Читать книгу: «Нечистик»
Глава 1 Долгожданное возвращение
Даже в солнечном свете приземистая хата ведьмака казалась почти черной. То ли оттого, что хозяин ее с нечистиками знался, то ли для того, чтобы даже звери ее стороной обходили. И они обходили, и люди тоже. Но если первые из уважения, то человек из страха. Человек ведь всегда боится того, чего понять не может.
– Ка-а-ар! Ка-а-ар! – позвала ворона, неуклюже опустившись на ветку у самого окна.
– А, это ты, ну влетай, – откликнулся из избы тихий голос.
– Ка-а-ар! Ка-а-ар! – настаивала птица.
– Я ж пригласил тебя.
– Ка-а-ар!
– Да, что случилось-то? – к раскрытому окну подошел крепкий зрелый мужчина. Он заправил за уши выбившуюся, давеча остриженную прядь черных волос. Мужчина был красив, но какой-то необычной, неземной красотой. Такие с ума сводят. От таких бегут, таких боятся. Таких или любят, или ненавидят – иного не дано. Его кошачьи глаза ждали ответа.
– Ка-а-ар! Ка-а-ар! Ка-а-ар!
Ворона рассказывала торопливо, сбивчиво, многое оставалось неясным. Но ведьмак слушал не перебивая. А потом, обратившись огромным коршуном, воспарил над хатой и вмиг исчез в облаках. Какое-то время он кружил над селом, что-то выискивая, пока, наконец, на границе деревни и леса не обнаружил то, о чем говорила крылатая вестница. Молотом вниз устремился коршун, что-то подхватил с земли и резко взметнулся в небо. Мощные лапы сжимали в когтях хрупкую жертву. Это был мальчик, совсем крохотный. Ребенок находился в беспамятстве. Бледное и холодное личико не ощущало ни ласк ветра, ни весенней нежности. Достигнув крон деревьев, под которыми пряталась черная хата, ведьмак спустился на землю и снова принял человечий облик. Он внес ребенка в избу и положил на лавку. Ворона все еще сидела на ветке.
– Благодарствую, Каруша. Приметишь еще, обязательно сообщи, – в знак признательности мужчина протянул птице большой кусок свежего мяса, который та с трудом понесла в клюве.
***
Хрупкая Лада бесшумным мотыльком пробиралась сквозь редкий лесок. Свежий ночной воздух с каждым шагом трезвил все больше. Новорожденные листочки, плотно сидящие в ветвях, еще не шумели под натиском непоседливого ветра. Вспомнив на миг о сладких поцелуях Малка, девица тут же мысленно поблагодарила темноту, которая умело скрыла запылавшие щеки. Лада знала, что юноша внимательно следит за своей возлюбленной, пока та не окажется вблизи отчей хаты. Оберегает! Замуж взять собирается. Только вот бы чувства проверить, а то ведь одни обещания и дает. А их легко и не сдержать, обещания-то, когда заступника нет – отец еще с похода не вернулся, а братья все – мал мала меньше. Ножки в красных сафьяновых сапожках продолжали бесшумно мять весеннюю поросль. Только бы мамка не узнала, что дочь снова нарядную обувку одевала, да гарсет1 на рысьем меху. Ничего, малыши уже спят, Лада тихонько проберется мимо женщины, устало задремавшей у прялки…
Из-за деревьев выглянула добротная бревенчатая хата. Все окна заливал свет. Сердце прошибла острая неприятная мысль – что-то случилось. Даже если мамка не уснула – в хате бы горела всего одна лучина, чтоб малышей не разбудить да нечистиков не привлечь. Тут же забыв о возможном нагоняе, Лада припустила к дому изо всех сил. В голове успел пронестись рой догадок – одна другой страшнее.
Впорхнув на крыльцо, девица вбежала в сени, а оттуда – в избу. И стала как вкопанная.
В центре светлицы разместился дубовый стол, во главе которого, непривычно для глаз сидел отец. За столько лет девица успела подзабыть любимые черты. Высокий и статный черноволосый мужчина, усмехаясь такими же синими как у Лады очами, покручивал темный ус и внимательно вглядывался в сильно повзрослевшую дочь. Рядом утирала слезы счастливая мама – дождалась любимого мужа. Малышня весело щебетала вокруг, катая по полу блестящие медяки, видать, из княжеского жалования за годы верной службы. Отец и раньше деньги семье с гонцом посылал, потому и нужды не знали. Девичья память постепенно восстанавливала стертый образ. Но оставалось все еще что-то неразгаданное, что-то новое, что-то, что делало мужчину менее пригожим, чем он мнился Ладе когда-то. И дело было вовсе не в выбеленных сединой за войну висках.
– Отец! Родненький! Вернулся! – девица бросилась в крепкие объятья. Мама расплакалась пуще прежнего. Наконец, вся семья вместе. Теперь жизнь войдет в былое русло. Приятное чувство защиты и спокойствия разлилось по телу.
– Лада, как же ты выросла! Ну-ка, покажись во всей красе! – скомандовал подзабытый звучный мужской голос. Девица выпрямилась, закинув за спину тугую косу цвета спелой пшеницы. Немного робея, она машинально сжимала висящие на шее деревянные бусы – подарок Малка.
– Когда уезжал, бегала бойкой девчушкой, вернулся – а цыплене в жар-птицу превратилось. Хороша, девка! Поди, и жених уже сыскался? – чуть улыбнулся отец. А Лада, снова покраснев, уставилась на носки своих сапожек.
– Как же, не сыскался? Сыскался. Малк, мельников сын, – выдала сердечную тайну мать. – Сядь, Лада, поешь, да отца займи, а я детвору спать уложу.
– Нет, мы не хотим спать, – зевая, заверил старший сын, семилетний Юраська.
– Да, не хотим, – хором поддержали брата младшенькие, близнецы, с которыми отец только сейчас познакомился.
Почти шесть весен миновало, как отца Лады, лесничего и первого стрелка на деревне призвали на службу к князю, идти в поход на татар. Долгими были проводы: безутешно плакала жена Ядя. Кто ж поможет ей-то беременной с дитями малыми, когда старшая дочка только девятую осень встретила? Кто ж мужа убережет от лиха да Паляндры2 кровожадной? Да, ничего вот справилась – и детей подняла и хозяйству в упадок прийти не позволила. Да и все еще одной из первых красавиц на деревне считалась. Светлоокая, белолицая, без единой морщинки. Даже стан был все еще по-девичьи стройный. Сельчане нередко с дочкой путали. Пока мужа ждала, к ней дважды сватались, да только она женой верной оказалась – никого даже на порог не пустила.
– Отец, а страшно было, там, на войне? – затаив дыхание, спросила Лада, рассматривая отца в упор. Все в нем вроде казалось прежним, даже усы и те длиннее не стали, но все-таки что-то стало иначе.
– Поначалу-то да, жутко – для меня ж впервой все это. А потом – ничего попривык. Много там, таких как я, воевало, да не все так ловко стреляли. К тому ж, сам воевода меня ценил, не раз говорил: «Никто, кроме тебя, Гурка, во всем воинстве нашем так хорошо следы едва заметные в пыли различить не умеет, болота-топи мертвые обойти, да по запаху ветра расстояние до вражеской орды высчитать». Вот почему он одного меня из всей деревни нашей-то и отобрал. Да Олелько из соседнего села. Потому я жив остался, да товарищей боевых не раз спасти успел. Татары, они, что душой кривить, воины знатные да безжалостные.
– Ой, батенька, а мурзы – страшные такие, как дядька Андрусь рассказывал?
– Да нет, они навроде нас с тобой, только кожа их желтая, глаза узкие, мечи кривые – саплы зовутся, – как сказал о коже, так Лада и поняла, что изменило отца. Лицо его раньше беленькое, как у молодухи было. Даже Ядя над ним не раз подшучивала, мол, никак втайне огурцом белит. А теперь красным стало.
Заметил Гурка на себе внимательный взгляд дочери, да сам и упредил, зреющий в устах, вопрос:
– Что, изменился? Да, не тушуйся, не отводи очи. Было и я в полон попал. Под конец войны это случилось. Меня, Богуша, да Олельку князь вперед воинства на разведку послал. Да мы по недомыслию в засаду угодили. Богуша сразу пришибли, а нас с Олелькой терзать стали. Мурзы, они на пытки умелые. Обхватили ноги веревкой крепкой (у нас и нет таких – тонкая, легкая, а прочней цепей будет) да и подвесили на дерево вниз головой. И под каждым махонький огонек распалили. Совсем скоро вся кровь в голову перелилась, в висках застучало, взор помутнел. Олелько тот долго не сдюжил – помер. И я сознание терять стал, да огонь проклятый забыться не давал. А мурзы все выспрашивали: «Где князя лагеря разбила? Сколько конницы?» Я молчал, пока мне совсем худо не сделалось. А потом и забылся в благодати серой. Очнулся уже на земле – князь понял, что схватили нас и послал на выручку дружинников. Те всех татар в засаде перебили, а главного вместо меня на дерево подвесили. Тот пытки не осилил – и все выдал. Правда, дружинник Алтам его все равно забил. После того случая у меня лицо так красным и осталось.
– Гурочка, родной мой! Сколько ж тебе там выдюжить пришлось? Никак сам Кара3 уберег! – вполголоса запричитала подошедшая мамка. Лада тоже заплакала. Женщины в четыре руки обнимали своего долгожданного кормильца, пока тот не оттолкнул их:
– Ну, будет вам сырость разводить! Я ж вернулся. Другие и пострашнее увечья получили: Ваньке ногу отрезали, так он потом и вовсе от гнивицы помер, Гришка ока лишился, кому-то руку оторвало, да почитай каждый уже не тем, что прежде стал. А сколько наших мужей и вовсе полегло, – тягостная тишина повисла в сенях.
– Ой, Гурка, а что ж ты не ешь-то ничего? иль невкусно? – захлопотала вокруг мужа Ядя.
– Давеча с товарищем на постоялом дворе в соседнем селе вечеряли. Сголодались по домашним яствам, точно коршуны набросились. Покуда все миски не вычистили, не угомонились. До сих пор дурно, – он похлопал себя по животу. – Завтра ребятню побалуешь. А сейчас спать пора. Немного подремлю да в лес пойду, порядок наводить.
– Отдохнул бы как следует, выспался. Только ж вернулся, а уже за работу хватаешься, – заволновалась Ядя.
– Не могу я. Лесничий я иль нет? Ещё в самом Турове до меня слух дополз, что в наших краях волков тьма развелась, скотину забивают, даже дети пропадать стали.
Мать с дочкой только кивнули. Вот уже как четыре седмицы в деревне да и соседних селениях, что к лесу прилегают, начала животина пропадать, причем ночью из домов да хлевов, а то и вовсе дохла ни с того ни с сего. Недавно у Марьяны-вдовицы пятилетняя дочка исчезла, а в соседней деревне аж четверо малышей. Сначала люди в лес снарядились, вооружились, как могли, день и ночь искали – никаких следов. Правда, полностью лес прочесать не смогли – опасно – тут да там болота непроходимые. А места топкие хорошо только Гурка да проклятый ведьмак и ведали. Хвала богам, вовремя лесничий вернулся!
