Цитаты из книги «Дом над морем. Мученица», страница 2

Все истории на самом деле о любви.— И как же ты свою нашел?Он улыбнулся:— Она сама пришла. По битому стеклу и раскиданным подушкам…

Он все смотрел на Юлю. Она распахнула двери галереи, вошла внутрь и осторожно затворила их за собой, словно створки раковины, скрывающей жемчужину.

Вика сжала зубы и вперила взгляд в цель — каменный выступ в нескольких шагах от нее. Собраться, сгруппироваться, присесть… Прыжок!Крик прокатился над волнами и оборвался. Майя, зажав руками рот, попятилась от обрыва.

А может, они уже были сумасшедшими? Сначала лишились рассудка он и Юля, потом заразили своим безумием Наталью, Соню, Максима, и Максим понес его дальше и передал этой несчастной глупой девочке, на которой женился… Теперь безумие расползается, как инфекция, как плесень, все пропитывая и извращая!

Майя плохо соображала, что делает. Ею двигало только одно желание — не дать Лисовскому услышать то, что скажет сейчас Волкова. Она закрыла ему уши ладонями и, встав на цыпочки, впилась губами в его губы, одновременно толкая в дверь, оказавшуюся ближе всего.

Он пристыл к полу, глядя на Вику, как завороженный. Время и пространство исчезли — сама Юля говорила с ним, вымаливая прощение за ад, на который обрекла его. И он, отвечая, обращался к ней же:— Я прощаю тебя.

В ее глазах застыла тревога. Тревога и больше ничего — ни страсти, ни желания. Вот что он с ней сделал, болван.— Ты любишь меня, Соня?— Конечно.— Но ты боишься.Она замерла, застыла, все так же стоя перед ним на коленях, не понимая, что это с ним.

Привязав Соню к себе болью, Федор не был готов проверить их отношения на самое главное — на любовь. Боялся, что, перестав применять силу, лишится возможности утешать ее и чувствовать себя любимым, когда она обнимает его в благодарность за передышку.

Соня крепче сжимает его руку и останавливается. Он поворачивается к ней и застывает в ужасе — снова кровь. Красные капли уже усеяли весь снег и тянутся за ними дорожкой. Соня и сама как снег — белая и холодная, даже губы покрыты коркой инея.

Федор становится между отцом и ней, маленькой, сжавшейся в комок на диване, и повторяет:— Не смей ее трогать. Она моя, мне решать.