скарб для починки уже приобрели, и Мамед стал бесплатно чинить обувь пациентов. Как все побратимы Главного, он был хорошим человеком.

– Был бы Мамед еще стоматологом, ему вообще бы цены не было, – шутили по этому поводу врачи.

Однажды Мамед в одиночку бился с целой компанией отморозков, которые хотели затащить в машину молоденькую санитарку, одиноко стоявшую на остановке. Ей повезло, что Мамед вышел за сигаретами. А вот отморозкам – не очень. Одному он сломал руку, другому – нос. Опыт, как говорится, не пропьешь.

Охранником Мамед был так себе, поскольку практически не слышал. На сигналы машин он не реагировал. Водителям приходилось выбегать и самим открывать и закрывать ворота. Мамед закрывал ворота только за «Нивой» Главного.

Шума с территории Мамед не мог услышать и подавно. Дежурному врачу, которого ночью вызывали в отделение, приходилось идти туда одному. Потому что дежурят у нас по трое: один врач, одна медсестра и одна санитарка. В отделение можно было, конечно, сходить вдвоем, но тогда третий дежурант остался бы один на весь пустующий ночью корпус. Это еще страшнее.

Из мужских отделений, где санитарами работали сплошь молодые здоровые парни, один из них обязательно выходил навстречу дежурному врачу, а потом провожал его обратно. В женское – приходилось бежать одному.

Однажды мне навстречу вышел наркоман. В надежде поживиться «колесами» они иногда рыскали по территории. Когда его фигура нарисовалась в сумраке, было уже поздно куда-то отступать. Я и не смогла бы ни убежать, ни закричать. Просто застыла перед ним. А он уставился на меня безумными глазами откуда-то из самого центра затуманенного мозга. В голове пронеслось, что это конец. Сопротивление бесполезно. Лишь бы все быстрее закончилось.

Слава богу, тут же появился силуэт санитара, и наркоман неожиданно резво, по-звериному отпрыгнул в темноту.

«Испугались?» – спросил санитар. Учуяв в голосе насмешку, я сухо ответила: «Нет». И демонстративно замолчала, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Санитар понимающе улыбнулся.

* * *

На первом дежурстве мне очень хотелось выглядеть тотально бесстрашной. Как будто, если я жутко боюсь встретиться с наркоманом в темноте, то, возможно, мне так же страшно нести ответственность за жизни трех сотен больных. Хотя, понятно, что и то, и другое страшно вне зависимости друг от друга. Особенно, когда ты женщина, а из суперсил у тебя только два справочника, по психиатрии и фармакологии, и понимание того, что больше эту работу выполнить некому.

Самостоятельные дежурства нам поставили, когда мы еще не знали дозировок многих препаратов и не могли отличить онейроид от делирия. Буквально через месяц после начала работы. Поэтому мы и брали с собой свои катехизисы.

Первые дежурства всегда самые насыщенные. Спросите любого врача, и он расскажет, как на его первом дежурстве в отделениях хором тяжелели пациенты, как скорые привозили больных одного за другим. Непременно каких-нибудь непонятных, первичных. Психиатр ко всему этому добавит, что пациенты устраивали драки, нападения, побеги и суициды всеми возможными способами. Может, все дело в страхах, которые имеют обыкновение воплощаться. В общем, медицина – не карты, здесь новичков фортуной не балуют, а с ходу испытывают на прочность.

На оба наших первых дежурства мы с Диной отправились вдвоем. Одна – официально, другая – в качестве поддержки.

По поводу дежурств среди врачей бытует еще одно суеверие. Если у врача покладистый, мягкий характер, то и дежурство спокойное. А если нет, то и обижаться не на кого.

К примеру, Дину всего один раз вызвали в отделение. Конечно же, в мужское. И, конечно же, за Диной прямо в приемный покой галантно явился здоровенный санитар, так что мы прогулялись в отделение с охраной. Купировали там эпилептический статус, и больше нас не трогали.

Дежурство Дины омрачилось только изначально подбитым глазом санитарки Перизат. Синяк был в поре самого завораживающего, чернильного цветения и бесконечно приковывал взгляд. Мы изо всех сил старались смотреть мимо и, конечно же, не стали интересоваться природой его происхождения.

Затем Перизат куда-то пропала. Ее не было около часа. «Знаю я, где она шляется», – несколько раз заметила медсестра Роза Куановна, дежурившая с нами. Я грешным делом подумала, что Перизат бегает на дежурствах к любовнику – тогда и история с подбитым глазом становилась логичной.

– Ну что, сколько палок набрала? На сколько хватит? – набросилась на Перизат Роза Куановна, когда та вернулась.

Мы с Диной чуть не дали деру в туалет, чтобы избавить себя от сальностей похлеще. Но палки, слава богу, оказались хворостом. Перизат собирала его на территории, связывала и прятала в какой-то свой схрон, чтобы утром после дежурства унести домой. Нам с Диной история с хворостом показалась сюрреалистичной, для Перизат же это была ее обычная жизнь.

Она одна тянула семью. Муж не работал, еще и выпивал. А зарплаты у санитарок смешные: некоторым дамочкам едва хватит на пару походов в парикмахерскую. И этот несчастный хворост помогал Перизат сберечь немного угля.

Роза Куановна, отчитав Перизат, стала настаивать, что все ее беды от мужа. Перизат же по-своему защищала его. Утверждала, что он, «бедненький», пьет, потому что не может найти работу. Роза Куановна пыталась открыть Перизат глаза на то, что все как раз наоборот: муж не может работать, потому что пьет. И безапелляционно советовала разводиться. Но когда поникшая Перизат была вынуждена согласиться с ее доводами, Роза Куановна вдруг уклончиво посоветовала не рубить сплеча и думать своей головой.

Перизат быстро пришла в хорошее расположение духа, которое, похоже, для нее было обычным. В этом настроении она жизнерадостно поведала нам, какими разными путями ей приходится убегать от мужа, когда тот начинает дебоширить. Перепрыгивать через забор, драпать через огороды к соседям, забираться на дерево. Все эти ужасные по сути злоключения Перизат преподносила так смешно, что над ситуациями, о которых надобно бы плакать, мы смеялись до слез. Дебоширил же муж, как оказалось, в основном из-за ночных дежурств жены. А жена никак не могла работать днем, потому что училась в медучилище. Как же мы зауважали после этого Перизат с ее фиолетовым фингалом!

У Розы Куановны достойных общественного внимания трагикомедий в личной жизни, видимо, не наблюдалось. Она подробно рассказывала нам, как засаливать огурцы, чтобы они хрустели, как правильно красить брови сурьмой и еще о чем-то допотопном. Потом мы наслушались, какой она была красоткой в молодости. Свою теперешнюю внешность она самоиронично сравнивала с картофелиной. Сходство и в самом деле прослеживалось, но в глубине души Роза Куановна, конечно, так не считала. Она была из тех женщин, которые считают себя красавицами до победного. С другим самомнением в ее возрасте вряд ли так густо красят сурьмой сросшиеся на переносице брови.

Мы с Диной как-то рассуждали на тему женской красоты. И сошлись, что окончательно о ней можно судить только постфактум. Настоящая красавица должна оставаться красавицей в молодости и старости, болезни и здравии, с сурьмой и без. А если со временем женщина становится похожей на картофелину, то, возможно, в молодости она была всего лишь симпатичной, и кавалеры слетались не на писаную красоту, а на обаяние и энергию юности.

В какой-нибудь другой обстановке разговоры Розы Куановны о том, что парней у нее было, как дынь на туркестанском рынке, и жесты стыдливой прелестницы, которыми она при этом поправляла челку, возможно, вызвали бы у меня усмешку. Но среди выхолощенно белого больничного пространства с гулкостью высоких потолков, с капающим краном, когда снаружи кромешная темнота и никаких звуков цивилизации, всегда кажется, будто ты отрезан от остального человечества. В этом маленьком постапокалипсисе общение и единение с двумя-тремя оказавшимися рядом людьми обретает совсем другую значимость. Наверное, так же ощущали себя наши пещерные предки, сбившись у костра много тысяч лет назад.

И там, на ночном дежурстве, мне подумалось, как же люди трогательно повторяемы. Уникальны, но повторяемы. От этого хотелось погладить Розу Куановну по голове и сказать, что она и теперь удивительно хороша.

– А ведь если вдруг случится какая-нибудь глобальная катастрофа или нашествие инопланетян, и связь оборвется, мы же здесь, на своем отшибе, даже не узнаем, что происходит, – заметила Дина, словно прочитав мои мысли.

– Да, глобальную катастрофу лучше встретить среди нормальных, – согласилась Роза Куановна.

– К черту нормальных! Главное – добраться до моего брата, с ним не пропадем, – обнадежила нас Дина.

Я представила себе, как мы, бегая от инопланетян по лесам, безмолвно едим ягоды, и улыбнулась.

– Что? Что ты подумала? – стала пытать меня Дина.

– Тихо! – шикнула на нее Роза Куановна, и мы услышали звук приближающейся машины. Ночью на территорию диспансера может заехать только скорая помощь, так что Роза Куановна разразилась гневной тирадой: – Вашу ж мать! Позвонила же я в скорую, объяснила им, как людям, будет молодой специалист, первое дежурство. Просила же не пугать, не возить без надобности.

Машина остановилась у дверей приемного покоя. Раздался звонок – с наступлением темноты двери всегда закрывались на ключ. Роза Куановна пошла открывать. Лязгнул засов, и она, не поздоровавшись, стала опять выговаривать кому-то, что просила не возить.

– А что делать? Странная вы такая! Как в таком состоянии оставишь? – оправдывался работник скорой.

Потом мы услышали, как кто-то во весь дурной охрипший голос запел: «Что такое осень? Это хер!» И в приемный покой ворвалась неистовая молодая женщина с сомнительной стрижкой каре, которую, по всей видимости, сама и сделала. Она уже не пела, а выкрикивала: «хер-ампер-гондольер-хер-торшер-браконьер» и волокла за собой вцепившихся в нее здоровенных санитаров. Здоровяки упирались, но буквально ехали по кафелю.

На женщине был тот самый умопомрачительный белый комбинезон. И мы немедленно узнали Дарительницу – Альфию Джанабаеву. Нелепую, потрепанную, неистовую и, несмотря ни на что, до жути красивую. Она выкрикивала бессвязную чушь, декламировала Маяковского, потом снова начинала нести галиматью. Все это периодически перемежалось воинственным кличем: «Уахарра!» Разумеется, мы ее госпитализировали.

Мое первое дежурство, как я шутливо, но опасливо предполагала, вышло гораздо насыщеннее Динкиного. Одна радость, мы собрались той же привычной компанией. И, как бы архаично ни прозвучала просьба, мы уговорили Розу Куановну добром отпустить Перизат за хворостом.

Пока ее не было и мы еще не закрылись, пришли двое. Один – представительный, важный, мегасерьезный. Явился как должностное лицо. Без раздумий прошел за стол дежурного врача и сел так, что на ум откуда-то пришло слово «столоначальник». Уселся, выждал, пока второй – маленький, помятый – примостился рядом. В стремлении занять как можно меньше места, он сел на самый край и, пошатнувшись вперед, чуть ли не свалился с кушетки. Представительный укоризненно вздохнул. Помятый съежился еще больше и, виновато заулыбавшись, еще выгоднее оттенил величественную фигуру попечителя.

Мне пришлось сесть за стол медсестры. Роза Куановна все равно ходила по своим делам, меняла дезрастворы.

– Слушаю вас, – сказала я.

– Хочу, чтобы вы госпитализировали вот этого, – сказал Представительный, кивнув на Помятого. Тот, скукожившись, виновато улыбнулся.

– Что вас беспокоит? – спросила я у него.

– Да пока ничего, – ответил он, пожав плечами.

– Может быть, вы плохо спите или у вас часто болит голова? – начала я с самых безобидных вопросов.

– Да нет вроде, – пробормотал Помятый, ерзая. Глаза у него были живые, веселые.

– Извините, как к вам обращаться? – спросила я у Представительного.

– Петр Иванович, – ответил он.

– А вас как зовут? – обратилась я к Помятому.

– Жорик, – назвался он и, воспользовавшись тем, что Петр Иванович сосредоточенно убирал нитку с пиджака, многозначительно указал на него чуть заметным рывком головы.

– Петр Иванович, почему вы считаете, что Жорика надо госпитализировать? – спросила я напрямую.

– Потому что из него надо сделать человека, – уверенно заявил Петр Иванович.

– А что с Жориком не так?

– Что не так? Да он же бомж! Живет где попало, ест что попало, работать не хочет, воспитываться не хочет. Вы спросите, спросите у этого деклассированного элемента, есть ли у него планы, есть ли цели, – предложил Петр Иванович.

Я еще раз оглядела Жорика. Впрочем, это было излишне. Никакой активной симптоматики у него не наблюдалось.

– Понимаете, Петр Иванович, мы госпитализируем людей только с явными психическими отклонениями, а где и как жить, человек выбирает сам, – пояснила я.

Жорик виновато втянул голову в плечи.

– Нет, вы все-таки спросите у него про цели, про будущее. Мы же не можем позволить ему жить так безалаберно, – настаивал Петр Иванович.

После этих слов ход его мыслей меня стал интересовать гораздо больше, чем персона безалаберного Жорика.

Слава богу, в этот момент вернулась Роза Куановна, закончив с дезрастворами.

– Кононов, ты опять бомжа привел? Что ты пристал к этим бомжам? Какое твое собачье дело, а? Щас санитаров вызову, и самого упекем, – пригрозила она.

Угроза подействовала волшебным образом. Кононов спешно удалился вместе со своим Жориком, не теряя при этом победоносной стати.

– Такие, как вы, Союз развалили! – бросил он нам напоследок. И, уже скрывшись в коридоре, продолжил выговаривать несчастному Жорику: – Уу-у, глаза б мои тебя не видели!

– Он ничего ему не сделает? – спросила я у Розы Куановны.

– Не сделает. Разве что мозг вынесет, – отмахнулась та.

Только они ушли, на улице что-то затарахтело.

– Магаз едет, не переживайте, это сосед, я сама разберусь, – объяснила Роза Куановна и двинулась к выходу.

Мы с Диной потянулись за ней – посмотреть, что это за сосед и чем он так гремит.

Это была тачка. Издалека показалось, что толкает ее санитар. Но потом я разглядела пожилого мужчину в белой тюбетейке, белой рубахе и штанах, поверх которых был накинут белый стеганый халат. На ногах у него красовались калоши. А вез он, я не поверила своим глазам, двух связанных подростков с кляпами во рту.

– Вот. – гость остановился возле нас и небрежно указал на груз. Как какой-нибудь сознательный приграничный житель, не позволивший диверсантам пройти границу.

– Так, кто тут у нас? Братцы-кролики! Опять дрались? Ну что ж, давайте мы их положим в больницу. В отделение к принудчикам¹³. Из них там сразу выбьют дурь. Уколы назначат самые болючие. А передачи принимать не будем. Ишь как отъелись! Будем только уколы делать и клизмы ставить, во-о-от такие, – показала Роза Куановна, изобразив руками не то шприц, не то клизму полуметрового размера. Она явно задалась целью как следует напугать хлопцев.

– Ну что, доктора, госпитализируете их к принудчикам? – спросила она у нас.

– Госпитализируем, – подхватили мы, как того требовали правила игры.

– Вчера только таких же вот привезли. Отца не слушались, дрались, плохие слова говорили. Сегодня им операцию будут делать. Вырезать селезенку. Потому что люди так ведут себя только из-за плохой селезенки. Не родители же их такими воспитали. Родители старались, кормили, работали. И что на старости получили? Вот вырежут вам селезенку, будете знать, как отца обижать, – вдохновленно сочиняла Роза Куановна.

Хлопцы на тачке зашмыгали носами.

– Плачут они! Бедненькие какие! Ну что, развязывай их, отец, будем принимать! И даже не вздумайте убежать, санитары все равно догонят, – грозилась Роза Куановна.

Пока она описывала ужасные перспективы, отец ловко дернул за какие-то узелки и на удивление быстро развязал хлопцев. Видно было, что он проделывал это не раз и поднаторел. Когда плененные окончательно повыплевывали кляпы, стала очевидна нереальная лопоухость и интеллектуальная несостоятельность ребят. Где-то на уровне выраженной дебильности. Отец у них был хоть и пожилой, но стройный, подтянутый, по-своему привлекательный и утонченный. Сыновья по сравнению с ним выглядели грубыми, недоделанными, как какие-нибудь неандертальцы. Или как орки, которых вытесали топором.

Простодушно поверив всему, что наговорила Роза Куановна, братья завыли в два голоса. И, размазывая слезы, бросились уговаривать отца простить их.

Роза Куановна еще немного нарочито посердилась, а потом, «посоветовавшись» со мной и отцом, «согласилась» на этот раз обойтись без госпитализации.

– Если что, Магаз, – обратилась она напоследок к отцу подростков, – сразу вези их к нам, у нас места много.

Парнишки, обрадовавшись счастливому исходу, торопливо водрузили отца на тачку, потолкались у ручки, пытаясь решить, кому где держаться, и покатили Магаза домой.

Тот молчаливо трясся на своей таратайке, пока не исчез из поля зрения.

– Они тут рядом живут, – прокомментировала Роза Куановна, когда посетители удалились.

– Там же, где Перизат? – уточнила Дина.

– Нет, она дальше, через переезд, в селе, а эти прямо за забором живут, соседи наши, – пояснила Роза Куановна.

* * *

Со временем я узнала, что соседями, кроме семьи Магаза, весь диспансер называл еще и супругов Кудимовых. Старика Кудимова в диспансере все звали Кудимычем, а жену его – Тётьклава. Два дома, Магазовский и Кудимовский, когда-то остались полуостровом, втиснутым между диспансером и гаражами облздрава. Так там и забылись.

Это были полноценные соседские отношения. Кудимыч мог попросить со склада диспансера болгарку и заныкать. А когда замглавврача по АХЧ Манат Канатович, которого за глаза все звали просто АХЧ, приходил за ней, Кудимыч с честным лицом спрашивал:

– Болгарку? А когда я ее брал?

АХЧ приходилось напрягаться и вспоминать, при каких обстоятельствах он сподобился отдать казенный инструмент. После чего Кудимыч нехотя возвращал одолженное. АХЧ божился, что в жизни ему ничего не даст, но сосед часто выручал диспансер. Он устранял неисправности, с которыми не мог разобраться единственный подчиненный АХЧ, работающий в диспансере и сантехником, и электриком, и плотником. Время от времени Кудимыч нырял в дымящиеся кратеры канализации, появлялся на крыше, разбирался с котлами на кухне, диагностировал и исправлял еще что-то.

Говорят, как-то, рассудив, что все равно делает всю работу, Кудимыч сам устроился к нам. Целый месяц все шло хорошо. А потом у него случился небольшой, буквально четырехдневный, запой.

У Кудимыча и раньше бывали проблемы с алкоголем. И окончательно их извели не врачи, а сестра-хозяйка мужского отделения Никифоровна, которая подучила Тётьклаву подмешать мужу в водку галоперидол. Препарат бесцветный и безвкусный, так что проделать это технически не сложно. Приняв водку с галоперидолом, Кудимыч, как и было задумано, забился в самом настоящем судорожном припадке с пеной изо рта. Но это было много позже.

В тот раз к таким жестоким мерам Тётьклава не прибегла, а просто не пустила мужа на службу. Кудимыч с разбитым сердцем вышел из запоя, получил расчет, покинул теплое место и снова стал просто соседом.

На каждую Пасху они с Тётьклавой по-соседски приносили противень куличей и два десятка крашеных яиц. А на Наурыз жена Магаза, Захида, угощала диспансер плетеным дунганским хворостом и печеньем с начинкой из орехов, кураги и изюма. И как у всяких, даже самых добрых соседей отношения порой омрачались всплесками недоразумений.

Все эти недоразумения проистекали от вредного характера Кудимыча. Ему вдруг могло прийти в голову, что вода, стекающая во время дождей с крыши сторожки диспансера, подмывает его сарай. От края крыши до сарая было метра два пустого пространства, но Кудимыч вытребовал у Главного перекрыть крышу скатом в сторону диспансера.

– Совести у него нет, больше он у меня ничего не выпросит, на порог не пущу, – бесился АХЧ.

Однако в знаменательный день Кудимыч спокойно наблюдал за тем, как перекрывали крышу: сначала по-снайперски, едва выглядывая из-за забора, затем все более возвышаясь над ним в позе римского сенатора. Ближе к полудню он как-то незаметно оказался со стороны диспансера и время от времени даже принимался руководить процессом. А когда дело дошло до водосточного желоба, выказав всю свою рабоче-крестьянскую нетерпеливость, крепил его уже собственными руками.

В ту пору, когда у двух поздних, обделенных умом сыновей Магаза и Захиды вылезли молочные усы, Кудимычу стало не до капризов. В детстве это были тихие, послушные мальчишки. У Захиды тогда была только одна проблема – утолить зверский аппетит отпрысков. В этом ей сильно помогала Тётьклава.

– Чем там Захида сегодня кормит своих проглотов? Поставлю-ка я тесто, – говорила она и пекла гору чего-нибудь бюджетного.

Кудимыч тоже принимал участие. Свои дети у него к тому времени выросли и разъехались. Сын с невесткой звали стариков к себе, в Россию. «Что я там потерял?» – ворчал про это Кудимыч. А дочь Лена окончила медицинский, вышла за сокурсника-сирийца, уехала с ним в Сирию, ассимилировалась и родителей, как настоящая мусульманка, к себе не звала. Разве что в гости. Своих сирийских внуков, которых Кудимыч звал моджахедами, старики видели раз в два-три года. Да и российских не чаще.

Магазовские же, потешно-туповатые, бесконечно слюнявые, с фееричными пузырями цвета неспелых маслин, которые в любой момент могли выдуться из ноздрей в такт сопению, росли рядом. При всей своей неэстетичной негигиеничности, как детеныши всего живого, они были по-своему милыми, и Кудимыч привязался к мальчишкам. Приучал их сморкаться, пытался научить чему-то по хозяйству, ласково материл, когда те совали руки под инструмент.

Потом мальчишки подросли и дали всем жару. Дрались между собой смертным боем, подглядывали за Тётьклавой, когда та мылась в летнем душе, устраивали курам Кудимыча побеги, оставляя курятник и калитку ворот открытыми. Куры разбегались со двора кто куда. Особо безмозглых давили машины. Основная же часть пробиралась к пищеблоку диспансера и клевала у мусорного контейнера пищевые отходы. Вся эта куриная эпопея заканчивалась тем, что АХЧ со своим единственным подчиненным помогали Кудимычу вылавливать беглянок и перекидывать их через забор, где они попадали в цепкие руки Тётьклавы.

Однажды ребята Магаза забрались на территорию гаражей и выломали с санитарных машин несколько зеркал. Затем, лыбясь и бестолково показывая то два, то три пальца, предлагали их водителям автобусов на остановке. А когда их поймали и начали разбираться, виновато вытащили из карманов две монетки по пятьдесят тенге.

– Они точно дебилы? Не слишком ли много у них для этого фантазии? – интересовался как-то Главный у заведующей детским отделением Раисы Алексеевны.

– Поживем – увидим, – глубокомысленно отвечала Раиса Алексеевна, которая никогда не торопилась с окончательным диагнозом ранней шизофрении, потому что считала его приговором.

* * *

После триумфального отъезда Магаза на тачке мое первое дежурство продолжилось, и до его окончания я успела четыре раза сбегать в разные отделения. В одном у пациентки поднялось давление. В другом – наоборот, упало после аминазина. В детском – у кого-то из детей появилась сыпь. Слава богу, она оказалась аллергической. Я назначила антигистаминный препарат и на всякий случай изолировала ребенка в отдельную палату.

После этого меня тут же перехватило мужское отделение, где у больного с кататонией¹⁴ обнаружили нагноившийся пролежень. Медсестра при этом божилась, что днем пролежня не было. Заведующий отделением, с которым я переговорила по поводу больного по телефону, слезно просил не ждать до утра, а обработать рану, вырезать полоску из резиновой перчатки и вставить один конец в рану, чтобы гной вытекал. Я проделала все, как он сказал, и назначила антибиотик.

Возвращаясь после этой процедуры в приемный покой, я уже ничего не боялась. Чего мог бояться человек, который своими руками вставил в воспаленную человеческую плоть резиновую полоску? Может быть, только того, что кто-то вскроет вены осколком кафеля.

Не успела я отдышаться, привезли больного с приступом фебрильной кататонии. Предчувствие ли это, совпадение или меня просто притягивают загадочные болезни, но я с первых дней работы много интересовалась именно фебрильной кататонией. И, что называется, накаркала.

По статистике, это сложнейшее и опаснейшее состояние выявляется у одного среди тысячи поступивших. По-моему, цифра явно завышена. Лично я за все время работы видела только два таких случая – и один из них пришелся на мое первое дежурство. Вот вам и суеверия.

Больной лежал на носилках, неподвижный, негнущийся ни в одном суставе, с запекшимися губами, сухой, как мумия. На ощупь он был ледяным, словно сутки пролежал в холодильной камере. Градусник при этом показывал температуру 39,6. Громко кричать и расталкивать его было бесполезно – никакой реакции. Но если пошептать у уха, у больного начинали дрожать веки, словно он пытался открыть их. На этом весь отклик заканчивался.