Читать книгу: «Три главные темы человечества»

Пролог

Я сегодня видела сон. Представляешь, мне снился Лондон. Я все утро думала о том, как такое возможно. Я думала о том, как может снится то, что тебе неведомо. А еще я все думаю, а успела ли ты уже побывать в Лондоне? Мне кажется, я никогда там не окажусь. Честно говоря, я и не знаю, хотела бы я туда или нет. Впрочем, я вообще не знаю, куда я хочу. Может ведь такое быть, что я и вовсе никуда не хочу?

Я сидела на веранде, и смотрела, что там происходит на улице. Все как обычно, но знаешь, я вот только сейчас поняла, что была очень странная деталь. На веранде был день, обычный летний день, хотя уже и клонящийся к закату, может быть. Свет немного отдавал оранжевым. Все эти наши цветы вокруг, плетеное кресло, родная пыль.

Я смотрела в окно, а там была кристально звонкая и прозрачная городская ночь. Вот я сижу на веранде, и одновременно вижу и себя со стороны, и то, что видят мои глаза за стеклом. Я сижу на уютной теплой веранде в летний предзакатный час, а за стеклом – огромный город со всеми его шумами – машины, сигнализации, ветер дует и хлещет дождь. Хлещет своими косыми длинными плетьми. На асфальте лужи, и в них отражается небо с Луной, и дома, и фонари с машинами. Все такое подвижное, холодное, и прозрачное.

Наша веранда стоит у самой дороги, и я вижу, двух девушек по ту сторону улицы. Они ютятся под одним зонтом, льнут друг к другу, на них лишь легкие сарафанчики и балетные туфли, все насквозь мокрое, дорога пуста, но светофор горит красным. Они останавливаются у края дороги в нерешительности. Стоять и мокнуть перед красным светофором, когда вокруг ни одной машины кажется странным, но они все равно не решаются. Дождь хлещет по ним, ветер треплет их зонтик, а сами они морщатся от холода и дождя, но все же смеются и все льнут друг к другу. Счастливые.

Мне становится интересно, как они поступят, и я сосредоточиваю на них все внимание. Теперь я могу как следует их разглядеть. У девушки слева синий сарафанчик с тонкими бретельками, длинные чернющие от воды густые волосы, крупные черты лица, стройная фигура, но во всем ее теле чувствуется такая, знаешь, некая сельская стать – крупные плечи, налитая, но не сказать, чтоб большая грудь. Я вдруг понимаю, что это ты и вторая девушка меня теперь почти не интересует.

Я лишь отмечаю, что она какая-то обычная, может быть слегка полновата, обычные русые волосы, и какой-то уж слишком обычный сарафан. Я бы может и рада, но ничто в ней не позволяет зацепиться взгляду, она теперь почти теряется среди плетей дождя

Во мне просыпается и растет беспокойство. Мне хочется, чтобы ты скорее перешла эту чертову дорогу. Мне хочется, чтобы ты не мерзла под этим ливнем. Мне хочется, чтобы ты увидела меня. Мне хочется, чтобы у тебя не было подруг, с которыми можно быть настолько счастливой и беззаботной под таким дождем в самом центре города.

Все же вы начинаете переходить дорогу, ее покрывают глубокие холодные лужи, и в какой-то момент вы обе, не сговариваясь, решаетесь побежать, воркуя по-прежнему и хохоча. Вы возвращаетесь с занятий, у тебя в руках ваши тетради, с зацепленными на их обложки ручками, а та, вторая, держит этот несчастный зонтик, поэтому у тебя в руке две тетради, потому что по одной руке у вас заняты друг другом.

Вот ты уже заносишь ногу над разделительной полосой, чтобы метнуться вперед, таща за собой ту девчонку, и вдруг поворачиваешь голову влево-вверх, словно к светофору, но вместо этого видишь меня. Мы встречаемся с тобой глазами. Почему-то наша веранда возвышается над дорогой, и при этом не преграждает вам путь, вы бы пробежали мимо двери в ее торце, если бы ты меня не увидела.

Но ты увидела, и теперь резко остановилась, прямо там, на разделительной полосе. Мы смотрим друг на друга. Внутри веранды теперь тоже ночь, но дождя нет. Ты больше не смеешься, а эта девчонка стоит позади тебя, все держа за руку, и тоже смотрит на меня. Жаль, этот сон не показал мне заодно, как меня видит каждая из вас. Я готова поклясться, что твоя подруга видит меня глупым чудовищем, а ты… Ты… Вообще-то, у меня нет предположений на этот счет. Я была бы счастлива узнать их.

Во сне я смотрю на тебя, смотрю с легкой завистью. Я понимаю, насколько ты далека, и что совершенно случайно забрела сюда. Вряд ли ты нарочно потащила бы эту девку в такой ливень, чтобы только показать ей нашу веранду и меня, уродину, внутри. Тем не менее, оно оказывается действительно так. Вы гуляли после занятий, и ты предложила ей посмотреть на это. Может быть, что она сама донимала тебя расспросами, а тебе было проще показать, чем объяснять что-то. Еще может быть, что ни то, ни другое. Может быть, она просто потребовала показать ей.

Я рада тебя видеть, несмотря ни на что. Мне совсем чуть-чуть обидно, что ты пришла под действием обстоятельств, а не ведомая тоской по мне. Тем не менее, я так рада видеть тебя, что это просто детали, которые снижают радость встречи. Да, теперь эта встреча не идеальна, пятерку такой встрече уже не поставишь, но это по-прежнему добротная, хорошая, долгожданная встреча.

Так вот мы смотрим друг на друга, ты теперь не улыбаешься. Ты, кажется, жалеешь, что оказалась здесь. Жалеешь, потому что тебе стыдно. Кто захочет по доброй воле испытать стыд? Я чувствую твой стыд и мне хочется поддаться искушению осуждения, но я наслаждаюсь каждым мгновением, что мы смотрим друг на друга, и не хочу это терять, сколько бы это ни длилось – что минуту, что год, я жадничаю и не хочу терять ни секундочки.

Эта одергивает твою руку, она хочет отвлечь тебя, она хочет перейти дорогу скорее, увести тебя, забрать, и потом уж ни за что, даже по чистой случайности, не допустить тебя к этому месту вновь. Мне так страшно от того, что мне нечем тебя удержать. Я хочу кричать тебе, но я знаю, что ты меня не услышишь, а тебя подгоняют ветер с дождем и эта бессовестная дрянь. Страшно, мне страшно каждую секунду, но ты стоишь и не двигаешься, и все вокруг дергает тебя и торопит.

Ты в центре города, у тебя ливень и бесчисленные отражения, огни фонарей, свет окон и Луна, а на моей веранде теперь тоже ночь, но ее нечем подсветить. Я вижу, как сижу, прилипнув лбом к стеклу, едва различая в темноте свой силуэт. На нашей веранде темнее, чем у тебя. Ты стоишь, ты мерзнешь, ты мокнешь, ты смотришь на меня и тебе стыдно. Я не злорадствую, и не радуюсь, что тебе плохо. Я просто чувствую тебя, я понимаю твои эмоции и принимаю как данность.

Больше ничего не было.

Я проснулась с чувством горького сожаления. Почему же сны позволяют себе обрываться вот так? Разве не должны они помочь разобраться во всем, дать ответ, успокоить? Почему даже во сне я не могу побыть с тобой рядом, почему не могу поговорить? Почему я должна смотреть как ты счастлива с этой бесцветной и безвкусной? Все утро я не могла думать ни о чем другом, и даже позавтракать не смогла.

Лишь с обедом я поняла, что надо постараться получить от этого сна максимум. Я ведь все-таки увидела тебя, и все-таки это ты пришла ко мне. Самое главное, что тебе все-таки не все равно. Пусть тебе будет стыдно. Нет, я не хочу, чтобы тебе было плохо. Я надеюсь, ты это понимаешь, я хочу, чтобы мне было хорошо.

Ты ведь научилась уже быть счастливой, да? Скажи мне, сколькому ты научилась теперь. Я не буду завидовать, обещаю. Мне осталось совсем немного, и я боюсь. Да, конечно, я не поступлю как ты, я не стану бросать и убегать, все будет естественно. Представляешь, в кой-то веки, в нашей жизни случится что-то настолько нормальное. Я думаю, это не стыдно – бояться, во всяком случае в моем случае уж точно. Я знаю, она готова ко всему, она сама хочет этого, она понимает, что скоро отпустит меня. Отпустит, как только будет готова.

Я почти уверена, что сама не буду готова. Ей придется вышвырнуть меня. Какая ирония, а ты просто сбежала. Просто сбежать или сложно вышвырнуться? Я очень надеюсь, что мы однажды обменяемся с тобой опытом, и будем смеяться, как вы смеялись во моем сне.

Несмотря на все разочарования этого сна, я так благодарна ему! Теперь я по-настоящему полюбила его! Знаешь, каких трудов стоило не забыть его. Проснувшись, я вскочила, чтобы не уснуть вновь, я начала шепотом проговаривать каждую деталь, чтобы утянуть с собой из сна каждую плеть дождя в явь. На слабых ногах я пошла в туалет, и присев там, все повторяла и повторяла, тщательно документируя в постоянную память сюжет и образы. Я уверена, что почти ничего не потеряла на этом пути.

Я теперь могу сказать, что люблю этот сон по-настоящему, потому что у него появилось физическое воплощение. Я поделюсь им с тобой. Да, я сожалею, что не сделала этого раньше. Не знаю, почему, но казалось, что нельзя, и почему теперь вдруг стало можно я тоже не знаю. Может быть, я все так же не должна искать тебя, но теперь мне все равно. Я хочу знать, правда ли ты тебе стыдно и правда ли тебе так хорошо, а то может быть в твоей жизни есть такая же дурацкая бесцветная девчонка, с которой тебе беззаветно хорошо?

Уж не знаю, беззаветно ли, и интересно ли это для тебя, и стоит ли вообще об этом говорить, но здесь тоже хорошо. Ты знаешь, насколько может быть. Невольно задумываешься, а если ничего не рассказывать, то тебя оглушит любопытство и ты прискачешь под дождем с тетрадками, чтобы заглянуть в мое окно и устыдиться?

Я все же скажу. Ничего не изменилось. Буквально позавчера была просто катастрофа с чемоданом на чердаке. Представляешь, когда это началось, эти чемоданы, навалившись на дверь, отворили ее, и вывалились на лестницу, все там перегородив! Пришлось перебираться через эти кучи, чтобы попасть на чердак и отыскать поскорее настоящий. Ты же совсем забыла, каково это – просыпаться посреди ночи от того, что сыпятся плечики в шкафу, вставать и идти разжигать ими печь?

Я надеюсь, мне удалось насквозь пропитать здесь все надеждой. Ощути ее всем сердцем. Я люблю тебя все равно. Твоя кто?

– Тебе не кажется, что надо бы отобрать у нее книги? Вообще все. Кто так пишет? Ей сколько? Семнадцать?

– Скоро будет.

– Самое главное знаешь, что? Откуда у меня ощущение, что «бесцветная дрянь» – это я?

– Как она там сказала… Подожди секундочку… «слегка полновата» и «русые волосы», вот что она увидела во сне. Мне кажется, вполне подходит.

– Ну да, у меня сиськи побольше твоих этих, как она там сказала?

– Секунду… А, вот: «налитая, но не сказать, чтоб большая грудь».

– Вот, а у меня обалденные сиськи, только это не значит, что я слегка полновата!

– Слушай, мне на твои сиськи десять раз насрано, ты сама сказала, что как будто про тебя написано.

– Ключевое «как будто». Ты была с лучшей подругой, ну и много у тебя претенденток, м?

– Да черт с ним, это все вообще неважно. Я думала, что это все в прошлом, а оно вон рядом, оказывается.

– Слушай, ну это ненормально в ее возрасте бумажные письма писать, да еще в таком… стиле. Какое она имеет право обвинять тебя и стыдить за то, что ты уехала из этого сумасшедшего дома.

– Сбежала…

– Ну что за бред! Ты что, кралась там под окнами ночью, чтобы никто не увидел, как ты уходишь? Просто собрала вещи и уехала, что тут такого? Сама поступила в институт, окружила себя нормальными людьми, занимаешься тем, что нравится. А там бы ты что делала?

– Да понятно, просто я не знаю, а правда ли мне стыдно? Как будто бы нет. Это беспокоит, ну ведь должно же, да?

– А если б ей приснилось, что ты… ну не знаю, боишься пауков, например. Ты бы сейчас как? Должна была бы ужасаться от одной мысли о Тоби Макгуайре? Ей это приснилось! Это сон, это не по-настоящему!!! Ты такая же больная, что ли?

– Я нормальная, потому и уехала. Ну да, иногда вспоминаю, но не особо думаю обо всем этом, а теперь из-за этого письма места себе не нахожу.

– Успокойся, у них все так же, у тебя все так же. Сажают цветочки и сами себе одежду шьют, и ножницы повсюду. С ума сойти, ха-ха-ха, и правда, сумасшедший дом.

– Может быть, денег им отправить? Я совсем забыла, она ведь школу заканчивает в этом году. Мама, видимо, собирается отправить ее учиться. Ну и как она поедет в этих своих шмотках вязаных?

– Она там что-то писала про то, что ты сбежала, а ее просто вышвырнут. Не хочет уезжать?

– Боится оставить мать, я ее понимаю.

– Ну конечно, понимает она! А чего сбежала тогда?

– Я не сбежала! Я знала, что они будут вдвоем, и как-нибудь справятся. Мне нужно было спасти себя. Она в другой ситуации, ей мать не на кого оставить.

– Ну так возвращайся, не тушуйся, чего ж ты сидишь!

– Знаешь, что… Я наверное все-таки отправлю им денег. Мало ли, одежды прикупят, или учебники, или на дорогу потратят.

– Ты говоришь, вы всю жизнь сами все себе шили и вязали – платья, кофты, белье, шторы, скатерти, а теперь вдруг они побегут в бутик тряпки покупать? Не смеши меня! Ну да, может еще ткани прикупят там, пряжи какой-нибудь. А-ха-ха-ха!

– Да мама еще с тех времен, как на фабрике работала, знаешь, сколько натаскала. Весь дом же завален тюками, ходить невозможно. А там, где не тюки, там кадки с цветами и овощами.

– В огороде не пробовали сажать?

– У нас нет огорода. Мы участок продали, чтобы пристрой сделать. Мама думала, что когда мы переженимся и детей нарожаем, места много надо будет. Остался только дом, ну и пристрой. Ну как пристрой… Много пристроев. Изначально это был простой деревенский дом в три окна с крылечком, потом, когда я была маленькой, сделали веранду, чтобы я там как бы гуляла, если погода плохая. Потом, когда тюки некуда было девать, стали чердак обживать. Когда нас стало двое, пристроили кухоньку, и коридорчик до нее, но из-за того, что денег на фундамент не было, там все получилось на разных уровнях. То есть, ты сначала поднимаешься на крыльцо, а потом через высоченный порог как бы спускаешься в веранду.

– Интересно, а веранда во сне была такая же, как в жизни?

– Сто процентов, а то она бы и об отличиях рассказала. Кстати, никогда там летом не бывает предзакатного света, наоборот – тень и прохлада по вечерам, а с утра там находиться невозможно, потому что как в парнике! Мама поэтому большинство растений там держит Помидоры всякие, что тепло любят.

– Ну а дальше что? Про дом.

– А, ну короче, в веранду спускаешься через высоченный порог, потом оттуда снова пара ступенек в дом, а оттуда ступеньки вниз в коридорчик, а оттуда снова ступеньки в кухню. Дурдом. Нет, я все понимаю, фундамент, нет денег, но коридорчик с кухней разом делались, там-то откуда ступеньки, ну?

– Погоди, а туалет?

– Во дворе.

– А зимой?

– А зимой в дом заносим! Ну ты дура, нет?

– Ну извините, я в этой вашей… как там… «сельской стати» не сильна! Я в квартире выросла. Понастроили херни какой-то и маются. Подожди, а мыться где?

– Общественная баня по выходным, летом летний душ.

– Где?

– Не скажу.

– В туалете?

– Да…

– Ха-ха-ха-ха-ха! Я бы не то что сбежала, я бы еще года в два уползла оттуда!

– Вот так они и живут. Может быть, конечно, что-то изменилось, но вряд ли. У мамы пенсия небольшая совсем. Того, что выращивают самим еле как хватает, а шитье их никому не нужно. Раньше мама отправляла младшую торговать этим всем, говорит: «Лучшая реклама – это ты сама, вся такая ладненькая и в красивом платье. Взглянут на тебя, и сразу купят.»

– Не купили?

– Нет.

– А-ха-ха-ха! Я помню, ты на первом курсе ходила в этих убогих кофтах с вышитыми на груди розами. Когда я первый раз тебя увидела, подумала что за чучундра!

– Слушай, я не стесняюсь своего дома и своей семьи. Каждому свое. Твоей заслуги тоже, знаешь, мало в том, что родилась в полноценной семье с мамой-папой и квартирой в хорошем районе. Просто кто-то что-то делает, а кто-то на жопе ровно сидит. Я предпочитаю делать, например, а вот младшая, видимо, всю жизнь будет сидеть и благодати ждать. Она не будет днем на парах отсыпаться, а ночью в нелегальных казино подрабатывать кем придется – сегодня бармен, завтра крупье.

– Зато ты в общаге только полгода жила, да и шмотки себе нормальные купила.

– Так потому что я работала! И зарабатывала.

– Но твои вязаные джинсы – это про-о-осто божественно было! Ты еще так смешно оправдывалась, когда кто-то начинал смеяться над ними. Неужели ты правда выкинула их?

– В день первой зарплаты, сразу же!

– Ну и дура, надо было оставить. Сейчас бы как смешно было.

– Если б у кого-то руки не из жопы росли, могла бы связать себе и ржать сколько влезет.

– Нет, спасибо, мне и в «ливайсах» нормально. Тебе, кстати, тоже, а сестричка там в валенках, да?

– Не знаю я, в чем там она. Я знаю, что она будет только учиться и жить в общаге. Работать она не будет, потому что мать запретит отвлекаться от учебы. На гулянки у нее денег не будет, мужикам тоже не нужна, наверное, с красным дипломом окончит. Надежда института!

– Не то, что ты. Троечница, потаскушка и трудоголичка. И алкоголичка. И кутила еще.

– Ну насчет потаскушки я бы поспорила, конечно. Уж чья бы корова мычала.

– У меня нет коровы, я же из нормальной семьи, из городской. У нас, знаешь, чемоданы с чердака не падают. Или как там было?

– Да неважно.

– Откуда у вас столько чемоданов, что аж лестницу на чердак завалило?

– Да нет никаких чемоданов, я не знаю, что за чушь она пишет!

– А плечики вы зачем в печи сжигаете?

– Ничего мы не сжигаем! Откуда мне знать! Я вообще с ними не живу давно!

– Давай уж, не темни. Мне же интересно! У вас миллион каких-то чемоданов на чердаке, а в шкафу миллион плечиков, и вы их зачем-то сжигаете в печи. Ночью! Ха-ха-ха! А чемоданы?

– Что чемоданы?

– Тоже сжигаете?

– Отстань, а! Ну какие чемоданы, что ты несешь!

– Так это не я. Твоя сестра, конечно, не сказать, что прям вменяемая, но уж не до такой степени. Письмо смотри какое написала! Человек явно не глупый, и попусту говорить не станет.

– Нет у нас никаких чемоданов и плечиков, только ножницы. Растения, тюки с тканями и пряжей, старая мебель, всякий хлам и ножницы.

– А ножницы зачем?

– Потому что они нужны постоянно.

– Для чего?

– Ну ткань отрезать, нитку, пряжу, стебли, да мало ли чего можно ножницами сделать! Тебе, городской, не понять. У нас везде ножницы, валяются, висят, стоят воткнутыми. Не знаю, сколько их в доме всего. Наверное, миллион, в каждой комнате.

– Откуда вы их берете столько?

– Мы?! Откуда я знаю, откуда они берутся эти ножницы. Оттуда же, откуда чемоданы с плечиками!

– Так значит, они есть?

– Ой, все! Я тебе позвонила не для того, чтоб твои тупые плоские шуточки слушать, а посоветоваться. Что мне делать? Я боюсь. Я теперь что-то очень боюсь.

– Боишься, что придется сестру нянчить?

– Да нет. Эта лошадка пусть сама уже как-нибудь жизни учится, рано или поздно она останется с этим миром наедине, и чем раньше, тем лучше. Как-нибудь выплывет, не пропадет. Я за маму боюсь, что с ней будет, когда одна останется? Этот идиотский дом совершенно не подходит для пожилого человека, там столько мест, где можно споткнуться и упасть. А если вдруг упадет? Шейку бедра сломает, и что мне тогда делать? Мелкая о себе-то позаботиться не в состоянии. Возвращаться я тоже не хочу. Я столько пахала ради чего, чтобы вернуться туда, но теперь уже образованная?

– Образованная, натраханная, при деньгах! Проведешь старость в деревне, почему нет?

– Какую еще старость?

– Ну ты не знаешь, просто тут у нас в городе год за пять. Уехала в семнадцать, вернулась в сорок два. Ха-ха-ха!

– Иди, пожалуйста, в задницу поскорей. Я тебе говорю, что мне страшно, это все серьезно, а ты токсичничаешь. Конечно, куда тебе меня понять!

– Да все я понимаю, ну стараюсь по крайней мере. Что ж теперь, давай вместе бояться! Легче что ли, будет. Ты сама мне не договариваешь чего-то, а сама понимания ждешь.

– Опять ты с этими чемоданами!

– Да, именно! Ты не чувствуешь, насколько ты открыто говоришь про сестру, про мать, цветочки-ягодки, тюки, а как про чемоданы и плечики, сразу сливаешь, сразу! Ну что я, дура по-твоему? Прочитай-ка мне еще раз, что там было? Если тебе скрывать нечего.

– Уф. « Буквально позавчера была просто катастрофа с чемоданом на чердаке. Представляешь, когда это началось, эти чемоданы, навалившись на дверь, отворили ее, и вывалились на лестницу, все там перегородив! Пришлось перебираться через эти кучи, чтобы попасть на чердак и отыскать поскорее настоящий.»

– Стоп, не поняла. Еще раз.

– Ты издеваешься?

– Да. Нет. Читай!

– « Буквально позавчера была просто катастрофа с чемоданом на чердаке. Представляешь, когда это началось, эти чемоданы, навалившись на дверь, отворили ее, и вывалились на лестницу, все там перегородив! Пришлось перебираться через эти кучи, чтобы попасть на чердак и отыскать поскорее настоящий.»

– Тебе не кажется, что она слишком часто употребляет слово «эти»? Не сказать, что такой уж у нее безупречный слог!

– Ты издеваешься?!

– Молчу-молчу, ладно. Просто я вообще не понимаю, что она пишет. Что-то началось, что началось? Почему катастрофа? А главное, что значит «настоящий»? У вас там дождь из этих чемоданов что ли пошел? Затопило чемоданами чердак? Если вы понимаете, о чем я…

– Не понимаю, я уже устала от тебя, если честно.

– Ну послушай, «затопило чердак чемоданами», ну в смысле твоей сестре! Ха-ха-ха! Ну типа повернулась она на них!

– Да-да, потрясающе.

– Да ну тебя, зануда. И главное во всем этом – найти настоящий чемодан! В смысле, а остальные что, не настоящие? Есть один настоящий чемодан, и там у вас идет дождь из каких-то ненастоящих?

– Да откуда я знаю.

– Может, это у вас какие-то шифровки такие. Вдруг, письмо попадет в чужие руки, да? Я угадала?

– Да-да, это шифр, все верно.

– Нет, правда угадала? Да?

– Да.

– И что это значит?

– Это так, глупости.

– Ну скажи.

– Отстань, это все ерунда.

– А плечики? Тоже шифр?

– Нет, плечики правда сжигаем в печи. Это наказание за то, что упали с вешалки.

– Ну серьезно!

– Я серьезно! У нас, знаешь, дрова покупать денег не было! Сами заготавливали, а если не хватает, то я тебя уверяю, что даже такая сука как ты что угодно сожжет, лишь бы от холода не сдохнуть!

– Тебе бы пошло, если б ты говорила «окочуриться», я прям вижу это!

– Я вижу как ты в жопу идешь прямо сейчас.

– Я бы тебе посоветовала что-нибудь дельное, но ты темнишь, а мысли я читать не умею. Если там шифровка какая-то, значит, дело – не пустяк, что-то важное и очень такое деликатное. Больше, чем уверена, что именно в этом вся проблема, а не в том, что твоей сестре всякая дурь по ночам мерещится. Между прочим, это я обижаться должна! Когда тебе некуда было идти, я тебя тащила ночевать к себе, когда тебе нечего было есть, покупала тебе макароны с сосисками, и даже ухажера своего тебе отдала! Я заслужила как минимум, чтобы ты мне сказала: «Извини, это слишком личное, я не могу тебе рассказать, не задавай вопросов, просто знай, что мне страшно и тревожно.» И не стала бы я ни лишних вопросов задавать, ни глумиться над тобой! Да, конечно, мне было бы интересно и любопытно, не каждый день встретишь бумажные письма с зашифрованными посланиями, да еще вот такими интригующими, ну да уж пережила бы как-нибудь!

– Да ну какие шифровки, а!

– В смысле? Это не шифровка?

– Нет.

– А что тогда? Расскажешь?

– Я не могу. Я правда не могу. Я даже тебе не могу.

– Хорошо, не рассказывай. Я теперь просто сдохну от любопытства! Скажи хотя бы, почему нельзя рассказать? Ну это слишком личное, слишком семейное, может постыдное что-то, а то и вообще криминал? Ну знаешь, бывают, действительно, моменты, когда сор выносить из дому ни к чему. Или как вы там говорите? Из хаты? Прости.

– Я не могу тебе рассказать про чемоданы и про плечики, потому что это слишком странное. Ну то есть, ты не поймешь. Никто не поймет, не то что это какая-то сельская тема или что. Просто это…

– Ну?

– Это такое, немножко загадочное и непонятное. Короче, это нечто такое, что мы сами себе даже не можем объяснить. Поэтому тебе я не смогу объяснить тем более, при всем желании.

– Это что опасное?

– Сложно сказать. Само по себе, как правило, нет, но косвенно – да, может причинить ущерб.

– Ущерб материальный или…

– Физический, но пока что такого не случалось, тьфу-тьфу-тьфу.

– Это как-то связано с другими людьми, соседями, например?

– Нет, это, скажем так, происходит только в нашем доме. У него есть некая особенность.

– Ты из-за этого уехала?

– Отчасти.

– Вы из-за этого ведете такой странный образ жизни?

– Сто процентов.

– Ого, это что-то очень важное!

– Да, оно очень сильно… влияет на тех, кто живет в доме.

– И оно не очень хорошее?

– Оно странное.

– И когда это началось?

– Мама говорила, что точно не помнит, но после моего рождения.

– То есть, твоя сестра живет с этим всю жизнь?

– Да.

– А ты?

– В детстве оно мне даже иногда нравилось. Оно, скажем так, могло преподносить и приятные сюрпризы. Ну и плюс это было так необычно, только нельзя было никому рассказывать. Я в детстве все же проговорилась об этом несколько раз другим детям на нашей улице. Те рассказали родителям, пошли всякие слухи, что я типа больная, и мама у нас чокнутая. Это был единственный раз, когда она меня выдрала ремнями.

– Что, даже не одним?

– Она взяла несколько, и отхлестала меня по заднице в кровь.

– Оу…

– Да, но это было единственный раз в жизни, и она была абсолютно права. Я больше никогда и никому не упоминала об этом, да и тебе это прочла просто на автомате. Я хотела пропустить этот абзац.

– А если продать дом, переехать в другое место? Оно связано с самим домом или с вами?

– Мама считает, что с нами, и потому боится, что мы только на переезд зря потратимся, но она не уверена до конца. Плюс она боится последствий, если новые жильцы столкнутся с этим.

– А это можно как-то выяснить, ну с чем именно это связано?

– Ну если только переехать, хе.

– Да уж, задачка. А если я угадаю, ты мне скажешь, что я угадала? Если я сама догадаюсь.

– Я бы не хотела, чтобы ты догадалась, но ты и не догадаешься. Правда, я бы хотела услышать, что ты там напридумываешь.

– Ну смотри… Оно может быть опасным, оно всегда происходит в доме, об этом нельзя никому говорить, оно появилось после твоего рождения, и что там еще было?

– В целом, все.

– С ума сойти, я столько вопросов задала, а ответов – чуть!

– Ну извини.

– Расскажи мне еще что-нибудь об этом, что сможешь.

– Не знаю, я уже рассказала все, что могла. Скажем так, оно влияет на предметы в доме. Не на людей, но на предметы.

– Ну они отсыревают или что? Плесенью покрываются? И потом эта плесень осыпается в виде предмета? Типа поэтому надо среди кучи чемоданов из плесени надо найти настоящий?

– Ну нет уж, что за бред! Столько плесени! Мы бы давно в пенициллин превратились все!

– Ну а что такого может происходить с предметами в частном доме… Погоди, а оно… Ну, ты понимаешь…

– Что?

– Ну, оно естественной природы?

– Да как сказать.

– В смысле, что-то мистическое? Какое-то привидение прикалывается или типа того?

– Ну, кстати! Вполне может быть, ха-ха.

– Подожди, правда? Какой-то полтергейст?

– Мы не знаем, что это такое.

– Страшно, очень страшно, да? А-ха-ха-ха! Но это такое, ненормальное, да?

– Я тебе это сразу сказала.

– Ничего себе! Я просто слышала истории про барабашек от разных, но вполне вменяемых людей, типа это на самом деле есть, но как я поняла, это очень зависит от самого дома. Где-то они есть, и очень такие активные, а где-то… Ну то есть, они есть везде, просто где-то тихони, а где-то вот прям очень шальные.

– Может быть, просто то, о чем ты говоришь, я об этом тоже много раз слышала, но там проявления совершенно разные же бывают, а у нас всегда одно и то же.

– То есть, я возможно права насчет того, что это такое в своей сути, но не понимаю пока, что конкретно там у вас происходит?

– В данном случае причина может быть какой угодно. Мама называет это послушай, у меня уже голова болит. Я наверное, все-таки вышлю им денег, когда со мной галерея расплатится.

– За скульптуру с ножницами?

– Это инсталляция.

– Ну да, конечно. Много должны?

– Ты своими пухлыми сиськами за неделю столько не поднимешь.

– Уж конечно! Так что ты там говорила про маму, как она это называет?

– Да неважно, бредни.

– Ну скажи.

– Она называет это проклятьем.

– Круто! То есть вы даже не знаете, это проклятье дома или семьи?

– Нет.

– И никто кроме вас троих это не видел?

– Нет.

– А к гадалкам ходили?

– Да.

– И что они сказали?

– Что деньги надо из дома вынести.

– Ха-ха-ха, ловко! А священнослужители? Приглашали? Что говорят?

– Нет, мама сказала не поймут.

– Ха-ха-ха!

– Чего ты ржешь. Мама сказала, что они больше государственный орган, нежели духовное учреждение. Ну типа как не пойдешь же на эту фигню в прокуратуру жаловаться.

– Она не верующая?

– Верующая, как уж нет. Просто немного разочарованная в этом всем, но она верит, и часто ходит, и старается соблюдать какие-то основные вещи.

– Слушай, у меня уже мозг сейчас сломается, что там у вас за хрень такая!

– Поэтому не стоит вообще говорить об этом.

– Слушай, а вот оно началось после твоего рождения, ты сейчас живешь одна, в другом месте, оно тебя не преследует?

– Нет. Я очень боялась, что здесь начнется то же самое, но вот уже сколько лет, и все тихо.

– Значит, оно все же к дому привязано?

– Не знаю, может быть. Короче, будь у меня деньги, я бы просто купила другой дом или квартиру, не знаю, а этот – сожгла бы до тла, чтобы осталась просто заброшенная обгоревшая земля, которую никто не продаст, никто не купит, никто ничего не построит, и никто больше не поселится. Продать его как есть и просто переехать – не вариант.

– И ты бы даже заработала эти деньги, но сиськами обделили, да?

– Ой, все. Короче, я отправлю им денег. Мне страшно, конечно, вдруг мама скажет, что я тварь, и швырнет назад в лицо. Сейчас у меня хотя бы теоретически семья есть, а если я покажусь на горизонте, что будет? Не хочу остаться одинокой псиной.

– Ну во-первых, как она их тебе швырнет? Почтальон конвертом в тебя запустит? Отправь деньги сестре, она явно по тебе скучает. Ее письмо, вон, немножко даже отдает… чем-то совсем не сестринским.

– Ой, вот знаешь куда иди, например! Дура!

Прием-прием, на связи Восемнадцатый! Такие дела. Старшая названивает подружке и письмо от Мелкой вслух начитывает. Когда она сказала, что «это» ее не преследует, я подумал, что от смеха бы сдох, если б мог!

Вон стоит их мамаша, рыхлит землю вилочкой под геранью. До чего тупое занятие! Собственно, какой человек, такие у него и занятия. Хочется на ухо ей заорать: Это герань, твою мать! Ей вообще по барабану, что там на поверхности земли! Мелкая явно поумнее, та на цветы ноль внимания, только об овощах печется. Похоже, чувствует родную душу. А еще почти наверняка догадывается, что если у них огурцы опять передохнут, им с мамашей придется фиалки жрать. Снова. А она еще с прошлого раза, поди, не отошла. Господи, как она блевала! Мамаша бы хоть поберегла доченьку, научила бы, что столько жрать вредно. Я успел даже подумать, что она ее специально травит. Думаю, какая дебильная затея – закормить ребенка до смерти фиалками, уж тогда бы могла просто голодом уморить. Мучение, конечно, но когда ребенок блюет радугой за горизонт, тоже как будто не предел мечтаний.

Собственно, а чего далеко ходить! Когда случилась эта штука с цветочными горшками, пол урожая сгинуло, вот уж они тогда к концу апреля и фиалками баловались, и даже кактусы понадкусывали кое-где. Мелкая так еще деликатно иголки с них перед этим обстругивала, я тогда подумал: эй, сучка, это ты чего с ними делать-то собираешься! А-ха-ха! А она выдергивает этот кактус из горшка и в туалет почесала. Ну все, думаю, вечеринка сейчас начнется. Подходит деловито так, а оттуда мамаша выползает. Эта ей кактус сует, в смысле в лицо, говорит: «Мам, смотри, почти как огурец! Попробуем?»

Умора, я так думаю, ага-ага, ты еще пойди теперь в огурец обструганные иголки навтыкай и скажи, что почти как кактус! Можно будет отогнать цистерну отличной текилы! Жалко только, огурцов у них не было, они тогда все под горшками подохли. Про-о-осто нечеловеческая умора была!

Проблема-то ведь не нова, да она даже и не их, как собственно, и земля под домом. Это общечеловеческая трагедия – живут, не задумываясь. Вам же мозги-то дали, чтобы они думают для чего? Да они и не думают, а ведь могли бы, у них все к тому есть. Природа затейница, конечно. Могла бы этот мозг, ну я не знаю, да хоть к жопе приделать, и люди бы такие не задумываясь изобрели бы стул без дырки, садились бы и забывали как дышать каждый раз. Ведь нет, она его засунула куда повыше, упаковала в коробку, а спереди так там вообще – броня четыре сантиметра, лобная кость. Мощь. Может специально так запаковала его, чтоб пореже вспоминали, что он есть?

Вот мамаша, работала раньше на фабрике, ну на кой черт ты таскаешь эти тюки с тканями? Тут все ими завалено, двадцать с лишним лет три бабы, не могут никак израсходовать! Чего только они не шили. Розы на той кофте, о которых говорила подружка Старшой, это вообще ничто! Я все думал, когда же они догадаются еще и обувь начать шить, чтобы расход увеличить. Там в кладовке лежала пара подошв от старых сапог. Однажды ка-а-а-к поперло! Была одна пара, прилетело еще сто десять! Сто десять копий той пары подошв, ха-ха-ха, на мотострелковую роту! А всего, считай, сто одиннадцать. Считая ту, что они называют «настоящей». А остальные как будто не настоящие! А-ха-ха-ха, сдохнуть с ними!

Думал, может догадаются, что подошву-то и обрезать можно под свой размер, тапочку какую-нибудь сшить. Нет, ладно, думаю, ну можно пойти продать. Да не жрать же их в самом деле! Просто сожгли в печке, типа чтобы никто не узнал, какая у них фигня в доме творится. Удивительно! А чего у них в башке творится, они не боятся. Да, конечно, просто ваши чердаки – это тоже дом! Та девчонка отменно высказалась насчет того, что Мелкой чердак чемоданами затопило.

А еще потешно было, когда Старшая сказала, что не знает, откуда в доме столько ножниц. Ну да, конечно, ты-то и не знаешь! Матери в кой-то веки по старой памяти заказ подкинули – свадебное платье сшить, а там работы немеряно! Складочки всякие, оборочки, кружева, все такое. Нет, все-таки, Старшая с детства радовала.

Там расклад такой: денег нет, что делать они (естественно) не знают, и тут вдруг соседка приходит с авансом еще, так и мол и так, платье надо. Дочь замуж будем отдавать. Отдавайте-отдавайте скорей, думаю, заходила она как-то раз, еще жениху тоже аванс накиньте, чтобы назад не вернул посреди церемонии. Старшая даром, что сама еще малышка, но сообразила, что если свадьба в поселке, это значит в гости позовут, и накормят вкусно, ну там правда, придется платье какое-то себе пришить, но это уж ладно, не впервой.

Короче, решила матери помочь, чтобы та поскорей с платьем закончила, дескать, тогда и свадьбу поскорее справят. Взяла единственные (на тот момент) ножницы в доме, и побежала к соседу, чтобы заточил. Что уж он, с ребенка же денег не возьмет за такую мелочь. Дядька тот и правда что нормальный, заточил ей ножнички, даже маслом смазал, предупредил, чтобы с ножницами не бегала. Та прибегает домой, и тут же звонок в дверь. Звонок! Ну это я уже лишнего, конечно, откуда у меня звонок. Просто постучали. Девочки с нашей улицы, такая, целая грядка будущих кабачков приперлась, позвали гулять. Наша с ними, а ножницы просто, вот ну просто, швырнула как попало на обувницу, ну они там и завалились к стеночке.

Эта садится за работу, а ножниц нет! Сколько она их искала… Аванс же дали, не трать время, сходи быстро до магазина, купи новые, да работай спокойно! Так нет, полдня потратила попусту. Что-то надо делать, думаю. Как-то ей подсказать, где там эти ножницы лежат. А еще Старшая говорит, мол, «это» может быть физически опасно! Да, конечно, сплю и вижу, чтобы вы сдохли все, чтобы я весь тут провонял, вас ведь даже по запаху никто не хватится, кому вы нужны. Вы сами для себя физически опасны, вообще-то!

Что-то делать надо, ну я шарахнул несколько копий этих ножниц, одни, вторые, третьи, пока они из-за обувницы просто высыпаться не начали со звоном! Эта курица услыхала шум, а сама на чердаке рыщет – где? – в коробке с фотографиями! Ну дура ты или нет, ей-Богу. Слышит она металлический звон снизу, и думает, что Старшая вернулась с прогулки, а там звон стоит неимоверный! Ножницы, ножницы, ножницы, еще копия, еще, валятся, сыпятся, звенят, сколько можно!

Короче, я в тот раз понял много разного важного. Старшая – деятельная, не в мать. Мать – недеятельная, в огурцы. Я понял, что все бесполезно, когда она так и не оторвалась от фотографий. Алё! У тебя ножницы пропали, у тебя срочный предоплаченный заказ, послезавтра вам уже жрать нечего, да еще снизу какой-то непонятный звон. Не буду томить, мамаша так и сидела за фотографиями, по барабану ей весь этот мороз. Старшая домой приходит через несколько часов, дверь открывает еле как, потому что ножницами завалено, и просто начинает орать. Я еще тогда понял заодно, что такое преждевременные выводы. Только тут мамаша прискакала вниз и увидала это все. Я, положим, люблю точность. Пятьдесят шесть ножниц. Цифра как будто не впечатляющая, но это только для тех кто, никогда в жизни не видел пятьдесят шесть совершенно одинаковых старых ножниц на пороге собственного дома. Просто дурдом, я тогда радовался, как пустая собачья будка!

Вот потеряла бы она эти ножницы до того, как Старшая их к соседу снесла, то была бы, конечно, печаль. Да и то, умный человек бы пошел, да в металлолом сдал! А тут пятьдесят шесть идеально наточенных, смазанных ножниц! Ну да, зеленая краска на ручках облезлая, но – совершенно одинаково, ха-ха-ха! Говорит: они у нас везде! Уж что-что, а ножницы, если сдать в металлолом, натурально проесть можно было бы, откуда ж я знал, что они всеми пятьюдесятью шестью пользоваться вдруг начнут! Идиоты. Я с тех пор как вижу ножницы, которыми они уж давно не пользовались, так обязательно рядышком еще одни появятся. Что интересно, это же в первый раз было, они тогда еще этой терминологией тупой не обросли, поэтому там все 56 ножниц были настоящие, а-ха-ха-ха! Я перестал подкладывать новые, когда Старшая свалила, это все было все же для нее, чтобы не забывала не забывать важные вещи.

Конечно, там даже и сейчас еще даже близко нет по миллиону в каждой комнате, я все-таки сам не железный, такую массу держать, но у меня есть задумка на этот счет. Я сам иной раз путаюсь, сколько же тут во мне всяких помещений и потаенных уголков. Пристрой на пристрое, из говна и палок в буквально смысле! Там кое-где строители, конечно, совсем-совсем нечестно поступили. Хозяйка, конечно, сама виновата, что внятного техзадания не дала, но есть тут у меня кое-что из кизяка. Я решил, что если Старшая когда-нибудь приедет, я специально к ее приезду выровняю количество ножниц во всех помещениях до пятидесяти шести. Это будет красиво.

Чего я только не пробовал. Потеряли что-то – да вот же оно, нате, и в пятьдесят раз больше. Старшую вообще баловал поначалу. Появится у ней игрушка какая-нибудь, отличная. Действительно, отличная. Отличная от тряпичных кукол, а утром проснется, рядышком уже две лежат. Приятно. Тряпочных кукол-то они и сами размножали прекрасно, я бы так не смог.

Младшая бесит ужасно. Мать их, конечно, дурная, но во всяком случае, привыкла надеяться только на себя, да и дочерей тащила как могла. Правда, я без понятия, откуда они взялись у нее. Мужиков во мне не бывало. В ней как будто бы тоже, такое она производит впечатление. Темная история. Младшая совершенно не приспособлена к какому-либо нормальному существованию. Книги она читает, ну серьезно, это разве достижение? А уж когда я увидел, как она бумажное письмо сестре строчит, так сразу понятно стало, что если и будут у нее дети, так она их тоже неведомо каким ветром сюда притащит. Причем, я даже представить себе боюсь, какие это будут тупорылые рукожопые кабачки, учитывая, насколько они тут в каждом поколении не отказывают себе в деградации.

Вон стоит мамаша над геранью, рыхлит землю. Ладно-ладно, это она себя так успокаивает, бедная женщина. У нее забот выше крыши – дочь надо в институт поступить, обязательно на дневное, в общаге место получше выхлопотать, обувку для города купить, а и потом самой как-то жить среди этих пристроек, не убиться, не поломаться, а и периодически, но уже в одиночку разгребать завалы чемоданов, горшков, всякой рухляди. Господи, хоть бы раз ты мне спасибо сказала за то, что у тебя тюков с тканями не прибавляется! Это даже для меня слишком. Хотя может быть, она этому только обрадовалась бы. Ткани, ткани, ткани! Много тканей! Одинаковых! Шить не перешить!

О чем же думает младшая, мыслями о будущем которой только и делает, что заботится мать? Читает книги, поливает себе подобных на первом этаже. А! Вот еще! Постоянно она на этой веранде, постоянно! Уже по ночам ей эта веранда снится, и все-то ей нипочем. Корабли мысли огибают мыс ее тупейшей головы за сотню миль, от греха, как проклятое место. Они так и называют это место – мыс Тупейший.

Самое смешное тут вот что: когда я значит завалил чердак и лестницу чемоданами, с намеком, мол, алё! Деточка, тебе пора! Подумай головой, ну – окончание школы, отъезд в город, чемоданы, не? Сделай уже что-нибудь сама. Так вот, эти чемоданы тоже обогнули мыс Тупейший. Мыс Тупейшей. Но стоило ее мозгу вдруг в ночи наслать ей в голову сном о сестре, так она подорвалась письма наяривать, словно это какой-то знак! А-ха-ха-ха, и главное все это еще с таким подтекстом, чего это мол, ты там с девочкой за руки держишься, и еще эти слова – «льнете друг к другу»! А-ха-ха! Я за Старшей присматриваю, она так-то много к кому льнет, нет, там нет ничего такого, обычная жизнь молодой амбициозной неглупой девчонки. Она знает себе цену, но Мелкая – это просто апофеоз никчемной бытовой праздности. Такое ощущение, что аист нес ее в какую-то богатенькую семью, где она могла бы прожить жизнь самой обычной принцессы, но что-то с этим аистом случилось, может быть тоже фотки в пути разглядывал, и такое ощущение, что наша мамаша увела у него младенчика и притащила к себе, как и весь тот хлам, которым я завален! Во всяком случае, качество ребенка соответствующее!

Подумать только! Увидела во сне сестру с подружкой, и начала ревновать – свою реальную сестру к подружке, которая ненастоящая, которая приснилась. Я бы вылечил это, если б мог. Вылечил бы и сдох, сложился, как карточный! Я люблю посмеяться, люблю поржать, но когда я сообразил, что происходит мне так захотелось побыть в полной тишине минутку. Кажется так принято поминать усопших. Конечно, это еще одна шуточка про ее тупой, никчемный мозг. Однако, меня очень расстроило, что Старшая не только съела все это сама, но и не постеснялась натолкать этого хрючева своей подруге. Я даже подумал, а не устроить ли мне в ее комнате что-нибудь, я попрошу, мне помогут. Только я пока не знаю, чего бы такого придумать, чтобы образно было, символично, с намеком. Такого, чтобы до нее дошло. Я, конечно, ей симпатизирую, но с ними со всеми очень важно не завышать собственные ожидания, тогда намного проще терпеть день ото дня эту адскую тупость.

Да, и вот еще что. Самое важное. Можно что угодно, говорить, шутить, размножать чемоданы и слова, но есть одна самая важная, очень показательная вещь. Она такая простая, такая очевидная, но они (конечно) никак не допрут, им проще меня сжечь, конечно, идиоты. Стоп, спокойно. Она простая, она очевидная, но сами они никак, а я тоже не могу им намекнуть, потому что тогда уровень постиронии выйдет совершенно закаливающим, и их просто закоротит до смерти, их эти вонючие, я прям уверен, что они воняют, воняют тупостью, мозги их. Ладно-ладно, и правда, не хочу больше.

Вот у тебя дома проблема: у тебя ни с того ни с сего вдруг иногда дуплицируются разные вещи и всякий хлам в доме. Двадцать с лишним лет они думают, что с этим делать, к гадалкам ходят, боятся, уже даже сжечь меня готовы – единственный свой дом, уроды, ха-ха-ха! А как вам такое – просто выкинуть из дома весь хлам, чтобы нечему было размножаться! Это же не я, это вы притащили все это в дом, я просто выставил это все на вид. Все то, чем вы не пользуетесь. Да-да, я тоже подумал о том, что тогда мне бы следовало дуплицировать их мозги. Может, тогда они бы все поняли и поумнели? Я просто не хочу преумножать число тупых мозгов на планете, и тем более – внутри себя.

М-да, парадокс.

Лидия

Город. В этом городе есть место всему – туристам, расфуфыренной молодежи, гражданам непонятных земель, и даже морю, и даже сотням кораблей, среди которых иной раз попадаются гигантские контейнеровозы, и даже для меня нашелся в нем уголок. Есть место всему, кроме солнца. Оно смотрит на нас сверху, и не видит ничего сквозь проклятый туман. «Здесь некому светить,» – думает глупое Солнце, и летит себе дальше, даже не думая обернуться назад.

С этим ничего нельзя поделать. Неважно, сколько у тебя денег; неважно, сколько на тебя работает вооруженных горилл; неважно, какой у тебя чин, и уж конечно неважно, какой у тебя автомобиль. Солнце неподвластно никому. Все, что мы можем – это простить его. Простить, чтобы не жить с этой невыносимой обидой в сердце. Даже Калигула, живи он в этом городе, не решился бы объявить войну Гелиосу и затыкать проклятое небо штыками до смерти. Он принял бы свою участь, и смирился с тем, что ему не дано изменить.

Те, кто не может простить, вынужден терпеть. Терпеть – сложнее, чем простить, проверено. Умирать сложнее, чем жить – проверено. Обернуться назад – проще, чем получить две пули в спину – проверено. Умные люди всегда учатся на ошибках других, а дураки никогда не оглядываются. Не оглядываются, не обращаются к собственному прошлому, не смотрят туда, не думают, и не делают выводы. Не делать выводы – это главное отличие дураков от умных людей. Я знаю это. Я не знаю, в чем мое отличие от дураков.

Вот еще один серый день. Скучный, холодный, сырой, бетонный день, который никак не может встать. Омерзительно такой же, как вчера. Я знаю, что будет дальше и могу расписать по минутам. Уже через десять я поднимусь в свой кабинет. Меня встретит Лидия, и скажет «доброе утро», я буркну ей «привет». На ней будет простенькое платье и пиджак, а может – джинсы и простенькая кофта, может быть что-нибудь поинтереснее, но с простенькими туфлями. Главное, чтобы хотя бы что-нибудь подчеркивало ее глаза.

Помню, тот день, когда она пришла устраиваться на работу. Ха, помню, ну конечно. Откуда мне помнить, столько выпивки с тех пор утекло. Просто день был вот точно таким же, и вдруг стук в дверь. Я пытаюсь проснуться, собраться с силами, отлипнуть от стола, чтобы встретить клиента в нормальном виде, чтобы он подкинул мне деньжат, и не из жалости, словно забулдыге, а потому что я самый крутой и профессиональный профессионал, которого только можно нанять в этом городе за деньги.

– У вас все в порядке? – спрашивает.

Клиентка. Хорошенькая, хотя и не факт, потому что глаза все еще не открылись, как у щенка. Не толстая, и не старая – в моем случае это уже серьезная заявка на победу.

Осторожно входит, оглядывается, бесшумно подходит к столу, внимательно смотрит на меня, и говорит:

– Простите, вы в порядке? Я по объявлению в газете.

Простенькая, обыкновенная, почти теряется на фоне моих серых стен, в белом вязаном кардигане. На ее фоне я могу сойти за харизматичную сильно пьющую обезьяну, неплохо. Я приподнимаюсь на локтях от стола, протираю глаза, и участливо говорю:

– Да-да. – харизма из меня так и прет.

– Это вы секретаря ищете?

– Во-первых, как вас зовут?

– Меня – Лидия. Я хочу сразу предупредить, что никогда раньше не работала, это мое первое место, но мне очень нужна работа. Любая, – она опустила глаза, – Почти, – и уже совсем припала взглядом к полу.

– Вы не стойте, присаживайтесь, – говорю, – Хотите кофе?

– А можно? – с надеждой в голосе спросила она, и тут ее глаза.

Вдруг они сделались такими огромными, такими глубокими, миндальными, и сверкающими. Внезапно они стали такими, и с тех пор уже никакими другими не бывали. Я всего лишь предложил ей чашечку кофе, и это включило ее, как лампочку. Увидев глаза этой девчушки, я понял, что возьму ее на работу, даже если она писать не умеет, что некоторые бы назвали критичным условием для приема на работу. Некоторые – это которые так называемые «нормальные люди».

Неожиданно легко я встал и налил две кружки кофе. Сделав глоток, я снова посмотрел на нее: огромные глаза, впалые щеки, нос висит, некрасивые редкие волосы, еле как волочащиеся по плечам, бледная, тощая и бескровая. Безмясая. Одежда на ней опрятная, чистая и выглаженная. Висит, как на швабре.Сидит, сжав кулачки – какой-нибудь психолог сказал бы, что это знак скрытой агрессии. Какой-нибудь психолог, неудачник еще больший, чем я и впридачу еще онанист, который ничего не смыслит в женщинах. Она прячет свои ужасные, некрасивые, ненакрашенные, а скорей всего еще и обгрызенные от нервов ногти с заусенцами.

Мне достаточно было посмотреть на нее долю секунды, чтобы считать все это, я не стоял и не пялился на нее, как на Венеру в музее, но она поняла. Поняла, что я считываю ее, поняла, насколько она плохо выглядит, и пока она все это понимала, и начинала скукоживаться как устрица под лимонным соком, я уже обдумывал, почему. В тот самый момент, когда она уже успела свернуться ежиком, меня осенило: она голодает! И что-то мне подсказывало, что не такая уж она модница-сковородница, чтобы сидеть на диетах и летом блистать на пляже в тот единственный месяц в году, когда температура позволяет раздеться.

– Хотите печенье? – откуда вдруг во мне весь этот пафос. Ужасно стыдно. Надеюсь, моя харизма позволит превратить те полпачки засохших галет в моем ящике в печенье.

– Нет, спасибо, я только пить хочу, – она знает, и теперь я знаю, что она знает, что я догадываюсь, что она голодает, и поэтому я теперь не просто догадываюсь. Я теперь знаю, что она голодает.

Так это всегда работает, так я зарабатываю себе на жизнь, себе и тому ребенку, в пользу которого государство отбирает часть моего заработка. Моя бывшая знает, что это не мой ребенок, два ее следующих знали, что это не мой ребенок, и все пять ее нынешних знают, что это не мой ребенок. Все они знают, что я знаю, что это не мой ребенок. При этом я знаю, что сам ребенок не знает, кто я нахрен такой.

Конечно, она хочет только пить. Я подал объявление о том, что требуется секретарь полгода назад. С тем жалованьем, что я предлагаю, за все это время ни одна бездомная пропитая старуха не пришла ко мне с просьбой взять на работу. Бедняжке не на что купить себе еды, но ей хватает на то, чтобы выделываться и отказываться от печенья.

Три вопроса:

Если бы она знала, что там не печенье, а полпачки засохших галет – она отказалась бы из гордости или даже человек в ее положении объективно не станет это есть?

2. Буду ли я себя чувствовать по-гондонски, если не желая давить, просто выложу галеты перед ней на стол, чтобы все-таки взяла, если захочет?

3. Будет ли она считать меня гондоном, если она знает, что я знаю, что она отказалась из гордости, но пытаюсь манипулировать ее чувством голода пусть даже во благо ей?

Я понял, что мы с ней сможем решить любую проблему, кроме той, в которой она меня считает гондоном. Эта крошка не станет связываться с гондоном, даже в процессе падения в голодный обморок.

– По правде сказать, нет у меня никакого печенья, – для убедительности я даже почесал затылок.

Ее губы оторвались, наконец, от кофе, и она посмотрела на меня так выразительно, удивленно, при том с сомнениями и даже некоторой опаской.

– А работа? – только и спросила она. Ну конечно, чего ждать от человека, который облапошил тебя с печеньем, приходишь в день зарплаты, а в кабинете не осталось даже мебели. Пора было выдать вторую порцию откровений, и отсечь возможность даже минимального моего гондонства в ее глазах:

– С работой все в порядке, не переживайте, – я специально улыбнулся, – С печеньем очень неудобно вышло, дело в том… – я пошвырялся в ящике стола и достал, – Все дело в том, что печенье – это вот, – показал я ей, – Это всего лишь полпачки засохших галет. Собственно, сами видите: предлагать такое гостье – это позор, но, к моему сожалению, я подумал об этом уже после того, как ляпнул эту чушь про печенье.

Она улыбнулась, и еще внимательнее вперила в меня свои глазища. Я выудил из пачки одну галетину. На вид это был абсолютный картон, невозможно теперь установить, по какому поводу я решил побаловать себя таким, но факт был на лицо: я купил это сам. Так вот, оказывается, на что кроме выпивки и алиментов я прожигаю свои деньги. Я просаживаю все в галеты. Может быть, у нас есть какой-то ночной луна-клуб, где собираются пропитые шизики, и играют галетами в карты? Может быть, у нас есть даже свое казино, где галеты заходят вместо фишек? Надо поразмышлять над этим, это могло бы объяснить очень многие странности и пробелы в серости моих дней и темноте ночей.

– Видите? – говорю, – Это просто невообразимая гадость. Мне теперь так стыдно перед вами, что я непременно возьму вас на работу, только чтобы завтра же угостить настоящим печеньем. Вы же выйдете завтра на работу?

– Уже завтра? А можно? – обрадовалась она.

– Если умеете читать, писать, пользоваться кофеваркой и печатной машинкой.

Она заметно приуныла, но глаза не выключались. Что-то ее раздосадовало. Я уже пообещал себе, что возьму ее, даже если она не училась в школе, так зачем теперь эти вопросы? Спасет ли меня харизма на этот раз?

– В сущности, если хотите, можете приступать хоть сейчас, и вот – я выложил на стол несколько купюр, – Ваше первое поручение на новом месте: пойдите купите чего-то вкусного к кофе. Там на углу есть кондитерская лавка, можете взять что вам нравится, я всеядный. Только умоляю вас, не приносите сдачу, принесите еду.

– Это не шутки? – она с сомнением посмотрела на деньги, лежащие на столе.

– Послушайте, Лидия, вы много в своей жизни видели шутников вот с такими мешками под глазами? – показал я.

– Нет, – хоть и виновато, но слишком честно ответила она.

– Ах, так значит, у меня мешки под глазами, да? – рассвирепел я я вдруг, Лидия совсем сжалась, – Вот ваш первый выговор! У вас восемь минут, чтобы принести нам булочки! – закричал я, – Быстро!

От испуга она схватила со стола деньги, но дальше не шелохнулась, стоит и смотрит, как овца на удава, сжимая купюры своими жалкими тощими пальчонками.

– Лидия! – я вывел ее из транса, – Вы читать умеете?

– Да, – робко.

– Вы умеете писать, грамоте обучены?

– Да, – робко.

– Я вас поздравляю! – протягиваю руку, – Вы нам подходите! – жмет, робко, – А теперь шагом марш за булочками!

Она вышла из кабинета, слегка пошатываясь, не то от нервов, не то от подскочившего от кофе давления, не то от голода, а может от моей необъятной харизмы. Она вышла, а я стал с нетерпением ждать, когда вернутся ко мне два огромных серых солнца ее глаз.

Я уже поднимаюсь, и сраный день близится к обеду, но только для тех, кто заслужил его работой с самого утра. Лидия заслужила, а я не стану себя утруждать даже ужином. Вот она сейчас пожелает мне доброго утра. Поначалу казалось, что она издевается, но очень скоро я понял, что она именно уважает мой распорядок дня, и коли я прихожу на работу, полчаса как поднявшись с постели, стало быть у меня утро, и только благодаря ее глазам – настоящее, солнечное утреннее утро.

После того, как буркну ей «привет», она подождет, пока я сниму плащ, и плюхнусь в кресло. Предложит мне кофе, я соглашусь, она нальет, и поставит мне на стол белоснежную с обеих сторон кружку. Пока я буду пить, она напомнит мне о парочке сраных дел, с которыми я должен разобраться прежде, чем мы оба сдохнем от голода.

Потом я буду долго раскачиваться, курить, может быть даже вмажу два по пятьдесят, полистаю для вида дела, а потом поеду куда-нибудь к кому-нибудь зачем-нибудь, а может не поеду. Когда я вернусь в офис, ее уже не будет. У нее нормированный график, и я внимательно слежу за этим. Два по пятьдесят. Бумаги, мысли, пепельница. Ближе к полуночи я погашу свет, закрою кабинет и пойду пешком домой. Я буду идти, ненавидеть себя, а мокрый ветер будет дуть мне в лицо, а пресс тумана будет опускаться все ниже, пока на пороге дома совсем не приколотит меня к земле.

Три раза два по пятьдесят. Снять ботинки. Спать.

– Доброе утро! – сегодня на ней белая рубашка, длинная юбка и сапожки. Все простенькое.

– Привет, – снимаю плащ, сажусь за стол.

Передо мной белоснежная пепельница, и ни черта больше.

– Кофе?

– Да, спасибо.

Белоснежная с обеих сторон кружка, черный кофе, идеальное количество сахара, ложечки нет. Она заботится о моем зрении. Первая сигарета.

– Сегодня опять приходил Доктор Лав, очень злился, сказал, что если вы не распутаете дело лифтера, он подаст в суд и стрясет с нас по полной программе. Так и сказал.

– Надо было сказать ему, что он баран.

– Я бы очень хотела, но без вас не решилась.

– Что там у нас еще? – я посмотрел на аквариум с рыбками. Мне вполне хватает той воды и тех рыб, что окружают этот город. С год назад Лидия решила, что стоит добавить немного еще, и прямо сюда. Она сказала, что это вместо цветов.

– На этом пока все.

– Как-то не густо в этом месяце.

– Доктор Лав знает много важных людей, если вы сможете ему помочь, я уверена, он сделает нам хорошую рекламу.

– Лидия, он тебе предлагал свои услуги?

– Да, – ответила она и засмущалась.

– Но ты ему отказала, так ведь?

– Отказала.

– И не потому, что это слишком дорого, а потому что почему?

– Потому что это как-то странно, и неестественно.

– А почему ты так думаешь?

– Не знаю, просто мне так кажется, и все.

– Нет, это потому, что этот мудила даже самого себя не в состоянии обеспечить хорошей рекламой и донести до клиента, то есть тебя, ценность своих сраных услуг.

– Да, но ведь его предприятие кажется довольно успешным.

– В отличие от моего, ты хотела сказать.

– Я этого не говорила.

– Но подумала.

– Не думала даже.

– Не бойся, скажи, как есть: если вы такой умный, то почему такой бедный.

Она замолчала, а я подумал, что уже давненько так не гондонствовал. Было время, я прилагал всю свою харизму к тому, чтобы она не дай Бог не решила, что я гондон. Что же со мной стало теперь?

– Ладно, черт с ним! Знаешь, какой сегодня месяц?

Лидия обиделась, и делала вид, что чрезвычайно занята трещинками лака на столе.

– Ну скажи, знаешь?

– Не знаю, – буркнула она. Милашка.

– Сегодня тот самый месяц, когда мы распутаем дело в лифте, и я лично стрясу с этого Лава столько денег, сколько смогу унести. Поможешь мне?

– Чем? – все еще бурчит.

– Поможешь мне нести деньги Доктора Лава?

– Угу.

Можно было бы включить харизму, но я не стал.

– Давай-ка мне сюда его папочку, посмотрим, что там у нас.

Больной ублюдок

Вкратце дело обстояло так:

Доктор Лав был средней паршивости мужиком средних лет, уже лысеющий, пузо его валилось что из рубашки, что из штанов, и это абсолютная тавтология, поскольку слово «пузо» говорит само за себя. Работать по-настоящему ему, видимо, никогда не хотелось и не нравилось, но физически было необходимо кем-то стать. Кем-то значимым. Физически. С таким ростом я его понимаю.

Доктор Лав делал деньги на таких же несчастных дурацких что мозгами, что лицом, людях, отчаянно страдавших от одиночества, таких же, как он сам. Он не терпел, когда его называли сводником или, чего хуже, сутенером или, чего хуже, мелким жирным бессовестным и не развитым, не разносторонним, не талантливым и не особо умным пройдохой. Он, видите ли, организатор свиданий. Окей.

Как-то раз приходит он к нам в белоснежном костюме и сигарой в руке. Сразу видно – бессовестный баран.

И говорит:

– Это вы, что ли, тот самый дьетективь? – он так это и произнес, клянусь.

– Если тот самый, то с очень большой вероятностью, что это именно я.

– У меня к вам дело, вы мне должны помочь, – говорит.

Я его попросил изложить, в чем суть, и он тут же, вот прямо с порога и от души, начал вкручивать мне про то, что он не терпел, когда его называли сводником или, чего хуже, сутенером или, чего хуже, мелким жирным бессовестным и не развитым, не разносторонним, не талантливым и не особо умным пройдохой. Он, видите ли, организатор свиданий.

Так и говорит:

– Видите ли, детектив, дело в том, что я не терплю, когда меня называют сводником или, чего хуже, сутенером или, чего хуже, мелким жирным бессовестным и не развитым, не разносторонним, не талантливым и не особо умным пройдохой. Видите ли, я организатор свиданий.

– Ну это понятно, – заявил я, и для важности подпер подбородок кулаком.

– Я делаю это не только по зову сердца и ради крайней выгоды, но еще и ради людей. Есть такие, знаете, несчастные, дурацкие, что мозгами, что лицом люди, отчаянно страдающие от одиночества, такие же, как я сам, но это только касаемо последнего пункта. Я их учу, как находить себе подобных или каких-нибудь других, если им не нравятся такие же убогие, как они. Правда, в большинстве случаев, это само так выходит, что им такие же, как они не нравятся, но ни с какими другими у них не ладится, а только исключительно с человеком такого же склада лица они способны обрести гармонию семейного очага. Это для меня самое главное. Это и моя крайняя выгода.

– От меня-то вам что нужно?

– Один из моих клиентов попал в беду, и ему нужно помочь.

– Вы так печетесь о каждом своем клиенте?

– О постоянных – конечно, всегда.

– А и много ли у вас таких?

– Девяносто девять процентов, я тщательно работаю над тем, чтобы мои клиенты оставались довольны, и приходили ко мне вновь.

– Не кажется ли вам, что такая модель вашего бизнеса идет вразрез с гармонией семейного очага?

– А не кажется ли вам, дьетективь, что вы задаете слишком много вопросов?

– А как вас зовут?

– Меня зовут Доктор Лав.

– Сколько вам лет?

– Это неважно.

– Это важно.

– Мне неважно.

– А мне важно.

– А мне нет.

– А мне да.

– Вы дослушаете про мое дело?

– А вы договорите?

– А вы дадите?

– А вы хотите?

– А вы?

– А я что?

– Вы хотите взяться за это дело?

– А вы?

– А я не дьетективь.

– Так кто же вы?

– Я Доктор Лав.

– Вы повторяетесь.

– Никто не говорил, что нельзя.

– Я говорю, что нельзя.

– А вы кто?

– Я детектив.

– Значит, вы расследуете дела?

– Я расследую дела.

– А мое расследуете?

– Если вы заплатите.

– Сколько же вы хотите?

– Я не обсуждаю с клиентами сумму до окончания расследования.

– Это плохо для бизнеса.

– Я не бизнесмен.

– Так это потому что вы – детектив.

– Вот видите, вы и сами все прекрасно понимаете, – закончил я, – Зачем же спрашиваете всякую ерунду. Излагайте, пожалуйста, суть.

– Один из моих постоянников – путешественник. Правда, у него совершенно исключительные путешествия. От обильных возлияний в прошлом, он обрел просветление, и теперь до трех раз в месяц вешается на люстре у себя в квартире, отправляясь исследовать, а иной раз и покорять другие миры.

– Ваш клиент, он идиот? – я должен был уточнить.

– Он очень интересный человек, детектив. Разносторонний и развитый, он много путешествует, и потому очень много знает. Поэтому ему нужны соответствующие спутницы, и он щедро платит мне, хоть и из банковских займов.

– Мне кажется, он все-таки немножечко идиот.

– Вам не следует оскорблять моих постоянников.

– Если вы просите меня этого не делать, я не стану оскорблять ваших баранов.

– Вы оскорбили их вновь.

– Потому что вы до сих пор не попросили меня не оскорблять ваших тупых баранов.

– Но вы вновь оскорбили их два раза.

– Потому что вы до сих пор ни разу не попросили меня не оскорблять ваших уродских тупых баранов.

– Я прошу вас немедленно перестать оскорблять моих баранов!

– Вы сами считаете их баранами?

– Ни в коем случае!

– Но вы только что назвали своих клиентов баранами.

– Я этого не хотел, это вышло случайно.

– Как думаете, Доктор, я называю своих клиентов баранами?

– Я не хочу думать об этом, детектив.

– Вы молодец, Доктор. Пожалуйста, продолжайте.

– Я ни в коем случае не хотел бы потерять такого клиента, как он, но тут видите ли в чем дело. Дело в том, что мой клиент – далеко не идиот, как вы изволили выразиться. Далеко не идиот. Если бы его когнитивные способности были ниже средних по стране, он бы не смог вернуться из своего самого первого вояжа. Дело в том, дорогой детектив, что он продумал все до мелочей. Каждый раз, отправляясь в новый тур, он вызывает бригаду скорой помощи, более того – мало кто догадался бы оставлять дверь открытой, но его тонкий ум, развитый при помощи известной методики путешествия и захвата чужих измерений, позволяет делать и не такие вещи. Поэтому в тот момент, когда в путешествии подходили к концу деньги или срок проживания в отеле, приезжала бригада медиков, и возвращала его принудительно в родной мир. Скажите, разве это не гениально?

– Нет, – вдруг ответила Лидия.

Доктор Лав посмотрел сначала на нее, а потом на меня, а потом снова на нее, и еще разочек на меня, я не выдержал и попросил его не мотать головой.

– Простите, – говорит, – Но вы тоже не считаете, что он гений?

– Он безусловно не гений, – посчитал я.

– Что ж, я теперь его понимаю, когда он говорил, что гения может понять только гений. Видите ли, дорогой детектив, мой клиент проживает на верхнем этаже высотного дома. Дом оборудован лифтом.

– Не хотите ли вы сказать, что его необходимо вызволить из очередного путешествия, в котором он застрял потому, что бригада скорой помощи застряла в лифте? – ошарашил я его тонким, и неожиданным вопросом.

– Ох, детектив, – он ласково погрозил мне своим жирным пальцем, – Вы не зря едите свой хлеб!

– Я не ем хлеб, я пью. Я пью хлеб, пью солод и иногда виноград с кактусами.

– Разумеется, я огорчен потерей своего постоянника, и всех тех дармовых денег, которые он брал в банке, чтобы рассчитаться со мной. Тем не менее, работать с ним было утомительно, поскольку вкус к женщинам у него был странный, а требования крайне завышенные. Согласитесь, ведь очень сложно найти такую девушку, которая обожает бывать дома, не любит ходить в театры, все свое время проводит за готовкой, уборкой и рукоделием, но при этом жизни себе не представляет без путешествий? Кстати, – он повернулся к Лидии, я громко щелкнул предохранителем у его виска.

– Только глянь на нее, только глянь, сука, и твои мозги забрызгают ее простенькое платье! – говорю я ему, а он поворачивает свою голову и натыкается зрачком на ствол. Трет глаз, и обиженно говорит:

– Вам не кажется такое обращение с клиентом излишним?

– Было бы лучше, если бы я просто назвал вас сводником или, чего хуже, сутенером или, чего хуже, мелким жирным бессовестным и не развитым, не разносторонним, не талантливым и не особо умным пройдохой?

– Ни в коем случае! – запаниковал он.

– Тогда не смейте смотреть на Лидию, – говорю, вижу как он послушно кивает, а сам кладу пистолет на стол, не трогая предохранитель.

– В общем, с ним было слишком много мороки, но я имел мою крайнюю выгоду, а теперь не буду, и все почему? Потому что сраный лифтер не починил сраный лифт!

– Признайтесь: вы так устали от поисков таких девушек, которые обожают бывать дома, не любят ходить в театры, все свое время проводят за готовкой, уборкой и рукоделием, но при этом жизни себе не представляют без путешествий, что сами готовы были укокошить несчастного ублюдка?

– Вы обещали не оскорблять, – обиженно напомнил Доктор Лав.

– Еще и года не прошло, – парировал я, – Признайтесь, Доктор.

– Признаю, я устал от него, но не от моей крайней выгоды! Я бы ни за что не укокошил такого золотого постоянника! Я хочу, чтобы вы вернули мою крайнюю выгоду!

– Вы хотите отправить меня в путешествие вслед за ним?

– Нет, давайте просто засудим вонючего лифтера на размер моей крайней упущенной выгоды. Я сулю вам процент от суммы.

– О каком проценте речь?

– Хотите узнать номер вашего процента? У вас есть предпочтения? Всего их сто, как известно, хотите я вам посулю строго тридцать шестой?

– Один тридцать шестой процент?

– Именно.

– Но всего один?

– Всего один.

– Но любой из ста?

– Это хорошее предложение!

– А что если я попрошу сорок девятый?

– У вас есть время подумать.

– Первое решение – всегда самое верное.

– И все-таки какой?

– Давайте сорок шестой.

– Это отличный процент!

– Откуда вы знаете?

– Я бизнесмен, я очень хорошо чувствую проценты. Именно сорок шестой процент из тех ста, будет самым потрясающим, я вас могу в этом заверить уже сейчас.

– Вы же не обманете меня Доктор?

– Разумеется, нет.

– Не вздумайте со мной играть, Доктор.

– Я и не думал!

– Если вы будете со мной играть, Доктор, если я вдруг пойму, что вы со мной играете или мне покажется, что вы со мной играете или небо подаст мне знак, что вы задумываетесь о том, а не поиграть ли со мной, Доктор, я сразу же назову вас сводником или, чего хуже, сутенером или, чего хуже, мелким жирным бессовестным и не развитым, не разносторонним, не талантливым и не особо умным пройдохой.

– Боже, нет! Вы же разумный человек, детектив!

– Не играйте со мной в эти шуточки, Доктор! – предупредил я вновь.

– Я обещаю вам не играть в эти шуточки, детектив!

– Вы можете летально поплатиться за обман, и тогда не только я, но и Лидия назовет вашего клиента бараном.

– Прошу вас, перестаньте, – он потел и скоро должен был начать вонять страхом.

– Поклянитесь, что не будете играть со мной в эти шуточки, Доктор.

– Я клянусь, что не буду играть ни в какие шуточки с вами, Детектив.

– Я берусь за ваше дело, Доктор, – небрежно бросил ему я в качестве одолжения.

– Спасибо! – просиял он.

– Вы уходите?

– Ухожу!

– Могу я вам перед уходом предложить чего-нибудь?

– Например? – заинтересовался он.

– Ну например, кофе или полпачки засохших галет? А может, партию в шуточки?

– Нет! – от него завоняло страхом, он вскочил и стал выметаться из моего кабинета вперед задницей, – Нет, я не стану играть с вами в эти шуточки, детектив! Я клянусь, что не буду! Мы засудим сраного лифтера, я отдам вам сорок шестой по номеру процент от своей крайней выгоды с больного ублюдка!

Дверь захлопнулась, он ушел, а дело осталось. Идеально.

– Это потрясающе! – просияла Лидия, – Вы самый крутой бизнесмен из тех, что я видала, – призналась она, – Как ловко вы прижучили его к пальцу! Высосали из него все соки, заставили уважать вас, и трястись от страха!

– Я знал, что тебе понравится, – я закурил и откинулся на спинку кресла.

С тех самых пор прошел уже месяц, но дело несчастного лифтера не сдвинулось с мертвой точки.

– Какие у нас есть зацепки? – спросил я Лидию.

– Я была по месту жительства покойного путешественника, и выяснила личные данные лифтера, который должен был обслуживать лифт.

– Что мы знаем о нем?

– Мы знали буквально все: имя, фамилию, возраст, адрес проживания и род деятельности.

– Расскажи мне все, что знаешь, Лидия.

– Я не помню, как его зовут и адрес, но ему пятьдесят два года, и он лифтер.

– Лидия, ты молодец! Из тех ста процентов выгоды, что принесет мне это дело, я посулю тебе один любой процент, какой только пожелаешь.

– Я всю жизнь мечтала о пятом! – восхитилась она.

– Заметано, – говорю, – Пятый – твой. А теперь, пожалуйста, подшей в папку с делом личные данные лифтера.

– Я подошью в самом конце, после того, как вы закурили и откинулись на спинку кресла?

– Нет, подшей сразу же за тем абзацем, в котором я последний раз обещаю назвать его сводником или, чего хуже, сутенером или, чего хуже, мелким жирным бессовестным и не развитым, не разносторонним, не талантливым и не особо умным пройдохой.

– Я все-таки думаю, что лучше было бы написать, что вы закурили и УДОВЛЕТВОРЕННО откинулись в кресле.

– Ты права, подшей, – распорядился я, и откинулся на спинку кресла.

– Может быть вам стоит самому съездить и все разузнать о лифтёре?

– Это было бы логично, ведь я детектив.

– Почему же не едете?

– Именно этого он ждет от меня.

– Доктор Лав?

– Лифтер. Больной ублюдок чувствует ищейку на своем хвосте. Я знаю, как это бывает. Он ждет, когда я явлюсь к нему, и с ходу огорошу своими расспросами. Он готовится. Лучше настигнуть его врасплох в очереди за пивом.

– Мы не знаем, где он покупает пиво.

– Ты должна проследить за ним. Выследи его, Лидия.

– Может быть, лучше вам заняться этим?

– Он почувствует меня. Больные ублюдки всегда чувствуют ищейку на своем хвосте. Он ни за что не встанет в очередь за пивом, пока я вишу на его хвосте.

– Хорошо, я узнаю где он покупает.

– Ты должна быть незаметна, Лидия. Ты должна принять душ, от тебя смердит ищейкой, потому что ты целыми днями торчишь у ищейки в конуре. Тебя ни что не должно выдать. Ты должна отстоять очередь с ним до конца, и выяснить, какое пиво он покупает, чтобы вечером почитать газету в своем сраном кресле.

– Я обязательно приму душ и отстою очередь до конца, Детектив.

– Ты должна купить пива, чтобы не вызвать подозрений. Не покупай столько же и того же, что он. Купи все то же, и столько же, что и он, а потом еще другого и побольше – я выложил на стол несколько купюр, – Ты должна точно запомнить, какое пиво он купит себе.

– Мне идти прямо сейчас?

– Да, иди немедленно, мы не знаем, когда больному ублюдку приспичит выпить сраного пива.

Лидия подошла, чтобы взять деньги со стола.

– Важно, чтобы ты принесла пиво сюда.

– Хотите, я принесу пиво вам домой?

– Я не беру дела на дом, детка, – я закурил и откинулся на спинку кресла, – Иди домой и помойся, ты смердишь ищейкой.

– Я потру себя мочалкой, – пообещала она и вышла.

Дело сдвинулось с мертвой точки, мои подчиненные при деле, а я на коне. Чувствую себя властелином мира. Может быть, я не великий бизнесмен, но у меня не отнять того, что я впитал с молоком матери, того, что каждый день спасает мою шкуру на злых улицах этого пропитанного соленым туманом города, того, что помогает мне защищать простых людей от злодейства – мой детективный талант и организаторские способности.

Труп

С самого утра меня дожидались на столе несколько пластиковых бутылей пива.

– Доброе утро, – сказала Лидия.

– Привет, – буркнул я, снял плащ, и уже собирался плюхнуться в кресло, но вдруг я почувствовал, что у меня прекрасное настроение.

Я подошел к аквариуму и погладил рыб.

– Вы сегодня в хорошем настроении? – подметила Лидия.

– В отменном, – признался я, и плюхнулся в кресло.

– Хотите пива?

– Что у нас есть?

– Смотрите, – она подошла к моему столу, – Во-первых, у вас есть «Будвайзер», «Хейнекен», две пинты «Гиннесса» и «Фостерс» – это то, что взял себе лифтер.

– Больной ублюдок любит заложить за воротник, – прошипел я от злости.

– Подшить?

– Нужно подкопить информации. Например, что такое две пинты?

– Это как две бутылки, – сказала она, и сразу продолжила, – Во-вторых, я взяла еще и другого, как вы просили, я тут все подписала.

– Это неважно, принеси четыре стакана, я хочу пить все пиво больного ублюдка одновременно.

Пока я занимался расследованием дела больного ублюдка, Лидия рассказала мне о своем сне.

– Представляете, мне сегодня приснилось, что я плыву на огромном белоснежном лайнере!

– Тебе приснилось, что ты отправилась в круиз?

– Да-да, в круиз! Сначала я долго ожидала своей очереди, чтобы подняться на борт. У меня с собой была сеточка с молоком, яблоком и булочкой, чтобы перекусить до обеда. Я была такая красивая! – она зажмурилась от удовольствия, – Коротенькая юбка, обтягивающая кофточка и босоножки. Все такое вычурное, аляпистое и сложное, так красиво!

– Я понимаю, о чем ты говоришь, детка.

– Еще у меня был с собой огромный чемодан, и наверняка в нем было много красивой одежды, и маленький рюкзачок для прогулок на палубе, и совсем маленькая сумочка для документов, и я до того ловко управилась со всем этим, что уронила сеточку с продуктами, молоко выплеснулось, намочило мою булочку и выбелило яблочко.

– Я тебе верю, детка.

– А передо мной стоял такой красивый парень! Такой высокий, с красивыми волосами, плечистый, в белой рубашке и брюках, он стал хлопотать, чтобы помочь мне. Достал носовой платок и вытер мое яблочко от белого молока, и дал мне в руку, а потом так легко подхватил мой чемодан, что мне остались только сумочка с документами и яблоко, да рюкзак за спиной.

– Он был джентльмен, детка.

– Да-да, именно, он был настоящий джентльмен. Он помог донести мой чемодан до каюты, и пообещал, что мы встретимся за обедом. Я спросила, как его зовут, но не помню, что он сказал.

– Это нормально, детка.

– Его каюта была чуть дальше по коридору от моей, в сторону ресторана, и я посмотрела на часы, и стала разбирать свои вещи, и думала, что надеть. Я почувствовала, что меня слегка разморило в той очереди, поэтому я решила прилечь. Я прилегла на кровать, приготовив себе платье для выхода на обед. Я расстелила его на диванчике, чтобы не помялось. Представляете, в моей каюте был диванчик!

– Это потрясающе, детка.

– Я прилегла на кровать, чтобы немножко перевести дух, я посмотрела в иллюминатор, и там был ясный светлый жаркий и очень солнечный день. Я уснула, и стоило мне уснуть, как я сразу проснулась.

– Это странно, детка.

– Вы считаете? Детектив?

На следующий день уже по пути в офис, я знал, что сегодня меня не ждет ничего хорошего. Я знал, что сегодня не тот день, когда уместно гладить сраных рыб. Дождь моросил с самого утра, но я спал до обеда, и мог догадываться об этом лишь по размеру луж. Лужи казались бездонными, словно мрак в сердце этого города. Некоторые считали город бессердечным, но лишь тот, кто никогда не опускался на самые его глубины, мог сказать такую чушь. У него было сердце, о, да, и гораздо больше, чем кто-нибудь вроде того психоаналитика-онаниста мог себе вообразить.

– Доброе утро.

– Привет.

– Кофе?

– У нас остались какие-то зацепки по делу этого больного ублюдка?

– Вы вчера прикончили их все до последней пинты, детектив.

– Напомни, детка, что такое пинта?

– Это такое как бутылочка пива.

– Но пинта лучше звучит?

– В очереди за пивом все только так и говорят.

– Больные ублюдки.

– Только один.

– Скоро я возьму его.

– Какие у нас планы?

– Лидия, ты должна следить за ним. Больной ублюдок любит заложить за воротник, и устраивает саботажи в лифтах, он конченный, Лидия.

– Вы правы, детектив.

– Он конченный, но не каждый же, мать его, день, Лидия. Ты должна следить за ним всю неделю, Лидия, ты должна следить за ним каждый день и выяснить, по каким дням он закладывает за воротник. Ты не должна покупать такое же и столько же пива, какое покупает он. Ты должна покупать такое же и столько же пива, какое покупает он, а потом покупать еще больше и другого, Лидия. – я выложил на стол несколько купюр, – Вот деньги, Лидия. Возьми их. Каждый день, Лидия, запомни. Следи за ним, Лидия, следи за ним, покупай пиво, приноси в офис, и следи за ним вновь, Лидия. Мы выясним, по каким дням он любит заложить за воротник, и тогда на следующей неделе я прищучу его, Лидия! Ты веришь мне, Лидия? Веришь, что я прищучу сукина сына на следующей неделе?

– Я верю, детектив!

– Ты умница, Лидия. Возьми деньги, отправляйся, следи за ним! Следи, покупай, приноси, Лидия! Всю неделю!

– Я вас не подведу, детектив!

Она ушла, дело сдвинулось с мертвой точки, я был доволен собой.

Как всегда, я проводил вечер за работой, когда пришла Лидия, но не принесла с собой никакого пива.

– Что случилось, детка?

– Он решил не закладывать сегодня за воротник.

– И ты не купила пива?

– Нужно было?

– Ты должна втереться в доверие! – закричал я, – От тебя смердит ищейкой! Ты должна вонять грязью этих улиц! Немедленно иди и отмой с себя ищейку!

Я кричал на нее, кричал о недопустимости такого подхода к расследованию, и даже пригрозил, что с таким подходом ей никогда не стать моей напарницей. Она расстроилась и плакала, мне было жаль ее, но я знал, что это нужно для ее блага. Она должна повзрослеть и стать сильной, я верил в нее, и не желал ей ничего, кроме добра.

– Только конченная дура типа тебя могла сегодня не купить пива! – продолжал я орать дальше, – Ты должна сойти за свою, а от тебя за двадцать миль несет ищейкой! Ты должна пахнуть как все те шлюхи под мостом! Немедленно иди, отмойся, а потом обмажься грязью этого города и купи, наконец, пива!

Пока я самозабвенно орал, втаптывал в грязь и унижал самое дорогое, может быть, для меня существо, все больше чувствовал неприятный гнилостный запах. Я надеялся, что это моя девочка до того овладела искусством внедрения, что научилась имитировать трупное зловоние мертвецов. А когда дверь без стука распахнулась и вошел мой новый клиент, я готов был отдать Богу душу, чтобы только не чувствовать этот мерзкий запах. Лидия заблевала на стол.

Гость был одет в длинный черный плащ, на лице его были очки и медицинская маска, а поверх головы он нацепил шляпу. Внешний вид выдавали в нем классического шпиона, а телосложение и походка выдавали в этом смердящем трупным запахом человеке субтильного старикашку.

– Здравствуйте, – пробормотал он явно безумным ртом, – Это кто тут из вас детектив?

Он внимательно оглядел кабинет, пропустил меня словно пустое место и установился на Лидию:

– Ты! – он протянул к ней руки и пошел вперед.

– Это не я! – завопила она сквозь блёв, но получилось только булькающее кудахтанье, и потому гость не мог ничего разобрать.

Не вставая с места, я громко щелкнул предохранителем, хотя понятно было, что человека, который воняет так, словно он сдох месяц назад, пушкой не испугаешь. Я направил ствол на старика:

– Пожалуйста, присаживайтесь, – говорю, – Это я детектив.

Внимание его переключилось сперва на мой ствол, а затем на меня самого. Он доковылял до моего стола и сел. Лидия все еще блевала, а я обливался завистью.

– Кто вы?

– Я уже труп, сынок, – признался старик.

– Если вы мне не врете, это исключительно объясняет вашу трупную вонь.

– Какого оно, иметь дело с трупом, сынок? Поди, и не ожидал такого?

– Нет у нас с вами никаких дел покамест, батяня, – я отзеркалил, чтобы потом прижать его к пальцу.

– Покамест нет, а потом, глядишь, появятся. Коли согласишься помочь.

– Расскажите мне, что случилось. Я так понимаю, вы умерли? Вас убили? Нужно разыскать убийц?

– О, нет. Нет-нет-нет. Я мертв, но это не проблема. Упокоиться бы мне надо, сынок.

– Так идите на кладбище, зачем же сюда пришли и навоняли?

– Давай сперва расскажу тебе мою историю, а там уж сам решай, сможешь помочь али нет.

– Рассказывай, батяня, только поскорей, пожалуйста, – говорю, – Это у тебя времени вечность, а мне еще пиво пить.

– Знаешь такую улицу, Кленовую?

– Это в в пригороде где-то?

– Слыхал, значит. Там с месяц назад оказия вышла. Соседи, значит, напились, да пьяную драку затеяли у двери напротив. Дверь та совсем слабенькая была, и жил за той дверью одинокий старик. Старик жил смирно, покойно – пить не пил, буянить не буянил, концертов по ночам не давал, а ведь мог. В армии служил на барабанах. Старик тот пропал однажды, ни слуху, ни духу о нем. В доме его не видно, в квартире тишина, в магазине не встретишь. Думали – уехал куда, или может дети егоные в дом старости забрали. Словом, несколько лет уж как о старике забыли.

– Я могу вас попросить нормально изъяснятся, а не как в старой басне?

– Да ради Бога, я ж чтоб вам интереснее меня слушать.

– Батяня, мне твои байки без надобности. Мне важна суть дела, чтобы расследование поскорей закончить, да стрясти с тебя положенное. Не до жиру, посуше давай.

– Значится, соседи-то, которые драку затеяли. Навалились на дверь того дедушки, а та возьми и отвались.

– Занимательно, – зевнула Лидия, прикрыв ладошкой свой грязный рот.

– Навалились, а там на диване лежит сохонькая мумия.

– Сохонькая?

– Именно. Старик тот оказалось, что помер много лет назад, да так и иссох, а по вони не распознали, потому что соседи слишком много цыгарок шабят пополудни.

– Ну так и чего? – спрашиваю.

– А и ничего, и вот он я!

– Не больно-то вы сохонький. От вас мертвечиной разит за два квартала.

– Дык я потому к вам и пришел! Мне уж на покой давно пора, да ведь разве дадут старику спокойно в могилу лечь?

– Или вы мне сейчас же окончательно расскажете свою вонючую историю или я попрошу вас убраться из моего сраного теперь кабинета ко всем чертям.

– Родственников разыскать не удалось, скинулись подъездом, да схоронили меня. Тут все было более-менее нормально, но буквально через пару дней в жилищном управлении хватились долгов по квартплате. Полицию прихватили, да выкопали меня обратно. Я спросонья понять ничего не могу, они мне квитанциями, счетами за электричество в лицо тычут.

– От меня-то вы чего хотите?

– Они говорят, мол, пока труп проживал в квартире, там и отопление было, и даже телевизор с холодильником работали долгое время. Говорят, мол, пока ты нам все до копеечки не заплатишь, мы тебе помереть не дадим. Ажно через суд постановление выпустили, дескать на кладбища меня не пускать, в могилы прилечь не давать, всячески препятствовать упокоению.

– От меня-то вы чего хотите?

– Ну так я и говорю. У меня деньжат было скоплено на похороны, в банке лежат. Я этим гаврикам говорю, мол, уплачу сколько скажете, только дайте поспать. Они отвечают, мол, назовите точную дату смерти, мы вам пересчет сделаем, потому как прописка недействительна – квартплата меньше должна быть. Я им говорю, милые мои, да возьмите вы с меня как с живого, говорю, деньги мне теперь все равно без надобности! А они отвечают, что дескать не могут, дескать это коррупционное правонарушение – дохлого старика обирать. Обижаются еще!

– От меня-то вы чего хотите?

– Ну я и говорю. Помогите мне установить точную дату моей смерти, чтобы с долгом по квартплате покончить! Не могу я больше, с тех пор, как они меня откопали, у меня все гниет, и все время хочется спать.

– Вы же старый человек, наверняка отрывной календарик дома вели, посмотрите, да и все.

– Опять же, и соврать можно, – подсказала заблеванная Лидия.

– Кстати, почему бы вам не сказать им, что вы подохли, например, 7 апреля?

– Отродясь у меня никаких календарей не было, это только бабки таким занимаются, а я дед! – гордо заключил дед, – Соврать-то можно было бы, только они сказали, что все проверят, и не дай Бог если я им совру, снова откопают.

– Да как ж они проверят-то?

– Они сказали у них есть специальные процедуры на такой случай. В общем, за ними дело не встанет. Отроют, а потом опять ходи доказывай.

– Я предлагаю вам вот что: давайте выпьем пива…

– Пожалуйста, нет, – жалобно попросила вонючая Лидия.

– Ну хорошо, давайте тогда просто поедем в лес, я помогу вам отрыть яму, мы вас туда сложим и до свидания.

– А ты думаешь, я не пробовал? На кладбище жилищное управление откапывает, в лесу – волки меня разрыли, и чуть было не сожрали. Я хочу нормально лежать, сынок, а не волчьим говном под деревом.

– Никакого от вас покоя, от вас от мертвого слишком много проблем, – мне вдруг смертельно надоел сраный дед.

– Полиция то же самое говорит. Я тебя прошу, детектив, ты уж как-нибудь давай установи дату моей смерти, а я тебе все отдам, что останется после уплаты долгов.

– А много ли останется?

– Ну коли пересчет будет за снятие с регистрации, то порядочно.

– Я торжественно объявляю вам, что берусь за ваше вонючее дело! Так же, должен вас предупредить, что условиями контракта особо оговорено, что никаких рукопожатий, обнимашек и всего остального, что обычно положено моим клиентам, в вашем случае не будет. А теперь пойдите прочь, я вас очень прошу.

– Умоляю, – добавила вонючая облеванная Лидия.

Старик развернулся, пошел к выходу, и тут из-под его плаща вывалился какой-то черный сгусток. Шлепнулся на мои ковры, и забрызгал все.

– Вот видите, что делается, если покойнику не дают спокойно в могилу слечь? Печень вываливается постоянно.

– Зачем она вам нужна, выбросьте, – говорю.

– Да как же мне ее выбросить, если полиция при эксгумации опись составила, мой, покойник в полной комплектации, ничего не повреждено, все на месте. Не досчитаются печени, так следствие учинят, опять мучить меня будут. Уж лучше так.

Дохлый старик подобрал черный сгусток, куда-то там его себе пристроил и ушел, а вонь осталась.

– Что мы будем делать, Детектив?

– Нет никаких «мы», детка, – говорю, – Ты идешь за пивом, а мне нужно обмозговать наше новое дело, партнер, – подбодрил я.

– Тогда я пойду смою с себя ищейку.

– Нет! – вскричал я, она вздрогнула, – Немедленно отправляйся в очередь за пивом, прямо сейчас ты идеально подходишь для этого дела.

– Я вся в рвоте, плюс надо отмыть ковер от остатков печени.

– Ты просто идеальна, напарник. Уходи немедленно.

Лидия ушла, а я решил обмозговать дело Дохлого вонючки.

Когда Лидия вернулась с пивом, я удрученно сидел в своем кресле.

– Лидия, почему ты не завела папку с Делом Дохлого вонючки? Мы потеряли целый день, Лидия! Как я должен работать над делом, если дела нет?

– Я же ходила за пивом, – видно было, как горько и обидно стало ей от моего замечания.

– Пиво – это мое поручение, а шить дела – это часть твоих стандартных рутинных обязанностей. Тебе стоит внимательнее относиться к ним, если ты хочешь стать моим напарников в этом десятилетии.

– Ваше пиво, – только и ответила она, уложив все на мой стол, – Я пошла домой. У меня рабочий день давно кончился, я хочу домой, принять в душ и сходить на свидание с красивым парнем.

– Лидия, но у тебя нет красивого парня. У тебя нет даже просто парня, хоть какого-нибудь, и я уж молчу о том, что у тебя нет друзей, и родственников, и вообще ты страшно одинока. Так что о свидании тебе только мечтать и мечтать, Лидия.

– Я знаю, но все равно хочу, – сказала она, и ушла, а пиво осталось. Идеально.

– Доброе утро.

– Привет.

– Будете кофе?

– А пива нет?

– Вы опять вчера все выпили.

– Продолжай наблюдение, Лидия. Ты подшила Дело Дохлого вонючки?

– Сейчас подам.

Пока я читал, Лидия вновь завела речь о своем сраном сне про круиз.

– Представляете, мне сегодня приснилось продолжение моего сна про круиз. Ровно с того момента, на чем оборвалось в прошлый раз.

– Напомни, детка, что там было?

– Я прилегла у себя в каюте, и тут же уснула, проснувшись.

– Шикарный сон.

– Сегодня мне снилось продолжение. Я очнулась ото сна, посмотрела в иллюминатор, и в нем оказалась непроглядная темнота. Не просто ночь, а настоящий мрак. Я очень удивилась этому, ведь только что был ясный и светлый день. Я испугалась, что могла пропустить обед, поскорее поднялась с кровати, оделась и вышла из каюты. В коридоре тоже оказалось темновато, его островками освещали только настенные бра, а ресторан был в самом конце. Я пошла туда.

– Страшно было?

– Я как будто бы все еще не могла отойти от своего сна, и плохо соображала, что к чему. Я вошла в ресторан, там были сервированные столы с белоснежными скатертями и приборами, посудой, но еды не было, и было темным-темно, только на некоторых горели настольные лампы. Я подошла к столу, который, как мне казалось, предназначался для меня, и тогда почувствовала что-то нехорошее там, снаружи. Что-то злое и недоброе. Я осмотрела приборы на столе и решила вооружиться вилкой. Взяла ее в правую руку.

– Нужно было взять нож, детка.

– Я думала об этом, но тем ножом, что там был, только масло резать. Я взяла вилку в правую руку, но тут же отругала себя за это, потому что вилку надлежит держать левой рукой. Я переложила вилку в другую руку, а правой для верности все-таки взяла нож. Я подумала, что когда речь идет о защите своего здоровья, вряд ли имеет значение столовый этикет. Обернувшись по сторонам, я увидела в полутьме дверь на кухню, и решила заглянуть туда, а когда начала подходить к ней, мне послышалась какая-то возня за ней. Тогда мне стало действительно страшно. В дверях кухни были большие окна, но за ними не было ничего, кроме темноты, а когда я подошла и заглянула туда, то увидела островок света на полу сразу по ту сторону дверей, и в этом островке света сидели и плакали два белых щеночка. Совсем малыши.

– Как они оказались на корабле, детка?

– Этого я не знаю, но я решила, что никак не могу бросить их там. Я осторожно открыла двери, чтобы не поранить их, и они радостно выбежали ко мне в зал. Они махали хвостиками, терлись о мои ноги, и радостно повизгивали. Я почувствовала, что нужно скорей убираться оттуда, и велела им следовать за мной. Творилось что-то странное, но с двумя щенками мне уже было немного спокойнее. Я решила, что нужно постучаться в каюту того парня, который встретился мне днем, да и просто отыскать хоть каких-нибудь людей, ведь не могла же я остаться одна на всем корабле.

– Похоже на какой-то розыгрыш.

– Это не был розыгрыш. Там все было взаправду.

– Такое слово дебильное, – перебил я, – Как в детском саду.

Лидия невозмутимо продолжила:

– Когда мы вышли из ресторана, и за нами закрылась дверь, я пошла вперед, а щенки повернулись и стали рычать в сторону двери ресторана, как будто за ней было что-то нехорошее. Я все еще держала перед собой вилку и нож, и попросила малышей не отставать от меня. Стоило нам отойти от ресторана чуть подальше, щеночки успокоились, и снова радостные шли передо мной. Когда мы дошли до каюты парня, я прислушалась: не было вообще никаких звуков. Я осторожно поскреблась в дверь, и позвала его по имени.

– Ты же забыла, как его зовут.

– Я забыла сейчас, но во сне я помнила. Ответа не было. Я постучала сильнее, а потом еще и еще, но никто мне не открыл. Я попробовала повернуть ручку двери и она подалась, но стоило мне приоткрыть ее…

– Что там было, Лидия? – я подался вперед.

– …но стоило мне ее приоткрыть, как я проснулась, – заключила она.

– Тьфу ты, черт! Ты не могла досмотреть этот сон?

– Я проснулась буквально за полчаса до будильника. Кто знает, а вдруг мне приснится продолжение? Мне даже самой интересно, что будет дальше. Я сегодня все утро об этом думала. Куда делись люди, что случилось, пока я спала, и спала ли я, почему все вокруг окутано мраком, какая там таится опасность, которой боюсь я и на которую рычали щенки, откуда там вообще щенки, и больше всего – как все-таки зовут того парня.

– Лидия, я ознакомился с делом Дохлого вонючки. Вот мое первое распоряжение по этому делу: мы должны переименовать его, теперь это Дело Дохлого тухлячка. Займись этим, подшей. До того, – решил я напомнить, – Как уйдешь за пивом.

– А можно я предложу название для этого дела? – с надеждой попросила Лидия.

– Можно, предлагай, – разрешил я.

– Давайте назовем его Делом дохлого протухлячка.

– Протухлячок?

– Да, ну вроде как он не тухлый, а протухший. Вы понимаете разницу?

– Вообще-то не очень, да и мне кажется, тебе пока рано придумывать названия делам.

– Послушайте, тухлым он мог быть всегда, даже при жизни, он мог уже родиться тухлым, но вот если мы будем говорить, что он протух, это значит, что он таким стал, и относительно недавно. Он ведь действительно протух только после того, как его выкопали, а до этого он несколько лет проживал в квартире опрятный и сохонький.

– В этом что-то есть, Лидия. Подшей, пожалуйста, это к делу, я подумаю над этим позже.

– У вас есть идеи, как мы можем распутать это дело?

– Никаких «мы» нет, детка. Мне нужно увидеть квартиру вонючего деда, наверняка я найду там ответы на любые вопросы.

– И даже почему у меня нет парня?

– Это и так все знают, Лидия. Ну как «все»… Только я, у тебя ведь больше никого нет.

– Можно мне уйти за пивом пораньше? – попросила она, но было видно, что ей просто нужно поплакать.

– Я боюсь, что если придет новый клиент, ты снова не успеешь оформить дело в папку до ухода за пивом.

– Вы дали бы мне отпуск по уходу за пивом?

– Это очень тупая и не смешная шутка, Лидия. Ее могла бы вытащить хорошая харизматичная подача, но ты этого не умеешь. А еще она могла бы оказаться ничего, если бы ты использовала ее в подходящий момент, когда она к месту, а сейчас оно вышло пустой тратой каламбуров.

– Вам не угодишь.

– Ты блестяще работаешь под прикрытием, Лидия.

– Когда покупаю пиво?

– Ты превосходно покупаешь пиво, Лидия.

– Я вам нравлюсь? – спрашивает вдруг.

– Лидия, прошу тебя.

– Скажите мне.

– Лидия…

– Для меня это важно.

– Лидия, эта тема не обсуждается. Прекрати, пожалуйста. Покорми сраных рыб, и иди за пивом.

Официант

Пока мы работали, в дверь робко постучали.

– Входите! – скомандовала Лидия.

Дверь открылась, и к нам вошел типичный счетовод – щуплый мужичок с залысиной и седыми волосами, небрит, помят, в очках в тонкой посеребряной оправе. Серый костюм-тройка, все расстегнуто, галстука нет. Я подумал что именно так должен выглядеть человек, у которого украли чувство собственного достоинства. Если, конечно, оно хоть когда-нибудь у него было.

– Здравствуйте, Детектив. Мне нужна ваша помощь.

Классика. Каждый идиот, от которого гуляет жена, потому что он превратился в тряпку, считает своим долгом прийти в этот кабинет, детективкать мне и просить помощи. Их души ниже чем у шлюх под мостом, и только эти шлюхи, как мне кажется, смогли бы вылечить такого окончательно. Шлюхи, пули или наркодиллер из гетто со своими наркотиками Да хоть бы даже и с чужими.

– Ну это известно, что у вас стряслось?

– Вы понимаете, – он подошел к моему столу, и уже хотел было присесть, как вдруг выпрямил ноги, и – Можно мне сесть?

– Если я скажу «нет», вы будете стоять?

– Конечно, Детектив.

– Я хотел бы на это взглянуть.

– Хорошо. Можно мне хотя бы стакан воды? – он утер пот со лба носовым платком.

– Если я скажу «нет», вы… вы… Что вы сделаете?

– Тогда я выпью воды из крана в туалете там, в коридоре.

– Вы отвратительный мямля, знаете об этом?

– Да, я потому и пришел.

– Такое ощущение, что если мы с Лидией начнем оскорблять вас самыми плохими словами, то вы не особо обидитесь.

– Так и есть.

– И не станете ничего предпринимать в ответ.

– Не стану.

– Лидия, ты хотела бы что-нибудь сказать нашему сраному клиенту?

– Он просто грязная шлюха, – небрежно бросила она.

– Спасибо!

– Это вы сказали или я сказал? – уточнил я у щуплого мужичка.

– Это я сказал.

– Тогда поблагодарите, пожалуйста, мою помощницу и от моего имени тоже.

– Лидия, – повернулся он к ней, – Именем Детектива, благодарю вас!

– Заткнись, сучонок, – заявила она ему.

– Послушайте, – говорю, – Вне всякого сомнения вы невиданное ничтожество, но что же все-таки случилось?

– Да, – поддержала Лидия, – Что у тебя случилось, говна кусок?

– Понимаете, дело в том, что моя супруга, она очень…

– Лидия, – перебил я ничтожного мужичка, – Все-таки подай, пожалуйста, нашему гостю стакан воды. Присядьте. Ага, капитан, продолжайте.

– Почему вы назвали меня капитаном?

– Ну потому что какой вы к черту капитан. Продолжайте-продолжайте.

– Понимаете, моя супруга что-то затевает. Она затевает что-то против меня.

– Скажите, станете ли вы ее защищать, если мы с Лидией…

– Бессердечная сука, стерва и тварь!

– Кто это сказал?

– Это я, – сказала Лидия.

– Что вы об этом думаете, капитан?

– Я думаю, что это крайне задевает честь моей дорогой жены, равно как и мою собственную. Ваша помощница издевается надо мной даже хуже чем вы, когда называете меня Капитаном.

– Это потому что ты импотент, – легко бросила Лидия.

– Одним словом, вы не собираетесь хоть как-нибудь защищать честь вашей супруги или вашу собственную?

– Одним словом, нет.

– Лидия, все-таки дай ему, пожалуйста, воды. Продолжайте.

– Моя супруга, я очень ее люблю.

– Вы не похожи на любящего мужа, вы похожи на жалкого слизня, – сказала она как бы между прочим, вставая из-за стола.

– Тем не менее, я горячо люблю ее. Мне кажется, я никогда никого так не любил, как ее. Свою первую жену, можно сказать, вообще не любил. Я думал, что люблю, но по сравнению с тем, как сильно я люблю мою теперешнюю жену, первая была для меня не более чем развлечением на одну ночь.

– Чем же она вас так привлекла? Она молодая горячая красотка или что?

– Она бесподобна, детектив, но даже если бы не была такой, я все равно любил бы ее больше всего на свете. Понимаете, просто я никто без нее, просто ничтожество, и только благодаря ей я представляю собой хоть что-то. Если я потеряю ее, то опущусь на самое дно и умру в безвестности.

– Вы какой-нибудь богатей?

– Я достаточно обеспеченный человек, скажем так. Не великий миллионер, конечно, но обеспеченный.

– Итак, что же привело вас ко мне?

Подошла Лидия со стаканом воды, и протянула щуплому мужичку.

– Нате, бля, – сказала она, затянулась папиросой и выдохнула дым ему в лицо.

Мужичок взял стакан, и жадно сделал несколько глотков.

– Вкус какой-то странный.

– Еще бы не странный, я зачерпнула эту воду из смывного бачка там, в единственном и общем на весь этаж туалете.

– У нас же есть чистая питьевая вода? – уточнил я на всякий случай.

– Разумеется, но она только для нормальных людей, а этот чмошник пусть спасибо скажет, что я не из унитаза ему набрала. Все-таки, какой бы ни был, а немного человек.

– Не желаете поблагодарить Лидию? – тонко намекнул я.

– Спасибо вам!

– Лучшей благодарностью для меня будет, если ты выхлебаешь стакан до дна, – заявляет, и ставит ногу ему на колено, снова выдыхает дым ему в лицо.

– Конечно, я допью. Просто я хотел растянуть удовольствие.

– Лидия, не смущай, пожалуйста, гостя. Заведи новую папочку. Даже если мы не возьмем это дело, я хочу оставить его в архиве. Я впервые вижу такую дичь, никогда прежде ко мне не приходили настолько мерзкие выблядки.

– Мы обязательно сохраним его для истории, Детектив, – пообещала она и вернулась за стол.

– Итак, что сделала ваша жена?

– Она украла мое достоинство, я хочу просить вас вернуть мне мое достоинство.

– Подождите-подождите, – говорю, – Ваша жена украла вашу пипиську? На что она ей без вас?

– Да нет же, детектив! Она украла у меня чувство собственного достоинства! Прошу вас, верните его мне!

– Известно ли, где она его прячет?

– Она могла передать его на хранение своим новым знакомым или положить в ячейку в банке.

– Что за новые знакомые?

– Она спуталась с какими-то новыми людьми.

– Что за новые люди, капитан?

– Их двое, очень странные. Мне кажется они плохо на нее влияют, возможно заставляют курить или что-нибудь в таком духе.

– Вы любите курящих женщин?

– Ни в коем случае!

– Я знала, бля, – честно призналась Лидия, встала из-за стола, подошла к гостю и выдохнула дым ему в лицо.

– Почему вы не любите курящих женщин? – спрашиваю.

– Я вам объясню. Это на самом деле очень важно. Я вам скажу лишь одну вещь. Всего одну, и вы все поймете сами. Это гениально. Однажды мы разговаривали с моим другом о вреде курения, и в частности, о курящих женщинах. Он сказал совершенно потрясающую мысль, да еще выразил ее так просто, изысканно и элегантно, что она на всю жизнь отложилась в моей голове.

– У вас есть друзья, серьезно? – удивляюсь.

– Конечно.

– Вам стоит чаще употреблять слово «даже», капитан.

– Конечно, даже у меня есть друзья.

– Так намного лучше, продолжайте, капитан.

– Так вот, мой друг сказал совершенно потрясающе о курящих женщинах. Знаете, что он сказал? Он сказал, что целовать курящую женщину – это все равно что целоваться с пепельницей, а? Потрясающе правда?

– Вы знаете, – признался я, – Это очень тупая мысль, более того, ей в обед сто лет. Я надеюсь, вы не сочтете фразу «сто лет в обед» какой-то гениальной, и только что придуманной мной?

– Конечно, нет.

– Так вот, про пепельницу, это не ваш друг придумал. Я вам могу сказать, что я не знаю, кто это придумал, но тот, кто это придумал, вне всякого сомнения – самый конченный и жалкий мудак из всех. Я презираю и его, и вас, и вашего сраного дружка впридачу. Я очень надеюсь, что при следующей встрече вы с ним будете вылизывать друг друг очки, потому что большего вы недостойны. Ни вы, ни он. Лидия?

Лидия ничего не ответила, а только прочистила горло и хорошенько плюнула в спину щуплого мужичка.

– Мой друг, он умер.

– Я очень рад, что эта мразь сдохла, – говорю, – Мир стал намного лучше без этого мудака. Жаль, что и вас автобус не переехал к чертям, когда вы сюда шли.

– Вы совсем не заинтересованы моим делом, Детектив? – удручился мужичок.

– Это не дело, это вообще просто полное говно. Единственное, что в нем может быть интересного – это посмотреть, что там за красотка у вас в женах, и разузнать про типов, которые заставляют ее курить.

– Я видел их лишь однажды, могу вам их описать.

– Ну попробуйте.

– Один такой невысокий и толстенький, неприятный тип, а второй – самый обычный. Он настолько обычный, что завидев его на улице, вы сразу его опознаете, потому что просто не бывает других настолько же обычных людей.

– Потрясающе, – говорю и зеваю, – Лучшее описание, какое я только встречал, скажи?

– Чмошник, бля, – сказала Лидия, надула огромный пузырь из жевательной резинки и лопнула его, а потом схватила со стола листок бумаги, скомкала и швырнула в голову дурацкого урода.

– Прошу вас, возьмите это дело, Детектив.

– На что вы готовы, чтобы меня уговорить, капитан?

– Я вам хорошо заплачу.

– В случае успешного окончания мероприятия, могу ли я оттрахать вашу жену в вашей машине?

– Я думаю, что если дело завершится удачно, и ко мне вернется чувство собственного достоинства, я не смогу с вами расплатиться подобным образом.

– Тогда может, мне стоит трахнуть ее во время расследования, пока не поздно?

– Меня бы это огорчило, Детектив. Наверное.

– Успокойтесь, не нужна мне ваша тупая жирная крокодилица. Я лучше в кулачок подрочу, чем мараться об такую конченную страшную мразоту как твоя жена. Честно говоря, я бы даже навоз с ботинок не стал счищать об ее мерзкие обвисшие сиськи, потому что брезгую.

– Вы говорите ужасные вещи, но они нисколько меня не задевают, наверное.

– Оставьте Лидии ваши данные, а потом проваливайте из моего кабинета, я надеюсь вы сегодня же сдохнете, жалкое ничтожество. Пошел нахер отсюда, пока я не отмудохал тебя как паршивую овцу, скотина, – говорю.

– Спасибо! – просиял он.

– Лидия, – говорю, – Подшей все, что он тебе поведает в папку с делом.

– Вы уже придумали название?

– Да любое, Господи. Пусть будет Дело какого-то говна, например. Плевать мне. Напиши, что хочешь, кому какое дело.

– Он меня ужасно бесит, как хорошо, что он уйдет, а я останусь здесь с вами, с настоящим мужчиной.

– Лидия, давай не будем, пусть проклятый придурок уйдет.

– Так он же молчит, и ничего мне не сообщает.

– Потому что мы не даем вставить ему слова.

– Так он хоть бы попытался что-то вставить.

– Мне кажется, он пытается вставить своей жене, но настолько безуспешно, что эта сука нашла себе двух шкуродеров, которые шпарят ее с двух концов каждый день.

– Может быть просто выгоним его, а все дополнительные сведения соберем сами? Нет сил его терпеть.

– Ты права, моя хорошая. Слушайте, капитан, мы тут с моей помощницей посовещались, и решили, что мы вам не рады. Мы были бы счастливы, если бы вы немедленно покинули мой… наш кабинет.

– Хорошо, – сказал он, и уже почти вышел.

– Слышь, – я свистнул, – Один вопросик к тебе есть.

– Да-да? – с готовностью ответил он.

– Чем ты заработал свое мизерное состояние?

– На чаевых, я же всю жизнь работаю официантом и обслуживаю гостей в ресторане на корабле.

– На каком таком корабле, – прищурилась Лидия.

– На круизных лайнерах.

– И что? У вас там бывают щенки?

– Щенки? Какие щенки? – он опять нервничал.

– Это такие маленькие детёныши собак. Вы содержите такое у себя на кухне круизного лайнера?

– Нет, конечно, зачем они там.

– Ну тогда и нечего тут стоять, ковры наши пачкать. А ну пошел отсюда!

Капитан выпрыгнул из кабинета и поспешно закрыл за собой дверь.

– Детектив, хотите кофе?

– Пожалуй. Вообще неплохо получается, у нас уже три дела в работе.

– Какой у вас план, Детектив?

– На следующей неделе, когда мы узнаем, по каким дням Больной ублюдок покупает пиво, я пойду и поговорю с ним. Прижучу его по полной. Так что Доктору Лаву скоро придется конкретно раскошелиться. Если завтра к нам не заявится очередной клиент, я схожу разведать обстановку в квартире Дохлого протухлячка.

– А когда вы займетесь этим никчемным делом?

– Я думаю, это может и подождать.

– Вы правда хотели бы трахнуть его жену?

– Я даже не видел ее.

– Вдруг она действительно хороша?

– Лидия, тебе пора за пивом.

Еще немного и начнет светать, но пока что ночь правит бал над этим городом. Чем ближе утро, тем холоднее, и тяжелый туман опускается на город, и прижимает меня к земле. Нет машин и людей, все мертво, и только я иду по черному языку этого города, окруженный каменными зубами его пасти. Я иду туда, прямо в самую глотку. Я знаю, что меня там ждет, и потому ничего не боюсь. Эта черная пасть заглатывает меня каждый день, а утром выплевывает обратно, как несвежий завтрак.

Кажется, что мой клиент протух, но на самом деле протух я, и протух уже давно. Доктор Лав, Официантик, сколько же их. Я зарабатываю на этих ослах деньги, я веду целых три расследования одновременно. Это хорошо для моего кошелька, и пусть неочевидно, но хорошо для того ублюдка, чье существование я оплачиваю лишь потому, что имел неосторожность поставить подпись на клочке туалетной бумаги, как-то связанном с его матерью-потаскухой. Потаскухой почище привокзальной овчарки.

Лидии стали сниться странные сны. Я не помню, чтобы она когда-нибудь прежде рассказывала о своих снах, хотя в тот момент, когда она появилась в моем офисе, я готов был поклясться, что она просыпается по ночам от кошмаров. Я не лезу в голову людям, я не задаю им вопросов. Они сами рассказывают мне все, если захотят. Это уже не тот голодный отощавший ребенок, что был раньше. Она взрослая девушка, которая мечтает о свиданиях с красивыми парнями. Ее щечки окуклились, носик вздернулся, а губы наполнились кровью. Пусть она не стала красавицей, но она стала очень хорошенькой. Черт возьми, почему я думаю о ней сейчас, почему меня заботят ее сны. Когда-то мне просто хотелось накормить ее и заставить хоть немножко поверить в то, что в жизни случается иногда и что-то хорошее. Тем не менее она до сих пор не захотела мне рассказать о своем прошлом. Ни разу. За эти два года ничего о семье, о том, что случилось с ней, и что привело ее на мой порог. Она почти наверняка считает, что мне нет до этого дела, но кем еще, в сущности, я могу интересоваться кроме нее. Разве я смогу попросить ее рассказать? Разве я смогу хотя бы попытаться ворваться в то самое личное, самое темное и потаённое, что есть в ее голове?

– Привет, Детектив! Как тебе пиво сегодня?

Мост, шлюхи, мои старые друзья. Конечно, я даже не заметил как дошел сюда. Я посмотрел наверх, но из-за тумана не смог разглядеть даже пролет чертова моста. Сырость. Я иду вдоль черной воды, а где-то вдали стоят корабли, лишь призрачные очертания и едва заметный свет маяка.

– Как дела? – говорю им, вместо приветствия и иду дальше.

Никому в этом городе нет дела до других, мы просто отмечаем сам факт существования другого, но и в мыслях нет погружаться в общение глубже простого приветствия.

Рита

Я подошел к двери и вставил ключ, замок не был заперт. Я толкнул дверь и она отворилась. В квартире горел свет. Нехороший знак, очень нехороший знак. Я постоял секунду в нерешительности, а потом решил, что мне уже, в сущности, все равно что меня там ждет. Я вхожу.

– Доброй ночи, Детектив.

Она встает с моего кресла и направляется ко мне. Если бы не ее шпильки, я мог бы заглянуть в ее глаза и узнать о ней все, но когда женщина настолько выше, не остается ничего другого, кроме как терпеть.

На ней длинное темно-серое платье и разрез сильно выше середины бедра. Она идет ко мне, а я вижу подвязки ее черных чулок. У нее потрясающая налитая грудь и соблазнительная ложбинка посередине. Она откидывает назад свои длинные черные слегка волнистые волосы, и только одна тонкая прядь остается на ее лице. Она на ходу снимает свою черную перчатку, и вероятно подаст мне руку. Когда эта женщина подойдет ко мне, мне не останется ничего другого, кроме как терпеть.

– Честно говоря, я представляла вас немного иначе, – говорит и подает мне ладонь с этими длинными тонкими пальцами и такими же длинными прямоугольными ногтями. Я чувствую ее духи. Она пахнет свежескошенной травой, она пахнет вином, апельсинами и шафраном. Она пахнет горьким шоколадом. Она пахнет сигарой и коньяком. Она пахнет женщиной. Мне не осталось ничего другого, кроме как терпеть и позволить этой женщине делать все, что она захочет. Я едва касаюсь ее руки, и терплю.

– Я надеюсь, не слишком перебрала с визитом в такой час? Я не хотела встречаться с вами в офисе.

– Понимаю, – говорю я, а сам ни черта не понимаю.

– Вы такой милый, – и улыбается.

– Кто вы?

– Оу, прошу прощения! Меня зовут Маргарита, Детектив. Однако, я совсем немножечко картавлю, поэтому мне самой не совсем удобно мое имя. Зовите меня просто Ритой, прошу вас.

– Хорошо, Рита. Так кто вы?

– Я вам сейчас все расскажу, Детектив. Могу я вас попросить после стольких часов ожидания все же предложить мне присесть?

– Конечно, присаживайтесь где вам удобно.

– Вы предложите мне что-нибудь выпить?

– Кажется, у меня что-то было, – а сам думаю, как же давно у меня ничего не было.

– Если вы предложите мне чего-нибудь крепкого, то пожалуйста добавьте лед.

У меня не было ни льда, ни крепкого. На всякий случай я открыл бар. В нем было несколько бутылок с водкой, коньяком, джином и разными сортами виски. Ночь становится интересной.

– Я правильно понимаю, что лед в холодильнике?

– Не знаю, Детектив, это же ваша квартира, – проворковала она и загадочно улыбнулась.

Конечно, в холодильнике оказалось ведерко со льдом, а в бюро уже притаились два массивных резных бокала из кристально прозрачного стекла.

– Включите, пожалуйста, какую-нибудь хорошую музыку. Я позволила себе просмотреть вашу коллекцию пластинок, там есть некоторые… – протягиваю ей бокал, – Благодарю вас, – принимает, – … очень интересные вещи.

– Могу я осведомиться что вы предпочитаете?

– Конечно, джаз, – промурчала она, и предложила выпить.

Тысячу лет я не пил пристойного джина. Знала ли она об этом, выставляя там все эти бутылки, среди которых джин оказался в самом центре? Стала бы такая женщина сама их расставлять? Скорее, это сделали за нее ручные гориллы, которые наверняка уже стоят снаружи у моей двери. Я думаю, они не очень переживают, что я могу навредить хозяйке, но они почти наверняка должны следить, чтобы нам никто не помешал. Я подумал, что человеку, который выставил такую коллекцию, нет нужды морочить голову лишний раз и спрашивать, что она предпочитает. Я должен был сделать этот выбор за нее, я должен был хотя бы сделать вид, что это все еще моя квартира, и я здесь хозяин, это я человек, который устанавливает, как оно будет дальше. Человек, который пришел к себе домой в гости, чтобы терпеть и позволять этой дамочке все.

– Некоторые считают звук саксофона чересчур маскулинным, но меня так расслабляет его тяжесть и разнообразие. Как вы считаете, Детектив?

Она захватила мое кресло. Раньше я иногда пылесосил его от крошек, и даже протирал от совсем уже вопиющих пятен. Больше не буду. Я буду терпеть, я это обещаю.

– Я считаю, что вам стоит перейти к делу.

– Почему вы не добавили «Рита» в конце? Попробуйте, это очень просто. Ваши слова зазвучат совершенно иначе, и я почти наверняка не смогу вам что-либо возразить.

– Рита, не хотите ли вы рассказать мне о цели вашего визита?

– Нет-нет, Детектив, – улыбнулась она, – Мое имя должно быть в конце предложения, иначе магия не сработает. Попробуйте еще раз, пожалуйста.

– Не хотите ли рассказать мне, чем я могу быть вам полезен, Рита?

– Чувствуете? Чувствуете, что все теперь иначе? Чувствуете, что мы теперь чуточку ближе? Вот именно теперь, когда мое имя прозвучало из ваших уст в самом конце фразы?

– Чувствую, – говорю, а сам и правда чувствую.

– Мне очень льстит, что вы сами предлагаете мне свою помощь, Детектив, – она встала, – Это за три мили выдает в вас настоящего мужчину, который может позаботиться о женщине, – подошла к окну, и обернулась, чтобы посмотреть на меня, – Редкое качество.

– Я рад, что наше общение вам приятно…

– А этого я не говорила! – запротестовала она, вновь обернувшись ко мне, затем улыбнулась, и добавила, – Пока, – и вновь посмотрела в окно.

– Кто вы и зачем я вам понадобился? – я поморщился от ужасной резкости своих слов. Я нервничаю. Нервничаю, потею, терплю и позволяю.

– Начинается дощь, – задумчиво протянула она, глядя как редкие капли воды стали припадать к моему стеклу. Я понял, что бесполезно спрашивать ее о чем бы то ни было, она расскажет мне все тогда, когда сочтет нужным. Стало спокойнее. Я сел на диван, и сделал глоток. Она сама скажет, сама, мне нужно лишь набраться терпения. Я перестал волноваться и потеть. Я набираюсь и терплю, и позволяю. Я сижу и я пью, я дышу. Этого достаточно.

– Знаете, эти капли напоминают мне о звездах на небе. Такие же маленькие и одинокие. Кажется, на небе точно не меньше миллиона звезд, но даже те, что сплетаются в созвездия выглядят одинокими и несчастными. Правда ведь?

– Правда.

– Эти капли такие же. Они могут слиться воедино, стать частью чего-то большего, они могут стать единой большой каплей, но она все равно останется такой же одинокой и несчастной.

– Как вы? – вдруг нашелся я. Она снова повернулась ко мне с этой своей улыбкой, посмотрела своими светло-серыми глазами, и вернулась в кресло. Не сводя с меня взгляда своих внимательных глаз, не моргая. Дьяволица. Закинула ногу на ногу, словно предоставляя мне из жалости возможность хотя бы взглядом коснуться этих ног. Я почувствовал, что теперь я терплю не один. Мы терпим вдвоем. Я и он. Вдвоем терпится лучше.

– Детектив, вам бывает одиноко?

– Скорее нет, чем да.

– Вы живете совсем один, ни с кем не общаетесь кроме вашей помощницы, и не чувствуете себя одиноким?

– К сожалению, Рита, я не могу впечатлить вас своими знаниями ВАШЕЙ частной жизни.

– Уверяю вас, Детектив, в ней нет ничего сколь-нибудь интересного. Я обычная безработная бездетная домохозяйка при своем богатом муже.

– Чем занимается ваш муж, Рита?

– Он официант на круизом лайнере.

– Зачем же вы лишаете его чувства собственного достоинства, Рита?

– Детектив, вы хотите, чтобы я была откровенна с вами до самого конца?

– Если вас не затруднит.

– Я очень хотела познакомиться с вами лично. Точнее, поскольку я пообещала вам быть откровенной до самого конца, я очень хотела, чтобы вы познакомились со мной.

– Зачем?

– Ну во-первых, я ведь не знаю, каких гадостей наговорил обо мне мой муж.

Она отложила бокал и встала. У двери лежала ее сумочка, из которой она достала сигарету и заправила в длинный мундштук.

– Ой, кажется, я забыла спички, вы сможете меня выручить, Детектив? – она стоит у двери, ожидая, что я принесу ей огонь, как Прометей. Я подумал, а что будет потом? Кто потом будет клевать мою печень? Те вороны, что я убежден, что стоят за дверью или такую вкуснятину она оставит для себя? Я должен встать, достать спички, послушно дойти до нее и дать ей прикурить. Я терплю. Я позволяю.

Теперь мы совсем неприлично близко, теперь между нами огонь, теперь между нами дым, и все вокруг окутано туманом. Туманом ее светло-серых глаз.

– Я бы очень не хотела, чтобы вы думали обо мне плохо, Детектив. Во-вторых, как я понимаю, вы хотели заняться со мной любовью? – я аж подавился.

– Это вам муж рассказал?

Она залилась смехом:

– Я вас умоляю! Мой муж не знает, что я знаю, что он приходил к вам. Он приложил все усилия, чтобы сохранить это в тайне. К сожалению, его усилий уже давно ни на что не хватает. Вы понимаете меня, Детектив?

– Немаловероятно. Тем не менее, – я проглотил ком в горле, – Я не говорил, что хочу заняться с вами любовью.

– Да? А как вы это сказали?

– Я спросил, смогу ли я вас трахнуть.

– Ну и как? Сможете? – она смотрит прямо в глаза и не моргает.

– Я еще не думал об этом как следует.

– Подумайте об этом прямо сейчас, Детектив. Я вас очень прошу. Взгляните на меня и скажите, что вы думаете?

– Я думаю, что смог бы.

Она рассмеялась, и изящно увильнув, зашла мне за спину:

– Пожалуйста, не задавайте никаких вопросов об этом деле, Детектив. В вашем комоде лежит очень тугой конверт. Вы его сразу увидите, я оставила на нем свой поцелуй для вас.

Она вновь появилась передо мной:

– Детектив, я перекупила у вас это дело. Теперь оно мое, и вам совершенно не чем беспокоиться. Вам не нужно ничего делать, вам даже не нужно говорить с моим мужем и объяснять ему свой отказ. Просто примите конверт с моим поцелуем на нем, эти бокалы и те несколько бутылок отменного алкоголя. Это все для вас. Я прошу вас, Детектив, давайте останемся друзьями.

Открылась дверь, за которой стояли два типа, о которых говорил никчемный ублюдок. На них были птичьи маски, а потом она взяла сумочку и просто ушла.

Она ушла, а терпение осталось.

Я постоял в задумчивости, а потом залпом осушил бокал, и стал разгрызать кубик льда, попавший мне в рот. Поставил стакан на тумбочку у двери. Осмотрел квартиру. Никого.

Я осторожно подошел к комоду, на котором стоял мой убогий пыльный телевизор, и открыл верхний ящик, громко хрустя льдом.

Там лежал тугой белый конверт, перевязанный бечевкой, на котором красовался черный отпечаток ее губ. Я не хотел прикасаться к конверту, и я лишь на мгновение подумал о том, чтобы коснуться ее губ. Я захлопнул комод.

В сущности, какое мне дело до потерянного чувства достоинства жалкого ублюдка. Я выключил проигрыватель и сел на диван. За окном шел настоящий ливень. Я представил, как прихожу завтра на работу вовремя, настолько вовремя, что некому пожелать мне доброго утра, и мне некому буркнуть «привет». Я делаю себе кофе и сажусь за стол. Некому подать мне папки с делами. Я просто сижу час за часом, наступает время обеда, дверь открывается без стука и входит Лидия:

– Что надо сказать? – спрашивает.

– Доброе утро, – говорю.

– Только у такого бесполезного дерьма вроде тебя сейчас может быть утро, – отвечает мне Лидия и швыряет в меня своим кардиганом, – На, повесь, и налей мне кофе.

Я иду делать ей кофе, а она садится за стол, и не понимает:

– Что-то я не понимаю, подожди-ка, – встает и проходит за мой стол, садится в мое кресло, – Ты раньше не мог сказать, что тут у тебя удобнее?

– Прости, кофе закончилось, – мямлю я, глядя как она взглядом указывает мне мое новое место.

– Что, кофе нет?

– Нет, – говорю, и смотрю в пол.

– А булочки есть?

– Нету, – шмыгаю носом.

– Без кофе и булочек ты мне не нужен, – говорит, и требует накормить сраных рыб.

Я очнулся ото сна. С каких пор мне стали сниться кошмары? Я должен что-то делать, я должен что-то решать. Я должен взять конверт и терпеть? Вдруг я должен буду жить с этим всегда. Какое мне в сущности дело до потерянного достоинства жалкого ублюдка? Рита пришла, чтобы забрать мое. Где же оно теперь? Она положит его к достоинству своего мужа? Много ли там уже лежит достоинств других мужчин? Может быть, там есть и женские достоинства? Нет ли среди той кучи чувств собственного достоинства заодно и чувства собственного достоинства Лидии? Она была согласна на любую работу, но она не пошла к мосту. Клянусь, в таком виде, ее и там не приняли бы. Вдруг, она все же была там, но ее не взяли на работу даже дешевой шлюхой. Моя девочка, она же лучше любой из них, как они могли так поступить с ней, как они могли ее не взять. Лидия не шлюха, но если бы она захотела, то вне всякого сомнения, стала бы самой лучшей из них. Она умела бы позаботиться о своем клиенте, как никто другой. Ей платили бы только чтобы хотя бы поговорить с ней. Кажется, я должен раздеться, разложить диван и лечь спать, как нормальный человек. Кажется, я не должен думать о Лидии. Кажется, я не должен думать какая классная из нее вышла бы шлюха. Кажется, я должен принять конверт. Кажется, я не должен искать ни чьи достоинства. Кажется, я должен терпеть.

Мне кажется или все это на самом деле? Кажется, я подумаю об этом завтра.

Сон

– Доброе утро.

– Привет.

Все кажется таким нормальным. Теперь все кажется.

– Будете кофе?

– Пива не осталось?

– Вы вчера все выпили.

– Это печаль, давай кофе.

Не кажется, это не кажется, все нормально, все как прежде, убеждай себя, убеждай.

– Что у нас на сегодня, Лидия?

– Вы не поверите!

– Что случилось?

– Мне опять приснилось продолжение сна!

– Это очень странно, Лидия. Я никогда не слышал о таком прежде, – я должен проявить к ней искренний интерес.

– Это потрясающе! Вам интересно, что было дальше? Рассказать вам?

– Конечно, – я не буду изображать великую деятельность, и не буду гладить сраных рыб, я закурю, буду пить пиво и внимательно слушать мою девочку. Я буду пить кофе, ведь все пиво я выпил вчера.

– В общем, я приоткрыла дверь того парня, и почувствовала нехороший воздух внутри каюты. Он был такой тяжелый, теплый, затхлый. Мои щенки начали рычать, а я хотела разглядеть что-нибудь внутри, но там была абсолютная темнота, а потом она вдруг стала надвигаться на меня, я отскочила от двери, и темнота начала сиять сквозь приоткрытую дверь. Собаки стали рычать и шипеть, лаять туда, внутрь, словно пытаясь загнать обратно. Этот запах из каюты стал невыносимо тяжелым, щенки лают, я прячусь за ними, я боюсь за них, я не хочу, чтобы они шли туда, я так боюсь потерять их и остаться одной, но страх парализует меня, я не в состоянии сделать хоть что-нибудь, я только стою и держу на вытянутых руках вилку и нож. Вдруг я почувствовала, что запах разряжается, теряет густоту и плотность, водянится. Сияние стало ослабевать, словно мои щеночки смогли запугать это страшное и злое, они загнали это обратно в каюту, и тогда я вышла из оцепенения, рванулась вперед и захлопнула дверь. Щенки сразу же успокоились.

– Что это было, Лидия?

– Я не знаю, просто какая-то темнота. Отвратительная и злая. Она хотела навредить нам, она хотела навредить мне и моим щенкам, но они запугали ее загнали внутрь.

– На этом сон закончился?

– Нет, я решила, что если творится что-то неладное, мне стоит зайти к себе, и надеть что-то поудобнее платья и туфель. Я вспомнила, что у меня был в чемодане перочинный нож. Мы пошли с щенками дальше по коридору, и когда я вошла, внутри горел свет. Я не помню, оставался ли он, когда я уходила на обед, но теперь он горел, и мне стало немного легче. Щенки оставались в коридоре, я предлагала им войти, и пыталась заманить, но они только смотрели на меня, игрались друг с другом, но не заходили в каюту. Я подумала, что если бы они вышли, и я бы закрыла дверь, то уже вряд ли нашла бы в себе силы снова выйти туда.

– Они остались, чтобы прикрыть твой тыл?

– Я думаю, да. Они оберегали меня, еще совсем малыши, но такие бесстрашные. Я нашла в чемодане спортивные брюки, теннисные туфли и рубашку, начала снимать с себя платье, но поняла, что не могу раздеться при щенках, и тогда я прижалась к стене, переоделась и стала искать перочинный нож. Вдруг мне вновь стало тревожно, а щенки стали беспокойными. Мне казалось, они ждут когда же я поскорее выйду. Наконец-то я нашла нож, и задумалась, стоит ли его раскрыть. Решила, что все-таки стоит, и только раскрыв, вышла из каюты. Я закрыла дверь, чтобы плохое не проникло внутрь. А потом я сказала моим малышам, что нам нужно убираться отсюда поскорее, и они поспешили вслед за мной. Я пошла по темному коридору вперед, к выходу, сквозь островки света от настенных ламп. Тогда я проснулась.

– Сегодня оборвалось не так резко.

– Я проснулась с ощущением того, что я во всеоружии, что я готова ко всему, что я со всем справлюсь, потому что у меня есть нож и мои собачки, которые защитят меня от этого злого и нехорошего, что прячется по темным углам. Она защитят меня, а я буду защищать их.

– Хороший сон.

– Скорее, хорошая серия, а сон-то ведь тревожный.

– Если так пойдет дальше, ты там всех победишь, ведь у тебя есть щенки и самый настоящий нож, – подбодрил я.

– Так-то оно так, – вздохнула Лидия, – Только меня не покидает ощущение, что впереди мне ничего не светит, кроме ужасных испытаний. Когда я думаю об этом, то не хочу ложиться спать. Мне страшно.

Неожиданно для себя, я встал, подошел к ней и прижал рукой к себе, она уткнулась лицом в мой живот.

– Что бы там ни было, это всего лишь сон. Просто сон, и ничего больше. Настанет утро, и все пройдет.

– Да? – она оторвалась от моего живота и посмотрела наверх, прямо в мои глаза – своими, полными надежды.

– Конечно, какие могут быть варианты?

– Может, это закончится? Что, если я начну пить успокоительные?

– Если чувствуешь тревогу, то это не самое плохое решение.

– Я чувствую ужасную тревогу.

Я хотел отпустить ее, но она она схватилась пальцами за мой ремень.

– Лидия…

– Что мне делать, Детектив?

Я мягко убрал ее руки, и отошел.

– Во-первых, возьми себя в руки, и вспомни это чувство, что тебе все по силам. У тебя есть нож, у тебя есть щенки, и в коридоре все еще горит свет. Все будет хорошо, – вдруг я начал злиться, – И вообще, перестань морочить мне голову всякой ерундой, ты уже не маленькая, барабашки под кроватью больше не живут. Найди себе парня, напейся и займись в кой-то веки сексом. Еще можешь попробовать легких наркотиков, сделать каре и записаться в книжный клуб. Все лучше, чем помереть как дура на каком-то сраном корабле. Сделай мне кофе!

– Вы только что пили, – обиделась она.

– А я еще хочу! – сказал я, как отрезал. Как пристрелил. И сел. И сразу встал, накинул плащ и вышел прочь.

На самом деле не так уж и прочь я вышел. «Прочь» – это когда уходят неведомо куда, в закат, а я решил прогуляться до квартиры Дохлого протухлячка. Меньше всего мне хотелось погрязнуть в делах и сделать свою жизнь еще хуже. Я даже думать не буду о деле Жалкого ублюдка, гори оно огнем, а что делать с конвертом я решу позже. Уже через пару дней я раскрою дело Больного ублюдка, и стрясу с Доктора Лава свой процент. Дела шли в целом неплохо, оставалось лишь разобраться с вонючим мертвым стариком.

По адресу его проживания меня встретила новая крепкая дверь. Не похоже было, что пьяные соседи во время драки смогли бы снести ее. По пути сюда мне пришлось пройти несколько кварталов с однотипными частными домами, и на веранде одного из них я увидел девушку, которая грустно смотрела в окно. Кажется, она даже обратила на меня внимание, проводила взглядом. В пригороде я чужак, и ее взгляд был лишним напоминанием этому.

На табличке с адресом значилось: ул. Кленовая, 26. Найти проще простого – единственная многоэтажная постройка в округе.

Я постучался в дверь.

– Кто там?

– Послушайте, я детектив, занимаюсь делом протухшего деда.

– Уходите, мы вам не рады!

– Я понимаю, и благодарю за честность, но мне хотелось бы попасть внутрь.

– У нас нет протухших дедов, мы сами по себе, теперь это наша квартира!

– Знаете ли вы, как мучается этот человек?

– Мертвечина – не человек.

– Тем не менее, мучается как настоящий.

– Мы безразличны к его беде.

– Это заметно.

– Ну так уходите.

– Я ухожу, так и быть.

– Вы не уходите.

– Ухожу-ухожу.

– Вы стоите и даже не двигаетесь.

– Хотите, я и дышать перестану? – говорю.

– Спасибо, но мы больше не хотим мертвецов.

– Так ведь я даже не внутри!

– И никогда не будете. Уходите, пожалуйста.

– Я должен выяснить, когда умер жалкий старик.

– Мы сделали ремонт, и выкинули все его вещи.

– Вы напрасно так сделали.

– Нам эта квартира досталась по замечательной цене.

– Я догадываюсь, – говорю.

– Забирайте ваши догадки и уходите.

– Быть может, у вас осталась какая-нибудь коробочка с его вещами?

– Осталась, но мы вам не отдадим.

– Почему?

– Тут какие-то медальки, их можно продать.

– Много ли вас там?

– А вас?

– Я один.

– А нас много. Уходите, Детектив.

– Можно мне хотя бы взглянуть на медальки дохлого старика?

– Мы уже пообещали самим себе, что не откроем вас, Детектив.

– Не надо открывать меня, откройте дверь.

– Мы оговорились.

– Вы один и у вас шизофрения?

– Нас много!

– И все шизофреники?

– Мы просим вас уйти.

– Я должен выяснить, когда умер старик.

– Выясняйте.

– Мне нужно попасть внутрь.

– Мы не откроем.

– Как же мне тогда узнать дату его смерти?

– Он умер пятого марта.

– Откуда вы знаете?

– Детектив, вы хотели узнать – вы узнали. Уходите.

– Вы просто говорите мне то, что я хочу услышать?

– А вы правда хотели услышать про пятое марта?

– Нет.

– А что тогда?

– Я хотел бы услышать, что меня кто-то любит и не видит жизни без меня.

– Мы любим вас, Детектив, и жизни без вас не видим. Уходите.

– Так что насчет пятого марта?

– Это чистая правда.

– Мне нужны доказательства.

– У вас есть дата, придумайте доказательства сами.

– Но он точно умер пятого марта?

– Вне всякого сомнения, Детектив. Уходите.

– Есть ли у меня шанс, что если я наберусь терпения, то вы все же впустите меня.

– У вас нет шансов, детектив. Уходите.

– Я обещал вонючему старику.

– Он окочурился пятого марта. Уходите.

– Вы мне врете?

– Скорее нет, чем да.

– Вы мне врете, я чувствую.

– Уходите, Детектив.

– А если я буду караулить вас у двери?

– Мы никуда не выходим, Детектив.

– Вам же нужно хотя бы покупать еду.

– У нас есть сайра и другие вкусные консервы. Уходите.

– Есть мнение, что вы мне не рады.

– Это так, Детектив. Уходите.

– Вы меня почти убедили.

– Так вы уходите?

– Еще пока нет.

– Уходите, Детектив.

– Я очень скоро пойду. Откуда вы знаете про пятое марта?

– Уходите, Детектив.

– Вас там заело, что ли?

– Уходите, Детектив.

– Вы правда дразнитесь?

– Уходите, Детектив.

– Мне уйти?

– Уходите, Детектив.

– Мне уходить?

– Уходите, Детектив.

– Я уйду, но очень скоро вернусь, и вышибу эту чертову дверь.

– Уходите, Детектив.

– Так и знайте!

– Уходите, Детектив.

– Я прижучу вас по полной, слышите?

– Уходите, Детектив.

– Я требую, чтобы последнее слово осталось за мной.

– Уходите, Детектив.

– Очень вас прошу.

– Уходите, Детектив.

– У вас нет сердца.

– Уходите, Детектив.

Я расплакался и ушел, а они остались. Пятое марта. Отличный результат, оставалось только натянуть сову на глобус. Жаль, что это придумал не я.

Я вернулся в офис. На улице лило как из ведра, и я промок до последней нитки. Лидия уже ушла, оставив пиво на столе. Оно было теплым, именно поэтому я решил купить холодильник.

Шекспир

– Доброе утро.

– Привет.

– Кофе?

– А пива нет?

– А вы вчера все выпили.

– Тогда кофе.

– Вам рассказать?

– Сперва подшей, пожалуйста, новые данные в Дело Дохлого протухлячка.

– У вас появились зацепки? – в ее глазах блеснул азарт.

– Старик поставил лыжи в угол пятого марта.

– Как вы это узнали? – Лидия была в полном восхищении.

– Мне об этом рассказал шизофреник, который занял его квартиру. Он притворяется цыганским табором.

– Но как он узнал?

– Нагадал, наверное. Неважно, подшей это. Подшей, а потом…

Я не успел договорить, в дверь постучали.

– Войдите, – говорю.

В дверь постучали снова.

– Войдите, говорю! – говорю.

Вошел какой-то тип.

– Здравствуйте, это вы детектив?

– О, да, – говорю.

– Очень рад, а я писатель. Вы должны мне помочь.

– Уж прямо так и должен? – подмигнул я Лидии.

– Я обещаю вам шикарные роялти.

– Я предпочитаю наличные.

– Вы не поняли, это отчисления.

– Я предпочитаю начисления, господин Писатель.

– Я Фантомный Писатель!

– Вы какой-то призрак или что?

– Нет, я пишу, а издают другие. Можете называть меня Шекспиром.

– Вы пишете так же дерьмово, как изъясняетесь? Ведь почти наверняка, а?

– Я сделаю вас очень обеспеченным человеком, Детектив, – пообещал этот хрен.

– Смогу ли я позволить себе что-нибудь действительно дорогое?

– Приведите пример.

– Например, увести жену у официанта с круизного лайнера?

– Почти наверняка.

– Вы его недооцениваете, он очень, очень, ОЧЕНЬ обеспеченный тип.

– Я думаю, что когда вы разбогатеете благодаря мне, вам не понадобится такая дешевка, как его жена.

– Она – это лучшее, что я видел в жизни.

– Потому что вы нищий, Детектив. Вы нищий и несчастный, что вообще вы могли видеть в своей жизни, кроме этой конуры? Это ли ваша секретарша?

– Я помощница, вообще-то, – обиделась Лидия.

– Оно и немудрено, что вы после работы на всякую хрень заглядываетесь, Детектив. Вы сможете позволить себе действительно дорогие игрушки.

– Смогу ли я купить за деньги чувство собственного достоинства?

– Вне всякого сомнения, Детектив.

– Я бы хотел купить три: для себя, для нее и для того официанта.

– Вы очень щедрый человек, Детектив, очень щедрый и великодушный, но несчастный и немного тупой.

– Откуда вы столько обо мне знаете, Шекспир?

– Я Писатель, я знаток душ, я мастер слова и психологических штучек-дрючек.

– Что вы пишете?

– Я пишу потрясающие неоконченные пьесы, романы и иногда – повести.

– Тоже неоконченные?

– А то как же.

– Потому что вы никчемный ублюдок?

– Нет, это потому что у меня такой стиль, Детектив.

– Я подумал, что это потому, что вы просто не в состоянии взяться за что-нибудь, и довести дело до конца. Обычно так поступают обычные типы вроде вас.

– Я выкуплю ваше чувство собственного достоинства, Детектив, и заставлю вас целовать мои колени за то, что сделал вас богачом.

– Если вы сделаете меня богачом, Шекспир, то я отрежу ваши колени, сделаю из них две костлявые сиськи и буду целовать каждый день перед сном.

– Вы затейник, Детектив.

– А вы интриган. Излагайте, что у вас там.

– Нет-нет, что вы. «Излагайте!» – передразнил Писатель, – Я вам что, актер? Артист разговорного жанра? Наконец, я вам что, какая-нибудь, что ли, телефонистка? Изучайте!

Говнюк швырнул мне на стол стопку белоснежных листов, исписанных рукой самого Писателя.

– Это чего? – говорю.

– Это суть моего дела… – он помедлил, – Прошу прощения, это РУКОПИСЬ с сутью моего дела.

– Это все писатели так решают вопросы?

– Нет, – говорит, – Это я их так решаю, – а сам напоминает кого-то.

– Что же мне делать, когда я ознакомлюсь с вашей рукописью?

– Вам нужно будет отправить мне рецензию письмом. Адрес будет в рукописи. Я вам отвечу, и так у нас с вами получится переписка с детективным сюжетом.

– Вы совсем обленились, Писатель.

– Я вас уверяю, они это скушают и попросят добавки с деепричастными оборотами.

– Мне кажется, настоящий писатель никогда бы не сказал «скушают».

– Вам кажется, Детектив. Кажется, вам и самому кажется, что вам постоянно все кажется?

– Как вы узнали?

– Не мешайте, я работаю над персонажем. Детектив, которому постоянно все кажется, он что-то подозревает, он постоянно все подозревает. Нет! Он постоянно ВСЕХ подозревает. А может быть, ему это лишь кажется. Черт, это гениально!

– Послушайте, – говорю.

– Я ушел, – говорит.

И ушел, а рукопись осталась.

Я спросил Лидию, что нам теперь делать с этим говном.

– Детектив, у меня есть потрясающая идея! Давайте мы подошьем рукопись в папку, и у нас получится самое настоящее Дело.

– Хорошая идея, Лидия. Нужно хорошее красивое название.

– Дело Фантомного писателя, как вам?

– Давай напишем так: «Дело Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие…»

– Прямо так, с многоточием?

– Да, чтобы загадочно.

– Класс! – просияла Лидия и принялась за дело.

– Мне пора караулить Больного ублюдка в очереди за пивом, – напомнила мне она, пока я задумался над всеми этими делами и в задумчивости слишком увлекся глажкой сраных рыб.

– Да, иди.

– Но я не рассказала вам новую серию.

– Будет лучше, если завтра расскажешь сразу две.

– Вам уже надоело?

– Да почти нет, – неумело соврал я.

– После того, как мы двинулись со щенками дальше по коридору, начали происходить дикие вещи!

– Иди за пивом, Лидия.

– Я потеряла руки!

– Лидия, твою мать!

– Может быть, я расскажу, когда принесу пиво?

– Я буду занят Делом Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие…

– Я подшила вообще все наши дела. Правда, мы так и не придумали название делу того жалкого ублюдка.

– Убери его в архив, детка.

– Но как же название?

– Обойдется, – сказал я, разозлился, и плюнул рыбам в глаз.

– Ну, я пойду? – говорит, а сама стоит близко-близко.

– Уходи, я не стану к тебе поворачиваться, чтобы между нами не возникло каких-нибудь сцен платонических чувств, на тонкой грани того, что называется любовью и потрахушками на работе.

– Я любила вас раньше, Детектив. Это прошло.

– И что осталось взамен?

– Это вы узнаете в следующей серии…

Я резко обернулся, но в кабинете уже никого не было.

Дело Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие…

Я помню день, когда это началось.

Покончив с обедом, покурив, выпив кофе и стакан воды, я вышел на прогулку, чтобы перейдя через дорогу, и разойдясь на переходе со множеством самых различных людей, не испытывая и тени сомнения, подняться по величественной гранитной лестнице Центральной библиотеки, что находилась в самом сердце города, и безусловно, являла собой не только величавый памятник архитектуры старого стиля, но и самую что ни на есть истинную достопримечательность, хранившую, хранящую и сохранившую в себе все то, за что не только я, но и многие другие поколения людей, которые были здесь до меня, любили в этом городе, и в частности, в этом его великолепном уединенном уголке.

Войдя в огромный, просторный, светлый, уставленный столами, и покрываемый с тылов надежными белоснежными колоннами, под узорчатым сводом потолка, который не был преградой для Солнца, зал, я, по своему обыкновению, направился легкой походкой к искусно убранной резьбой деревянной стойке, за которой стояла, эдак подбоченившись, смуглая пожилая седая женщина в очках, чей внешний вид, безусловно, хоть и выдавал в ней потомственную интеллектуалку, но тем не менее не сулил ровным счетом ничего хорошего для тех, кто соизволит нарушить негласные правила этого прекрасного здания, служившего веками домом для многих тысяч книг, научных трудов, романов, энциклопедий, сказок, пособий для самоучек, детективов, пьес, поэм, сонетов, очерков, статей, вырезок, заметок, былин, журналов, газет, подшивок и нескольких неоконченных, впрочем, сценариев каких-то неудавшихся мастеров родного слова и языка.

– Доброго дня! Вы сегодня прекрасно выглядите, – я поприветствовал даму первым.

– Здравствуйте, – поспешила ответить она, – Что изволите почитать сегодня?

– А знаете, – простецки начал я, словно мы уже давно были с ней добрыми друзьями, – Я вот подумал, а не перечитать ли мне Достоевского? Что вы на это думаете?

– Молодой человек, это прекрасный, прекрасный выбор! Я очень рада, что в нашей скромной библиотеке появился такой изысканный и тонкий, настолько остро ощущающий весь этот мир вокруг читатель, – поспешила она ответить мне в своей подчеркнуто интеллигентной манере.

– Дело в том, – продолжал я, – Что я ищу идею для своей новой книги. Где же еще черпать вдохновение, чтобы творить изысканнейш

– Вот пиво, Детектив, – Лидия выложила на стол все добро, прервав тем самым самым невероятно беспардонным, таким неожиданным, и нисколько неприятным, и слегка быть может даже вздорным, или, если сказать точнее, даже вздорным чересчур образом.

– Лидия, ты ведь уходишь домой?

– Да, уже поздно. Я устала.

– Бедняжка.

– Хотите попросить меня задержаться и рассказать мой сон?

– Нет, Лидия. Я тебя очень прошу взять Дело Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие… на дом. Ознакомься, пожалуйста.

– А как же вы?

– Я не беру дела на дом, Лидия.

– А как же я?

– Ты одинокая, и по всей видимости, девственница, тебе все равно нечем заняться дома. Ознакомься, пожалуйста, с Делом Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие…

– А вы уже ознакомились?

– Лидия, я больше не могу читать это говно! – я расплакался.

Она обошла стол, и обняла меня сзади.

– Я больше не могу, Лидия. Он не писатель, он сеятель говна, и он хочет, чтобы мы все кушали это, Господи, Лидия!

Я развернулся в кресле, обхватил руками талию и уткнулся ей в лицо, продолжая плакать.

– Тише-тише, я рядом, я с вами.

– Я больше не могу, Лидия.

– Давайте я возьму Дело Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие… домой, я ознакомлюсь с ним, и утром предоставлю вам сухую выжимку?

– Да, Лидия, я умоляю тебя! – я продолжал заливать слезами ее живот.

– Вы должны быть сильным, Детектив. Я прошу вас, будьте сильным, иначе мы пропадем.

– Да, да, да, – бесцельно повторял я.

– Вам еще нужно поработать с пивами.

– Я постараюсь, Лидия.

– Обещайте мне.

– Я обещаю тебе, Лидия.

– Все будет хорошо.

– Спасибо тебе, Лидия, – я наконец смог отлипнуть от ее блузки, на которой осталось мокрое пятно.

– Я вижу, вам нужно побыть одному.

– Никто не понимает меня так, как ты, Лидия.

– Ну, я пойду? – улыбнулась она.

– Иди, – сказал я, с тяжестью отпуская ее.

– Вы же не станете целовать меня на прощанье?

– Лидия, прошу тебя…

Стоило мне протереть глаза от слез, как кабинет уж был пуст. Не было Лидии, не было Дела Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие… Остались только сраные рыбы и пиво. Я хищно сощурился. Идеально.

Привет

– Доброе утро.

– Привет.

– Кофе?

– А пива нет?

– Вы вчера уработали его до конца.

– Я пойду, по своему обыкновению, эдак подбоченившись, поглажу сраных рыб, пока ты наливаешь кофе.

– А их нет.

– Кого нет?

– Нет сраных рыб.

– Я не понял, Лидия, – не понял я, глядя на пустой аквариум, – А почему нет сраных рыб?

– Кто-то их съел с пивом, Детектив, – грустно заключила Лидия.

– Кто мог возжелать наших сраных мокрых рыб, Лидия?

– Я не знаю, Детектив. Хотите, мы расследуем это дело? Я заведу папку с Делом Сраных Рыб.

– Нет никаких «мы», детка. Ты живешь в самом жестоком городе самого жестокого мира на свете. Дерьмо случается, детка, на каждом шагу. Мы не можем распаляться на сраных рыб, когда столько людей ждут нашей помощи. Есть улики?

– В мусорном ведре лежат их сраные кости.

– Обведи их мелом, Лидия. Сраные рыбы уже в прошлом, детка. Мы должны двигаться дальше. Расскажи мне, что мы будем делать сегодня, Лидия?

– У вас сегодня довольно насыщенный день, Детектив.

– А почему это у меня одного?

– Потому что никаких «нас» нет, Детектив.

– Лидия, – говорю.

– Что такое?

– Я не чувствую чувства собственного достоинства. Чертова стерва обобрала меня! Как я хочу сейчас отблагодарить ее ноги за это тысячей поцелуев среди лепестков диких орхидей,

– Что с вами, Детектив? – забеспокоилась Лидия и привстала с моего кресла.

– Лидия, почему ты сидишь на моем кресле? – ужаснулся я.

– Потому что оно мое, Детектив.

– Как ты можешь так обращаться со мной, ведь у тебя самой нет чувства собственного достоинства? Мы же одинаково ничтожественны!

– Вы путаете, Детектив. По пути к вам я прошла столько дерьма, сколько вы до конца жизни не увидите. Мое чувство собственного достоинства незыблемо, а вот у вас – большие проблемы.

– Я знаю, великолепная стерва стащила его у меня. Господи, пустите меня, жениться на ней буду! Я буду жениться на ней каждый день, буду брать ее в жены, буду брать ее в постели, я буду хорошим мужем!

– Вы деградируете на глазах, Детектив.

– Слезь с моего кресла, пока не поздно. Я прошу тебя, я умоляю, Лидия.

– Это мое кресло, Детектив.

– Ах ты, стерва! Я убью тебя!

– Доброе утро.

– Привет.

– Кофе?

– А пива нет?

– Пива нет, и больше не будет!

– Почему, Лидия?

– Потому что у вас вчера была белая горячка, вы алкоголик и дегенерат, я не собираюсь участвовать в этом. Мне пришлось купить новых сраных рыб, потому что вы съели наших старых сраных рыб. Вы знаете, какая это редкая порода? Да я весь город обегала!

– Подожди, детка!

– Приведите себя в порядок, и займитесь Делом Больного Ублюдка, у нас достаточно статистики, мы знаем, когда, где, у кого, сколько, во сколько и какого пива он покупает. Прекратите выдумывать глупые отговорки, и займитесь, наконец, делом, иначе вы сдохнете от голода.

– А ты?

– А я просто найду себе другую работу!

– Я это не предусмотрел.

– Потому что вы превратились в старого пивного алкоголика, у вас повис живот и давно не стоит даже на шлюх под мостом.

– Лидия! Ты говоришь ужасные вещи!

– Вы мне надоели, Детектив.

– Подожди, детка, у меня опять белая горячка?

– Немаловероятно, Детектив.

– Это подряд или с перерывами?

– Вы только посмотрите на него!

– Сколько же это еще будет продолжаться?

– Пока вы не перестанете пить и пожирать наших сраных рыб.

– Я съел их всего один раз.

– Вы съели уже четыре комплекта!

– Господи, я не помню этого!

В кабинет вошла Маргарита со своими новыми друзьями – толстым и низким и необычайно обычным. Оба в птичьих масках.

– Я буду ждать вас в клубе «Эсхил, Софокл и Еврипид», Детектив.

Она сразу же развернулась, чтобы уйти.

– Я их знаю! – кричу я им вслед, – Это древнегреческие комедиографы или типа того, – говорю, а язык заплетается.

– Да нет, – небрежно бросает она мне, даже не оборачиваясь, – Просто клуб содержат три старых педераста из Афин.

– Лидия! Лидия, что происходит? – говорю, а в кабинете никого нет.

– Доброе утро.

– Привет.

– Кофе?

– А пива нет?

– Пива давно нет.

– А сраных рыб?

– Я перестала их подкупать две недели назад.

– Что же мне делать, Лидия. Это какой-то дурдом.

– Это не дурдом, Детектив. Это запой.

– Как мне перестать запивать, Лидия?

– Проклятая стерва подарила вам отравленный алкоголь.

– Все эти великолепные бутылочки отравлены?

– Каждая.

– Но она тоже пила! Я сам наливал ей!

– Что ей будет с собственного яда?

– Ты думаешь, она змея, да? Такая изящная, да? Такая гибкая, хладнокровная сука с длинным-длинным языком, такая…

– Прекратите фонтанировать фантазиями, Детектив. Застегнитесь.

– Лидия, ты должна мне помочь! Лидия!

– Как-нибудь в другой раз, Детектив. Мне пора на собеседование! Чао!

– Доброе утро.

– Привет.

– Кофе нет.

– Я его съел?

– К вам возвращается память?

– Нет, это я дедуктически вычислил.

– Это блестяще, Детектив. С понедельника вас выселяют за неуплату.

– Куда же мы пойдем, Лидия?

– Я пойду на новую работу.

– Я тебя подловил! Ты должна была сказать, что никаких «мы» нет, а ты не сказала!

– Вам нужно быть готовым к тому, что с моим уходом я не буду делать очень многих вещей.

– Например?

– Желать вам доброго утра, наливать кофе, шить дела, кормить и покупать сраных рыб с пивом, ну и наконец, я больше не буду вас любить, в вас нуждаться, от вас зависеть и радовать вас по утрам двумя яркими солнцами своих зеленых глаз!

– Откуда ты знаешь?!

– Вычислила дедуктически, бля!

– Ты издеваешься надо мной, Лидия. Ты должна помочь мне!

– Прекратите пить из сраных бутылок проклятой стервы!

– Ты должна прийти ко мне и все их выкинуть, Лидия.

– С вашим мусором разбирайтесь сами, Детектив.

– Я умоляю тебя, Лидия!

– Нет.

– Тогда я убью тебя!

– Доброе утро.

– Привет.

– На сколько вас еще хватит, Детектив?

– Там осталась еще одна бутылка, детка, всего одна. Туго идет.

– Сегодня мой последний день. Ваш, кстати, тоже. Утром вам будет некуда прийти.

– Куда ты уходишь, Лидия?

– Я не хочу, чтобы вы знали.

– Я не смогу без тебя, Лидия.

– Я рада, что вы знаете.

– Я убью себя.

– Я обведу вас мелом, и буду жить дальше, Детектив.

Привет.

Под мостом

Прием-прием, Золотой на связи! Чувак, я полностью согласен с тобой! Люди – это полный мрак. Ты думаешь тебе что, хуже всех, когда внутри тебя поселилась толпа идиотов? Я вообще мост, чувак! Они построили мост, и назвали его Золотым, они прикалываются, что ли? Мало того, что во мне ни грамма золота, так вы хоть покрасили бы меня желтым. Я полностью, от и до серый, чувак!

Они построили мост с высоченными опорами, и установили сверху лампы, чтобы меня видели эти тупорылые пилоты. Это в городе, где туман 24/7. Они построили серый мост на фоне серого моря в городе, где 24/7 туман, и назвали его Золотым. Ты чего от них ждешь? Мной занимались архитекторы, инженеры – это, между прочим, считается, что не самые конченные из людей, чего ты ждешь от престарелой домохозяйки и ее никчемной дочурки, которая строчит бумажные письма!

Они поставили лампы, но сэкономили бюджет, поэтому в туман этих ламп не видно. Почему маяк в тумане видно, а меня нет? Они тупые, чувак, они все тупые. Я не видал ни одного хоть сколько-нибудь нормального за все время, а это во мне даже никто не живет!

Я тебе больше скажу, чувак. Они построили огромный мост, по которому нельзя ходить! По мне могут ездить огромные грузовики, которые портят асфальт, но люди сами себе запретили по мне ходить! Ты думаешь, они боятся, что я их не выдержу? Или их тупых разговоров? Нет! Они боятся, что долбаные кретины будут прыгать с меня вниз, чтобы убить себя к чертям.

Иной раз подходит турист, думает: «Дай-ка я пройдусь вон на тот симпатичный остров вдали!» Хрен там был, чувак! Он подходит, видит табличку, что пешеходным сюда нельзя, и расстраивается. Он расстраивается, что сам себе запретил по мне ходить. Он мегатупой, чувак, и они все такие.

Чувак, они тут столько всего понаделали, чтобы не было аварий, чтобы даже самый конченный кретин, который впервые сел за руль, не смог бы погибнуть в автокатастрофе. И что ты думаешь? Бинго! Они все равно умудряются разбиться насмерть. Знаешь, как это называется? Это называется «защита от дурака». Можно ли назвать умником того, кто неосознанно нашел способ это обойти?

Окей, вот тебе еще пример, чувак. Во мне никто не живет, но подо мной находится шлюший рай. Я не знаю, чем уж я это заслужил, но факт остается фактом – во мне никто не живет, но подо мной роятся и ползают проститутки. Ты знал, почему они работают здесь? Короче, такая тема, что люди любят шпарить сами себя, ну это уже понятно. Люди любят шпарить сами себя и платить за это деньги. Люди любят шпарить самих себя, платить за это деньги и получать за это деньги. Все люди это любят и все люди это знают. Паси фишку, чувак! При всем при этом люди считают, что шпарить себя и обмениваться деньгами – это незаконно. Они сами это решили.

Вдумайся: они решили, что шпарить друг друга и обмениваться деньгами это нормально, если по отдельности, и противозаконно, если это происходит одновременно. Ты можешь понять, в чем проблема шпариться и обмениваться деньгами одновременно, если это можно по отдельности? Это не я им запретил, это не ты им запретил, они сами себе запретили то, что сами же любят, и чем занимаются с завидной регулярностью.

Ты думаешь, это все?

Короче, из-за того, что это типа незаконно, они не могут шпариться и обмениваться деньгами где попало, и поэтому типа скрываются тут под мостом. Все бы ничего, но есть люди, которых люди типа назначили следить за незаконными делишками, но эти, которых назначили, они сами любят шпариться и обмениваться деньгами. Все знают, что здесь тусуются шлюхи, и если бы те, которых назначили следить за незаконными делишками, не знали об этом, я бы просто сказал, что они тупые, но они – внимание! – делают вид, что не знают этого, то есть как бы только притворяются тупыми, чтобы что? Чтобы шпариться и обмениваться деньгами! Что сами же считают незаконным. Как тебе такое, чувак?

Когда я думаю обо всем этом, складывается ощущение, что ты там на своей Кленовой просто зажрался! Не можешь вытерпеть всего лишь двух людей, предметы им дуплицируешь, пытаешься вразумить… Забей! Они этого никогда не оценят, им насрать. Да ты просто вдумайся, каково мне терпеть все то, что изо дня в день терплю я, Золотой мост, от и до будучи серым!

В этом месяце у нас новая блажь. Мало того, что шлюхи, теперь здесь днями напролет валяется один идиот. Раньше он всегда проходил мимо: в обед туда, ночью – обратно. Теперь подсдал, и практически постоянно валяется тут в беспамятстве. На днях был уморительный диалог, подходит к нему молоденькая, безвкусно размалеванная шлюшка, и говорит:

– Эй, Детектив! Или как тебя там…

– Новенькая, что ли? – он едва продрал свои залитые глаза и смотрит на нее.

– Это ты новенький, а я, между прочим, уже обслужила двести тридцать шесть метров членов разной толщины!

– За утро, что ли? – а сам продолжает ворчать: «Метры, члены…»

– За неделю!

– Ну так это мало! Любая из них, – тычет грязным пальцем в сторону остальных, – До обеда больше делает.

– Это физически невозможно успеть!

– А ты чем работаешь?

– Я не понимаю, ты что имеешь в виду?

– Ну вот когда поймешь, тогда и успевать будешь. Отвали, короче.

– В смысле «отвали»? Мне работать надо! Иди в другом месте лежи.

– Никто кроме тебя на меня не воняет.

– Я скажу, кому надо, и тебя отметелят по полной!

– Никому не надо меня метелить, детка.

– Мне надо!

– И тебе не надо.

– Надо!

– Не надо!

– Надо!

– Тебе сколько лет?

– Мне восемнадцать.

– Мама с папой знают, чем ты подзарабатываешь?

– Это не твое дело.

– Ну вот и не разговаривай со мной!

– Что?! – возмутилась мелкая шлюшка и как саданула его сапогом в живот, и ушла.

Представляешь? Просто саданула, и ушла. Раз саданула, так заставь его уйти, ты же сама завела этот разговор. Чего от них ждать, Восемнадцатый?

Этот тоже хорош. Он и правда раньше был детективом, что-то там расследовал, и помогал другим людям. Потом стал налегать на пиво и сраных рыб, спился до чертиков, потерял работу и вот уже месяц валяется тут, посасывая какую-то бутылочку, и только постанывает, повторяя: «Туго идет, как же туго идет,» – но продолжает ее подсасывать потихоньку. Ну не идиот ли?

А уж сколько шороху из-за него было. Сперва думали, что сдох. Сердобольные, кто здесь подавнее, даже скорую вызывали. Те его увезли, но он на ходу из машины выпрыгнул и пришел снова. Опять лежит с этой своей бутылочкой. Там уж осталось-то, Господи! Ну допей ты! Или совсем не пей, раз оно тебе так не вкусно! Сегодня одна заботливая шлюха помогла ему перелечь на солнечную сторону. Боялась, что застудит себе почки. Там порядочно припекало, и на солнце из бутылки кое-что выветрилось, что-то ужасно смертельное, слава Богу, там осталась лишь пара капель. Людям такое пить нельзя.

Короче, потом все решили, что это местная достопримечательность, и стали с ним фотографироваться. Потом пришли три каких-то пожилых мужика, и хотели его пошпарить за деньги между собой, но когда выяснилось, что не с кем обменяться деньгами, ушли расстроенные. Я напомню, что по отдельности все это у них не возбраняется, то есть им было необходимо непременно совместить. Идейные, видать.

Потом пришла какая-то дамочка с двумя перцами, и они тоже хотели его отшпарить, только обмен деньгами ими и не планировался, но их внезапно остановила эта дамочка. Вообще странно, что они позарились на Детектива, когда рядом такая краля. Ну как странно… Это максимально тупо, что само по себе совершенно обыденно для людей. Кроме того, я совершенно точно помню этих двоих, но я никогда не знал, что они такие близкие друзья, что готовы разделить между собой Детектива. Я вообще не знал, что они знакомы.

Я смотрел на него по-всякому, но сколько бы я ни приглядывался, до сих пор не могу взять в толк, что в нем такого, что его все хотят отшпарить. Среди шлюх есть одна такая, средней паршивости овца, но она несоизмеримо красивее этого дегенерата, и откуда вдруг к нему такое внимание – непонятно.

А вот недавно случилась совсем уже нестерпимая дичь. Пришла какая-то молоденькая девка. Мне кажется, я когда-то видел ее здесь, только она была совсем другая, может работала здесь, но если даже, то недолго, не помню, ну да и неважно. Могу ошибаться. В общем, эта девка подошла к Детективу, и видно было, что и она тоже хочет его отшпарить, но не прямо сейчас, а вообще, в целом. То есть, в других обстоятельствах она может быть, и даже скорее всего да, а тут ну нет, но хотела бы – это сто процентов! Она подошла, и очень долго смотрела на него. Она стояла молча, не выражая никаких эмоций. Стояла так долго, что ее тоже хотели отшпарить и устроить обмен деньгами, но другие шлюхи почему-то обозлились и чуть ее не отметелили. Я ее спас. Не знаю, почему. Стало жаль ее. Я собрал все силы и как заскрипел тросами! Шлюхи решили, что мост рушится и убежали, а эта девчонка вернулась к Детективу, попрощалась с ним и ушла. Наверное, у них какая-нибудь история случилась.

Она не стала его спасать от обрушения. Себя, правда, тоже. Она просто постояла немножечко возле него, и ушла, а Детектив остался. Очень странно, что обычно шпарить и обмениваться деньгами хотят мужчины, но чтобы захотела дамочка – такое вижу впервые. Когда сначала те трое, а потом эти двое хотели отшпарить вонючего Детектива, это можно было хоть как-то объяснить, но с чего вдруг приспичило этой девке – я не понимаю.

Короче, Восемнадцатый, я не то что бы тебя не поддерживаю, я просто искренне не понимаю, чему ты до сих пор удивляешься? У тебя явно проблема завышенных ожиданий. Не надо от них ничего ждать, они не способны на что-то хорошее, умное или хотя бы как-нибудь объяснимое. Может, они просто другие. Страшно, что нас они создают по своему образу и подобию. Не думал об этом? Все эти пристройки внутри тебя, а? Такой же бардак у них в голове. И точно так же, как у меня, огонёк света в их голове не может пробиться сквозь туман их непроходимой глупости.

Ты говоришь, что тебе стоило бы дуплицировать их мозги, чтобы показать, чем действительно им стоит начать пользоваться. Ты говоришь, что тогда бы их глупость только умножилась. Ты видишь в этом парадокс, чувак. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что их глупость не зависит от количества мозгов и интенсивности использования. Тут что-то другое, до чего мы с тобой пока не докопались, а они не докопаются никогда.

Вновь

Город.

Я открыл глаза, и теперь моя война окончена. Я отбросил бутылку в сторону. Я убрал палец с крючка, мне больше не на что жать.

Город ослепил меня своим мраком. Мраком этих грязных домов, с которых стекает вода, стекает по грязным улицам, и омывая собой все людские пороки, которые только можно себе вообразить, стекает вниз и вновь становится морем. Грязным морем страстей, которые неутомимо кипят здесь всегда.

Те, кто не может простить, вынужден терпеть. Терпеть – сложнее, чем простить, проверено. Умирать сложнее, чем жить – проверено. Обернуться назад – проще, чем получить две пули в спину – проверено. Умные люди всегда учатся на ошибках других, а дураки никогда не оглядываются. Не оглядываются, не обращаются к собственному прошлому, не смотрят туда, не думают, и не делают выводы. Не делать выводы – это главное отличие дураков от умных людей. Я знаю это. Я не знаю, в чем мое отличие от дураков.

Я уже был здесь, я видел здесь все, я проходил этой дорогой раньше, до самого конца. Я не оглядывался, я не прощал, я не жил, и теперь все начинать сначала. Настало время делать выводы, иначе это не кончится даже после моей смерти. Слишком многое поставлено на карту, слишком многим нужна моя помощь, они верили в меня до самого конца, и я не должен их подвести.

Сначала я должен вернуть чувство собственного достоинства, и есть лишь один способ сделать это. Я знаю, они меня ждут.

Я всегда знал это место, но старательно обходил его стороной. «Эсхил, Софокл и Еврипид» – самый изысканный и закрытый клуб на всем побережье. Ночью там продавалось все, что только можно купить за деньги – алкоголь, оружие, наркотики, людей, детей, целиком и по частям, оптом и в розницу, поштучно и вразвес, а днем этого места даже не было на карте.

Сегодня мне повезло, на входе стоял мой старый дружок-информатор. Настало время оплатить все долги, настало время действовать по другому. У входа собралась огромная очередь, когда-то я прочел о том, что когда идешь через толпу, надо смотреть на свою конечную цель, и просто двигаться вперед. В конце концов, эти негодяи вокруг – не более чем песок.

Я дождался, пока смогу ухватить мою конечную цель – его глаза, и когда, наконец, взял их, то уж двинулся вперед, не отпуская. Я вгрызался в них, его парализовал страх, я шел вперед, и чувствовал лишь, как с меня осыпается пыль.

Никаких раздумий, никаких больше сомнений, это моя работа, это мой долг.

– Привет, дружище! – говорю, взмахиваю рукой, второй верзила отвлекается на нее, и я всаживаю нож поближе к печени моего дружка, – Обними меня.

– Эй, у вас все в порядке? – спрашивает второй.

– Учились вместе, приятель, – говорю я ему, – Сто лет не виделись! – мой плащ скрывает от второго наши подковерные игры. Идеально.

– Что это, Детектив? – задыхается громоздкий ублюдок.

– Это нож у твоей печени, старина. Малейший дрыг, и ни один врач к тебе не успеет.

– Пожалуйста, не надо.

– Я ищу Риту и ее дружков. Проведи меня к ним.

– Я не могу, меня убьют.

– Тогда я убью тебя первым, а его потом, – я показал на второго.

– Нет, пожалуйста, мы любим друг друга!

– Ну а я-то вас нет, – говорю, и улыбнулся. За эту улыбку он простил мне все.

– Я проведу, проведу, пожалуйста, – кажется, он просит вытащить нож. Что ж.

Внутри был другой город. Он не был таким черным и агрессивным, как тот снаружи. Он был ярким, он был залит светом, он был хитрым, подлинно злодейским – это когда тебе улыбаются, а потом всаживают в печень нож. Сегодня игра переместилась на их поле, и я буду играть по их правилам. Надеюсь, они знали, что мое желание жить теперь сильнее их страха сдохнуть. А если не знали, то кому от этого хуже, кроме них.

В центре зала находился огромный фонтан, в котором плавали рыбы и величественно стояли шесть живых серых фламинго. За фонтаном располагалась огромная сцена, на которой играл целый оркестр из самых великолепных джазовых музыкантов, некоторые из которых давно умерли. За микрофоном стояла некрасивая босая девчушка с длинными бесцветными волосами и хриплым голосом выпрашивала у Бога цветного парня. Нет, мне послышалось. Не у Бога.

Огромный фонтан закрывал сцену от гостей, и потому лучшие злодеи могли быть только там – за одним из шести столиков между фонтаном и сценой.

– Они там, – на последнем издыхании подсказал мне дружок. Оставалось только обойти фонтан.

– Ты молодец! – говорю, – Так держать!

Я накидываю ладонь на его лысую голову, глубоко продавливаю пальцами его глаза, он резко сгибается от боли и напарывается глоткой на мой заранее приготовленный нож. Идеально. Я столкнул ублюдка в бассейн, где на него накинулись рыбы.

Самое обыкновенное убийство, никто даже не поаплодировал. Они видели вещи намного страшнее. Я обошел фонтан, и, поднявшись по шести ступеням, увидел за одним из столиков Риту в сопровождении двоих в птичьих масках. Необычайно обычный увидел меня, не поверил своим глазам, и ткнул локтем второго, который был мерзким, невысоким и жирным. Я подхожу.

– Добрый вечер, Детектив! – вскочила Рита, чтобы поприветствовать меня, – Какая неожиданная встреча!

– Добрый-добрый, Рита. Можно присесть?

– Конечно! Выпьете что-нибудь?

– Нет, благодарю, – говорю, – Напился, знаете ли, – и харизматично улыбаюсь.

– Как же так, Детектив, мы думали вы сдохнете под мостом?

– Вы ждали этого, Рита?

– У нас все было рассчитано до капельки, Детектив!

– Видимо, я выпил чуть меньше, – улыбаюсь я.

– Это невозможно, мой дорогой Детектив, – проворковала она, – Этот коньяк нельзя не допить. Такое у него чудесное свойство.

– У меня другое чудесное свойство, Рита. Я ничего не довожу до конца!

– В таком случае, интересно, что же вас привело сегодня ко мне. Может быть, вы хотите сменить сторону? Признаться честно, я бы не отказала вам.

– Я пришел вернуть чувство моего достоинства.

– Вы пришли не по адресу, Детектив.

– Я знаю, что вы не носите его с собой, Рита. Но сегодня вы вне всякого сомнения, вернете его мне.

Они вдруг рассмеялись, все трое. Они не закатывались злодейским смехом, им действительно стало очень смешно, и они просто заливались смехом, словно на сцене выступал комик.

– Я вас умоляю, Детектив. Не было у вас никакого чувства собственного достоинства, – и продолжила смеяться.

– Вы украли его в тот вечер, когда подарили мне бутылки и опоили меня!

– Я сейчас умру, – она уже почти визжала от смеха, с глаз потекла тушь, а ее спутники просто молча надрывали животы, жадно хватая воздух.

Я вскочил, схватил ее за глотку и встряхнул как тряпичную куклу. Ее ноги теперь болтались в воздухе. Толстый и обычный рыпнулись в мою сторону, но мой нож уже был у нее в ухе.

– Одно движение кого-то из вас, детка, и эта штука, – киваю на нож, – щелкнет переключатель у тебя в мозгах, и тогда ты точно вспомнишь, в какой ячейке лежит мое чувство.

– Я ничего не брала, – хрипит, – С вас нечего было брать, Детектив. Вы старый, нищий и совсем немножко тупой, но алкаш.

– Я сейчас тебе всажу прямо в голову, детка, а ты называешь меня нищим алкашом? Так кто из нас тупой?

– Из нас? – спрашивает толстый.

– Вы имеете виду, кто тупой из нас троих, Детектив? – спрашивает обычный.

– При чем тут вообще вы, идиоты, – хрипит Рита.

– Где мое чувство собственного достоинства, мразь? – спрашиваю.

– Я видела его, – хрипит, ослабляю хватку, – Я видела его, в квартире.

– В моей квартире?

– Да, – говорит, – Оно там, там, – бедняжке не хватает воздуха.

– Где? – прошипел я и надавил сильнее.

Открыла рот и молчит.

– Тебе не кажется, что он правда немножко тупой? – говорит толстому обычный.

– Ага, – кивает тот.

Я ослабил руку, ее ноги коснулись пола, и она смогла дышать вновь.

– Где оно! – потребовал я.

– Оно на твоем диване, оно там, на диване. Где ты пьешь, спишь, дрочишь и почти ничего не ешь. Оно там.

– С чего я должен тебе верить? – говорю я и немножко утапливаю нож в ее ухо. Она чувствует холодную сталь в слуховом канале.

– Ты сам его там оставил, – капелька крови повисла на ее мочке серьгой, – Вспомни…

Меня ослепила яркая вспышка. В таких случаях тупые герои в кино говорят: «И тогда я вспомнил все!» Они считали меня тупым, но я давно уже не был героем, я не мог вспомнить все. Я вспомнил лишь некоторое, но уже этого было достаточно, чтобы поверить ей.

Я вспомнил, как мы с ней занимались любовью на этом самом диване много лет назад. Я продавал страховые полисы, а она чертила мосты в проектном институте. Мы не были богаты, но были счастливы. Теперь нам не нужно было спать на полу, мы смогли скопить достаточно, чтобы купить наш с ней первый диван, и вот именно тогда, после того, как мы в первый раз занялись на нем сексом и уснули, именно тогда, когда мы проснулись в объятиях друг друга, влюбленные и счастливые, она призналась мне:

– Милый, я должна тебе кое-что сказать.

Она прижималась щекой к моей мужественной, волосатой груди, гладила меня по плечу, а я беззаботно валялся с закрытыми глазами и вдыхал любимый запах ее волос.

– М? – произнес я, мне было лень говорить с ней.

– У нас будет малыш…

– Что у нас будет?! – не поверил я, и вскочил.

– Малыш, – растерянно повторила Рита.

– Я не готов, – говорю, – И вообще, мне не надо. И тебе не надо, и ему не надо. Это никому не надо.

– Подожди, ты не любишь меня?

– Тебя люблю, и секс люблю, а детей не люблю, – честно сказал я.

– Я не понимаю, и что ты предлагаешь?

– Я предлагаю абортнуть мелкого ублюдка, и отметить это дело винцом!

– Ты говоришь как какой-нибудь детектив из бульварного чтива!

– Да хоть бы и так, я не собираюсь тратить лучшие годы жизни на семейную жизнь!

На ее глаза навернулись слезы.

– Зачем же ты тогда предложил жить вместе?

– Потому что ты далеко живешь, и мне накладно тебя провожать до дома. Я думал, это очевидно!

– Я думала, что ты любишь меня, и мы скоро поженимся.

– Ты с ума сошла? Я люблю тебя, но я не собираюсь провести с тобой всю жизнь!

– Ты! – она кричала, и теперь ей не хватало слов, – Ты!

– Да-да-да, я, – передразнил я.

– Ты негодяй! – выпалила она

– Ох, какие мы знаем нехорошие слова, как мне страшно! – дразнил я.

– Ничтожество! – она встала и начала одеваться.

– Ну и куда ты пойдешь? Куда ты собралась? Кому ты теперь нужна, брюшко?

– Тебе все это горько аукнется! – она уже стояла в дверях.

– Ну конечно. Не смей возвращаться, пока не избавишься от мелкого ублюдка, – говорю, и выставляю ее за дверь.

Я вернулся в комнату, сел на диван, налил себе выпить, закурил, и стал ждать, когда она вернется, но она так и не вернулась, а я спился, нашел себе какую-то шаболду, женился на ней с похмелья, и узнал, что она беременна, узнал, что не от меня, бросил ее, спился и стал детективом.

– Ты вспомнил, мой мальчик! – она вновь сидела прекрасная, откинувшись на спинку стула и курила сигарету в длинном мундштуке. Даже ее тушь была в порядке.

На сцене выступала обворожительная красотка в мини юбке, с длиннющими черными волосами, убранными в высоченную конструкцию на голове. Она тоже выступала босой.

– Как я мог это забыть? – говорю.

– Да ты пьешь не просыхая, урод, – буркнул толстый, продолжая есть свой салат с тунцом.

– Я думаю, у тебя были дела поважнее, – предложила свою версию Рита.

– И что, все это только ради мести? Ты считаешь, что я так счастливо прожил свою жизнь, что решила меня убить? Ты могла бы оказать мне величайшее одолжение из всех!

– Я тебя умоляю, – рассмеялась она, – Какое мне до тебя дело! Я узнала, что мой растяпа обратился к тебе, и решила, так сказать, убить двух зайцев разом. Кстати, а вот и он!

К нам подошел мой давешний клиент с планшетом и протянул мне счет:

– Прошу прощения, Детектив. Судя по всему, скоро вы будете убиты, поэтому вам нужно оплатить счет.

Я взглянул на поданный документ, там значилось:

убийство сотрудника заведения = 500 тыс. мелкими купюрами

применение холодного оружия = 300 тыс. мелкими купюрами

отвлекающие маневры и маскировка = 200 тыс. мелкими купюрами

убийство при свидетелях = 50 тыс. мелкими купюрами

угроза убийством сотруднику заведения = 10 тыс. мелкими купюрами

сокрытие трупа в фонтане = 1 млн. 250 тыс. мелкими купюрами

тяжкие телесные повреждения = 440 тыс. мелкими купюрами

Итого: 2 млн. 750 тыс. мелкими купюрами

Я видел, как эти трое переглядываются, слегка улыбаясь, и ждут моей реакции.

– Спасибо, как вас там, – говорю, – Я еще не ухожу.

– Желаете чего-нибудь выпить, Детектив?

– Скажите, а вы станете подмешивать мне что-нибудь в напитки?

– Например?

– Ну, скажем, воду из смывного бачка в туалете.

– Мы таким не занимаемся.

– Тогда принесите мне, пожалуйста, бокал пристойного двойного джина со льдом, – попросил я.

– Да, ты прав, – шепнул обычный толстому, – Он все-таки немножко тупой.

– Подождите, – окликнул я Жалкого ублюдка, он обернулся, как я сразу же плюнул ему в лицо.

– Что это, Детектив? – спрашивает.

– Я подумал, вам так привычнее.

– Я включу это в счет. Плевок в лицо сотруднику заведения у нас оценивается в пять тысяч мелкими купюрами.

– Послушайте, если я решу вашу маленькую проблему, если я верну вам ваше достоинство, вы оплатите за меня счет?

Он посмотрел на жену.

– Значит, в отпуск мы съездить не можем, ремонт мы сделать не можем, а как потратить деньги на какого-то детектива, так это ты всегда пожалуйста!

– Прошу тебя, – попросил он.

– Все, я сказала! Дома поговорим!

Он расстроился, и ушел, а мы остались.

– Вы знаете, Детектив, что отсюда нельзя выйти, не оплатив счет? – спросила Рита.

– Хочешь предложить мне работу?

– Ты должен закрыть Дело Доктора Лава, – не отрываясь от еды и просмотра представления, заявил мне толстый.

– Зачем вам это?

– Ты можешь уйти отсюда только с таким условием. – добавил он.

– Но не только, и не столько с таким, сколько с еще одним, Детектив, – обратился ко мне обычный, – Вы палец о палец не ударили по Делу Фантомного Писателя. Он пишет, а издают другие… Это нехорошо. Вы должны распутать его.

– А жопу тебе не подтереть, говна кусок? – говорю.

– Мои партнеры говорят умные вещи, Детектив! – просияла Рита, – Вам бы послушаться хоть раз. Мы оплатим ваш счет, но вам придется вернуться в седло, и закрыть эти два дела. Кроме того, спешу вам напомнить, что вы не должны пытаться распутать то дельце, которое подкинул вам мой муж.

– У меня больше нет кабинета, квартиры, сраных рыб и моей Лидии, – говорю, – Я не могу оказать вам такую услугу.

– Я в вас верю, Детектив.

– Он справится, – добавил толстый.

– Это несомненно, в этом не может быть никаких сомнений, – подтвердил обычный.

– Кто вы? – спросил я их напрямик.

– Мы – эмиссары Ада, – заявил толстый, продолжая смотреть на сцену и обгладывать куриную кость.

– Для чего вы нужны? – говорю.

– Ну как же, кто-то ведь должен приглядывать, и смотреть, как оно, – сказал обычный.

– А ты? – бросил я Рите презрительный взгляд.

– А я блестящий новый кандидат на эту потрясающую должность.

– Если хотите, чтобы я распутал дела, которые вас интересуют, то должны помочь мне вернуть Лидию.

– А то что? – жует и говорит, и не смотрит на меня толстый.

– Ты узнаешь, что, мразь, – говорю, и хватаюсь за нож, а его нет, – Где мой нож?

– Я забрал его, пока вы вспоминали свои прошлые деньки с Ритой, Детектив, – говорит обычный, – Я боялся, что вы еще кого-нибудь прикончите. Риту, например. Мы должны защищать ее.

– Верните мой чертов нож! – мне хотелось расплакаться от того, что я больше не мог им угрожать.

– А его рыбы съели, – говорит толстый.

– Неправда! – обиделся я, – Рыбы не едят ножи!

– Эти-то? – усмехнулся толстый, – Эти едят.

– Детектив, если вы сейчас снова расплачетесь, мы вас очень сильно не поймем, – предупредил обычный.

– Помогите мне найти Лидию.

– С одним условием, – он же.

– Каким?

– Вам больше не следует отказываться слушать ее сны.

– Бедная девочка, она очень устала, – подтвердила Рита.

– Ей нужно выговориться, тем более, что этот корабль теперь снится ей каждую ночь, по кругу.

– Откуда вы знаете?

– Я придумал этот сон, – говорит толстый.

– Уж поверьте, Детектив, она его заслужила, – обычный, – Я лично слежу, чтобы бедняжка не хотела засыпать, принимала снотворные, и страдала, страдала, страдала… – мечтательно повторял он.

– За что вы с ней так?

– А это не ваше дело, Детектив! – вдруг обронила Рита, – Совершенно не ваше! Просто примите ее мучения, пусть она днями напролет жалуется, как этот сон сводит с ума.

– Все так, как должно быть, – говорит толстый.

– Что мне сделать, чтобы вы отпустили ее?

– Ты слишком много хочешь, Детектив.

– Я бы даже сказал, Детектив, что вы чрезмерно увлеклись злоупотреблениями нашим гостеприимством.

Мне принесли бокал джина. Такой же, как те, что подарила мне Рита. Мне расхотелось пить.

– Детектив, у вас пропал аппетит? – усмехнулась она, – Вы же так хотели этого джина. Боже, как это легко и забавно манипулировать вами!

– Я вас всех вертел на своем вертеле, – говорю, а потом плеснул джина себе в ладонь и выпил из нее.

– Я бы не догадался, – толстый.

– М-да, – обычный, – Конечно, в находчивости ему не откажешь, но правда, это только в критические моменты. В обычные – дурак дураком.

– Ваш счет, Детектив, – снова объявился Жалкий ублюдок.

Сумма долга приросла, и теперь составляла 2 млн. 760 тыс. мелкими купюрами.

– Изволите плюнуть мне в лицо? У нас сегодня специальное предложение – смачный харчок соплями, который обычно стоит десять тысяч мелкими купюрами, сегодня обойдется вам всего в семь.

– Нет, благодарю, – говорю, а эти улыбаются.

– Хотите чего-нибудь еще, Детектив?

– Послушай, а ты знал, что я трахал твою женушку еще до вашего знакомства? Мы тут выяснили недавно.

– Да, она мне в подробностях рассказала о каждом мужчине, который был у нее до меня и воспоследствии. Потому я и решил обратиться к вам.

– Потому что я крутой любовник, а значит и детектив?

– Потому что вы сами лишили себя чувства собственного достоинства, и я думал, что смогли бы вернуть мне мое.

– Милый, я прошу тебя, это очень тупая и ущербная логика. Тебе не стоит заниматься таким, ты прекрасный официант, ты обеспеченный человек, прошу тебя, не занимайся логикой. Занимайся своими делами.

– Он не оплатил счет.

– Ну не оплатил и не оплатил, что ты теперь, как всегда побежишь жаловаться директорам?

– Если гость не оплатит счет…

– Вот только не надо мне рассказывать, что будет, если гость не оплатит счет!

– Просто я хотел напомнить, что…

– Ты специально меня изводишь, да? Ты специально? Ты до слез меня хочешь довести? Неужели непонятно, что сейчас меня просто нужно оставить в покое!

– Но я…

Она очень серьезно посмотрела на него, он вздохнул, оставил счет на столе, и ушел.

– Я начинаю сомневаться, что смог бы вернуть ему чувство собственного достоинства, – говорю.

– Не сомневайтесь, Детектив, – она пустила мне в лицо колечко дыма, – Не смогли бы.

– Как мне найти Лидию?

– Короче, – толстый отложил, наконец, еду.

– Кленовая, 18 – вдруг сказал обычный, а толстый сильно вопросительно и зло посмотрел на него.

– Ну а что? – начал оправдываться обычный, – Пусть посмотрит, до чего довел несчастную дуру своим пьянством. В конце концов, этим мы только приумножим боль и печаль, а это прекрасно.

– А давайте нанесем ему ожог газовой горелкой, а потом по свежему натрем чесноком с солью? – предложила Рита.

– Руки потом вонять будут, – поморщился толстый, облизал свои жирные пальцы, и прогнал меня, – Иди, Детектив, у тебя много дел.

Я посмотрел на Риту.

– Как мне освободить ее?

– Вон от моего стола, пока я не передумала, – говорит.

Мне нестерпимо захотелось плакать, я отвернулся и стал уходить, лишь услышал напоследок обрывки их разговора:

– Он, безусловно, тупой, но, стоит признать, что мы все дали маху.

– Откуда я знала, что вам без него не жить.

– Нам повезло, что ублюдок выжил. Проскочили на тоненького.

Я уходил от них, постоянно оглядываясь. Я не терпел, я простил им мой нож. В моей спине не было новых дыр. У меня было два дела в работе. Жизнь налаживалась. Мне негде жить, мне негде и не с кем работать, но у меня хотя бы есть направление. Я почувствовал, как благодарен им. Я не стал бы благодарить их, даже если бы мне предстояло напиться воды из смывного бачка, но тем не менее, я был благодарен им хотя бы за этот адрес.

Кленовая, 18 – что-то знакомое, я знал этот адрес в прошлой жизни, а может – похожий на него, но это все потом, а пока – Лидия.

Кристина

Я шел по улице, и вдруг увидел единственный высотный дом посреди одноэтажной застройки. «Кленовая, 26,» – вспомнил я. Дело Дохлого Протухлячка, так назвала его Лидия. Не то чтобы прям назвала, но существенно изменила название, облагородив его новым смыслом. Я совсем забыл об этом, бедный старик, что с ним стало? Нашел ли он упокоение? Я ведь раздобыл дату смерти, и оставалось лишь подделать какую-нибудь справочку, что он именно тогда и умер. Был у меня знакомый стукачок-нотариус, плотно подсевший пару лет назад на корень мандрагоры. Всего лишь несколько мелких купюр, и этот ублюдок написал бы в своей справке все, что я попрошу. В мыслях о несчастном старике, я прошел мимо двадцать шестого дома. Кажется, нечто подобное я и сделал в прошлый раз, но теперь я прохожу мимо не для того, чтобы пить отравленный коньяк, я прохожу мимо, чтобы вернуться и раскрыть это дело. Раскрыть с той, которая дала ему единственно верное название.

Восемнадцатый оказался старым, но ухоженным внешне домишкой, чьи классические три окна были забраны большой верандой с большими окнами. На окнах висели белые занавески, за которыми стояли цветы. Море цветов. Света не было, и стояла мертвая ночная тишина, лишь где-то вдали лаяли собаки. Черт, угораздило же меня притащиться к ним ночью. Я ведь даже не знаю точно, здесь ли она. Живет ли она здесь, работает ли. Я не знаю о ней ничего. Впрочем, я решил больше не откладывать, не ждать, и не терпеть, а жить. Это моя работа, это мой долг.

Я постучал робко, а потом чуть громче, а потом еще настойчивее, а потом внутри зажегся свет. Вышла милая пожилая женщина, кутаясь в шерстяную коричневую шаль:

– Вам чего надо? – шепотом.

– Добрый вечер, прошу прощения, а Лидия здесь живет?

– А вы кто? – недобро посмотрела она на меня.

– Я детектив, я разыскиваю мою коллегу, Лидию. Она здесь проживает? Мне дали адрес улица Кленовая, дом восемнадцать. Это ваш?

– Наш.

– Здесь проживает моя коллега Лидия?

– Как это коллега?

– Она моя напарница.

– Она о вас не рассказывала, – я чувствовал, что эта женщина мне не доверяет.

– Некоторое время назад я приостановил свою практику по болезни, и чтобы ей было на что жить, я разрешил ей поискать себе другое место. Временно, понимаете? Я хочу предложить ей вернуться на прежнее место.

– Ах, тебе надо Лидию! Теперь я поняла, – как будто до этого было непонятно, – А вы уже выздоровели? – прищурилась она.

– Я абсолютно здоров, и готов служить на благо наших людей.

– Дык коли выздоровели, чего шляетесь по домам в такой час?

– Прошу меня извинить, мадам, очень важное расследование, никакого терпения нету.

– Мадама, какая я тебе мадама! Что, больно надо, что ли? Лидия давно спит.

– Прошу вас, пригласите ее ко мне. Она может даже не одеваться толком. Простите, не думал, что скажу это вслух.

– Смотрите у меня! – погрозила мне пальцем, – Не дай Бог, я чего узнаю! Не дай Бог тебе! – и ушла, а я остался ждать.

Некоторое время спустя, переняв у женщины коричневую шерстяную шаль, на крыльце показалась Лидия:

– Вы живой, что ли? – а сама глазки трет.

– Это неважно, ты правда здесь, – обрадовался я и улыбнулся впервые с тех пор, когда впервые понял, как вкусны к пиву сраные рыбы.

– Только не кричите, а то маму и сестру разбудите. Маму, правда, уже разбудили, она теперь не уснет, а вот сестру – точно не надо.

– Это была твоя мама? – удивился я.

– Ну а кто еще? Для бабушки она больно хорошо выглядит.

– «Больно хорошо»? – я улыбнулся, никогда я прежде не слышал от нее таких выражений.

– Вы пришли, чтобы смеяться надо мной?

– Я пришел, чтобы сказать тебе, как ты нужна мне, как я без тебя не могу, и что я прошу тебя вернуться ко мне, потому что без тебя ни в чем нет смысла.

– Печально, Детектив, – протянула она, – Очень печально. Прощайте, – и уходит.

– Постой, – говорю, хватаясь за дверь, – Что не так? Я тебе говорю правду! Я не смеюсь над тобой!

– Давайте приберемся в этой дыре, Детектив! – и убрала от моей шеи свой вонючий пугач.

– Только двигайся, пожалуйста, активнее – чуть не забыл! Тебе же еще нужно помыть аквариум и полгорода обегать в поиске сраных рыб.

Кристина Т.

Когда Кристина, наконец, ушла, и я остался в офисе один – в чистом, прибранном, нашем старом офисе, с кофе и булочкам, немедленно взялся за расследование Дела Линкольна-Кеннеди. Кристина не успела подготовить мне сухую выжимку из Дела, а читать рукопись Фантомного Писателя я не мог, исходя из культурных предпочтений. Поэтому я двигался от того, что у меня было.

Итак, они оба были президентами, оба были убиты выстрелом в голову сзади на публичном мероприятии в присутствии жен, в положении сидя, но находясь при этом в движении. Руководствуясь всякими детективными методами, я принял решение идти от обратного, и начать с того, что оба были убиты в движении. Какое-то время спустя я понял, что это мне ничего не дает, и, подумав еще немного, эдак подбоченившись, обругал тогда еще Лидию за нерадивость, отметил Кристину за находчивость, и принял гениальное по своей сути решение пойти в библиотеку – место, откуда все началось.

В библиотеке я разыскал подшивку, которую брал чертов Фантомный Писатель, и принялся изучать. Совпадений, действительно, было так много, что совпадений быть не могло. В двух убийствах была настоящая детективная подоплека, и понятно было, что лишь я один могу ее разгадать. Я не знаю, почему я так решил, но я чувствовал, а мое чутье редко меня обманывало.

Оказалось, что совпадения есть не только между самими президентами и обстоятельствами их гибели, но и между их женами, ух убийцами, и даже между убийцами их убийц и вице-президентами мертвых президентов. Сами по себе все эти совпадения ничего не значили, и будь их хоть двести, хоть триста, хоть триста тысяч штук, они ничего не дали ни одному исследователю.

Я теперь четко понимал, что не нужно искать новые совпадения, и не нужно анализировать уже найденные. Нужно установить первопричину этих совпадений. Я представил себе два листа тонкой жести один позади другого, и сколько бы их ни расстреливали из красивого автоматического оружия, не такого уродского, как проклятая «Беретта» 92, все отверстия располагались бы одно за другим, их координаты совпадали бы, и не было бы никакой разницы, двести, триста или триста тысяч пуль выпустил стрелок. Всякие эти исследователи редко имеют дело с оружием, поэтому у них не было никаких шансов.

Чертовы убийства президентов повторяют одно другое как два листа тонкой жести, расстрелянных автоматической винтовкой. А там, где между ними есть отличия, пуля входила под углом, потому что у стрелка по двум листам тонкой жести тряслись руки, а может быть, стрелок был не один, и второй стрелял из «Беретты». Это неважно, в целом картина была ясной.

Если один лист тонкой жести находится позади другого, стало быть, он находится в прошлом, а другой – где? Тоже в прошлом, но менее далеком? В настоящем? Будущем? Нужно было определить временную позицию стрелявшего. Мерзкий ублюдок шлепнул обоих, потому что такие люди могли изменить ход истории, парниша явно не хотел этого, и потому целился из будущего. Он хотел, чтобы я так думал, он хотел, чтобы его делом занимались всякие эти дилетантские исследователи. Черта-с-два!

Каждое совпадение – это отверстие, это пробоина, это прокол. Прокол стрелка, потому что так не должно было быть. Он наделал этих совпадений просто от собственной глупости. Так, а что если это проекция? Два чертовых листа тонкой жести были совмещены так идеально, что с позиции стрелка он видел только один? Это могло бы многое объяснить! Стрелок, тот кто организовал это все, он делал только одно убийство, он не знал, что позади него второй, точно такой же лист. Простое совпадение, но организатор, кем бы он ни был, сам того не зная, из простого совпадения учинил целую историческую легенду! Я чувствовал, что вот-вот нападу на его след.

Убийство Линкольна случилось раньше, именно оно было своего рода шаблоном, трафаретом, образцом. Оно было перед стрелком, и убийство Кеннеди лишь по случайности оказалось позади убийства Линкольна, и повторило все его обстоятельства, потому что организатор не видел, что палит по двум листам тонкой жести за раз.

Где мог находиться организатор, если видел перед собой прошлое, но не видел будущего? Ответ напрашивался сам собой – он был здесь, он был одним из нас, он был в настоящем. Я мог бы разыскать его, вывести на чистую воду, чтобы все узнали Правду, но чертов слишком обычный ублюдок мне этого не заказал.

Итак, настало время оставить метод визуализации сторонних отношений в стороне, и перейти к практической реализации. Организатор прямо сейчас, в настоящем, планирует убийство Линкольна. Он нашел исполнителя, выбрал орудие убийства, он подыскал подходящее место, и день. Он не стрелял по единственному, который видел, листу тонкой жести. Он развесил на нем, как на карте, маленькие пороховые заряды, и поджег фитиль. Возможно, несчастный Линкольн умирает прямо сейчас, в эту минуту, и в ту же самую минуту умирает бедный Кеннеди. Оба на глазах своих жен.

С этим понятно. Фантомный Писатель слишком мелко мыслит, его заботит только собственный карман, как и этого жирного подлеца, Доктора Лава. Среди моих клиентов нет других таких настолько озабоченных жаждой крайней выгоды, что они готовы обобрать бедного лифтера до последней ниточки. Ненасытные ублюдки.

Передо мной стоял другой, гораздо более интересный вопрос – кто подложил второй лист тонкой жести, кто и зачем подстроил все так, чтобы вместе с Линкольном угрохать ни в чем ни повинного Кеннеди. Ответ напрашивался сам собой, но мне уже пора было возвращаться в офис. Кристина почти наверняка уже обегала полгорода и накупила вкуснейших сраных рыб. Жаль, что я больше таким не занимаюсь.

Когда я вернулся, Кристина уже была в офисе, и обновляла информацию в папках с делами.

– Детектив, вам удалось что-нибудь выяснить по Делу Линкольна-Кеннеди? Я хочу подшить.

– Я почти раскрыл это Дело, но я не хотел бы делать преждевременные выводы. Заведи, пожалуйста, новое Дело.

– У нас очередной клиент? – просияла она.

– Можно и так сказать.

– Как мы назовем его? Давайте я накидаю варианты. У нас еще ни разу не было Дела Паршивого Ублюдка, Дела о проклятом бриллианте и Дела о сбитых настройках высотного корректора. Предлагаю выбрать одно из них.

– У меня другое предложение, Кристина. Давай назовем его Делом Кристины Т.

– Как интересно, это в честь меня? А почему «Т»?

– Это сокращенно, мне надоел пафос длинных слов. «Т» означает «той самой».

– А что за та самая Кристина?

– Ты сейчас все поймешь. Заведи папочку.

Через пару минут Дело Кристины Т. Было официально открыто.

– Какая у нас первоначальная информация по нему? Я готова подшивать.

– Так, значит записывай: молодая девушка отправляется в круиз, по пути на борт встречает неизвестного молодого человека, а после заселения в каюту, она засыпает, и когда просыпается, обнаруживает, что все вокруг окутано мраком. Да, очень здорово звучит. Она идет в вагон-ресторан…

– Подождите, – говорит, – Это железнодорожный круиз? Я думала, случай похож на мой, а тут – туннели, загадочные убийства, совершенные группой лиц по предварительному сговору, и снежный занос, да?

– Кристина, ты когда-нибудь бывала на круизных лайнерах?

– Кто знает, Детектив, – задумалась она, – Как будто бы нет, но я ведь ничего не помню о своей прошлой жизни. Может быть…

– Подожди-подожди, прибереги это пока, добавим чуть позже.

– Добавим куда?

– Неважно, продолжай шить: девушка идет просто В РЕСТОРАН, и обнаруживает, что там никого нет, накрыты столы, и все окутано мраком. Черт, по второму разу звучит так же эффектно, как в первый. Надо будет использовать это еще раз. Мне кажется, будет нехуже. Так вот, она встречает двух белых щенков, которые увязываются за ней. Еще она обзаводится холодным оружием в виде ножа для масла и вилки.

– Подождите, это же точь-в-точь, как в мое сне!

– Не отвлекайся, я пишу картину. Подшивай: она выходит из просто РЕСТОРАНА, и на нее нападает или пытается напасть мрак, но щенки отпугивают зло. Потом она переодевается, и выходит из своего светлого номера обратно в коридор, охваченный мраком.

– Окутанный.

– Я-то думаю, как-то не очень звучит в этот раз.

– Как запишем?

– Пиши «окутанный», это шикарно. Дальше, она выходит, и идет вперед, сопровождаемая щенками и вооруженная перочинным ножом. Обязательно пометь, что сон разбит на части, и каждую ночь девушке снится очередная часть, а когда весь сюжет заканчивается, сон начинается заново, с пути на борт.

– Детектив, может, будет лучше, я буду вести дело от первого лица? Снится не девушке, а мне.

– А ты что же, не девушка?

– Неизвестно, я же ничего не помню.

– Да я не в этом смысле, Господи! Ты напарница детектива, ты помогаешь расследовать дело, поэтому нельзя вести дело от первого лица. Вот когда придешь сюда как свидетель, или как пострадавшая, тогда и запишем от первого лица.

– Если я напарница детектива, значит ли это, что я сама детектив?

– Пока рано говорить о таком. Значит, это мы подшили, а теперь, пожалуйста, продолжи свой. Диктуй сама себе вслух и записывай.

– Значит, я теперь свидетель? И могу писать от первого лица?

– Ты можешь написать это так: пишешь формулировку «свидетельница говорит».

– В кавычках?

– Без. Потом ставишь двоеточие, открываешь кавычки, пишешь, например: «я шла вдоль коридора, окутанного мраком, в сопровождении моих маленьких доблестных защитников». Ставишь точку, и закрываешь кавычки.

– Потрясающе! – восхитилась Кристина.

– Это называется прямая речь, детка.

– Откуда вы столько всего знаете, Детектив?

– Я просто делаю свою работу, детка. Основные принципы работы с прямой речью изложены на второй странице «Руководства для начинающих детективов», но я не читал.

– Вы написали его?

– Я не пишу книг, дорогая. Опыт превалирует над практическими навыками. Практические навыки превалируют над теоретическими знаниями. Трудолюбие и упорство превалируют над всем.

– Вы только что назвали меня дорогой.

– Это правда, ты очень дорога мне.

– Как кто, детектив?

– Как ты сама, Кристина, – говорю, – Ну а теперь давай, продолжай свой сон. Что было дальше?

– Только, пожалуйста, не перебивайте, а то я не смогу сосредоточиться, Детектив.

– Считай, что я сдох.

– Мир вашему праху, Детектив.

– Прошу вас, продолжайте.

Прежде она представилась Кристиной, и уже успела порядочно рассказать мне о своей проблеме, но рассказ ее то и дело перебивался долгими паузами. Видно было, что она переживает, и ее рассказ – это не просто свидетельские показания, но и очередная попытка осмыслить и переварить произошедшее. Я уже сталкивалась с тем, что иногда человеку просто необходимо выговориться.

Очень часто люди считают, что у них неразрешимая проблема, и еще чаще оказывается, что проблема только в том, что им не с кем ее обсудить. Они приходят, дают показания, сами же находят все ответы в своих собственных словах, и уходят, не расплатившись, но едва не рыдая от счастья. Для меня это тоже своего рода награда, хотя я больше предпочитаю наличные.

Я предложила ей бумажное полотенце и стакан воды, но если по-хорошему, ей сейчас нужен был бокал ароматного коньячку и хороший жесткий секс. Жаль, что она сама этого не понимала. Жаль, что я не могла прямо сказать об этом человеку, которого вижу впервые. Жаль, что я не держала в офисе бутылочку Мартелл.

– Понимаете, эти сны… – всхлипнула она, словно растрогалась от моего сочувственного взгляда и доброго к ней отношения. Во мне боролись крайняя степень эмпатии к этой девчонке и раздражение бесконечными паузами ее путанного рассказа, – …они словно специально, словно какое-то наказание. Это так тяжело.

Я подумала, что она немедленно расплачется. Только этого мне хватало. Я просижу до вечера, слушая только ее, и по всему было видно, что я не смогу содрать с нее за это как следует.

– Давайте пока не будем размышлять и делать выводы, ведь я по-прежнему не вижу всей картины. Расскажите мне, Кристина, что было дальше? Я обещаю, что потом мы выпьем кофе и вместе подумаем над решением. Ведь именно за этим вы здесь, да? – улыбнувшись, спросила я. Девушка ответила мне улыбкой, и кивнула головой. Неплохо.

– Я прошла с моими щенками до самого конца коридора, где была лестница на верхнюю палубу. Мне хотелось выйти на улицу, понять, где мы находимся, плывем мы или стоим, ну и конечно, найти других людей. Лестницы не оказалось, вместо нее была только запертая железная дверь. Я осмотрелась, и стала наугад пытаться открыть любые двери, которые были вокруг. Одна из них подалась, внутри было темно, но не так страшно, там была обычная темнота, а не та, сияющая и злая. Щенки тоже были спокойны, и мы вошли внутрь. Я двигалась наощупь, а передо мной шли щенки, и несмотря на то, что было очень темно, я видела эти два маленьких белых пятнышка на полу. Они как будто прокладывали лыжню, по которой я шла вперед.

– Продолжайте, – поддержала я Кристину, не отрывая глаз от печатной машинки, и стараясь стучать как можно тише, чтобы не сбивать рассказ. Буквы едва проступали на желтой бумаге.

– Мы дошли до двери, но я поняла это, только поводив руками перед собой, щенки сидели у моих ног, и терпеливо ждали, когда я открою. Я пыталась открыть эту дверь, но у меня не получилось ухватиться за ручку. Я подумала, что возможно смогу поддеть дверь ножом, но вдруг поняла, что не чувствую его в своих руках. Я похлопала себя по карманам, но они были пусты. Мне стало страшно, потому что я находилась в полной темноте и что-то здесь, внутри, рядом, что-то лишило меня моего ножа, просто похитило его из моих рук, а я даже ничего не почувствовала.

Кажется, вода благотворно действовала на нее, ее рассказ перестал заклинивать каждые пару метров ее путешествия по кораблю, окутанному мраком. Жаль, что я не догадалась раньше. Нужно было просто подключить к ней садовый шланг, тогда бы мы все уже давно были дома.

– Я так испугалась, стало ужасно страшно, и я начала судорожно хвататься за дверь, ощупывать ее, лишь бы найти способ открыть. Только сейчас, вспоминая этот сон, я понимаю, что мои щенки были спокойны, и даже немного озадачены моей паникой. Они все чувствовали, они все знали, и если бы зло было рядом, они предупредили бы, но они были абсолютно спокойны. Во сне от страха я совершенно позабыла о них, меня волновала только дверь, сердце бешено колотилось в груди, пот выступил по всему телу. Наконец, вместо попыток ухватиться за ручку, я от отчаяния и злости навалилась на дверь, и она распахнулась, буквально вывалив меня в соседний коридор. Щенки высыпали вслед за мной, коридор был освещен еще чуть хуже, чем первый. Я встала и попыталась отряхнуться, но что-то странное было в ощущениях прикосновения к себе. Я наклонилась, чтобы погладить щенков, и только тогда поняла, что в этой темной комнате лишилась не только ножа.

– С виду проста, как две монетки, а интригу нагоняет будь здоров. Мне стало вдруг интересно, какая она, эта Кристина, когда не страдает от бессонницы, депрессия и сопутствующих им неврозов? Должно быть, интересная девушка. Будь у меня такая подруга, я бы даже выпила по такому случаю вина, как все порядочные девочки, и провела с ней вечер, беззаботно обсуждая три главные темы человечества, и задорно хохоча на виду у всех посетителей небольшого уютного ресторанчика пятничным вечером. У меня не было подружек, я не пила вина, и больше не ходила по ресторанам. К сожалению ли?

– Продолжайте, Кристина. Что еще осталось в той комнате? – деликатно подтолкнула я гостью к развязке. Она проглотила ком в горле, поджала губы, закрыла глаза, скукожилась вся, а потом вдруг раскрылась, как устрица:

– Руки, – просто ответила она, – Я не могла нащупать ручку двери, и не чувствовала нож, потому что у меня исчезли кисти рук.

Она взглянула на меня так, словно хотела невзначай увидеть мою реакцию. Я лишь сочувственно кивнула, попросила ее продолжать, а сама вернулась к печатной машинке.

– На этом всегда заканчивается четвертая часть сна.

– Что вы чувствуете после пробуждения, Кристина?

– После четвертой части?

– Да, именно.

– Я чувствую боль и страх. Понимаете, без кистей рук чувствуешь себя такой безоружной, такой беспомощной, и незащищенной. Как можно оказаться в таком ужасном месте, не имея пальцев и ладоней? Ты не можешь сжать руку в кулак, не можешь ударить, не можешь ничего взять. Это ужасно, – слезы все-таки потекли, она вытянула бумажное полотенце и стала мягко промакивать уголки глаз, всхлипывая и глотая.

– Вы больше не чувствовали себя во всеоружии, сильной и готовой ко всему, как после третьей части?

– Нет. После третьей я понимала, что хочу выбраться, и у меня есть все к тому необходимое – удобная одежда, собаки, нож, но теперь от всего этого не осталось и следа. Я была одна, я была запугана и потеряна. Как в такой ситуации идти дальше? Как можно двигаться вперед, когда ты совершенно беззащитен?

– Но оставаться на месте вы тоже не могли, так ведь?

– Конечно. Эти щенки, они не только защищали меня, но и подстегивали двигаться дальше, торопили меня. Я понимала, что мне от этого некомфортно, и в то же время понимала, что если бы не они, я просто закрылась бы в своем номере и плакала, пока не умру.

– Давайте продолжим. Сколько частей у вашего сна?

– Шесть, – она всхлипнула. Я взяла ее стакан, встала и налила еще воды. На всякий случай.

– Стало быть, – я решила подбодрить ее, улыбнулась, и поставила стакан перед ней, – Мы уже совсем близко?

– Да.

– Расскажите мне следующую часть, Кристина.

– Она начинается в том же коридоре, с того же ощущения беспомощности и страха. Я смотрю на свои запястья, которыми оканчиваются мои руки, и просто не понимаю, как это могло произойти и что мне делать дальше. Я хочу вернуться в ту комнату, и найти свои руки, внутри все так же темно, ни одна частичка света из коридора не проникает за порог. Я смотрю туда, и щенки начинают лаять. Я пугаюсь, что злое приближается, но когда смотрю на собак, понимаю, что они лают на меня. Они просят, они требуют, они запрещают мне туда идти. Они словно говорят: «Зачем тебе это? Нам туда не надо! Пойдем вперед!» Я решаю довериться им, и с сомнением, оглядываясь, медленно иду за ними, а семенят впереди, уверенно, и уже не жмутся к моим ногам.

– Вы хотите сказать, дистанция между вами и щенками теперь увеличилась?

– Да, раньше мы двигались след-в-след, но теперь они бежали на своих маленьких лапках чуть впереди. Я испугалась, что могу отстать, перестала оглядываться, и пошла чуть быстрее. Мне кажется, что именно этого они и хотели. Я решила, что покинуть это место как можно скорее – это, скорее всего, не самая плохая идея. Мы шли по коридору, и вокруг были закрытые двери, на некоторые из которых щенки рычали и лаяли, словно то злое было там, оно подсматривало за нами в глазок, и прислушивалось к моим шагам. Они отпугивали это, а потом мы дошли до двери, я пнула ее ногой, но она не открылась. Нужно было потянуть ее на себя, но мне было нечем.

– Как вели себя щенки в этот момент?

– Они сидели внизу и виляли хвостиками. У них был нетерпеливый, но понимающий вид, словно им хотелось поскорее убраться, но они понимали, что мне нужно время, чтобы научиться управляться без рук.

– И вы научились?

– Не сразу. Там была такая круглая штука, как на подводных лодках, которую надо повернуть, чтобы открыть. Сперва я вставила в нее вытянутые руки, но у меня не хватило сил, чтобы повернуть. Потом я обхватила это колесо предплечьем сзади, вставила запястье внутрь, и попробовала повернуть так, но у меня снова ничего не вышло. Тогда я просто обхватила его двумя предплечьями, как в объятия, и наклонилась вбок всей массой тела. Колесо провернулось немного, но мне пришлось сделать сделать два оборота в несколько заходов, и чем дальше поворачивалось колесо, тем беспокойнее становились щенки. Словно, у нас заканчивалось время, и нужно было поскорее убираться отсюда, теперь уже срочно, прямо сейчас.

– Тревожная ситуация.

– Когда я, наконец, открыла дверь, за ней оказался еще один коридор, который оканчивался поворотом направо. Когда мы прошли туда, щенки стали требовать, чтобы я закрыла за собой дверь.

– Для этого нужно было потянуть ее на себя, верно?

– Да, но ее поверхность была совершенно гладкой, а я не могла даже ухватиться за край двери, чтобы прихлопнуть.

– Что же вы сделали, Кристина?

– Щенки лаяли очень сильно, им было страшно, и они пугали меня. Они требовали немедленно закрыть эту дверь. Они требовали так, словно я не делаю этого по собственной прихоти, словно мне просто лень или я слишком беззаботно отношусь к тому, что за нами гонится непонятный злой мрак. Я пыталась прижать запястье к краю открытой двери, а потом, резко потянув на себя, убрать руку, чтобы дверь могла захлопнуться. Я пробовала раз за разом, то ударяясь локтем о дверную раму, то не успевая убрать руку, и дверь била по моему запястью, либо запястье просто соскакивало с края двери. Я пыталась снова и снова, рука болела, и у меня ничего не получалось, а зло было все ближе, и я уже не понимала, на кого лают собаки – на меня за нерасторопность, или на то, что стоит за этой дверью, с усмешкой наблюдая за моими тщетными попытками закрыться, за моим отчаянием и болью.

Я вдруг отметила про себя, что у Кристины очень красивая разговорная речь. Я подумала, что она могла бы так же красиво писать, как изъясняется. Возможно, я погорячилась насчет подружки, и ей лучше подошла бы роль моего секретаря. Взглянув на ее руки, я лишь убедилась в том, что эти простые, но довольно красивые ладони прекрасно смотрелись бы на клавишах печатной машинки. Странно, что она решила нанять частного детектива, чтобы разобраться в своих снах, у меня не было медицинского образования, но я поняла, что если все же смогу ее вылечить, то хотя бы предложу работу.

– Когда напряжение ситуации стало нестерпимым, я вновь ударилась локтем о раму, но по касательной, моя рука влетела внутрь, нерв прожгло током, а дверь захлопнулась. Я повернулась, чтобы пойти вперед, и только тут поняла, что в этом коридоре стало чуть темнее, чем до этого. Собаки были в нескольких метрах впереди и ждали меня. Я опустила глаза, чтобы осмотреть свои израненные, отбитые руки. У меня больше не было предплечий.

– Это очень травмирующий опыт, Кристина, – я почему-то хорошо понимала ее, – Скажите, это конец пятой части?

– Да, я смотрю на эти теперь совсем бесполезные палки, которые торчали из моих плеч, и страх во мне сменяется отчаянием. Я чувствую во сне, как теряю связь с реальностью, как земля уходит из-под ног, и тогда я просыпаюсь вся в поту, задыхаясь, и потом не могу сомкнуть глаз до самого утра.

– Вам снятся какие-нибудь другие сны, Кристина?

– Нет, больше никогда. Только эти шесть снов друг за другом подряд.

– То есть каждые шесть дней вам снится потеря рук до плеч, вы просыпаетесь и больше не можете уснуть?

– Именно так, детектив.

– Ваше ощущение потери связи с реальностью во сне, значит ли это, что вы теряете сознание?

– Шестая часть начинается тем, что я лежу на полу, открываю глаза и вижу, как мои щенки заинтересованы чем-то там, за поворотом этого коридора.

– Они боятся, злятся, они настороженны?

– Нет-нет, они смотрят туда с интересом, и виляют хвостиками. Их мордочки вытянуты вперед, и глаза горят любопытством.

– Вы встаете и идете за ними?

– Я пытаюсь встать, но не могу, потому что я не могу оттолкнуться от пола остатками рук, торчащими из плеч. Я вижу, что они вот-вот пойдут туда, за угол, мне становится нестерпимо страшно даже просто потерять их из виду. Я хочу окликнуть их, хочу позвать ко мне, но у них нет имен, они еще слишком маленькие. Я начинаю плакать, и возиться на полу как червяк, пытаясь встать. Я переворачиваюсь на спину, я пытаюсь сесть, я пытаюсь встать, но у меня не получается. Я переворачиваюсь на живот, чтобы встать на колени и подняться, но снова и снова падаю на четвереньки, опираясь остатками рук на пол. Я плачу, и от слез мне почти ничего не видно. Собаки уже готовы двинуться вперед, им не терпится пойти туда, и кажется, что они совсем забыли меня. Я в отчаянии, извиваюсь как червь, и боюсь того, что они потеряли веру в меня после того, как я не могла закрыть эту дверь. В коридоре стало чуть темнее, это совсем немного зла просочилось внутрь, сюда, ко мне и и моим малышам. Поэтому они теперь холодны и совсем позабыли меня, у них есть что-то интересное там, за углом, и скоро они пойдут туда. Я понимаю, что нужно двигаться, и начинаю ползти к ним. Я хочу окликнуть их, я хочу позвать, я больше всего на свете хочу, чтобы они были рядом. Им нельзя заходить за угол без меня, их заманивают туда, как детей сладостями. Я теряю их.

Я поняла, что перестала печатать. Я просто сидела и завороженно слушала ее рассказ. Теперь ничего больше не должно было быть в воздухе, кроме ее голоса. Никаких печатных машинок.

– Я ползу, и пытаюсь позвать, но из моего рта доносится только тихое булькание, и вот они срываются с места туда, я кричу, и рвусь вперед всем телом изо всех сил, и тогда, расправляясь в прыжке, как кошка, я оказываюсь на ногах, и бегу вслед за ними. Я не думаю о том, что там за поворотом, я думаю только о моих малышах, и о том времени, что мы были рядом. Как они любили и нуждались во мне, как жались к моим ногам, как сидели в маленьком пятнышке света за дверью кухни, как отважно они защищали меня от мрака и зла, и как по-детски непосредственно подгоняли меня двигаться дальше. Они скрылись за поворотом, я больше не вижу их, я кричу изо всех сил, добегаю до поворота и не задумываясь забегаю за угол. Я оказываюсь в полной темноте, я оборачиваюсь назад, но там нет ничего, тьма повсюду. Та самая, злая, и больше нет ничего, я продолжаю идти, но моих малышей больше нет. Я иду сквозь тьму, и натыкаюсь на очередную дверь с ручкой, и когда я хочу потянуть за нее хоть чем-нибудь, становится понятно, что у меня больше нет плеч. Я потеряла моих малышей, у меня полностью нет рук, вокруг только злая тьма, а единственная дверь заперта, и мне больше нечем ее открыть. Я слышу тревожный плеск воды со всех сторон. Тихий, пульсирующий, чужой. Мое отчаяние сменяется безысходностью.

Мы сидели несколько минут в полной тишине. Мне не хотелось беспокоить ее, я хотела, чтобы она остыла и сама пришла к необходимости нарушить тишину, сказать хоть что-нибудь, пусть даже поговорить о погоде. Мне не хотелось говорить ничего самой, я лишь смотрела на стопку отпечатанных листов, вспоминала всю историю с самого начала, и теперь окидывала ее взором, как художник, только что закончивший писать работу всей жизни. Чувство грандиозного опустошения, когда ты достиг своей цели, и теперь не знаешь, что делать с этим. Это было грандиозно и впечатляюще, но в то же время не было той радости, которой бы хотелось поделиться со всем миром. Хотелось выдернуть телефонный шнур, приглушить свет и лечь в ванну, закрыв глаза. Чувствовать физически эту темноту и пульсирующий плеск воды. Я вдруг поняла, что сижу, закрыв глаза. Я подумала, а что если я открою их, а ее нет? Нет и никогда не было, а есть только я и эти ужасные сны?

Я открываю глаза.

– Кристина, это… – говорю, и не знаю, что дальше. Смотрит на меня, а потом на стул, через который проходят все наши клиенты, а там никого нет, – …это самое прекрасное дело из всех, что у меня были.

– Вам правда понравилось? – тихо спрашивает она.

– Я обещаю тебе, что мы распутаем его. Уж поверь мне, я жизнь положу, чтобы это остановить.

Я должен был обнять ее, и тогда встал из-за стола, и она тоже. Я встал на ковре посреди кабинета, и она тоже. Я обнял, и она тоже. Прижал к себе, и она тоже. Посмотрел на то, что держу в руках, и она тоже. Я потянулся вперед, и она тоже. Я прижался лбом, и она тоже. Я долго стоял, не в силах отпустить, и она тоже. Я сказал: «Все будет хорошо,» – и она то же. Поцеловал в лоб, и она тоже. Зеркально.

– Теперь ваша очередь, – напомнила она, положив руки на клавиши, – Расскажите мне, что вы знаете.

– Эти сны насылают на тебя эмиссары Ада в качестве наказания за что-то. Они все говорят, что ты действительно заслуживаешь это, но я не верю им, Кристина. Ты веришь, что я не верю им?

– Я верю вам, Детектив.

– Они говорят, что толстый специально придумал этот сон для тебя, а обычный следит за тем, чтобы они приходили каждый день и мучали тебя.

– А вдруг я правда сделала что-то ужасное в той жизни, о которой ничего не помню?

– Кристина, ты хороший человек, и не могла сделать ничего такого, чтобы заслужить такое наказание. Может быть, забрала мелочь у старушки-попрошайки, а та потом умерла от голода вместо тебя. Да, это бессовестное и ужасное преступление, но ты не должна так мучиться, старую каргу уже и так на том свете с фонарями искали, да и что за жизнь? Кому она такая нужна? Ты просто избавила ее от мучений.

– Никто не вправе решать за другого, дорога ему его жизнь или нет.

– Ты не была так строга, когда я рассказал тебе, как стильно расправился с охранником-стукачом в «Эсхиле, Софокле и Еврипиде».

– Ну во-первых, это действительно было очень стильно, а во-вторых, вы поступили так, как того требовала ситуация. Вы же не потому убили его, что вам показалось вдруг, что он сам бы этого для себя хотел.

– Я думаю, что он даже никогда не мечтал настолько красиво сдохнуть.

– Это вы сейчас так говорите, а ведь в тот момент вы об этом не задумывались.

– Я просто делал свою работу, детка.

– Вы профессионал, Детектив. Скажите мне, что мы будем делать?

– Надо пойти разобраться Больным Ублюдком лифтером. Есть у меня одна идея.

– А что насчет Дела Кристины Т.?

– Я уже кладу свою жизнь на то, чтобы распутать этот узел, детка. Кладу прямо сейчас.

– Когда же вы уже наложите достаточно, детектив?

– Давай будем придерживаться плана, у нас на очереди разговор с Больным Ублюдком в очереди за пивом.

– Никакого пива, детектив.

– Я помню, помню, – с тоской я посмотрел на аквариум, полный новых сраных рыб.

– Съедите их еще раз, детектив, – говорит, – И я уйду от вас навсегда, и тогда вы не сможете меня вернуть меня ни за какие коврижки.

– Ты просишь выбрать между тобой и сраными рыбами?

– Вообще-то я надеялась, что вы этот выбор уже сделали, когда пришли на Кленовую. Скажите, а могу ли я вам предложить лучше съесть меня, если вам все же нестерпимо захочется сраных рыб?

– Я не стану тебя есть, Кристина.

– Даже если я вас очень-очень попрошу? – спросила она и подошла близко-близко.

– Если очень попросишь, возможно, кусочек откушу, но только один.

– Да? И откуда вы хотели бы его откусить?

– Знаешь, – говорю, – Я однажды обедал в компании охотников, и они посоветовали попробовать губы лося. Только их сперва нужно отбрить.

– Я думаю, у вас не возникнет таких проблем, – говорит, а я не стал уточнять, и мы пошли стоять в очереди за пивом. Кристина была со мной, и я знал, что мы не купим ни одной штуки, или как она говорит, пинты. Странная новая жизнь – мерить пиво пинтами и не пить. Я привык измерять пиво годами.

По плану

– Вы заметили, что все пошло не по плану, детектив? – спросила она, пока мы ехали в такси.

– Что не так?

– Вы забыли сделать справку Дохлому Протухлячку.

– Ты подала объявление?

– Я написала, что детектив снова в седле, и ожидает протухшего деда с коммунальными проблемами у себя в офисе в рабочие часы по будням для продолжения расследования.

– И что он тебе ответил?

– В газете ответили, что объявление будет в утреннем выпуске, и что у них такой тираж, что их читают даже мертвые жирафы в Африке, и что протухший дед уже в обед будет в нашем офисе.

– Давай прямо сейчас заедем к моему приятелю-стукачу-нотариусу, я больше не намерен терпеть отклонения от плана.

Я постучал в дверь.

– Только не говорите, что это опять вы, Детектив, – удрученно ответили мне.

– Загадочная гниль из Ада, вы что, меня преследуете?

– Нам кажется, что вы следите за нами.

– Я пришел к моему приятелю-стукачу, чтобы получить справку о том, что Дохлый Протухлячок приклеил ласты пятого марта.

Из-под двери вылетел листок бумаги.

– Забирайте вашу справку, и проваливайте ко всем чертям, детектив.

– Как? – спрашиваю, – А это разве не вы?

– Мы другое.

– Какое?

– Иное.

– Если я спрошу вас что-нибудь действительно интересное, вы опять скажете, что эта тема не обсуждается?

– Если вы зададите вопрос на тему, которая не обсуждается, мы непременно не ответим вам ничего, кроме того, что эта тема не обсуждается, детектив.

– Откуда вы взяли справку?

– Мы сделали ее для вас, детектив. От имени вашего приятеля. Забирайте ее и уходите.

– Вы жили в квартире протухшего деда.

– От вас ничего не утаишь, детектив.

– Есть ли какая-то связь?

– Конкретно в этом случае никакой связи нет, детектив.

– Загадочная адская сущность с шизофренией поселяется в квартире моего клиента, а потом в моей, а потом в моем офисе, а потом в офисе моего приятеля-стукача-нотариуса-дегенерата, выписывает липовые справки о смерти моего клиента, в квартире которого она жила, и теперь говорит мне, что это чистое совпадение?

– Справка абсолютно настоящая, детектив.

– Где мой приятель-дегенерат?

– От абстрагировался от своей практики.

– Куда мне теперь ходить за липовыми справками?

– Мы не знаем, мы выдаем только настоящие.

– Вы не боитесь, что я вышибу дверь?

– Секунду. Вышибайте.

– Вы опять поставили за дверью мой холодильник?

– Он никогда не станет вашим, детектив.

– Что-то вы не торопитесь переезжать, сущности.

– Мы перешли к оседлому образу жизни.

– Значит, я теперь всегда смогу приходить сюда и говорить с вами?

– Нам бы этого не хотелось, детектив.

– За что вы меня не любите?

– Мы любим вас больше всего на свете и жизни без вас не видим. Уходите.

– Как сделать так, чтобы Кристина вспомнила свою прошлую жизнь?

– Способ есть, но если вы им воспользуетесь, она немедленно покинет вас от стыда навсегда. Вы не сможете ее увидеть и поговорить больше никогда.

– Как же тогда узнать ее прошлое?

– Расследуйте Дело Кристины Т., детектив. Это единственный способ. А теперь уходите.

– Спасибо. У меня еще вопрос.

– Либо мы вам сейчас расскажем, как вернуть ей память практически немедленно.

– Нет! – закричал я.

– Мы уже начинаем рассказывать!

– Нет, я прошу вас!

– Смотрите, сперва напильником…

– Нет! Идите к черту! – закричал я, схватил Кристину, и мы убежали от загадочных сущностей из офиса моего нотариуса-дегенерата.

Мы снова ехали в такси. На этот раз – опять в очередь за пивом, но уже по плану. Кристина сомневалась:

– Может быть, стоило выслушать их?

– И потерять тебя навсегда?

– Может, я справилась бы? Может, там нет ничего такого?

– Ты посмотри, какую шикарную справку они выдали! Дата смерти, золотые вензеля, печать, подпись, гриф «секретно», какая бумага, запах, чернила – все на высшем уровне, детка!

– Справка все равно липовая.

– Неправда, если этим сущностям и можно доверять, то только когда они хотят от тебя избавиться. Жаль, конечно, что мы больше не сможем поговорить с ними.

– Вы так боитесь потерять меня, Детектив?

– Тебе будет стыдно, – говорю.

– Мне кажется, я смогу это пережить.

– Давай сперва закончим наши расследования.

А потом мы заехали в очередь за пивом, и встретили там Больного ублюдка. Я подошел сзади, ткнул ему в правую почку стрелой индейца, которую прихватил в офисе вместо уродской «Беретты» и предложил прогуляться.

– Сегодня никакого пива, старичок, – говорю.

– П-п-почему? – Больной ублюдок заикался.

– Потому что я больше не пью, и ты не будешь. Пойдем со мной.

– Чем вы в меня тычете? – говорит, а сам уже идет, и не заикается.

– А на что похоже?

– На пох-пох-пох-похищение.

– Вы баран? На что похоже то, чем я в вас тычу?

– Мне-мне-мне…

– Вы заика или диск-жокей?

– Я лифтер!

– Чем я в тебя тычу?

– Мне кажется, это что-то народно-этническое, возможно, дудочка.

– Ты что, испугался дудочки?

– Это страшное оружие в умелых руках!

– У тебя детская травма, что ли?

– К-к-кто вы?

– Я детектив, – говорю, вывел его из очереди за пивом, отвел в грязную мрачную подворотню меж двух кирпичных домов, где стоят мусорные баки, с крыш течет грязная вода, а в самом конце вас ждет лишь тупик, и высокий забор из сетки.

– Я ничего не делал.

– Во-первых, приятель, взгляни сюда, – и показываю ему мою длинную стрелу с мохнатым оперением и чертовски острым концом, с которого капает яд.

– Пожалуйста, нет! – умоляет он, – Уберите автомат!

– Рассказывай все, что знаешь про медиков, которые застряли в лифте! – потребовал я. Больной ублюдок, довольно высокий, но уже немолодой и с наметившимся животиком, рано поседел.

– Я-я-я…

– Еще раз скажи «я»! Скажи еще раз, говорю! – и тычу концом стрелы ему в ноздрю, – Скажи еще раз «я», ублюдок! Чувствуешь запах яда, шваль? Он уже у тебя в голове!

– Я прошу вас, уберите автомат. Я очень его боюсь.

– А это ты еще даже не знаешь, как он выглядит, – говорю.

– Они застряли, моя смена, нажали кнопку, я ответил, сказали застряли, я выехал, я ехал, я доехал.

– Я доехал, я приехал, я приезжал, ты мне эти шуточки брось! Я не та белочка, что станет клевать эти зернышки.

– П-п-п…

– Если не прекратишь заикаться, я насмерть затыкаю тебя автоматом! – говорю, и трясу концом у него перед лицом.

– Я больше не буду, – пообещал он.

– Выкладывай, что там было.

– Я хотел как обычно нажать пару кнопок и вытащить их, но кто-то выжег их бензиновой зажигалкой.

– Как вы это поняли?

– Все было выжжено, и пахло бензином.

– Вы можете не заикаться и не быть бараном.

– Спасибо, не буду!

– Пожалуйста. Кто-то сжег ваши кнопки, чтобы вы не могли вызволить медиков?

– Чтобы я не мог вызволить никого!

– Кому это могло быть выгодно? У вас есть враги? Часто лезете без очереди, говно?

– Я лифтер.

– Вы говно, а не лифтер. Чем вы помогли медикам?

– Я искал палку, чтобы нажать кнопки спасения!

– У вас есть враги?

– У меня нет!

– Теперь есть!

– Нет, я прошу Вас.

– И у них автомат! – я до хруста в пальцах сжал свою стрелу и потряс концом перед его лицом. Капельки яда сорвались с него, и полетели в его глаза.

– Мои глаза!

– Они отравлены, и будут показывать вам всякую ерунду! Кто сжег проклятые кнопки?

– Тот, кому была выгодна смерть путешественника!

– Кому была выгодна его смерть?

– У него было наследство, это все, что я знаю!

– Откуда ты это знаешь?

– У меня есть знакомый нотариус!

– Да? Где мне найти его?

– Он адсорбировался от своей практики!

– Я знал одного, который абстрагировался от своей практики! Это он?

– Я не знаю!

– Это он?

– Не знаю!

– Скажите ему хоть что-нибудь, гнусный ублюдок! – закричала Кристина.

– Это он, да, это он!

– Вы знаете, что лишили Доктора Лава его крайней выгоды? – спросил я прямо в лоб.

– Я не знаю, кто это! – плакал Больной ублюдок.

– Вы любите специально застревать людей в лифтах, чтобы гибли ни в чем не повинные путешественники?

– Я стал лифтером, чтобы такого никогда не происходило! Я сам раньше застревал!

– И что, хочешь сказать, ты такой добренький и хороший, и не хотел укокошить идиотского путешественника?

– Мне это ни к чему, кто-то сжег мои кнопки!

– Чем вы можете это доказать?

– У меня есть справка!

– Давайте ее сюда!

– Я еще не забрал ее у нотариуса.

– И как вы собираетесь сделать это теперь, когда он абстрагировался? – я прижал его к стенке.

– Я боялся, что если заберу ее, то она непременно пригодится, и у меня будут проблемы, – почти рыдал больной ублюдок.

– Это день настал, – говорю, и приложил конец к его губам, яд капал с конца и стекал по его подбородку, – Сейчас ты пойдешь домой, скажешь жене, что уехал на симпозиум и уедешь на симпозиум.

– Меня не приглашали, – и плачет от обиды.

– Почему застрял лифт?

– Это случайность, клянусь вам!

– Случайность? Он застрял именно тогда, когда в нем поднимались чертовы медики?

– Они всегда застревают, постоянно. Пожалуйста, поверьте мне. Кто-то спалил мои кнопки. Я не знал об этом, мы никуда не выезжаем, пока не застрянет кто-нибудь важный. Врач или пожарный. Только тогда мы приезжаем и нажимаем наши кнопки. На этот раз мне было не на что жать.

– Ты знаешь, я тебя понимаю, – говорю, – Я только вчера был в такой ситуации. Кажется, что ты в поезде, который летит под откос, да?

– Да, – жалобно.

– Кажется, что поезд охвачен пламенем, и не на что больше жать, и так противно, что хочется написать песню, да?

– Вы так хорошо понимаете меня, детектив!

– Ты должен исчезнуть, понял меня? Ты уедешь, и больше никогда не появишься в этом городе, понял? А если ты появишься в этом городе, то исчезнешь в другом, понял?

– Я все понял, детектив!

– А теперь убирайся отсюда!

– Спасибо!

– Подожди! Навести своего нотариуса, там принимают другие. Скажешь, что от меня, они дадут тебе настоящее приглашение на симпозиум.

– Спасибо! – поблагодарил он, а его глаза блестели от слез.

– Пошел вон, – говорю, – Я это не ради тебя делаю, а чтобы твоя жена не переживала.

– Вы замечательный человек, детектив!

– Прочь! – завизжала Кристина, и он убежал.

– Как ты думаешь, – обратился я к Кристине, после того, как она завизжала, и Больной ублюдок убежал, – Мы должны сейчас поужинать в очереди за пивом и поехать домой спать, согласно плану?

– Или?

– Или мы навестим наших загадочных сущностей в офисе абстрагированного дегенерата?

– Чтобы перевыполнить план, его сначала нужно просто выполнить, я так думаю.

– Значит, мы ужинаем, потом едем домой, спим, а потом навещаем наших сущностей?

– Я чувствую, что вы уже распутали это дело, детектив?

– Конечно, осталось только раздобыть доказательства, но в целом картина абсолютно ясна.

– Вы расскажете мне, детектив?

Я не мог отказать женщине. Конечно, я рассказал ей все. Доктор Лав так втерся в доверие к своему клиенту, что тот оформил на него наследство, а когда этот сводник или, чего хуже, сутенер или, чего хуже, мелкий жирный бессовестный и не развитый, не разносторонний, не талантливый и не особо умный пройдоха выкачал из него все соки, то просто спалил кнопки несчастного лифтера, свалив на него всю вину, чтобы обобрать Бедного ублюдка. Идеально, но вонючий урод обратился не к тому детективу. Я никогда не занимался таким, я никогда не делал зла простым ублюдкам, сколько бы пива ни было выпито. Я твердо вознамерился оставить этого сводника или, чего хуже, сутенера или, чего хуже, мелкого жирного бессовестного и не развитого, не разностороннего, не талантливого и не особо умного пройдоху с носом. А может и без, если я смогу найти мой томагавк.

После ужина мы вернулись в мою квартиру. Подходя к двери, больше всего я боялся, что она окажется подперта холодильником изнутри. На этот раз, к счастью обошлось.

– И все же, где мы будем спать? – спросила Кристина.

– Мне кажется, тебе лучше будет на кресле.

– А вам?

– А мне было бы лучше на диване, но его нет.

– Что же вы будете делать, Детектив? – спрашивает, а сама уже улеглась в разложенном кресле.

– Я в таком случае лягу на пол.

– На полу много места, какое выберете вы?

– А вот, – говорю, – ровно там, где стоял диван. Напротив кресла. Тут уже хорошо наспано за эти годы.

– Тогда спокойной ночи, – сказала она, отвернулась и немедленно уснула.

Ночью Кристина проснулась ото сна, и разбудила меня. Ей приснилась третья часть. Я подал ей стакан воды, какое-то время мы посидели в тишине, а потом она уснула опять.

Утром я проснулся первым, подошел к креслу, и стал ждать, когда она проснется. Как только она открыла глаза, увидела меня и попыталась что-то сказать, я залепил ей рот пальцем.

– Подожди, – говорю, – Ничего не говори!

Она сомкнула губы и посмотрела на меня крайне заинтересованно.

– Ты хотела сказать «доброе утро», да? Кивни, если да, – кивнула.

– Мы больше не должны использовать наши старые привычки, это осталось в другой жизни, согласна? – кивнула.

– Придумай другое приветствие, подумай и скажи мне его, хорошо? – согласилась.

– А хочешь, мы вообще переиграем всю схему, и теперь я буду приветствовать тебя первым? – трижды да.

– Тогда просто молчи, подумай, что ты будешь отвечать. Я сейчас тоже подумаю, что сказать тебе, и потом мы поприветствуем друг друга, – ей понравилась эта идея. Я убрал палец от ее губ.

Нужно было сказать что-нибудь, она ждала. Нужно было придумать что-нибудь неожиданное, и легкое, утреннее.

– Привет! – говорю с улыбкой.

– Доброе утро, Детектив, – говорит, и так смотрит, так смотрит. Идеально.

– Нам пора на работу.

Начало конца

Согласно плану перевыполнения плана, мы отправились навестить загадочных сущностей. Мы пришли, и я постучал в дверь.

– Кто там?

– Это я.

– Вы детектив?

– Как вы узнали?

– Кто там?

– Это опять он.

– Подождите, загадочная сущность, вы там действительно не один?

– Мы вам говорили, детектив.

– Подождите, но почему вторая загадочная сущность раньше не отзывалась?

– Мы привели женщину к себе домой, детектив. Вам, должно быть, знакомо.

– А у нас ничего не было! – говорит Кристина.

– Эта тема не обсуждается.

– Послушайте, – говорю, – Я пришел за справками.

– Мы выдаем только настоящие.

– Вчера вас навещал один человек, лифтер, вы дали ему что он просил?

– Мы выдали ему приглашение на симпозиум пивняков.

– Думаете, жена отпустила его?

– Что вам нужно, Детектив?

– Мне нужна справка о том, что лифтер не смог вытащить медиков из лифта, потому что кто-то сжег его кнопки бензиновой зажигалкой.

– Возьмите, – из-под двери вылетела справка, – Уходите, детектив.

– Это еще не все! Мне нужна справка о том, что идиотский мертвый путешественник оформил наследство на Доктора Лава.

– Мы просим вас уйти, детектив, – вылетела справка.

– И еще мне нужна справка, что Доктор Лав поджарил чертовы кнопки, чтобы получить наследство и стрясти поверху с бедолаги лифтера, – говорю.

– Вы истратили три своих желания, детектив, – вылетела справка.

– Это все, что мне было нужно, сущности. Кстати, не хотите ли вы продать мне холодильник?

– Мы храним в нем наши вкусные консервы, детектив. Чтобы никуда не выходить, и не встречаться с вами. Уходите.

– Передавайте привет вашей дамочке, сущности. Слышите? Эй!

– Детектив, – Кристина тронула мое плечо, – Нам пора в офис, скоро придет тухлый дед.

– И правда что, пойдем, – согласился я, – Интересно, до какой степени он разложился.

Оказалось – максимально.

Мы с Кристиной сидели в офисе, ничего не предвещало, как вдруг раздалась ужасная трупно-менструальная вонь, а потом в дверь постучали.

– Кто там? – спрашиваю.

– Это я, – отвечают, – Труп, который незаконно проживал в своей собственной квартире.

– Что вам надо?

– Я пришел к детективу, который расследует мое дело.

– Он опорожнился от своей практики, господин Труп, – говорю.

– Я прочел его объявление в газете, он пригласил меня сюда. А вы кто?

– Эта тема не обсуждается, – говорю.

– Можно нам войти?

– А вас много?

– Трое.

– Все мертвые? Кто с вами еще?

– Со мной только я и две заплесневелые старухи. Еще есть сигареты, алкоголь и немножко корня мандрагоры.

– Что вы собираетесь с этим делать, Труп?

– Пока детектив лежал под мостом, я практически полностью разложился физически. Мне нужно было продолжать разлагаться.

– Понятно, Труп. Послушайте, у нас есть справка, вот она, – я показал Кристине, что делать, и она сунула под дверь конверт со справкой о смерти. Его сразу же утащили.

– Что с этим делать?

– Это справка с истинной датой вашей смерти, она заверена благонадежным во всех отношениях дегенератом-картежником-нотариусом. Вы должны пойти в жилищное управление и заставить их пересчитать ваши долги.

– Спасибо вам!

– Не забудьте отблагодарить вашего детектива, – говорю.

– Я занесу ему все, что останется от моих накоплений после уплаты долга.

– Мир вашему праху, Труп. Уходите.

Он смирился и ушел, а вонь осталась.

– Что мы будем делать сегодня, Детектив? Вы раскрыли уже два дела. Может быть, стоит добить Линкольна-Кеннеди?

– С ними вопрос решенный, Кристина. Осталось только кинуть Фантомного Писателя с расследованием.

– Для чего? Вы же никогда не обманывали ваших клиентов.

– Это не клиенты, Кристина, – говорю, – Это говно. Я не собираюсь помогать им наживаться на простых людях с использованием настолько гнилых методов. Они лентяи, Кристина, они хотят только богатства, и чтобы всю работу за них делали другие. Я не могу этого допустить. Пускай этот Писатель сам пишет свои вонючие книги, а Доктору Лаву вообще давно пора устроиться на завод, и скинуть жирок.

– Тогда мы займемся Делом Кристины Т.?

– Да, хочешь взять это дело, детка?

– Как это? – удивилась она.

– Хочешь сама расследовать его?

– Спрашиваете! Конечно, я хочу Детектив!

– Тогда вперед! С чего ты хочешь начать?

– Нужно добавить красивые фотороботы в дело, а потом найти способ поговорить с эмиссарами Ада.

– Отличный план, Кристина. Ты быстро учишься, ты взяла пистолет?

– Конечно.

– Отлично, тогда занимайся расследованием, а я пойду за холодильником. Я куплю больше, лучше, и дороже, чем у загадочных сущностей!

– Отличный план, Детектив.

– Не забудь подшить все материалы своего расследования в дело. Я потом ознакомлюсь.

Город. Сегодня ясное небо, и светит солнце. Так бывает иногда, но проходит так же внезапно, как появилось. Я шел, и чувствовал, что скоро тучи начнут сгущаться, опустится туман, а потом пойдет дождь. Я пообещал себе, что успею. Я обязательно успею.

В магазине холодильников было прохладно. Я поежился, и нехорошие предчувствия одолели меня.

– Вы себе или в подарок? – продавец подошел сзади.

– Я в подарок себе. Я заслужил это, начал новую жизнь.

– Вы бросили пить?

– Я бросил пить, и начал заниматься делами.

– Тогда новый холодильник – это именно то, что вам нужно.

– За тем и пришел, – говорю, а сам думаю, какой же этот продавец все-таки идиот.

– Интересуетесь какой-то определенной моделью?

– Скажите, у вас недавно была распродажа?

– К сожалению, она уже закончилась.

– Значит, все-таки была?

– Была, но к сожалению, уже закончилась.

– Загадочные сущности купили у вас холодильник во время распродажи. Мне нужен больше, дороже и лучше, чем у них.

– Секундочку, я уточню, – говорит, и ушел.

Несколько минут спустя он вернулся, озадаченный, и говорит:

– Простите, а это не вы ли детектив?

– Я, – говорю.

– Я назову вам часть пароля, вы должны будете сказать вторую часть, чтобы убедиться, что вы тот самый детектив.

– Конечно, валяйте.

– Я больше не хочу валяться под мостом со шлюхами, и… Что дальше, детектив?

– И умирать. Я больше не хочу валяться под мостом со шлюхами, и умирать, – говорю.

– Отлично, значит, это вы. Пойдемте, пожалуйста, со мной. Вам звонят.

– Кто? – удивился я.

– Какая-то женщина, мне кажется, ей нужна ваша помощь, она плачет.

Я немедленно бросился вслед за этим парнишкой. Я не должен был оставлять Кристину одну. Моя ошибка, за которую придется заплатить слишком дорого. Я готов был отдать за нее две, три и вообще любое количество цен, которые мне назовут. В конце концов, я не смогу без нее жить, а это стоит любого количества цен.

– Да, я слушаю! – жадно схватил я трубку.

– Детектив, – это была Рита, вся в слезах, соплях и губной помаде. Я слышал шум проезжавших мимо машин, и их гудки. Звонила из телефона-автомата.

– Что случилось? – постарался ответить я максимально холодно. У меня не получилось. Это был голос Риты из моего прошлого.

– Я знаю, что не должна звонить тебе в магазин холодильников, но мне больше не к кому пойти, – говорит, и всхлипывает.

– Если нужно что-то расследовать, лучше звонить в офис, – неожиданно смягчился я.

– Мне нужна твоя помощь, прошу тебя, они меня убьют, – ее голос дрожал.

– Кто хочет убить тебя? – встревожился я.

– Ты знаешь, эти двое.

– Толстый и обычный?

– Да, я прошу тебя, помоги мне. Ради всего, что между нами было. Я все еще не могу забыть тебя, и плачу по ночам, когда у нас годовщина.

– Рита…

– Пожалуйста, приезжай. Я не могу рассказать тебе по телефону. Пожалуйста, приезжай скорее.

– Где ты хочешь встретиться?

– Там, где нас никто не найдет. Ты помнишь наше место?

– Конечно, я помню, Рита.

– Приезжай туда как можно скорее, приезжай прямо сейчас. Прошу тебя, спаси меня! – связь неожиданно оборвалась. Я не мог терять ни секунды. Сегодня еще один день, когда я не куплю холодильник. Еще один день, когда все пошло не по плану.

Я шел и вспоминал наше место. Когда мы были вместе, то никогда не проводили вечера дома. Никогда. Обычно, мы встречались после работы, и говорили за ужином о работе. Я рассказывал ей, сколько потрясающих страховок продал сегодня, а она – сколько начертила потрясающих мостов. Так мы восхищали друг друга, а потом мы шли гулять, или в бар, или в тир, или на танцы. Я был чертовски хорош во всем, и она тоже. Выходные мы проводили вместе, купались в бассейне, проходили оздоровительные комплексы, и отдыхали в шезлонгах с коктейлями. Иногда катались на водных горках. Это было хорошее время, но как все хорошее в этом городе, оно закончилось так же быстро и внезапно, как заканчивается солнце.

Я посмотрел наверх. Небо затянули массивные серые тучи, и на их фоне возвышалось грязное серое бетонное здание, вокруг которого все поросло высокой травой. Бассейн давно не функционировал, и мог служить пристанищем разве что для бездомных. У Риты случилось что-то серьезное, раз она решила встретиться в таком месте. Она не могла назвать его по телефону, потому что нас могли прослушивать. Как бы она ни была напугана, и какая бы ужасная смерть не угрожала ей, она все равно сохраняла самообладание и ясность ума. Интересно, она уже внутри? Я должен поторопиться.

Кристина

Я давно не рисовала так много и красиво, мне кажется, стыдно брать деньги, когда получаешь такое удовольствие от работы. У меня совсем немного болели от усталости глаза, и хотелось немедленно их закрыть, захлопнуть, повесить на каждое веко по амбарному замку, или даже по два, но я не могла остановиться и перестать листать Дело Кристины Т. Это было лучшее дело из всех, прекрасно написанное и с шикарными иллюстрациями тушью. Настоящее произведение искусства. С грустью и тоскою я думала о том, что нужно отложить его в сторону, и сходить перекусить. Слишком часто я изводила себя работой, всецело отдаваясь ей, опускаясь на самое дно этого океана похоти, разврата, немотивированных убийств и похищений века. Я погружалась снова и снова, озабоченная лишь потерями и утратами моих гостей, не задумываясь о том, как мало остается от меня самой воспоследствии. Теперь, когда я четко осознавала, что нужно сделать перерыв, нельзя было терять ни минуты, нужно было всплыть, отряхнуть с себя воду, как старая ищейка, и жадно глотнуть ртом воздух, кофе, булочки.

Я решительно захлопнула папку с делом, и встала из-за стола. Сегодня не тот день, когда работа затащит меня на дно. Сегодня я сама себе хозяйка, и буду поступать так, как велит разум, а не холодное сердце ищейки.

В дверь постучали, а потом я почувствовала до боли знакомый, почти ставший мне родным запах.

– Кто там? – поинтересовалась я, хотя ответ уже был мне известен, и слишком, черт подери, хорошо известен. Лишь один вопрос беспокоил меня – хватит ли мне духу, чтобы открыть дверь, или стоит притвориться, что меня здесь нет?

– Это я, доченька, труп из квартиры. Беда случилась.

– Излагайте, что у вас там? – я не могла открыть дверь, просто не могла, я бы не смогла вынести его вида. Мне достаточно и собственных кошмаров по ночам, и кошмаров моей Кристины Т., я боюсь добавить к ним вид разлагающегося морально мертвеца, который никак не найдет упокоения.

– Где детектив? Мне очень нужна его помощь.

– Теперь я детектив, господин Труп. Излагайте, что у вас стряслось?

– Проклятые жилищники снова послали меня. Выдали официальную бумагу, позвольте я вам покажу.

Он хотел войти, он хотел показать себя во всей красе, я не хотела давать ему ни единого шанса.

– Нагнитесь и просуньте вашу бумагу под дверь, я ознакомлюсь, и отвечу вам в письменной форме, только продиктуйте адрес, по которому можно отправить письмо.

– Не могу, доченька, – начинает жаловаться бедняга, – Тазобедренный сустав совсем отгнил, не нагнуться мне. Пожалуйста, впусти меня.

Снова клиент, снова дело, снова я чувствую, как собственные заботы отходят на задний план, как они оставляют меня наедине с работой. Им не хочется быть третьим лишним, они извиняются, и уходят, закрыв за собой дверь. Я должна пойти вслед за ними, открыть ее, и впустить мертвеца в свой кабинет. Я не могу сопротивляться своему долгу, и как муравей, который повинуясь инстинкту, тащит огромную палку в свой дом, я поднимаюсь с кресла и иду к двери. Запах усиливается, и пугает меня.

Я открываю дверь.

Детектив

Я шел по белому коридору. Когда-то он был белым. Теперь почти вся плитка обвалилась, явив миру грязно-серый цемент, а та, что не обвалилась – потрескалась и покрылась пылью. Я осторожно шел вперед, а под ногами хрустело битое стекло и осколки штукатурки, что падали с потолка. Город. Здесь опасность на каждом шагу. Ты можешь стоять на остановке, и попасть под автобус. Можешь стоять под крышей, но попасть под дождь. Сегодня не тот день, чтобы купить новый холодильник, но определенно именно тот день, когда хорошо умереть. Такой же, как и все остальные.

Я вышел к бассейну наощупь своих воспоминаний. Конечно, он был пуст, поручни покрылись матовой патиной паутин, а с вышки понуро клонились вниз трамплины для прыжков в воду. Спиной к бассейну стояла Рита и курила. Сегодня на ней были короткие черные сапожки, серые джинсы и белая блузка. Именно такой она ушла от меня в наш последний с ней день счастья.

– Рита? – позвал я.

– Ты пришел, – она обернулась и быстро пошла мне навстречу. Упала в мои объятия, и поцеловала меня в губы.

– Что происходит? – на выдохе спросил я.

– Мне было так страшно! Я боялась, что ты не придешь, а ты пришел, чтобы спасти меня?

– Конечно.

– Ты один, за тобой не было хвоста?

– Ты же знаешь, я всегда использую технику обрезания хвостов, даже если за мной не следят.

– Ты настоящий профессионал, я чувствую себя в безопасности, когда ты рядом, – и снова она целует меня, снова и снова, прижимается ко мне и сводит с ума запахом своих волос.

– Скажи мне, что у тебя стряслось.

– Я видела тебя вчера в очереди за пивом. Я видела, как ты счастлив в своей новой жизни. Мне стало жаль эту несчастную девчонку, и тогда я потребовала от них избавить ее от мучений. Я сказала, что она давно выплатила свой долг! Они только рассмеялись, и сказали, что мне никогда не стать эмиссаром Ада, если я не убью в себе эту сердобольность к другим людям, – она снова плакала.

– Звучит неплохо, – говорю.

– Я знаю! Я сказала им, что расскажу ей, все что знаю, что освобожу ее, и заставлю забыть весь этот кошмар!

– Рита, – говорю, и понимаю, что сейчас, даже без платья и каблуков, она прекрасна так, как не была прекрасна никогда прежде. Она светилась красотой изнутри, она сияла ею, сияла ярче Кассиопеи, и я подумал, что нет ничего прекраснее человека, отринувшего зло внутри себя.

– Они сказали, что не допустят этого, что им проще найти нового кандидата. Я спросила их, что значит нового, и тогда они достали свои ножи. Я попятилась назад, оступилась и упала.

– Говори, не останавливайся.

– Ты не представляешь себе, на что способны эти двое! Тогда под мостом, они хотели сделать с тобой много ужасных вещей, пока ты умирал. Я не могла допустить этого. Я остановила их, и они еще тогда задумались, можно ли мне доверять.

– Как тебе удалось сбежать? – спросил я, взяв ее за плечи и заглянув в эти прекрасные добрые глаза.

– Я сняла свои красные лаковые туфли с ультраострым носком и невероятной длины тонкими шпильками, и швырнула в них. Толстому туфля угодила в живот, и он согнулся пополам, а второму досталось мыском в глаз. Я вскочила, и убежала оттуда босиком.

– Когда это было?

– Сегодня ночью, я провела ночь на вокзале, я хотела уехать, но они бы нашли меня. Они найдут меня везде, я боялась прийти к тебе, но у меня не было другого выхода. Прошу тебя, помоги мне.

– Что я могу для тебя сделать?

– Дай им то, что им нужно, прошу тебя. Пусть забирают это и проваливают ко всем чертям, откуда взялись.

– Что же им нужно, Рита?

– Ты должен распутать дела Доктора Лава и Фантомного Писателя. Они хотят этого. Дай им все, что они пожелают, и тогда они оставят нас в покое.

– Нас?

– Нас с тобой, и тогда мы снова сможем быть вместе.

– Что стало с нашим ребенком, Рита?

– Не переживай за нее, с ней все в порядке.

– С ней? Ты родила дочь?

– Да, да! – расплакалась она от счастья, – Я родила от тебя дочь, у нее все хорошо.

– Она знает обо мне?

– Я посчитала, что ей будет лучше не знать.

– Кто она, Рита? Где она? Я знаю ее?

– Прошу тебя, давай не будем об этом!

– Да, мамочка, давай не будем об этом! – я услышал за спиной знакомый голос, и конечно не успел обернуться. Два выстрела, и я упал.

– Ты обманула меня, – говорю, смотрю на сапоги Риты, чувствую, как она ухмыляется, а с ее хищных губ капает яд на мои пальцы, обжигая их, – У меня сын…

Кристина

Я медленно подошла к двери, чтобы привыкнуть, и чем ближе я подходила, тем запах становился не только сильнее, но и сгущался сам воздух вокруг. Я взялась за ручку двери. Было страшно, и я чувствовала, что пахнет неприятностями. Все как там, только мои руки все еще при мне. Удастся ли мне сохранить их до конца? Я дернула ручку, и отпрыгнула в другой конец кабинета. За дверью стоял он.

– Прошу вас, войдите и остановитесь, я не могу выносить это.

– Хорошо, доченька, как скажешь, – он переступил порог, и остановился, – Закрыть дверь?

– Пожалуйста, нет, пусть проветривается, – попросила я, зажав пальцами нос. Я дышала ртом, старалась не думать о том, что запах по своей сути – это молекулы в воздухе. Молекулы. Частички трупа, которые я засасываю ртом прямо сейчас внутрь себя. Я пустила его в кабинет, пустила его в себя, что дальше?

– Вот, посмотри, что они мне дали.

– Что там написано?

– Написано, что справка о смерти покоящегося лица действительна только две минуты с момента ее получения, и срок моей справки вышел. Нужна новая.

– Мы можем сделать для вас новую справку, но никто не успеет доставить ее в жилищную контору меньше, чем за две минуты!

– Они говорят, что все справки от жильцов они рассматривают в течение пяти рабочих дней. Сказали, что сегодня сделали для меня единственное и последнее исключение.

– Что же нам делать?

– Я прошу вас, помогите мне, я больше не могу разлагаться. Я должен найти упокоение.

– Вы знаете, это очень сложный случай. Я даже не знаю, смогу ли вам помочь, ведь изначально не я расследовала это дело.

– Я помню, доченька. Только где же мы возьмем твоего детектива?

– Я попробую его разыскать, только прошу вас, не называйте меня доченькой. Мне от этого не по себе.

– Да как же не называть, коли ты моя дочь?

– Я не ваша дочь, не выдумывайте.

– Мама тебе не рассказывала, да? Я специально пришел к вам, чтобы тобой полюбоваться. Какая ты стала хорошенькая.

– Что вы такое говорите? Это неправда!

– Я ведь неподалеку от вас живу, мы часто дружили с твоей мамой, а потом появилась ты, и она совсем меня позабыла. Кажется, только для того и использовала, чтобы не быть одной.

– Все люди используют друг друга именно за этим.

– Она хотела ребеночка, и потом появилась ты. Сколько бы я ни старался, больше ее не видел.

– Подождите, – меня осенила внезапная догадка, – Если вы больше никогда не видели маму, откуда же тогда взялась Лидия?

– А Лидия – это кто?

– Как кто? Это моя младшая сестра!

– Не знаю никакой сестры, доченька. Я только про тебя знаю. Ты у меня настоящая красавица. Никогда бы не подумал, что могу сотворить нечто настолько прекрасное.

– Папа?

– Я очень переживал за тебя, когда встречал под мостом. Бывало, ты уснешь, а я подойду, и укрою тебя пиджаком, чтобы не подохла от холода.

– Что я там делала?

– Зарабатывала себе на жизнь, как могла. Я тебя не виню. Всякое в жизни бывает, со мной тоже, видишь, вон чего произошло.

– А что вы делали под мостом?

– Я собирал картон и бутылки, чтобы подзаработать деньжат, доченька. Пенсия-то вон какая, разве это жизнь? А теперь еще и не смерть. Устал я, доченька.

– Вы правда мой отец? Вы меня не обманываете? Только никаких справок, прошу.

– Мне уже теперь без нужды кого-то обманывать. Раньше мог, чтобы только дело мое распутали, да улечься спокойно, а теперь уже и на это сил нет. А ты молодец, держись своего детектива, он человек хороший. С ним ты в безопасности.

– Я разыщу его, и мы обязательно придумаем, как помочь тебе.

– Тогда я пойду?

– Иди, папа. Постой! Где тебя найти?

– А где накатит, там и ложусь. В могилу мне надо, доченька, уж поскорей бы. Я рад, что рассказал тебе. Будешь приходить ко мне?

– Конечно! – горячо ответила я.

– Мне одному невмоготу. Всю жизнь я прожил один, так хоть навещать кто-то будет. Вот справим мне похороны, а через годик, как земля осядет, глядишь и камень мне поставишь вместо доски.

– Обязательно поставлю, папа.

– Ну прощай, доченька. Подай объявление в газету, как что-то выяснишь.

– Я обещаю тебе.

Он ушел, и я открыла окно. Протухший дед оказался моим отцом, а я – шлюхой из-под моста. Не похоже было, что я напрасно забыла свою прошлую жизнь. Похоже, загадочные нотариальные сущности не зря скрыли от меня способ вспомнить свое прошлое. Сколько же еще всего может свалиться на меня с высоты прожитых лет? В конце концов, ведь именно там все еще таится то ужасное, за что я расплачиваюсь бессонными ночами и бесконечными слезами, как будто в этом городе и без того недостаточно темные ночи, промозглые дни и соленый морской воздух. Это он разъедает всех нас изнутри, молекулы соли, засасываемые внутрь, не оставляют от нас ничего. Трупные молекулы слишком глубоко проникли внутрь, и оставили там отчаяние вечности. Я должна оставить все, и выйти на улицу, я должна разыскать моего детектива, и вернуть своей жизни хотя бы толику той иллюзии нормальности, что была так присуща ей до моего возвращения на Кленовую.

Я вошла в магазин холодильников, и меня охватила тревога. Детектива нигде не было, но каждый холодильник был на своем месте. Они сегодня не продали ни одного. Ко мне подошел симпатичный молодой мальчик-продавец, и спросил, чем он может мне помочь. «Разыщи моего детектива,» – подумала я, а сама спросила:

– Простите, я ищу моего друга, он собирался купить холодильник.

– А как он выглядел?

– Ну он такой довольно мужественный мужчина, в шляпе, белой рубашке с закатанными рукавами, которых не видно под его желтоватым плащом, и серых брюках с кожаными коричневыми туфлями. Одним словом, похож на детектива.

– Детектив приходил сегодня днем, – ответил мне продавец. Уже неплохо, я взглянула на окно. Смеркалось.

– Почему он не купил холодильник?

– Ему позвонили, и он убежал на помощь этой даме.

– Как позвонили? Прямо сюда?

– Из телефона-автомата.

– Но кто?

– Он назвал женщину Ритой, кажется, она сказала, что ее хотят убить толстый и обычный, потом она назвала ему место встречи, и он убежал.

– Где они договорились встретиться? – неожиданно я схватила доходягу за грудки, чуть подтянула кверху и пристально посмотрела в его испуганные глаза.

– Я не знаю, я правда не знаю. Он только ответил ей, что знает, где это и сразу убежал, ничего не купив. Между прочим, я подобрал ему самый лучший холодильник, какого даже на распродаже не было, так что загадочные сущности, с которыми детектив соревнуется по части холодильников, о таком даже и мечтать не могут! А он его не купил!

– По мне так ты слишком много разговариваешь для доходяги, которого держит за грудки хрупкая девушка.

– Я чувствую холодный железный пистолет у вас в чулках.

– Тебе страшно, малыш? – спросила я его, и подмигнула, сама не знаю, зачем. Я почувствовала азарт преследования, и мне хотелось немного развлечься.

– Если честно, не очень, потому что вы девушка, и детектив, а я не сделал ничего плохого, так что формально у вас нет повода меня обижать.

– А так? – спрашиваю я его, медленно достаю пистолет, взвожу курок, и приставляю к его ширинке.

– А вот так страшнее.

– Зачем ты продаешь холодильники, если знаешь такие слова, как «формально»?

– Я закончил исторический факультет.

– А, понятно. Так значит, – я чуть надавила на пистолет, – Ты не знаешь, куда отправился мой детектив?

– Нет, прошу вас, давайте перестанем это делать.

– Заводит, правда?

– Если честно, очень!

– Расслабься, малыш! – я убрала пистолет в кобуру, – Ты не в моем вкусе. Заверни тот холодильник, и доставь его в офис детектива на верхнем этаже, прямо сейчас.

Я достала из сумочки несколько крупных купюр и вручила мальчишке-продавцу. Мой детектив расстроится, что я все-таки была шлюхой из-под моста, а скрывать от него я не смогу. Я больше не хочу ничего скрывать, я хочу, чтобы все было на виду, чтобы ничего больше нельзя было забыть, ведь в конце концов, от этого хуже всем. Надеюсь, радость от нового холодильника поможет моему детективу справиться с болью от известий о моем прошлом.

Я должна найти моего детектива, она поманила его своим пальчиком, и он ринулся спасать ее. Я могла оскорбиться, ревновать, злиться, никуда не ехать, могла бы и пальцем не пошевелить ради него, но я слишком хорошо знала, что он не мог отказать женщине, попавшей в беду, и я чувствовала, что проклятая стерва воспользовалась этим. Да, может быть я и не была великой красавицей, мой рот не выделял ядов, а мужчины не падали замертво, лишь увидев меня. Да, меня никогда не брал замуж престарелый миллионер-официант, я всего лишь девчонка из пригорода, которую мать нагуляла от трупа из ближайшей к дому высотки, но все же я женщина, и уж что-что, а все замыслы этой стервицы я чувствовала очень хорошо.

Детектив покинул магазин без холодильника и бегом, значит, это недалеко. Если они хотят избавиться от него, то в тихом месте без свидетелей. Я осмотрела улицу, и увидела книжную лавку. Светофор горел красным, но меня это сегодня не волновало.

– Здравствуйте! – на ходу бросаю я хозяину, – У вас есть городской путеводитель по безмолвным аллеям, пустырям и заброшенной недвижимости?

– Половина мелкой купюры, доченька.

– Вы тоже мой отец?

Смотрит на меня пустыми глазами, и не признает родную дочь. Зачем же тогда называть меня так, и травить мою душу? Я достала бумажник, выудила купюру, и оторвав от нее половину, вручила продавцу, получив заветный путеводитель.

Я достала красную ручку, и для начала обвела красный круг, в пределах которого можно было успеть добежать до умирающей бывшей. Оказалось, что заброшенных объектов не так уж и много. Два пустыря, какой-то бассейн, кинотеатр и маньячная лесопосадка. Если я возьму такси, то успею объехать все за десять минут. Осталось только решить, как заставить водителя ехать быстрее – крупными купюрами или пистолетом. Я решила, что комбинационные решения всегда оказываются самыми верными, и вскинула руку.

– В маньячную лесопосадку, быстро!

– А вам туда зачем? – недоверчиво спросил таксист.

– Значит, смотрите, – говорю, и достаю из сумочки пару крупных купюр, распахиваю разрез платья, и извлекаю револьвер, – Я даю вам эти купюры и десять минут, чтобы свозить меня в маньячную лесопосадку, заброшенный кинотеатр, заброшенный бассейн, и два пустыря. Если вы не успеете, я всажу пулю в вашу медленную любопытную голову. Еще вопросы?

Когда мы подъехали к лесопосадке, я попросила водителя проехать к выходу из нее, а сама решила быстренько пробежаться насквозь. Когда я вошла, меня окружили густо растущие деревья, мимо которых пролегала узенькая тропинка. Я чувствовала, что за мной наблюдают, поэтому шла, держа перед собой пистолет. Ни один маньяк не отважится напасть на девушку, которая может отстрелить ему что угодно. Из кустов доносились топоты ног, крики, стоны, мольбы, кряхтения и различные плачи, я замедлила бег, но потом осознала, что если спасу детектива, то вместе мы спасем куда больше жизней, чем я смогу спасти здесь одна.

Глаза, повсюду глаза, очень неудачное место, чтобы убить детектива. Навстречу мне попался парень в клетчатой рубашке, в одной руке он держал шахматную доску, а в другой – отличный новенький молоток.

– Дай пройти, недоумок, – говорю я ему, и отпихиваю с тропинки в кусты.

– Вообще-то я хотел тебя убить! – обиженно кричит он мне вслед.

– Иди домой к мамочке, придурок, – отвечаю я, не оборачиваясь, – Я тебя сама грохну.

– Ну пожалуйста! – он заплакал, жалкий ублюдок. Все они такие.

Выйдя из посадки, я запрыгнула в такси, и мы поехали в кинотеатр. Вокруг него все поросло высокой травой, и видно было, что здесь уже давно не дают никаких представлений. Оставался бассейн и два пустыря. Два против одного. На пустырь даже заходить необязательно, там и так все видно насквозь, достаточно лишь проехать мимо и все будет видно.

– Водитель! Сначала проедем через пустыри, и только потом поедем в бассейн, – распорядилась я.

– Кто вы, дамочка?

– Я детектив.

– Ищете маньяка?

– Я ищу детектива.

– Он что, маньяк?

– Не говорите ерунды, он прекрасный человек.

– Зачем же вы его ищете?

– Очевидно, за тем и ищу, что он прекрасный человек.

– Понимаю, надоело гоняться за всякой швалью?

Водитель притормозил у пустыря, но там никого не оказалось, и я попросила как можно скорее ехать к следующему.

– Вообще – да, но за розыск хороших людей никто не платит, всем подавай какого-нибудь негодяя.

– А вам для чего этот понадобился?

– Сложно сказать… – задумалась я.

– Может, лучше поедем с вами пообедаем? – спрашивает меня таксист.

– Я вообще-то при исполнении! – возмутилась я его намекам.

– Я тоже, давайте сделаем перерыв! – он начал съезжать с обочины.

«Тоже маньяк,» – подумала я, и приставила пистолет к его голове.

– Трахнуть меня решил? Ну давай, съезжай, я тебя сама трахну, говна кусок! Я надеру твою плоскую геморройную задницу, дерьмо собачье, я тебе жопу простре…

– Да я понял-понял! – говорит он, а сам уже вернулся на дорогу, и нажал на газ, – Я ж таксистом просто временно, а так у меня знаете сколько жертв на счету? У полиции даже фоторобота нет. Дважды ловили меня, дважды говорил им, что это не я и отпускали. Ко мне даже известный режиссер приезжал, да. Кинцо, говорит, про вас снимать буду. Так что как только фильм выйдет, я сразу из такси уйду. Где-то, наверное, пару недель еще, ну месяц – это самый край. Надоело, все-таки, не мое это. А как вы догадались вообще?

Он еще спрашивает!

– Все маньяки носят клетчатые рубашки.

– Они модные.

– Только если вы маменькин сынок.

– Я у себя под гаражом такой замечательный бункер организовал, вы бы знали. Если бы вы увидели меня за работой, когда у меня в руках топор, вы бы сразу согласились, что клетчатая рубашка мне к лицу.

– Она вам к лицу, потому что вы чертов маньяк.

А вот и второй пустырь, и снова пусто. Оставался только заброшенный бассейн.

– Я не думал, что вам удастся покинуть лесопосадку живой, вы такая симпатичная девушка, знаете?

– Вас не смущает, что у симпатичной девушки пистолет?

– Ну кто-то, может быть, и не стал бы связываться, а у меня от вашей агрессивной сексуальности всю дорогу дикий стояк, например.

– Не могу сказать, что польщена вашими откровениями.

– Я бы вас долго использовал, очень долго. Я бы ни за что не стал убивать такую горячую красотку.

– Давайте останемся друзьями, – предложила я, когда мы остановились у заброшенного бассейна. Ко входу была протоптана целая тропинка. Похоже, детектив был здесь не один. Точнее, он был совершенно один против Риты и ее дружков.

– Вы пойдете внутрь? Мне вас подождать?

– Мой друг в беде, и возможно понадобится отвезти его в больницу.

– Если у вас не осталось крупных купюр, я согласен вас подождать… – он задумался, – ну скажем, если согласитесь поужинать со мной в лесопосадке.

– Я подумаю, – неожиданно заинтересовалась я. В конце концов, не мне с моим прошлым воротить нос от таких предложений.

Я уже отошла от машины, но потом вернулась и попросила:

– Послушайте, свидание в лесопосадке ваше, если я не вернусь через десять минут, и вы вызовете полицию.

– Если вы не вернетесь, это значит, вас убили?

– Немаловероятно.

– Как же я тогда получу с вас долг?

– Вы маньяк, вы что-нибудь придумаете, я думаю. Пятнадцать минут! – напомнила я, и побежала внутрь, обнажив пистолет.

Бассейн

Я стараюсь двигаться как можно быстрее, но страх сковывает меня, опутывает мои ноги шипастыми плетьми роз, я поняла, что мой страх закопает меня быстрее, чем Рита и ее друзья. Я боялась, но я должна была взглянуть в глаза этой суки. Увидеть, наконец, что в ней такого прекрасного.

"Теперь я главная героиня, я детектив. Я веду наши дела, я спасаю моего наставника от неминуемой гибели, и даже наш клиент оказался моим отцом. Это я купила холодильник!» – наставляла я себя, и чувствовала, как ускоряется мой шаг, сердце колотится от волнения, а рука при этом остается холодной.

Я прошла все холлы, раздевалки и массажный кабинет, и наконец нашла их всех у пустого бассейна. Мой детектив лежал на полу в луже крови, а над ним возвышались Рита и двое ее приятелей в птичьих масках. Они не видели меня, я подняла руку вверх и пальнула в потолок. Выстрел отозвался миллионом эх, отражаясь от каждой плиточки, что еще оставались на этих стенах, от высоченного потолка и гулкой ямы бассейна. Внезапный раскат грома заставил этих ублюдков испугаться и отпрянуть в стороны.

– Быстро отошли от него, иначе вам конец! – крикнула я, направив пистолет на Риту. Сегодня она была в темно-синих сапожках, с синими же джинсами и рубашке цвета слоновой кости. Даже без каблуков и вечернего платья она была невероятно хороша со своими темно-каштановыми длинными волосами, отдающими на свету медью, и зеленью змеиных глаз. Под рубашкой просвечивал черный бюстгальтер. Она знала, что все его видят, и наслаждалась этим. Никогда в жизни мне не встречалась настолько отъявленная стерва.

– А ты вовремя, моя девочка! – сука мгновенно пришла в себя и восстановила самообладание, черт, кажется, я могу здесь крепко влипнуть.

– Только не говорите, что я ваша дочь.

– Боже упаси, ты что, – говорит стервица и смеется мне прямо в лицо, – Нашему детективу срочно надо к врачу.

– Он жив?

– Пока – да, но вряд ли это надолго.

– Что вы с ним сделали?

– Я выстрелил ему в спину, – честно признался толстый.

– Его нужно срочно доставить к врачу, иначе он умрет, – заявил обычный, – Понимаете, мой коллега, как бы это помягче… Не выдержал накала страстей. Тем не менее, мы пока не можем избавиться от детектива.

– Выкладывайте, зачем он вам! – потребовала я, направив пистолет на обычного.

– Эта тоже тупая, – вздохнул толстый.

– Детектив не рассказывал вам о нашей встрече в клубе «Эсхил, Софокл и Еврипид»?

– Рассказывал, – ответила я обычному, а сама взяла на прицел толстого.

– Он не рассказывал, что мы эмиссары Ада?

– Рассказывал, и что с того?

– Неужели вы думаете, что сможете навредить вашим примитивным огнестрельным оружием мне или моему коллеге?

– Я не думала об этом, – честно призналась я.

– Я тебе говорил, они одинаковые, – заявил толстый, – А у этой еще и с башкой беда.

Я сообразила, что единственный, кому я могу причинить вред своим револьвером – это Рита, и направила пистолет на нее. Кажется, ей это не понравилось:

– С ее башкой все было в порядке ровно до того момента, пока она не подсела на корень мандрагоры. Все было даже слишком хорошо, – возмутилась она.

– Ну ты тоже, знаешь, – возразил обычный, – Не перегибай. Будь она поумней изначально, ты бы ни за что не смогла подсадить ее на эту отраву просто предлагая бесплатный кофе каждое утро. Любой человек бы задумался, что это неспроста.

– Что вы такое несете, черт возьми! – не выдержала я, – Я вас впервые вижу! Это у вас с башкой не все в порядке.

– Она до сих пор не помнит, – улыбнулась Рита. Я держу ее на мушке, а она улыбается мне в лицо. Что же мне делать с этой сукой.

– Видать, твой муженек и правда та еще тряпка, раз она его забыла, – говорит толстый.

– Признаться, я и сама не помню ни единого раза с ним, – поддакнула Рита, – Просто никакой!

– Лидия, – вдруг вступил в разговор обычный, – Давайте ближе к делу. Детективу нужна срочная госпитализация.

– Я Кристина.

– Что? – искренне удивилась Рита.

– Я не Лидия, я Кристина.

– Подожди, а где Лидия? – спрашивает обычный.

– Лидия – это моя младшая сестра, я раньше пользовалась ее именем, потому что не помнила своего.

– Подожди-подожди, ты помощница детектива?

– Рита, вы так отстали от жизни, что думаете, будто идете первой. Я сама детектив.

– Тебе снятся сны про корабль? – спросил толстый.

– Детектив говорил, что это вы лично придумали? Можно я всажу пулю вам в живот, даже если ничего не будет? Просто почувствовать как это.

– Подождите-подождите, – заволновался он.

– Вам снятся сны про тьму, корабль и щенков, но вы не Лидия? – продолжал удивляться обычный.

– Что ты помнишь о своей прошлой жизни? – спросил толстый и сплюнул на пол.

– Перед окончанием учебы, я сделала потрясающую инсталляцию в виде ножниц, которую удачно продала в галерею. В ту ночь я впервые попробовала корень мандрагоры, и тогда моя жизнь полетела под откос ко всем чертям. Я растеряла друзей, и вынуждена была подрабатывать шлюхой под мостом, но когда совершенно потеряла товарный вид, они просто вышвырнули меня, и тогда я, проснувшись однажды на вокзале, не смогла ничего вспомнить о себе, только имя Лидия крутилось у меня в голове. Я стала искать хоть какую-то работу, чтобы купить еды, и устроилась на работу в детективное агентство. Единственное место, куда меня взяли.

– Подожди, а кому я бесплатно продавала по утрам кофе с корнем мандрагоры? – удивилась Рита.

– Это не она спала с твоим мужем, – заключил толстый.

– Зуб даю, что если мы сейчас поедем в больницу, чтобы спасти детектива от неминуемой гибели, и заодно отведем вот эту девушку к гинекологу, он подтвердит, что она не рожала.

– Получается, мы напрасно гнобим ее, вместо сестры? – заключила Рита.

– Теперь вы подождите! Что натворила моя сестра? Выкладывайте немедленно, Рита, или у вас станет одной раздроченной дыркой больше!

– Твоя сестра соблазнила ее мужа, – заявил толстый.

– И имела неосторожность, так сказать, как бы это помягче, забеременеть, – добавил обычный.

– Моя сестра никогда бы так не поступила! Она учится, но почти каждый день приезжает к матери!

– А в те дни, когда не приезжает, трахается с моим растяпой, – усмехнулась Рита.

– Хорошо, пусть так, но беременность – это уже чересчур.

– Ты так говоришь, потому что не знаешь, что она сделала со своими детьми.

– Детьми? – удивилась я.

– Она родила двойню, – сказала Рита, – В этом мы с ней похожи, – сказала она и погладила по голове толстого и обычного, – Можно было бы подумать, что это генетическая особенность моего мужа, но увы, мои мальчики от другого мужчины, – коварно улыбнулась она, и только тогда я все поняла, взглянув на моего дорогого несчастного детектива, лежащего между нами в луже крови.

Я решила не подавать виду, и спокойно продолжить наш чудесный разговор.

– Что она сделала с детьми?

– А что делают деревенщины вроде вас, когда появляются нежелательные существа? – толстый грыз семечки и выплевывал шелуху на пол.

– Даже если она сделала аборт, это ее право. Вы не можете наказывать ее за это. Каждая женщина вправе распоряжаться своим телом так, как ей вздумается!

– Она действительно тупая, – усмехнулась Рита, – Я же сказала, что она родила двойню. При чем тут аборт?

– Я уже ничего не понимаю, – мне хотелось расплакаться, и я держала пистолет последними остатками сил.

– Кристина, вы знаете такую песню? – вмешался обычный, – «Мандрагора не помогает, она лишь делает хуже тебе…» Помните продолжение?

– Они такое не слушают, – продолжал плеваться шелухой толстый.

– Напрасно, Кристина, это хорошая песня, вы только послушайте: «Мандрагора не помогает, Она лишь делает хуже тебе, Я как щеночек в мешке, Жду утопленья на дне.» Правда же, замечательные строки? А главное как тонко и точно они описывают сложившуюся в вашей семьей ситуацию.

– Она что, утопила своих детей? – я все же опустила пистолет.

– Теперь, когда ты сама прошла через эти сны, пусть и незаслуженно, считаешь ли ты их слишком суровым наказанием? – участливо спросила Рита. Вряд ли ее участие могло быть искренним, но сейчас мне было дорого любое.

– Нет, – ответила я, и убрала револьвер в кобуру.

– К сожалению, мы не можем сиюминутно избавить вас от этого наказания, Кристина, – заявил обычный, – Сегодня ночью вы увидите пятую часть, и снова потеряете предплечья, и ваш страх сменится отчаянием. Более того, завтра вы увидите и шестую часть, в которой вы окончательно потеряете ваших щенков.

– Нет, прошу вас, – из моих глаз полились слезы.

– Вам придется пройти через это. Вам придется потерять ваши руки, ваших собак, вам придется пройти сквозь тьму, и оказаться в безысходности у двери с замком, который вам нечем будет открыть.

– Нет, нет, – я мотаю головой, – Нет, я не смогу.

– Вы сможете, Кристина, я в вас верю. Еще два дня, и потом вы увидите седьмую часть. Я обещаю, что она она вам понравится.

– Нет, я не хочу, не хочу, – я опускаюсь на пол рядом с телом моего детектива и закрываю лицо руками.

– Послушайте, я понимаю, через что вам уже пришлось пройти, мы старались как могли, но это нельзя остановить в любой момент. Такие правила. Не мы их придумали, и не нам их нарушать.

– Давайте уже ближе к делу, у нас все еще есть проблема, – язвительно заметила Рита.

– Да, хотелось бы уже закончить, – сказал толстый, и перестал щелкать семечки.

Обычный подошел ко мне, взял за плечи и поднял на ноги, посмотрел мне в глаза из-за птичьей маски. Я видела эти глаза раньше.

– Кто вы?

Мой детектив издал протяжный стон, и по его телу пробежала дрожь.

– Скорее, у нас мало времени! – впервые я увидела, как Рита волнуется. Она волнуется, что он может умереть, он был им нужен, и я должна была это использовать. Они не дадут ему умереть. Я достала пистолет и навела его на Риту.

– На улице мой водитель-маньяк, который готов отвезти детектива в больницу, но если вы немедленно не раскроете все карты, я уложу вас в одну могилу, обещаю.

– Ты уже все знаешь, – бросил мне толстый.

– Кто вы? Снимайте маски!

Толстый и обычный вопросительно посмотрели на Риту.

– Да какая теперь разница! Вы сдохнуть хотите?

Толстый и обычный положили ладони на лица друг друга, и отдернули маски, бросив на пол. Я посмотрела на две птичьи маски лежащие у головы моего детектива, а потом медленно подняла глаза вверх. Передо мной стояли трое: Рита, Доктор Лав и Фантомный Писатель.

– Какого черта? – закричала я.

– Мы эмиссары Ада, но раньше я был простым организатором свиданий.

– А я – писателем.

– Если Детектив не распутает их дела, если не даст им нажиться за счет других, не прилагая никаких усилий самим, они никогда не станут эмиссарами, и не смогут подать мою заявку на вступление в эту потрясающую должность, – рассказала как на духу жалкая стерва.

– Как он сможет распутать эти дела, если вы его пристрелили? Вы что, тупые?

– Не говори так, – обиделся толстый.

– А я тебе говорил не стреляй, – обиделся обычный на толстого.

– Вы точно тупые! Если мы успеем довезти его до больницы, он же Бог знает сколько времени там проваляется, а с такой кровопотерей, он на всю жизнь может остаться овощем.

– Кристина, я прошу вас, не сыпьте на наши раны соль.

– Ты сказала, что теперь и сама детектив, – опомнилась Рита, – Ты можешь распутать это дело вместо него. Я обещаю тебе, что если ты распутаешь эти дела, мы не станем его убивать, и оставим вас в покое.

– Лифтер уехал на симпозиум, его теперь не достать, а делом Линкольна-Кеннеди я вообще не занималась.

– Пусть Доктор Лав хотя бы получит наследство этого путешественника. Втереться в доверие к человеку, обобрать его до нитки, а потом оформить на себя его наследство, а потом хладнокровно убить, подстроив несчастный случай, свалив вину на другого – это ли не истинно адский промысел? Этого более чем достаточно, чтобы стать эмиссаром Ада, – заявил Доктор Лав.

– Придумайте пристойный сюжет о совпадениях Линкольна-Кеннеди, Кристина. Пусть он напишет книгу, воспользовавшись вашей идеей, опубликует миллионным тиражом и станет богатым и знаменитым, пусть он не заплатит вам ни копейки, что фактически будет означать, что он просто украл вашу идею, и тогда в Аду перед ним будут открыты все двери, – заявил Фантомный Писатель.

– Так и быть, я помогу вам, – согласилась я, – Только ответьте мне еще на один вопрос.

– Господи, ну давай же скорее! – поторопила меня Рита.

– Зачем вы украли у мужа чувство собственного достоинства?

– Жалкий ублюдок хотел спасти Лидию, хотел жениться на ней, и переписать на нее все наследство, – объяснил Доктор Лав вместо Риты.

– Он же был у нас в офисе, он же видел, что я не та!

– Будь его чувство собственного достоинства при нем, он бы несомненно усомнился в том, что ты не его любовница, – сказала Рита, – Но в его нынешнем состоянии он настолько убог, что не доверяет даже собственным глазам.

– А еще он старый и носит очки в позолоченной оправе, и почти ничего не видит, – добавил адский Доктор Лав.

– Хорошо, а теперь берите моего детектива, только аккуратно, и несите в машину!

Они медлили.

– Живее, мальчики, живее! – потрясла я пистолетом, направленным на Риту, – У меня мало опыта, и если я не справлюсь, этот овощ останется вашей последней надеждой на блестящую карьеру в Аду.

– Чертова тупица права, – согласилась со мной Рита, – Быстро хватайте его и несите в машину.

В одном она ошибалась, я больше не была тупицей. Я заставила эмиссаров ада нести детектива впереди, за ними следовала Рита, а я шла за ней, подгоняя ее пистолетом.

– Давай-давай, и не вздумай играть со мной в эти шуточки, стерва!

– Подумай о своем будущем, девочка. Не заставляй меня заставлять тебя пожалеть об этом, когда я стану эмиссаром Ада.

– Не дай тебе Бог, – говорю я, и даю ей крепкого сельского пинка под зад. Этого она точно не забудет.

Больница

Эмиссары неожиданно заботливо уложили моего детектива на заднее сиденье такси, а потом обычный открыл для меня пассажирскую дверь спереди.

– А вы как же?

– А мы не поедем, – говорит толстый, – Нам без надобности.

– Ты справишься, дорогая, – говорит Рита и отправляет мне воздушный поцелуй. Стало не по себе.

– Я бы рекомендовал вам, – подсказал обычный, – Не тратить время на пустые прощания. Трогайтес! – и откуда только он это брал.

Водитель утопил педаль газа в полу, и мы рванули больницу.

– У вашего друга серьезное ранение.

– Как вы это поняли? – кажется, теперь и я обросла значимой харизмой.

– У меня под ногами его кровь хлюпает, – он топнул ногой, и действительно – что-то хлюпнуло.

– Как вы это поняли? – не унимаюсь я.

– Ну что уж вы думаете, я хлюпания крови под ногой не различу! – обиделся он.

– Да поди ж вас, маньяков, разбери.

– «Да поди ж разбери»? Сельская, что ль?

– Послушайте…

– Да ладно, не урчите. В заднем кармане вашего кресла стакан воды, дайте своему другу, а то не довезем.

Я достала стакан и предложила детективу:

– Выпейте воды, – говорю, но он не реагировал.

– Попробуйте на лицо плеснуть, – подсказывает водитель.

– Вы правда думаете, что это поможет? – засомневалась я.

– Когда человеку плохо, ему всегда воду предлагают. Спросите вашего друга, может ему хорошо вдруг?

– Детектив, – тихонечко позвала я, чтобы не разбудить, – Вам плохо? – молчит, – Или хорошо? – молчит одинаково.

Я снова с сомнением посмотрела на водителя:

– У меня ощущение, что вы мне голову морочите.

– Да нет, – он засмеялся, – Я просто проверяю, насколько вы ведомая, мне ведь вас еще в лесопосадку на свидание надо затащить. Вы мне должны, помните?

– Послушайте! Если я вам должна, то я и так пойду, сама, не надо мне ваших уловок.

– Серьезно? – он отпустил педаль газа, – Сами пойдете?

– Ну да, – говорю, – Вот вам мой номер, – я отлепила от лобового блокнотик с ручкой и записала в него номер офиса, – Я обязательно схожу с вами на свидание.

– Вы удивительная девушка, знаете? – он прибавил газу.

– Чешется?

– Очень. А пистолет возьмете с собой?

– Да, но вы не обольщайтесь. Вот это, – я достала мой револьвер, – Я оставлю дома, а с собой возьму уродскую пятнадцатизарядную «Беретту».

– Куда же вы ее положите?

– На мне будет несвежая белая рубашка с закатанными рукавами, безвкусный галстук и наплечная портупея с дополнительными кармашками для второго магазина и глушителя.

– Вы настоящий профессионал! – восхитился он, а у самого колени дрожат.

– Это от страха? – спрашиваю, показывая на колени.

– Нет, что вы, я просто уже кончаю.

– Вы бы хоть первого свидания дождались, – упрекнула я.

– Вы не переживайте, это… – напрягся вдруг, – …это… уф… это у всех маньяков так. Собственно, потому и приходится шалить.

– Вы так это называете?

– Ну когда с мужиками в посадке после смены собираемся за домино, обсуждаем, конечно, кто сколько за ночь набрал.

– Так вы же все неудачники, какое вам домино? Порядочно проигрываете, должно быть?

– Как все.

– Мало того, что вы маньяк, скорострел и таксист, так еще и игрок. На какие отношения вы со мной рассчитываете?

– За это не переживайте, я всегда только за длительные отношения!

– Да но как же я буду выносить все эти ваши недостатки, подкрепленные обилием клетчатых рубашек еще.

– У меня, между прочим, разных цветов есть!

– И что? – спрашиваю, – Все вот такие же, с короткими рукавами?

– Ну это стиль, – отвечает.

– Мало вам, что машина в крови по щиколотку, так я теперь еще и заблюю все поверху от ваших рубашек с короткими рукавами.

– Вы как будто бы тоже не ангел, – обиделся он.

– А вы что же, считаете, что приличной девушке и поблевать нельзя? Мало того, что таксист, так еще и сексист?

– Ну вот если соберутся, например, шестеро нормальных мужиков – ну чтобы голова там была, пищевод и все остальное, то они могут и наблевать, конечно. Вам это не к лицу, у вас могут быть тошнотики, например, или блевошки, например.

Я не выдержала сексизма и заблевала ему в бардачок.

– Неожиданно, конечно, – говорит, – Надо запомнить, что вас лучше не провоцировать.

– Что-то мне нехорошо.

– Вот, выпейте стакан воды.

Когда мы подъехали к приемному покою, водитель помог мне вытащить детектива из машины, и, подхватив его под локотки, мы бегом втащили его внутрь.

– Врача. Врача. Позовите врача, – кричу я, и тут же прибежали люди в халатах, уложили детектива на каталку, нацепили кислородную маску и умчались в операционную.

Я бежала за ними, обгрызая на ходу ногти, но в операционную меня не пустили, потому что внутрь можно было только стерильным членам семьи, а я все еще надеялась однажды обзавестись детьми.

– Не переживайте, с ним все будет хорошо, – шепнул мне водитель, и обнял меня.

– Вам-то откуда знать, – плачу я в его клетчатое плечо.

– Я же говорю, я по образованию нейрохирург, сейчас просто сами знаете, какая ситуация – здоровый образ жизни, правильное питание, курить не модно, мясо не модно, инсультники не прут, вот я в такси и пристроился. Это временно. Сейчас пару лет буквально покатаюсь, а там, глядишь, мода сменится, и я вернусь к практике.

– Знаете, – отлипла я, – Мне нужно побыть одной, покурить и отпить из фляжки.

– Я отлично знаю эту больницу. Рекомендую пойти на крышу, там никого нет, и можно спокойно покурить. Если хотите, я подожду вас в машине.

– Не надо, езжайте. Я поеду на такси.

– Ну отлично, а то меня жена с детьми уже потеряли, наверное.

Я пошла по лестнице наверх, попутно доставая сигареты, зажигалку и полированную металлическую фляжечку с непонятным пойлом. Мне было все равно. Когда же я вышла на крышу, то увидела там тридцать бойцов из группы захвата, которые надевали перчатки без пальцев.

Один из них двинулся в мою сторону, размахивая руками:

– Немедленно покиньте помещение!

– Остынь, сержант! – бросил другой, – Это журналисты, пусть снимают.

– Свои, – говорю им, – Я частный детектив. Что у вас тут, мальчики?

– Это наше дело, и хрена-с-два мы вам его отдадим! – прошипел мне в лицо сержант.

– Остынь сержант, это детективы, пусть спрашивают.

– У вас тут какая-то закрытая вечеринка или что? – спрашиваю.

– Нами получена оперативная информация, – говорит Остынь Сержант, – Что в подвале больницы полунеофициальная лаборатория по засушиванию корня мандрагоры. Сейчас на захват пойдем. Приготовились!

– Я вам не помешаю, если покурю тут и выпью из фляжки?

– Идите лучше снимайте котят с деревьев, или чем вы там занимаетесь! – бросил мне сержант.

– Остынь, сержант. Пусть пьют и курят. Включить прожекторы! Оружие к бою!

После этого они зацепили кошки за карниз, и попрыгали вниз на штурм подвала. А я осталась, открыла фляжку, и прихлебнула мерзкого пойла, затянувшись следом сигаретой.

Я подошла к краю, и взглянула на парковку, там стояло такси, и водитель смотрел на меня. Я устало махнула ему рукой, он махнул мне в ответ, сел в машину и уехал. Вот теперь, вот именно теперь, только что, я осталась совершенно одна. Да, конечно, была еще и огромная куча дерьма, сомкнувшаяся вокруг меня кольцом, но едва ли нас можно было назвать друзьями несмотря на то, что мы были знакомы, черт побери, слишком давно.

Друг

Я вернулась домой, теперь эта квартира – мой дом. Так странно, быть здесь совсем одной. В больнице, перед тем как моего детектива увезли в под капельницей в операционную, я сняла с его плеч портупею и забрала плащ со шляпой. Теперь они болтаются на вешалке возле двери, а под нею лежат мои стоптанные балетные тапочки. Босиком я подхожу к креслу, снимаю портупею и швыряю туда, где раньше стоял диван. Платье немедленно оказывается на полу, и я падаю в кресло. Я знаю, что меня ждет теперь: я выйду из темной комнаты без кистей рук и пойду дальше, подгоняемая моими щенками, я потеряю предплечья в тщетной попытке не пустить тьму в изогнутый коридор, но она все же просочится туда, и тогда я проснусь в полном отчаянии. Я боялась, но какой-то извращенный исследовательский интерес подстегивал меня узнать, как может быть отчаяние еще более отчаянным.

Я закрываю глаза.

Отчаяние, страх, боль, где я? Где, спрашиваю я вас? Я опять в темноте, сидя, вся мокрая от пота и слез, тело со сна пробирает холодом. Мне уже не уснуть. Протухший труп деда – мой отец. Фантомный Писатель и Доктор Лав – сыновья Детектива и Риты, и они же – эмиссары Ады. Лидия – любовница мужа Риты, и это за ее грехи мы теперь расплачиваемся кто чем может. Мама родила ее от кого-то другого. Это многое объясняет. Детектив при смерти в больнице, а может быть, его уже нет. На мне три нераскрытых дела. На часах четыре часа утра, ведьмовское время. Кажется, мне стоит сходить в душ, а потом найти чего бы выпить. Может быть, именно так и спиваются все детективы, в поисках успокоения? Я бы нашла себе работенку попроще, вот только выпутаться бы из этого дерьма.

Я вышла на кухню, и обшарила все шкафы, в одном из которых, на донышке, оставался один глоточек водки. Несомненно, детектив купил себе это сам, это можно было бы и выпить, но пачкаться одним глотком – это слишком даже для начинающей алкоголицы вроде меня. Я пошла в душ, а когда выходила из ванной, нацепив огромный мужской халат, и повязывая полотенце на волосы, услышала на кухне какой-то звон. Я осторожно вошла и увидела на столе три одинаково недопитые бутылки водки с глоточком у каждой внутри. Господи! Как же приятно встретить старых друзей.

– Ах ты, засранец! – засмеялась я, подойдя поближе к столу, – Опять ты за свое. Ну спасибо.

Я достаю бокал, и выливаю в него содержимое всех трех бутылок. На два пальца, идеально. В холодильнике есть лед и половинка лимона. Жаль, у меня не было ни одной лимонной карамельки к этому великолепию. Глоток.

– Я не знаю, кто ты, но я правда благодарна тебе. Не только за это, но и за те игрушки в детстве, а больше всего – за ножницы, знаешь. Ты не злое, я много раз убеждалась в этом, – говорю я в пустоту, мне тепло и спокойно, пусть и лишь на миг, – Просто нужно остановиться, подумать, понять тебя, сделать выводы, но именно это подчас так тяжело, а ты совсем не можешь этого принять. Спасибо тебе за водку, приятель. Мне правда-правда это было нужно. Я стала еще чуточку сильнее. Сегодня будет день, когда я раздам долги, обещаю тебе.

Офис, шесть утра, дверь настежь, и почти проветрился запах моего отца. У входа стоит шикарный новый холодильник, в аквариуме плавает кверху брюхом пара сраных рыб. Они не смогли стерпеть этой вони, и предпочли умереть. Примерно так же чувствовала вчера себя и я, понимая, что мне нечем дать отпор этой наглой суке. Черт, если бы я знала, что можно решить все проблемы вот так, я бы так и сделала, я бы всплыла кверху брюхом в том пустом бассейне, но я выбрала другое, а теперь загадочное что-то из моего прошлого приперлось сюда в этот город, чтобы поддержать меня. Я могла подвести кого угодно, и даже детектива, и даже саму себя, но только не это странное и по-своему заботливое нечто. Его подводить нельзя.

Папка с Делом Больного Ублюдка, Доктор Лав, я вынула из стола моего детектива справки: о том, что лифтер не мог вытащить медиков; о том, что кнопки сжег Доктор Лав; о том, что он является законным наследником путешественника. Последнюю я подшила в дело, а две другие просто вложила внутрь. Раскопала в деле телефонный номер клиента и выписала его в задачник на сегодня. Отлично.

Папка с Делом Линкольна-Кеннеди, и только идиотская бесталанная рукопись Фантомного Писателя внутри. Мой бедный детектив так и не успел сообщить мне, что ему удалось раскопать.

Я открываю расследование.

Мой клиент выписал впечатляющий список совпадений, они были рассортированы по нескольким категориям – совпадения в обстоятельствах убийств, биографиях президентов, их вице-президентов, их жен, их убийц, убийц их убийц, с ума сойти. Конечно, это было неспроста, и только конченый идиот мог решить написать с этого фантастический сюжет. Глупейшая процедурная драма, Господи!

Видите ли, и понарождались они все с разницей в сто лет, и случилось все с разницей в сто лет, и даже выборы выиграли с разницей в сто лет – курам на смех. Тем не менее, был ряд совпадений, но зеркальных, это было интересно, но лишь в качестве побочного сюжета, чтобы нарастить объем произведения для допуска к печати. Мы о таком не договаривались, с меня лишь основной сюжет.

Единственным по-настоящему интересным совпадением было то, что оба президента были связаны одним человеком. Точнее, одними людьми. Адлэй Стивенсон Первый и Адлэй Стивенсон Второй, дед и внук, соответственно. Первый упоминается в качестве друга и соратника Линкольна, а потомок – в качестве друга и соратника Кеннеди. Как говорится: избавь меня, Господи, от друзей, а с врагами я сама справлюсь. Что характерно, эта фраза очень четко описывала происходящее в моей жизни прямо сейчас. Одна только проблема: я никогда никому не жаловалась на моего детектива.

Второе дело на сегодня в задачник – сходить в библиотеку, эдак подбоченившись, конечно же, и изучить биографии Стивенсонов. Держу пари, дерьма там будет хоть отбавляй.

Наконец, Дело Дохлого Протухлячка. Кажется, так не пойдет. Я решительно зачеркнула название, теперь оно и само протухло, и больше ни к чему не годится. Дело моего отца. Пусть будет так.

Итак, он умер, его закопали, его откопали, и больше не закапывают, потому что у него долги за квартиру, а жилищное управление не может посчитать сумму, потому что не знают, когда он умер. У него есть справка о смерти от 5 марта, но она действительна только две минуты, а рассматривают ее в течение пяти дней. Что ж. Кажется, у меня теперь появились знакомые, которые вхожи на тот свет, и пока мне не приснится седьмая часть, они все еще у меня в должниках.

Третье дело в задачнике – попросить эмиссаров Ада помочь отцу с упокоением.

Я взглянула на часы – уже восемь утра. Самое время сходить за кофе и булочками, передохнуть, позавтракать, почитать свежую прессу, купить что-нибудь для нашего нового холодильника. Теперь я смогу предлагать клиентам холодную воду и ледяной кофе. Сегодня такой почти нормальный день, и только бы мой детектив пережил его.

Девять утра. Самое время позвонить Доктору Лаву и сообщить о том, что расследование его дела закончено.

Вошел он, конечно, без стука, чувствуя себя хозяином положения. Когда я разговаривала с ним в последний раз, он грозился засудить нас, чертов ублюдок. Он не ожидал, что я встречу его истинно по-хозяйски, в кресле детектива.

– Позвольте сходу поинтересоваться, почему вы там сидите?

– Потому что детектив был тяжело ранен во время нашего последнего расследования, – отвечаю ему, а сама стараюсь не думать о том, что он вчера чуть не убил своего отца, вежливо улыбаюсь, – Присаживайтесь.

– Итак, чем вы меня порадуете?

– Смотрите, – выкладываю перед ним папку с Делом Больного Ублюдка, – У меня для вас две новости, с какой начать?

– Извольте сообщить качественные характеристики новостей.

– Одна вас несомненно обрадует, а вторая вполне возможно огорчит, но я вам обещаю, что у вас все сложится хорошо, – и подмигнула ему, сама не знаю, зачем.

– Тогда начните, пожалуйста, со второй.

– В общем, ваш лифтер, он сбежал от преследования. Он исчез из города.

– Значит, появился в каком-то другом. Найдите его! – потребовал Доктор Лав.

– Понимаете, в чем дело… Как бы вам это помягче… Я знаю, что вы далеки от процессуальных тонкостей моего ремесла, но все же поимейте, пожалуйста, в виду, что если мы его найдем, то непременно всплывет вот это, – говорю ему, и выкладываю на стол справку о том, что лифтер не мог нажать кнопки для спасения медиков, – Взгляните.

Смотрит, вникает, злится. Идеально.

– Справка абсолютно настоящая, не сомневайтесь.

– Вы что, шантажируете меня? – он оторвал взгляд от справки и внимательно посмотрел мне прямо в глаза, но я их отвела.

– Позвольте, как же я могу шантажировать вас справкой о том, что кто-то неизвестный сжег кнопки несчастного лифтера, – я начала копаться в ящиках стола, и нашла там пачку сигарет, выудила одну, – Простите, не найдется ли у вас спичек?

– Не курю. Значит, вы меня не шантажируете?

– Скажите, как я могу это сделать с помощью этой справки, и я обязательно займусь этим.

– Вы предлагаете мне распрощаться с моей крайней выгодой?

– Этого я не говорила.

– Послушайте, вы, я знаю, девушка одинокая. Могу устроить вам свидание с очень, очень, ОЧЕНЬ красивым парнем. Что будет дальше – решать вам. Позвольте мне унести эту справочку с собой, – а сам уже тянет к ней руку.

Я полезла швыряться в ящиках дальше, и достала томагавк моего детектива.

– Только троньте справочку, и вы уйдете, а руки останутся, – говорю.

– Вы ведете себя как отъявленная стерва, – обиделся он, и отдернул руку, – Не знаю ни одного красивого парня, готового встречаться с такими.

– Простите, Доктор Лав, но меня совершенно не интересуют ваши клиенты. Позвольте мне все же обрадовать вас. Вот эта справка, – говорю, и убираю ее в папку, – Она не подшита к делу, но лежит внутри, зато подшита другая. Взгляните, – и показываю ему справку, которая вшита в дело на последней странице.

Смотрит, вникает, улыбается. Тварь.

– А вот это совсем другой разговор! Только скажите мне, какого парня вам хочется, и вы получите свидание с ним по самой привлекательной цене, какую только сможете найти в этом городе.

– Есть и третья справка.

– Она несет в себе какую-то новость?

– А то как же.

– Вы не говорили об этом.

– А это сюрприз!

– Какой-нибудь неожиданно говняный для меня, да? – вдруг он немножко расстроился.

– А это зависит только от вас, – говорю, – Взгляните.

Смотрит. Вникает. Бледнеет. Ублюдок.

– Это гнусная ложь! Я ничего не сжигал!

– Вы сожгли кнопки бензиновой зажигалкой! Справка настоящая!

– Нет! Я не курю!

– Знаете, кто вы?

– Нет, прошу вас, только не это!

– Вы лжец! Гнусный лгун, трус, тряпка и говно, – я вырвала справку о наследстве из дела, – Забирайте вашу справку и проваливайте ко всем чертям, и не дай вам Бог связаться со мной еще раз. Я прострелю вам оба глаза, и оставлю умирать на дне пустого заброшенного бассейна в самый мрачный день в году.

– С этим я как-нибудь справлюсь, – говорит, вставая, и убирает справку во внутренний карман пиджака, идет к двери.

У самой двери он задержался, снял пиджак, закинул его на плечи, и засучил рукава рубашки.

– Я тебя вспомнил, – говорит, и сплевывает на ковер, – Помоложе была. Я тебя под мостом драл за пять мелких купюр.

– Большего не стоишь, – говорю, складываю пальцы пистолетом и стреляю в уже закрывающуюся дверь.

Я подошла к окну, и взглянула вниз. Мой взгляд сорвался с карниза вместе с сотнями капель, по пути. Машинально рука опустилась в аквариум, и принялась гладить сраных рыб. Когда я была в кондитерской, на улице светило солнце, и вот что с ним стало теперь.

Одиннадцать часов. Кажется, меня уже заждались в библиотеке.

Итак, Адлай Стивенсон Первый, его предки, будучи довольно обеспеченной семьей в Шотландии, вдруг переезжают в Ирландию. От людей ничего не утаишь, наверняка чего-нибудь наделали, и сбежали, боясь, что иначе свои же на вилы поднимут. Один из предков был полицейским. Всегда же так бывает, что абсолютно честный полицейский и богач – это один и тот же человек. Гнилая семейка.

Сам этот герой был юристом, и во время практики познакомился – ну надо же – с Линкольном, но тот сразу раскусил его потомственно-гнилую натурку, и, конечно, не упустил возможности подколоть ублюдка в лучших традициях Лермонтова. Во время выборов Стивенсон поддерживал соперника Линкольна, и в целом все семь воспоследовавших лет испытывал неприязнь к президенту. Это из-за пары заслуженно выданных Стивенсону шпилек! Насквозь гнилой злопамятный ублюдок заказал Линкольна, который всегда был одним из любимейших президентов Америки.

Наконец, третий довод в пользу его вины заключался в том, что гнилой ублюдок так ненавидел беднягу президента, что у него даже толком не стоял, но стоило Линкольну помереть, как Стивенсон на следующий же год женился. Наверное, решил отметить годовщину смерти человека, который обидел его парой шуточек.

Теперь, Адлай Стивенсон Второй, его предки, будучи довольно обеспеченной семьей в Шотландии, вдруг переезжают в Ирландию. От людей ничего не утаишь, наверняка чего-нибудь наделали, и сбежали, боясь, что иначе свои же на вилы поднимут. Один из предков был полицейским. Всегда же так бывает, что абсолютно честный полицейский и богач – это один и тот же человек. Гнилая семейка.

Первый помер, когда Второму было четырнадцать лет, но буквально за два года до этого, младшенький случайно застрелил девочку, с которой дружил. Слишком жесткий опыт для двенадцатилетнего мальчишки из богатой семьи, он до конца жизни очень тяжело переживал тот случай, ну и конечно, в лучших традициях всех лучших традиций, его чердак накренился до критического угла, и он стал маньяком.

Я нашла еще пару совпадений, на которые не обратили внимание другие исследователи. Пока все думали только о том, что Кеннеди был убит ровно через сто лет после Линкольна, им бы стоило посмотреть на даты рождения Стивенсона Первого. Кеннеди был убит в год сто тридцатой годовщины его рождения, и вместе с тем – в год пятьдесят первой годовщины его смерти. Сто тридцать без нуля – это уже тринадцать, а пять плюс один – это шестерка. Отнесите ее в мой дом, и получится число зверя. Младшенький просчитал все до мелочей, отличный подарок любимому дедушке, чего ему стоило подстроить все остальное, будучи человеком у власти.

Младший, безусловно, был умнее Первого. Он не вступал в открытую конфронтацию с Кеннеди, а и более того – считался его соратником, и в целом – чуть ли не тем, кто привел Кеннеди к президентству. За тем и привел. Старый ублюдок наверняка почувствовал отличный потенциал во внуке еще после того случая с несчастной девочкой. Может быть, даже специально готовил его к чему-нибудь такому.

В общем, история была понятная и простая. Отомстил за дедушку, отомстил за шуточку, ума не приложу, какой такой великий роман сможет написать Фантомный Писатель на основе моих исследований, но это меня и не волнует, мое дело сделано, и скоро я отдам этот долг.

Три часа пополудни. Время вернуться в офис и позвонить моему дорогому клиенту.

– А где детектив? – сходу спросил расфранченный Фантомщик вместо приветствия. Он был очень возбужденный, воодушевленный и разве что не порхал.

– Теперь я детектив. Присаживайтесь. Не хотите ли стакан холодной воды? Мы тут обросли холодильником.

– Благодарю вас, не откажусь, пожалуй. Только отчего же вы говорите «мы» в то самое время, когда, как известно, вы здесь совершенно одна?

– Я научилась этому у загадочных сущностей, которые, как известно, выдают исключительно настоящие справки. А еще, быть может, мой детектив поправится, и вернется к практике, – говорю ему, а сама понимаю смутно, что у меня уже начал вызревать план.

– Прошу вас! Прошу вас! Трижды прошу вас!

– О чем?

– Скажите мне, что вы справились! Вы разгадали дело Линкольна-Кеннеди?

– А то как же. Я подшила все материалы расследования, а также вашу рукопись вот в эту папочку, – я показала ему обложку.

– Постойте-постойте, зачем же вы изменили это прекрасное название! – возмутился он, глядя на зачеркнутое старое название.

– Я вас умаляю! – закатила я глаза.

– Позвольте-позвольте, как вы сказали? Через «о» или через «а»? Я писатель, для меня это важно.

– Это останется моей маленькой тайной. Смотрите, у меня для вас две новости. С какой начать?

– Прошу вас, начните же с хорошей!

– А я не говорила, что такая есть.

– Нету?

– То «кушать», то «нету», вы все-таки писатель или говно?

– Я артист! Я знаток человеческих душ! Я мастер…

– Прошу, не заставляйте меня умалять вас вновь!

– Кажется, я начинаю вас понимать…

– Ой, да куда вам. Короче, я разгадала ваше дело сегодня днем, все совпадения Линкольна-Кеннеди объясняются тем, что некий Адлай Стивенсон втерся в ближний политический круг Кеннеди с тем, чтобы подстроить его убийство в точности повторив убийство Линкольна, убийство которого подстроил родной дед этого Стивенсона, да к тому же полный его тезка, в отместку за то, что Линкольн отпустил в его адрес несколько колкостей за семь лет до этого.

– Подождите, но эта версия полностью все объясняет!

– Конечно, вы получаете лучший сервис за ваши деньги. Я сегодня полдня потратила на расследование! Даже в библиотеку ходила!

– Да как можно! Кто станет читать эти ваши политические остросюжетки?

– А вы чего хотели?

– Я хотел классическое экспериментальное фэнтези в котором все подстроили эльфы ради спасения драконьих яиц!

– Зачем же обратились к нам?

– Честно?

– Уже можно, я думаю.

– Просто вы мне так понравились тогда, когда мы занимались любовью в ошеломительных лучах уходящего под мост солнца за пять мелких купюр. Я долго искал вас, пока не узнал, что вы работаете здесь. Я думал, вы станете моей фэнтези музой!

– Считаете, что трахаюсь я лучше, чем выдумываю сюжеты для потрясающих романов?

– Поймите меня правильно! Вы придумали отличный сюжет, но в наше время никто не заинтересуется настолько серьезной, проработанной, отлично написанной книгой.

– Вы ничего не путаете? Вы все же не редактор, а просто фантомный писатель, вы все время пишете неоконченное, а другие дописывают за вас и публикуют. Забирайте, пожалуйста, сюжет, – я вырвала из дела напечатанные мною листы, – И уходите. Кстати, я забыла сообщить вам вторую новость.

– Я весь, всецело и целиком – внимание и нетерпение! – трепетал он.

– Ваша рукопись, которая изначально была подшита к делу…

– Да-да.

Раскрываю папку и показываю, что она теперь пуста:

– Видите, рукописи больше нет.

– Где же она? – заинтригованно и игриво.

– Эту срань невозможно было читать, поэтому мы нарезали ее на аккуратные порционные листочки, и положили возле смывного бачка там, – показала я рукой, – В единственном и общем на весь этаж туалете.

– Но ведь никаких «вас» нет, вы одна превратили мою изящную рукопись в туалетную бумагу!

– Я что, слышу «вы одна превратили»? Так кто из нас шизофреник?

– Кажется, я больше вас не люблю, – честно сообщил фантомщик.

– Чего и следовало ожидать. Премного благодарна, – говорю, – Дверь вон там, дело закрыто.

– Но ведь я получил не то, за чем приходил!

– Расследование полностью соответствует изначальной заявке, я могу принести справку, но лучше будет, если…

– Что?

– Если в те несколько прекрасно отпечатанных моими красивыми тонкими пальцами листов добавить эльфов, которые готовят омлет из драконьих яиц, то получится фэнтези, достойное лучших мировых образцов.

– Ну, кстати, почему нет. Спасибо!

– Угу, – буркнула я, лопнула пузырь из жвачки и индифферентно, прости господи, повернулась в своем кресле к окну. На фоне закатного неба мне улыбались из аквариума мои сраные рыбы, и где-то там, на суше, тихонечко захлопнулась дверь.

Я слишком долго просидела в задумчивости, глядя, как улыбаются мне сраные рыбы. Солнце спряталось за мостом, и наверняка все бездомные на вокзале потянулись к фонарям, чтобы дальше читать свои книги.

Девять вечера. Пора связаться с эмиссарами Ада.

Я достала Дело какого-то говна, и разыскала в нем телефон жалкого официанта.

– Девушка, соедините меня, пожалуйста, с Ритой.

– Минуточку, соединяю, – ответила пожилая тетя, и я услышала звук коммутатора.

– Алло, вы позвонили в резиденцию госпожи Маргариты и ее никчемного прихвостня, – ответила на вызов гувернантка.

– Будьте добры, госпожу к телефону.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Кристина.

– Она не поймет.

– Только не в моем случае, детка, – говорю я, а сама уже надуваю пузырь из жвачки.

Некоторое время спустя, Рита соизволила подойти к телефону.

– Слушаю тебя, моя девочка.

– Я распутала ваши дела.

– Ты моя умничка! – восхитилась она.

– Пожалуйста, передайте эмиссарам, что я хотела бы встретиться с ними завтра. За ними все еще числится должок, и у меня появились соображения, как его вернуть, не прибегая к помощи снов.

– Твое время, наше место, дорогая.

– Завтра в это же время.

– В этом же месте.

– В заброшенном бассейне?

– Нет, я сейчас на пристани.

– А как же ваша гувернантка?

– А что с ней? Она со мной.

– Она что, принимает за вас звонки в телефонах-автоматах?

Рита от души рассмеялась:

– Я тебя умоляю, девочка! До встречи, моя хорошая.

Девять ноль три. Кажется, мне пора домой, смотреть шестой сон. Жаль, что я допила всю водку, а то была бы надежда встретить дома целый ящик. Надо запомнить это навсегда: никогда не оставляй себя без надежды, а если тебе потребуется снова пренебречь собой ради первого встречного бедолаги, то оставь хотя бы надежду на надежду. Этим я займусь по пути домой.

Безысходность. Я снова здесь, снова в этой темноте, среди пульсирующего плеска воды. Она подступает? Она рядом? Я знаю, что я буду тонуть, но утону ли я или буду вечность испытывать чувство собственной смерти? Чувство смерти с привкусом отчаяния и сожаления.

Нужно открыть глаза, и увидеть мою квартиру в свете луны, увидеть, что вокруг лишь недостаток света, а не сущая тьма, увидеть, что нет воды, увидеть, что у меня есть руки, и… и что? И убедиться, что у меня правда нет щенков.

Нет, я не буду открывать глаза. Я не хочу, и никто не вправе требовать этого от меня, даже я сама. И вдруг он – плеск. Где-то глубоко, но рядом. Звон.

Я открываю глаза.

Лунный свет пробивается в окно, я вижу стены, мебель и потолок. Мои руки. Я не хочу смотреть, что там на полу. Звон. Это был звон стекла, что-то снова появилось? Что-то хорошее? Что-то для меня? Я выкинула три пустые бутылки в мусорное ведро под раковиной. Надо пойти и посмотреть, не зря же оно старалось. Вытираю слезы рукой, встаю и иду на кухню, я не смотрю вниз. Я открываю нижний шкаф, в мусорном ведре наполненная бутылка водки, которая во время наполнения ударилась о две пустые. Я достаю и смотрю на нее, запах водки чувствуется даже на расстоянии. На стенках оставались капли, которые стекли на дно, теперь оно размножило эти капли, пока не набралось на целую бутылку. Это – для меня. Неважно, хорошее или плохое, но главное, что только для меня.

В холодильнике меня ждут несколько половинок лимона и два пакета льда. Какое же оно галантное.

– Спасибо, – говорю, и достаю бокал, наполняю на две трети, сок половинки лимона, заполнить льдом до краев. Не самый плохой способ уснуть. Оно хочет, чтобы я набралась сил. Если оно умеет размножать предметы, то наверняка знает побольше моего. Кто я такая, чтобы спорить.

Причал

Девять часов вечера, уже совсем скоро. Я стою у причала, в темноте, и у моих ног плещется вода, и еще немного сверху. Скоро они будут здесь. Сегодня был хороший день, и я надеюсь, что он еще не закончился.

Днем я навестила моего детектива. Он все еще без сознания, и неизвестно, вернется ли когда-нибудь в него. Врач сказал, что он потерял слишком много крови, и даже если однажды очнется, то вряд ли будет прежним. Это будет новый человек, без воспоминаний, сожалений и боли. А еще, быть может, он останется парализованным на всю жизнь.

– Знаете, я говорила с вашим врачом, – говорю я моему детективу, – У вас все будет хорошо, но если даже случится как-то иначе, вы никогда об этом не узнаете. Я поняла, что не могу заниматься этим без вас, а вы, я знаю, никогда бы не захотели заниматься этим без меня. Поэтому я думаю, что будет лучше для нас обоих, если я вспомню, что когда-то была перспективной художницей, а вы – навсегда забудете, что когда-то были детективом. Я оставила холодильник в качестве оплаты офиса за этот месяц, и забрала дела с рыбами. У нас с вами будет по-настоящему новая жизнь, представляете? Без опасностей, приключений, расследований, романтики, убийств и друг без друга.

Я погладила его по голове. Такой расслабленный и спокойный, его лицо стало совсем другим. Раньше оно казалось таким острым, таким резким, а теперь, наконец, размякло, и все переживания отступили.

– А знаете, во всем есть свои плюсы. Мне никогда не придется рассказывать вам о своем прошлом, про своего отца, и как я была под мостом. Когда я думаю об этом, мне становится так легко, а потом я думаю, какое прекрасное будущее нас с вами ждет, и мне становится еще лучше.

Я взяла его за руку, она была теплой и мягкой.

– Мне совсем не хочется оставлять вас, но я сделала все, что могла, я ничего больше не могу. Я должна позаботиться о себе. Вы даже не представляете, как мне хочется этого. Давайте договоримся, что если мы однажды встретимся в нашей новой жизни, это будет знак, и уж тогда мы больше не отпустим друг друга ни за что. До свидания, мой детектив.

Я потянулась и легонько поцеловала его губы. Двух лет не хватило, вот именно в такие моменты понимаешь, что же значит это сомнительное выражение – «живите здесь и сейчас». Живая. Живу.

Когда я выходила из больницы, то подумала о том, как это глупо откладывать начало новой жизни до встречи с эмиссарами. У меня уже новая жизнь, просто пока в старом месте, но это скоро пройдет. Я пошла в магазин, и провела там весь вечер. На мне черные лаковые остроносые лодочки на высоком каблуке, идеальные черные брюки-дудочки, дорогая белоснежная рубашка и шикарный черный двубортный плащ с широким поясом. Я накрасилась прямо там, в примерочной. Убрала волосы в высоченный конский хвост на затылке, и накрасила губы ярко-красной помадой, выщипала брови, накрасила глаза. Купила кое-что из одежды про запас и небольшой саквояж.

Я пришла на пристань раньше всех, и теперь стояла перед ворохом горящих бумаг, и кусочки огня улетали ввысь, подхватываемые белоснежным дымом. Я выпустила наших рыб в море, погладив напоследок, и они наверняка уже улыбаются кому-нибудь другому, но мне будет не хватать их улыбки. Я достала из саквояжа наплечную портупею моего детектива. Как же я рада, что она больше ему не понадобится. Он сделал достаточно, он устал, он просто отдыхает, а все бедолаги пусть подождут нового героя. Я положила портупею поверх бумаг, и дым стал черно-белым, как наша жизнь.

Первым пришел мой отец. Теперь казалось, что там, под этим плащом, шляпой, очками, медицинской маской, брюками и башмаками скрывается человечек из электрических проводов, с которым случилось короткое замыкание, изоляция плавится и черными каплями сочится отовсюду, а внутри остается лишь проволочный каркас. Я не чувствовала близости и родства, но все же мне хотелось бы его обнять.

– Здравствуй, Кристина, – произнес он, но я с трудом могла разобрать его речь.

– Привет, пап. Я рада, что ты пришел.

– Я прочел твое объявление в утренней газете. Где детектив?

– Он оставил свою практику по ранению.

– Господи, что случилось?

– Он не знал, что идет на перестрелку.

– Так оно всегда и бывает. Жить будет? Подожди, а ты была там?

– Да куда мне, я же канцелярская крыса, – говорю, и мне самой себе не объяснить, почему я не хочу, чтобы он волновался за меня и переживал. Улыбаюсь.

– Почему мы здесь?

– У меня назначена встреча кое с какими людьми, и я надеюсь, что они смогут решить твою проблему. Они мне кое-чем обязаны.

– Думаешь, получится? – его речь почти невозможно было разобрать, но надежда в голосе была такой яркой, такой явственной. Я сделала правильный выбор, теперь уж точно. Я столько времени сомневалась, правильно ли то, что я хочу сделать. Правильно.

– Вот это приятный сюрприз, моя хорошая! – услышала позади я голос Риты, и обернулась.

– Вы о чем?

– Ты молодец, что приоделась. В заброшенном бассейне мне было больно смотреть на тебя, особенно когда я еще не знала, что ты Кристина. – вдруг, продолжая смотреть на меня, она закричала, – А ну поторапливайся! Сколько можно тебя ждать!

Я заглянула ей за спину, в нескольких метрах позади, гувернантка из последних сил тащила огромный телефонный аппарат, запряженная в бобину медных проводов.

– Вы считаете это нормально? – говорю.

– А что такого? – невозмутимо отвечает она, хлопая глазками, – Я должна быть на связи!

– А ее вам не жалко?

– Дорогая моя, я тебя умоляю! – она подняла камень, развернулась и со всего маху швырнула в колено гувернантки. Ту подкосило и понесло, – Если упадешь, я велю содрать с тебя кожу! – говорит, и гувернантка застывает, когда ее колено уже почти коснулось земли. Поднимается из последних сил, и идет дальше.

– А с ее чувством собственного достоинства вы что сделали? Провернули через мясорубку?

– Ты спросила, нормально ли это. Пойди спроси у нее, иди-иди. Если что, скажи ей, что я велела ответить максимально честно.

– Вы уже знаете, что она ответит?

– Это знает любой, кто хоть немного разбирается в людях. Иди. Мне и самой интересно.

– Вы же и так знаете.

– Я хочу посмотреть, с каким выражением лица ты вернешься.

– Мне кажется, вы и это знаете.

– Знаю. Хочу увидеть воочию. Иди, – достает сигарету и мундштук.

Я обхожу ее и подхожу к гувернантке. Она останавливается передо мной, ненавидит меня за то, что встала на ее пути, но молчит.

– Извините меня, – говорю, – А почему вы это делаете? Рита просила передать, чтобы вы ответили мне максимально честно.

– Да как ж не делать-то! – возмущается она.

– Неужели она так много платит?

– Поди ж ты разбери, сколько это «много». Хлеб на столе есть и ладно, нам много и не надо.

– У вас очень тяжелая работа, другие хозяева не заставляли бы вас таскать такие тяжести.

– Везде хорошо, где нас нет.

– Почему же вы терпите это?

– А что же делать-то? – усмехнулась она. Кажется, я действительно развеселила ее.

– Ну как же, найти другую работу, сменить дом. Наконец, сказать Рите, что вы не скотина какая-нибудь, чтобы вас в бобину впрягать!

– У госпожи свое разумение, ей виднее.

– Да почему же вы ставите себя ниже ее! Вы тоже человек!

– Знаю я таких. Говорят «без царя в голове», потому ересь всякую и несешь, тьфу на тебя! – говорит, и плюет мне под ноги, – Госпожа работу дает, жалованье плотит. Вот уж тебе самой какое удовольствие безродной дворняжкой по свету мытарствовать, никак в толк не возьму!

– Я человек, я личность, я сама себе хозяйка.

– Дворняжка ты, поди прочь, меня хозяйка ждет.

С этим словами, она пошла на меня, и мне не оставалось ничего другого, кроме как отступить, и вернуться к Рите. Делаю максимально безэмоциональное выражение лица, и молча подхожу к стерве.

– Понравилось? – ухмыляется она.

– Она считает, что там ее место, – говорю я, а сама понимаю, что мне никак не удержать лицо в безэмоциональности. Надо было просто молчать, а теперь оно расплывается в растерянности.

– Вот, вот за этим, – кивает мне в лицо, – За этим я тебя к ней отправила, – и смеется.

– Мне кажется, она даже человеком себя не считает, – я начинаю злиться.

– Да нет у нее таких категорий! – она начинает смеяться, – Понимаешь? Я для нее хозяйка, а о себе она просто не задумывается. Никого не напоминает? Ты же из сельской местности.

– И что? – говорю я с вызовом, а сама понимаю, что никак мне не тягаться с Ритой, и чувствую себя запряженной в бобину.

– Да не о тебе речь, оставь свои комплексы при себе. Ты же видела стада баранов там у себя на Кленовой? Вспомни, как они ведут себя. Для них есть только пастух, но их самих словно не существует. Я тебя уверяю, что люди – это такое же стадо, и не нужно никаких ухищрений с чувством собственного достоинства.

– Но и пользоваться этим никто не заставляет! – возражаю я.

– Вот именно поэтому ты позавчера секретарша, а я послезавтра – эмиссар Ада.

Мне было нечего возразить. Только теперь я поняла, что мой пинок был лишним доказательством моего бессилия перед ней. Совершенно лишним доказательством.

Я услышала шум, и посмотрела в море, к нам приближалась лодка с двумя фигурами разной высоты и ширины в птичьих масках..

– А вот и мои мальчики! – обрадовалась Рита.

«А вот и моя новая жизнь,» – подумала я.

– Ты справилась? – спросил толстый, неожиданно резво перепрыгнув с лодки на пристань, держа в руке швартов, который в прыжке ловко накинул на кнехт.

– А то как же, – говорю.

– Смутно припоминаю, что вы с Доктором Лавом расстались не очень-то хорошо. Могла не дерзить?

– Я решила, что так ему будет проще пакостить людям в дальнейшем.

– Ну и дура, можешь теперь забыть про ваш с детективом процент от его крайней выгоды, – говорит.

– Да что мне процент с выгоды этого сводника или, чего хуже, сутенера или, чего хуже, мелкого жирного бессовестного и не развитого, не разностороннего, не талантливого и не особо умного пройдохи.

Толстый обильно сплюнул.

– Да ладно, ты же теперь эмиссар Ада, не расплачься мне тут, – говорю.

– Сука! – бросил он, и отошел к Рите, которая все еще держала длинный тонкий мундштук с сигаретой. Толстый учтиво достал бензиновую зажигалку и дал ей прикурить.

– Рита, а вы знаете, что ваш сынуля балуется с огнем? – говорю.

– О чем ты, девочка? – безразлично отозвалась она.

– Ну вот например Доктор Лав на самом деле был недостаточно хорош, чтобы стать…

– Заткнись, – прошипел толстый, пряча зажигалку в карман.

За дело взялся обычный.

– Кристина, я думаю, вам не стоит сходу портить отношения. Особенно теперь, когда все стало налаживаться.

– Все наладится, когда вы вернете мне долг!

– Все, что вам нужно – лечь спать сегодня пораньше, вы увидите седьмой сон, и на этом ваше приключение закончится.

– А что будет с Лидией?

– Ну, – усмехнулся он, – Сегодня утром она проснулась в прекрасном расположении духа и всеоружии, но уже сегодня ночью от ее кистей не останется и следа.

– Она это заслужила, а я хочу, чтобы вы расплатились со мной иным образом.

– Ха! – неожиданно встрял толстый, – Денег не получишь!

Настал мой черед смеяться.

– Пожалуйста, не смеши меня так больше, скупердяйчик.

– Чего вы хотите, Кристина?

– Видите этого человека? – показала я им на отца, который все это время безучастно стоял в сторонке и наблюдал.

– Насколько я понимаю, Кристина, это не совсем человек…

– Все верно, для меня это даже чуть больше, чем человек. Это мой отец. Я хочу, чтобы вы вернули мне долг, решив его проблему.

– Какие такие проблемы могут быть у этой падали? – усмехнулась Рита.

– Жилищное управление не дает ему упокоиться в могиле из-за долгов по квартире, размер которых они сами же не в состоянии посчитать. Черт с ними, со снами, я прошу вас помочь переправить его на тот свет, и долг будет закрыт.

– Святоша, – сплюнул толстый.

– В такие моменты она мне просто омерзительна, – закатила глаза Рита.

– Кристина, вы понимаете, о чем просите нас? Я вас уверяю, что это НЕ самый простой способ решить проблему. Сделайте необходимые справки, дайте взятку в жилищном управлении, не мне вас учить.

– Это не работает – проверено, – говорю.

– Вы думаете, у нас меньше бюрократии? С чего вы вообще взяли, что я или мой коллега такое можем?

– Послушайте, я же вас не спрашивала, как мне расследовать ваши сраные никчемные дела.

– Потому что нас это не волнует, – говорит толстый.

– Ну а с какой стати меня должны волновать ваши проблемы? На минуточку, это вы мне должны, а не наоборот.

– Послушайте, Кристина, чтобы это провернуть, вашему отцу придется и самому немало постараться.

– Я готов! – вдруг отозвался отец.

– Вы даже не знаете, что вам придется делать! – возразил обычный.

– На покой мне надо, сынок. На все готов.

– Как они все надоели! – пожаловался толстый Рите, и загрыз семечки.

Обычный молча посмотрел на него.

– Не смотри на меня! Сам решай!

– Послушайте, – говорит обычный отцу, – Мы можем забрать вас прямо сейчас.

– Я готов!

– Я не договорил.

– Прошу меня извинить!

– Извиняю. Так вот, мы можем забрать вас сейчас, но мы эмиссары Ада, ваша дочь не говорила вам?

– Да я слов-то таких не знаю! – говорит отец, – Это как комиссар, что ли?

– Я думаю, можно и так сказать, – задумался обычный.

– Ну так бы и говорили, а то навыдумывают херни…

– Пап, не ворчи, пожалуйста.

– Так вот, – продолжил обычный, – Мы – эмиссары Ада, и поэтому если вы согласитесь пойти с нами, то только в Ад.

– Тьфу ты! – возмутился отец, – Это из-за этого ты мне голову крутишь, сынок? – говорит, – Ты в жилищном управлении бывал хоть раз? – а сам уже лезет в лодку, – В Аду тебе плохо, щенок? Совсем зажрались! – плюнул и уселся на корме.

– Что же… – начал обычный.

– Пусть сука наслаждается! – сказал толстый, и засмеялся мне в лицо, отойдя от Риты.

– Послушайте, – говорю я обычному, – Фантомному Писателю ведь пришлось немало дерьма наделать, чтобы стать вами?

– Каждому эмиссару Ада необходимо сделать немало стоящего дерьма, – говорит.

– А что, если вдруг выяснится, что какой-нибудь эмиссарчик вдруг смухлевал, сделал грязную работку вместо себя, потому что, например, был слишком трусливым или, чего хуже, мелким или, чего хуже, слишком жирным, чтобы…

– Прыгай в лодку! – крикнул толстый обычному.

– Подожди, Кристина хочет мне что-то сказать.

– К черту эту суку, мы ей больше ничего не должны.

– Мы – нет, – говорит, – Но ты прав, я пойду в лодку, надену головные телефоны, и буду слушать Рихтера. А ты все же выслушай ее, пожалуйста.

Толстый опять сплюнул, и подошел ко мне.

– Чего ты хочешь, сука? – шепотом.

– Я хочу седьмой сон.

– А то что?

– А то я расскажу всем, как ты смухлевал при поступлении. Особенно когда сама окажусь в Аду за проституцию.

– Я тебя умоляю, кому ты там нужна!

– Седьмой сон, – напомнила я.

– При таком раскладе, остальные шесть никуда не денутся.

– Как-нибудь переживу, – говорю, – Седьмой и правда обрадует меня?

– Его он писал, – ткнул он в сторону лодки.

– Тогда по рукам?

– Чертова сука, – прошипел он, еще раз сплюнул и запрыгнул в лодку.

– Постойте! – закричал отец, – Дочь!

Он достал из-за пазухи большой полиэтиленовый сверток, весь в черной зловонной слизи, и швырнул на причал.

– Возьми! Мне они теперь без надобности.

– Что это?

– Это мои похоронные!

– Подожди, а как же похороны, оградка, камень через год, вот это все?

Обычный встал перед отцом, и распахнул его плащ.

– Кристина, тут уже нечего хоронить, – бросил он через плечо, – Не переживайте.

– Ты с нами, мам? – спрашивает толстый.

– Да, секунду, – отвечает Рита и поворачивается к гувернантке, – В Аду мне служить будешь?

– Как скажете уж, – говорит та.

– Ну тогда полезай в лодку.

Гувернантка выпряглась из бобины и опустила на землю телефонный аппарат:

– Как же это здесь оставить? – спрашивает хозяйку.

– Ну позвони этому в клуб, пусть заберет, – затем Рита подошла ко мне, выбросила окурок, и убрала мундштук в сумочку, – Теперь ты все поняла?

– Алло? Опять баклуши бьешь на работе? А ну приходи-ка на пристань, телефон забери.

– А то как же, – говорю я, оглядываясь на гувернантку с телефоном.

– Мне даже интересно, как ты распорядишься этой информацией.

– А то вы не знаете?

– Теперь я ни в чем не уверена, – говорит, и ступает на лодку своей царственной походкой, а я смотрю на нее, а внизу у меня все горит. Чертова стерва умеет разжечь огонь.

Обычный пропустил толстого к корме, а сам произнес:

– Ну что, господа, рад приветствовать вас на борту этого великолепного судна!

Толстый в это время открутил двигатель и сбросил его в воду.

– Доставать? – спрашивает обычного.

– Да, конечно.

Затем они вручили гувернантке и моему отцу по два смазанных маслом весла, а себе троим – по два электрических хлыста, усеянных отравленными шипами в огне.

– Ваш Ад начинается прямо сейчас, – улыбнулся обычный, а потом, под шлепки весел, удары хлыстов и стоны мучеников, они уплыли в туман.

– Затейник, – улыбнулась я, и пошла доставать похоронные из вонючего свертка.

Я вернулась домой за полночь. Оставила саквояж у двери, а я все остальное аккуратно повесила на вешалку. Теперь надо было пойти в душ и отмыться, хотя бы даже морально, от трупной жижи, в которой я оказалась по локоть.

И вот, наконец, я в кресле, и готова ко сну. Я успела подумать, что с моей стороны было крайне опрометчиво вверить свои сны пожизненно эмиссарам Ада, ведь мне теперь никогда не приснится ничего другого, но почти сразу уснула.

На корабле

Безысходность. Я снова здесь, в этой темноте, передо мной лишь дверь с кучей замков, и у меня нет рук. Только пульсирующий плеск воды, и шум волн. Становится холодно, я покрываюсь гусиной кожей, и только теперь понимаю, что я вся мокрая, с моих волос стекает вода, и дует холодный ветер, срывая с меня последние остатки тепла.

Кажется, я больше не боюсь, теперь уже все равно, что будет дальше. Я потеряла моих щенков, я потеряла руки, и саму себя. Я осталась в этой темноте одна. Больше никого нет, и никто ко мне не придет. Я была бы рада пусть даже Дьяволу, лишь бы не быть одной, но у него нет того сострадания, в котором я сейчас нуждаюсь.

Я чувствую, как уплотняется воздух вокруг, становится густым и вязким. Моих легких недостаточно, чтобы вдохнуть его, я бы рвала его на куски и клала в рот, но нечем. Я начинаю задыхаться и пытаюсь откусить кусочек воздуха, но каждый раз мои челюсти вгрызаются в пустоту.

Я опускаюсь на колени, и припадаю лицом к полу, чтобы воздуху некуда было деться, и вот когда я уже почти ухватила его, оказывается, что пола тоже нет. Я срываюсь и лечу вниз.

Как это страшно – падать вниз в полной темноте, не имея рук. Хочется взмахнуть ими, чтобы взлететь как птица. Хочется поймать равновесие и лететь глядя прямо вниз. Хочется иметь руки, и попробовать схватиться за что-нибудь. Хочется выставить руки вперед, и защититься.

У меня больше нет ничего, я просто лечу с огромной скоростью вниз, меня кружит, болтает и бьет. Кажется, меня самой больше нет, и какая теперь разница, что будет дальше? Кажется, так немного легче. Так существенно легче. Я больше не боюсь, а главное – я больше не сожалею, и больше не думаю. Так хорошо.

Я даже не понимаю, а вниз ли я лечу? Может быть, я наоборот, возвышаюсь? Или качусь куда-нибудь вбок?

Воздух вокруг меняется, рядом что-то есть, что-то близко. Это конец? Я разбиваюсь.

Я открываю глаза.

Я сижу, а вокруг темнота. Я все еще не вижу ничего. Нет пульсирующего плеска воды, нет злой тьмы, и с меня не течет вода. Где я?

Я прижимаюсь спиной к стене, и пытаюсь подняться. Кажется, у меня получается. Я трогаю ногой пол перед собой. Он есть, и я могу сделать шаг. Трогаю вновь, и снова шаг.Я иду вперед в полной темноте, ощупывая дорогу перед собой, прежде, чем сделать новый шаг. Кажется, еще не все потеряно, и возвращается страх, и возвращается сожаление. Страх грядущего и сожаление о прошлом. Я ведь уже смирилась, и почему же все это не могло закончиться?

Я иду и, кажется, слышу что-то. Волны, и шум воды. Вновь. Они там, впереди. Приближаются. Я больше не хочу идти туда, но что меня ждет позади? Быть может, развернуться и бежать изо всех сил? А может, просто лечь? Вдруг я понимаю, что мои глаза открыты. Что, если открыть их…

Я открываю глаза, и их до боли обжигает белой вспышкой, я закрываю глаза. Я чувствую, как что-то там, внизу, у моих ног, оно подбирается ко мне, хочется вскарабкаться по мне.

Я открываю глаза, и снова белая вспышка, но теперь я могу ее терпеть. Это очень яркое и горячее солнце. Шум волн, и меня качает из стороны в сторону. Я слышу крики чаек. Я вижу, как передо мной возвышаются белоснежные палубы.

Я открываю глаза, и смотрю вниз, где у моих ног радуются мои подросшие щеночки, виляют хвостиками, звонко лают и встают на задние лапки. Я присаживаюсь к ним, и тогда они облизывают мне лицо под шум волн, бьющихся где-то внизу и крики чаек сверху. Все залито солнцем, и над нами яркое кобальтовое небо. Я обнимаю моих щеночков и крепко прижимаю к себе. Я счастлива, я плачу, и зажмуриваюсь от счастья как кошка.

Вдоль набережной вальяжно идут два джентльмена. Один, расфранченный, повыше, в костюме-тройке, и с тросточкой, а второй чуть ниже, важно выпятив живот, приподнимает свой котелок и протирает под ним платочком. Сегодня чертовски солнечный и жаркий день, который, впрочем, уже близится к закату.

– Скажите мне, любезный, отчего же мы приехали сюда в этот час? Не лучше ли было насладиться обществом прекрасных дам за бокалом прохладного игристого вина и преферансами?

Джентльменов сопровождает роскошный черный фаэтон, мимо которого проходят редкие гужевые повозки.

– Прошу вас, не извольте беспокоиться! Вот увидите, вам будет совершенно не о чем сожалеть воспоследствии! Минуточку…

Господин достает из кармана золотые часы на цепочке, и, удовлетворенно, убирает назад.

– Вот-с! Взгляните-ка сюда!

Он указывает в сторону причала, и тот, что в котелочке, заинтересованно скользит взглядом вслед за рукой своего компаньона.

В этот час от пристани уходил белоснежный пассажирский пароход, а джентльмены следили за ним, и никак не могли оторвать глаз.

Солнце клонилось к закату, и в его теперь уже алеющих лучах, корабль шел вперед, медленно погружаясь под воду. Вода уже прошла ватер-линию, когда джентльмен в котелке спросил:

– Сказать по правде, вы меня обрадовали. Давно не видел нечто настолько прекрасное. Что это?

– Не спешите радоваться, мой друг! Не спешите радоваться прежде, чем узнаете эту великолепную историю.

– Что ж, я весь – внимание, любезный, – господин в котелочке все так же завороженно смотрел на пароход, который поглощало море, а он, невозмутимо, шел вперед.

– Это особенный корабль.

– Я вижу.

– Вы можете увидеть его только в этот час, и только в этот день, и только в таких предзакатных лучах.

– Но кто там?

– О, там несчастная девушка, которая утопила своих новорожденных детей, испугавшись позора, который навлекла бы на свою семью. Так ее наказали, и теперь она каждую неделю ступает на борт этого парохода.

– Великолепно, но как же она это выносит?

Корабль уже почти скрылся под водой.

– Сказать по правде, я не хотел бы это знать.

Джентльмены рассмеялись, и дождавшись, когда судно полностью уйдет под воду, остановились. Остановился и сопровождавший их фаэтон, водитель которого вышел, и открыв дверь, помог джентльменам забраться внутрь. Когда все двери захлопнулись, фаэтон посигналил гужевой повозке, требуя дороги, и уехал.

Несколько чаек кружили над набережной и шумел прибой. Это было на закате жаркого солнечного дня.

Я открыла глаза, и сладко потянулась в своем кресле до хруста в спине. Сегодня прекрасный день, и я иду в душ, не глядя в окно, я знаю, что сегодня солнце, чайки и кобальтовое небо.

После душа я оделась, прихватила саквояж, и уже у самой дверь взглянула на старую вешалку, на которой нашли свое упокоение пожелтевший плащ и серая шляпа моего детектива.

– До свидания, я буду скучать, – сказала я, взялась за дверную ручку, справа что-то зашелестело, и посмотрев туда, я увидела, как рядом с плащом и шляпой покачиваются, только появившись, еще одни. Я засмеялась.

– И по тебе тоже, – сказала я, и провела по плащам рукой.

Я закрываю дверь, и впереди у меня прекрасный день с кучей дел, который закончится так быстро, что я не успею и глазом моргнуть, но сначала мне нужно сделать пару справок.

Вокзал

Так и вышло. Теперь уже ночь, и я сижу на вокзале, скоро прибудет мой поезд, и у меня осталось лишь одно дело.

Рядом со мной коляска с очаровательными новорожденными близнецами, от которых отказалась какая-то малолетка. Под моим саквояжем стопка отпечатанных листов, к которым осталось добавить совсем немного.

Во-первых, я сегодня выплатила свой последний долг, и сходила на свидание с маньяком-таксистом. Он позвонил на следующий же день.

– Давайте завтра вечером, – говорю.

– Мне заехать за вами? – спросил он.

– Нет уж, давайте встретимся прямо в лесопосадке, а то вдруг вы меня просто в лес увезете.

– Больно плохо вы обо мне думаете, а я, между тем, даже не знаю, как вас зовут.

– Учитывая обстоятельства, не больно-то мне хочется вам свое имя называть.

– Можно я тогда сам что-нибудь придумаю?

– Ну это уж как вам сердце подскажет, – говорю.

Так мы и встретились.

Он ждал меня у входа в лесопосадку с букетом могильных цветов.

– Матильдочка, это для вас!

– Я, конечно, польщена, – говорю, принимая букет и стряхивая с него землю, – Но с Матильдочкой – это перебор.

– А как?

– Разберемся, пойдемте внутрь.

Мы шли по тропинке, и теперь, ночью, из кустов доносилось куда меньше топотов, стонов и криков, но они стали не в пример громче.

– Вы не сворачивали с этой тропинки позавчера? – говорит.

– У меня не было времени осмотреться тут как следует.

– Здесь направо, – показал он, – Я забронировал для нас отличную скамейку под Луной.

Скамейка и правда оказалась замечательной с небольшим столиком и уютной кованой оградкой вокруг. На лужайке вокруг росли ивы, трава была низко скошена, и все вокруг убеждало меня, что вечер будет прекрасным. Очень кстати подошел официант, по счастью – другой.

– Добрый вечер. Чего изволите сегодня?

– Я думаю, – уверенно начал водитель, – Нам для начала бутылку водки…

– Желаете отравить? – уточнил официант.

– Возможно, позже, благодарю.

– Сегодня скидка на все снотворные.

– Вы как? – посмотрел на меня таксист.

– Пока не хочется.

– Да, ну значит нам бутылочку водки, два стакана томатного сока, и тарелку «Докторской» колбасы.

– Отлично! Что-нибудь еще? – спросил официант, переводя взгляд с водителя на меня и обратно.

– У вас есть лимонные карамельки? – говорю.

– К сожалению, это только в сезон.

– Ну сделай, – попросил водитель.

– Сложно… – опустил глаза официант.

– Сделай-сделай.

– Для вас – сделаем. Что-нибудь еще? Нет? – и ушел.

Пару минут спустя он вернулся, поставил на стол пару свечей, и вазу с водой для моих цветов.

– Приятное место, – говорю, оглядываясь.

– Неплохое, – заметил водитель, откинулся на спинку скамьи, и невзначай приобнял меня.

– Смотрите, – говорю я, снимая его руку с плеча, – Вы маньяк, таксист, сексист, игрок, а еще женаты и с детьми. Я согласилась пойти с вами, но это не значит, что у наших отношений есть будущее.

– Ну знаете, мне не привыкать к отказам. Почти все мои отношения начинались подобным образом, ну кроме брака.

– Я понимаю, но заполучить меня силом будет проблематично. Очень жаль, что мы не познакомились пару лет назад, когда я я была доступна под мостом за пять мелких купюр.

– Да вы что! – восхитился он, – Вы были шлюхой?

– А то как же, – говорю, – Но это было временной ошибкой.

– Моя сестра всю жизнь была шлюхой, но потом пропала без вести.

– Вы постарались?

– Да нет, – рассмеялся он, – Она подавала большие надежды, много училась, практику проходила в Восточной Европе, и даже ездила на шлюший конгресс в Берлин, часто выступала с докладами в Амстердаме, и мы все время твердили ей, что она должна сосредоточиться на преподавании, но она считала, что теория немыслима без постоянной практики.

Нам принесли водку, сок, одноразовые стаканчики, колбасу в одноразовой же тарелке, и три лимонные карамельки.

– А больше нет? – раздосадовалась я.

– Все, что удалось собрать, – оправдался официант, потупив взгляд, – Не сезон.

– А хлеба нет? – вспомнил вдруг водитель.

– Странно, но сегодня не приносили. Есть пара вареных яиц.

– Вы как? – спрашивает меня водитель.

– Я пас, – говорю.

Когда официант ушел, мой кавалер разлил водку и сок, мы выпили за встречу, и он продолжил:

– Так вот, в какой-то момент она решила написать тоже докторскую, об особенностях жидкостных практик унижения достоинства в условиях южных широт, и поехала в Австралию собирать материал.

– К сожалению, я не очень сильна в теоретической части, – говорю, – Они там как-то иначе это делают?

– Ну там магнитное поле земли иначе работает, и даже когда воду в ванной сливаете, воронка закручивается в другую сторону. Это влияет на жидкостные практики, понимаете?

– Ну примерно.

– Так вот, уехала она в эту Австралию, и там пропала.

– И что же, никаких следов? Клиенты, коллеги, никто ничего не видел?

– Один местный мужик, который содержит приют для бесхозных крокодилов, показал, что видел как похожая на мою сестру девушка дерется с кенгуру под веселую музыку, но он ничем не смог помочь, потому что музыку в национальном парке включают централизованно, и колонки висят слишком высоко.

– Понятно, а я думала, что маньяки обычно единственные дети в семье.

– Бывают исключения, – улыбнулся он, – Но все остально при мне! – поспешил он заверить меня в своей полноценности.

– То есть безотцовщина, гиперопека, властная мамаша-моралистка, все это было?

– Конечно, и животных в детстве мучил, и в школе обижали, и с девочками не получалось.

– А как же с женой получилось?

– Ну она у меня очень умная женщина, сразу поняла, чем меня завлечь. Я же никогда о семье и не помышлял, а ей уж тридцатник маячил… Выпьем?

– Я разолью, вы рассказывайте, – говорю, и вспомнила, как работала барменом в «Эсхиле, Софокле и Еврипиде», когда они только появились на карте ночного города.

– Ну так вот, ей тридцать через пару лет, я вроде как кстати пришелся.

– Последний вагон? – улыбнулась я.

– Ага. Кстати, а вам сколько?

– Мне двадцать пять или около того, – говорю, – Так что даже не надейтесь! – и мы рассмеялись.

– Совсем молоденькая еще, у вас все впереди, если переживете эту ночь. Просто вы выглядите значительно старше, а когда на вас падает лунный свет, то и откровенно потасканной.

– Не заводитесь, – хихикаю, – Давайте лучше выпьем!

– А давайте! – задорно подхватил он, – За что?

– Давайте за упокой вашей сестры?

– Превосходно!

Мы выпили, закусили, и мне захотелось покурить.

– Давайте сразу еще по одной, за здоровье? Что-то так курить хочется, а до третьей не могу.

– Это почему же?

– А так, – говорю, а сама наполняю стаканы, – старые неврозы.

– Ну тогда давайте за ваше здоровье! – поднимает тост водитель.

– Как же так, давайте уж тогда за наше с вами!

– Да моему-то ничего угрожает ведь, – и улыбается, подлец.

Я поставила стакан на стол, выудила из портупеи невыносимую «Беретту», сняла с предохранителя, дослала патрон в патронник и приставила ствол к его ширинке.

– А так? – спрашиваю.

– Ну если так, тогда и за упокой сразу!

Мы посмеялись, я убрала пистолет, мы выпили, и он продолжил свой рассказ, пока я курила.

– Так вот, ей уж не до жиру было, хотелось поскорее детей и дачу в пригороде, вот уж тогда она за меня крепко взялась. Контролировала каждый мой шаг, часто ругала, иногда била, кормила с ложечки, следила, чтобы вовремя ложился спать, не смотрел «Крестного отца» перед сном, и даже будила по ночам пописать.

– У вас и с этим были проблемы?

– Конечно, с самого детства, да как у всех уж.

– У меня не было, – говорю.

– Так вы же и не маньяк.

– И то верно.

– Конечно, с таким подходом, как я мог сопротивляться?

– А я вам почему понравилась? Кажется, я гиперопеки не проявляла.

– Вы заботились о своем друге, и угрожали мне пистолетом, вашему обаянию невозможно было сопротивляться!

– Это приятно.

– Да и потом, это сочетание вашей молодости и некоторой уже потасканности – это, знаете, ни один мужчина не устоит, даже самый нормальный!

– Мой детектив устоял, – грустно заметила я, и налила по четвертой, – Давайте за его здоровье.

Выпили.

– Любите его?

– У нас сложные отношения, я многим обязана ему. Фактически – всем, что у меня сейчас есть.

– Значит, вы любите его сугубо из благодарности?

– Я никогда не думала об этом. Мне кажется, что любить из благодарности – это унизительно, и я бы очень не хотела любить так. У нас с ним платонические отношения, очень теплые и доверительные, но без физиологического подтекста.

– Потому что вы потасканная или он слишком старый для вас?

– Я очень сомневаюсь, что недостаточно хороша для него, да и он для меня практически единственный существующий мужчина, я ведь на остальных и не смотрю.

– И работаете вместе, как же так у вас не дошло до полноценных отношений?

– Он всегда говорил, что никаких «нас» нет.

– Возможно, не хотел портить вашу жизнь.

– Да, и потому я люблю его еще больше, – я налила еще, – Давайте выпьем за его здоровье.

– Только что пили за него.

– Так у него два ранения, вот пусть за каждое по тосту.

Выпили, и какое-то время сидели в тишине. Я наблюдала, как в бутылке плещется водка, когда где-то неподалеку проезжал поезд.

– Кстати, – начала я, – У нас с вами осталось не так много времени.

– На дежурство в больницу собираетесь?

– С нашей медициной какие дежурства, мой детектив окружен вниманием и заботой двадцать четыре часа в сутки!

– Давно не был, – он почесал затылок.

– Я сегодня ночью уезжаю, – призналась я, и налила по шестой.

– Далеко?

– На поезде.

– Ого. Бросите детектива в таком положении?

– Так будет лучше для нас обоих, я должна позаботиться о себе и моих детях.

– Как? У вас есть дети? – ужаснулся он.

– Я сегодня днем усыновила двоих по настоящим справкам о том, что у меня добропорядочный муж, огромный дом и две норковые шубы.

– Но зачем?

– Они родились альбиносами, и потому чертова малолетка отказалась от них.

– Я понимаю, зачем это детям и самой малолетке, но зачем это вам?

– Это долгая история. Давайте выпьем за чувство собственного достоинства!

Выпили.

– Где же ваши дети сейчас?

– Отвезла их к матери.

– Она обрадовалась?

– Так сильно, что даже не спросила, откуда они.

– Послушайте, я никак не рассчитывал, что у вас дети. Это несколько меняет дело.

– Что-то я вас не понимаю, – говорю, наливая по седьмой.

– Смотрите, я сейчас уйду минут на десять, и если вас не будет, когда я вернусь, то отпущу вас. Никаких догонялок по ночной лесопосадке, ножей, секса при Луне, я просто отпущу вас.

– Это уж как вам угодно.

– Ну все, я ушел.

– Подождите! Выпейте на дорожку!

– Давайте за вас? А? За вас саму, я прошу, настаиваю.

– Ну давайте, уже можно, я думаю.

Выпили, и он ушел, а я осталась на лужайке одна. Подул сухой холодный ветер, я поежилась и достала пистолет.

Как же это приятно, сходить наконец-то на настоящее нормальное свидание. Я подумала вдруг, что зря водитель ушел. У нас и так совсем немного времени, а теперь я вновь одна.

Все мое существо сегодня противилось тому, чтобы ехать на Кленовую, но я должна была попрощаться с мамой, и хотя бы одним глазком посмотреть на Лидию. Сегодня я поняла, наконец, что никогда не любила ее по-настоящему, как стоило бы старшей сестре. Даже получив ее письмо тогда, когда я еще училась в институте, и она рассказывала мне о своем сне, я не скучала и тосковала по ней. Я лишь немного стыдилась того, что ее любовь ко мне безответна, и от неопытности приняла это за тоску, а значит – и любовь, но ее не было. Сегодня днем, пока мама сходу принялась хлопотать с близнецами, Лидия спустилась вниз и поздоровалась на меня, с ужасом косясь на коляску. Выцветшая, безжизненная, и единственное яркое, что в ней было – красные глаза и черные мешки под глазами. Никакой радости и соков жизни. Она никогда не увидит седьмой сон, а мне было плевать. В ней и прежде не было ни соков, ни радости, и теперь она сможет как следует отдаться своему унынию. Зато мама уж точно будет под присмотром.

– Вы все еще здесь, – услышала я огорченный голос водителя.

– Идите скорей сюда, водка стынет, – говорю ему, приглашая к столу, а сама беру в руку пистолет.

– А это вы правильно, – кивает он моей «Беретте», – Мне так и самому спокойнее.

– А я исключительно для вас его и достала. За Луну! – и выплескиваю рюмку в рот, – Расскажите, где вы были.

– Да так, прошелся, поболтали с мужиками.

– И в домино перекинулись?

– Нет, что вы! Мы же при исполнении!

– В прошлый раз на меня хотел напасть один тип с шахматами и молотком.

– Да, знаю, – рассмеялся водитель, – Хороший парень, ни разу никого не мучил и не насиловал. Убьет быстренько, и все. Это я у него научился оставлять жертву на десять минут.

– Мне он показался жалким.

– Да вы просто не дали ему шанса!

– Ну что ж я теперь, каждому встречному маньяку шансы должна раздавать? – улыбнулась я.

– Согласен, к черту его! – рассмеялся водитель, – Давайте выпьем за удачу! – и глядя на мой пистолет, он налил сам.

– А от чего бы не выпить! Только не надейтесь, что вам сегодня повезет! – подмигнула я, закинув ногу на ногу и помахивая пушкой перед его лицом.

В бутылке оставалось на один раз. Как же хорошо, что мы не дома, а то просидели бы так до утра, напились как сволочи, и я бы никуда не уехала, а то и вовсе проснулась бы под мостом через пару месяцев. Я поморщилась.

– Вам нехорошо? Может, стакан воды?

– Да нет, просто тягостные мысли полезли.

– Это напрасно, уезжать надо с легким сердцем.

– Мне еще предстоит как-то выбраться отсюда живой.

– Хотите, я подвезу вас потом к матери?

– Просто проводите меня до выхода, я не хочу, чтобы вы знали адрес моих родных.

– Можно вас обнять?

– Только без резких движений, – говорю, и обхватываю рукой его шею, а второй приставляю пистолет к его животу.

Он обнимает меня двумя руками искренне, крепко и горячо. Я закрыла на мгновение глаза, и представила себя в объятиях моего детектива. Так хорошо.

– Я уже решил, что ничего вам не сделаю, – шепчет он.

– Мне проще прострелить вам желудок, чем хотя бы представить, что я верю в этот бред, – шепчу я в ответ.

– Я даже подумал на миг, что лучше завяжу с убийствами и расчлененкой, чем с такси.

– У вас слишком много пороков, и стоит избавиться хотя бы от одного.

– Кажется, я зауважал в вашем лице всех женщин, и больше не буду сексистом.

– И скорострелить завязывайте, с нашей медициной это легко поправимо.

– Обещаю вам. Выпьем на посошок?

– Уберите руки, и наливайте. Медленно. Пустую бутылку отбросьте в кусты.

– Неужели вы думаете, что я стал бы бить вас бутылкой по голове? У меня есть маленький нож в пряжке ремня, и еще один болтается на щиколотке.

– А вы не могли бы одновременно говорить, и что-то делать при этом? А то у меня поезд.

Он убрал от меня руки, и захлопотал над десятым тостом.

– Вы же знали, что у меня будет пистолет, почему же взяли только холодное оружие?

– За кого вы меня принимаете! – оскорбился он, – Я вам не дилетант какой-нибудь!

– Да тише вы.

– Думаете, я что, трахающиеся парочки на трассе отстреливаю? Я, тут между прочим, серьезными делами занимаюсь! У меня есть подземный бункер, и топор, который мне мама у себя на заводе заказала!

– Ну простите, я же не знала.

– Настоящему маньяку вообще не нужен никакой инструмент! Только руки и язык! Это высшая категория мастерства, а вы меня своей некрасивой «Береттой» попрекаете! – он раздраженно выбил ее из моих рук.

– Честно, не хотела вас обидеть. Давайте выпьем, – говорю, вспоминаю о том, что у меня на щиколотке висит револьвер.

– Вы извиняетесь и становитесь такой обычной, такой неинтересной и скучной. Я начинаю злиться, и хочется вас убить, – в уголках рта проступила слюна.

– Подождите-подождите. Я только шнурки завяжу!

Я присела, чтобы достать револьвер, и в этот момент он пнул меня в грудь, я упала на спину, не в силах вздохнуть, а он возвышался надо мной, хищно улыбаясь.

– Я тебе говорил, чтобы уходила. Не послушалась, вот теперь я тебя накажу! – он расстегнул ремень, и одним ловким движением вытащил его из штанов, а затем – достал из пряжки маленький нож.

Он хлестнул меня ремнем, а потом еще, и еще, и еще. Я закрывалась от ударов как могла, но было так больно, и я все еще не могла дышать, а потом он прыгнул на меня сверху, обмотал шею ремнем и стал душить, вспарывая мою рубашку ножом. Я понимала, что это не конец. Подтянула ногу к себе, выхватила револьвер, взвела курок, и всадила пулю ему под ребра. Хватка ослабла, и он свалился с меня. Я освободила шею, встала и посмотрела на него. Из его рта струилась кровь, он не мог дышать, и умирал, глядя на меня широко открытыми глазами.

– Что случилось? – официант прибежал на шум выстрела.

– Тут человеку плохо! – говорю, – Срочно стакан воды!

Водитель все еще сжимал нож в руке. Я наступила на его запястье до хруста, пальцы ослабли, и нож выпал. Я отбросила его ногой в сторону, и присела рядом с водителем.

– Ну так что, выпьешь водички? – говорю.

Подоспел официант и подал мне стакан воды.

– Держи, пей, – говорю я, придерживая ему голову, и подношу стакан к губам, – Ну что же ты, когда кому-то плохо, всегда воду предлагают. Пей!

Он не пил.

– Давай я тебе помогу, – делаю глоток и выплевываю ему на лицо, – Как там тебе? Получше?

А он уже умер с этим удивленным выражением лица. Слишком легкая смерть для этого ублюдка. Я почему-то посмотрела на недопитую бутылку водки, и быстро ушла оттуда.

У самого входа меня догнал официант.

– Постойте! Вы не оплатили счет! – говорит.

– Предъявите его моему кавалеру.

– Но ведь он умер, – возражает еще, надо же.

– А вы попробуйте с ним поговорить после похорон, – подмигнула я.

– Как это? – кричит официант вслед уходящей мне.

– В противогазе! – бросаю я, и ловлю такси.

А во-вторых, когда я забирала у мамы близнецов, то крепко обняла и поцеловала ее.

– Сейчас позову Лидию.

– Не надо, мам, пусть спит.

– Не больно-то она спит в последнее время, заболела, что ли.

– Не переживай за нее, мам. Дело молодое, свои переживания всякие. Может, книжку какую остросюжетную читает.

– Да как же ты так уедешь, не попрощавшись с ней?

– Ой, да мы с ней постоянно переписываемся! Ладно, мне пора!

Я уже собралась вдруг уходить, но вдруг задумалась, а не спросить ли, кто является отцом Лидии? Нет, неинтересно. Я вышла за порог, еще раз простилась с мамой, и закрыла дверь.

– Они никогда тебя не поймут, – говорю я в закрытую дверь, – Слышишь? Никогда. Понимаешь, все люди разные. Лишь собираясь огромной толпой мы превращаемся в единую массу, но когда по отдельности, то между нами нет ничего общего. Это не значит, что они плохие или что я хорошая. Мы все – просто какие-то. Прими это пожалуйста, не пытайся чему-то научить, но я тебя очень прошу, если сможешь – помогай им иногда. Я буду думать, что помогаешь, и мне будет легче, потому что ты мой единственный и самый настоящий друг.

Я взялась за ручку, потянула на себя и поцеловала дверь.

– Может быть, еще увидимся, – улыбнулась я, и ушла.

Вот, пожалуй, и все, что мне хотелось бы сказать о трех главных темах человечества: как каждого из нас в детстве покалечили родители, как складывались наши отношения с любимыми людьми, и как нам стыдно за свои ошибки.

А за всем этим стоят лишь глупость, страх, похоть, лень, жадность, честолюбие и уныние, и все – наши, что характерно.

Подошел мой поезд.

Все, надо добавить этот лист к остальным и запечатать их в толстый конверт с тем, чтобы отправить это письмом самой себе в далекое будущее, когда я вдруг забуду, что нельзя забывать важные вещи. Я наверняка забуду, но не со зла, а просто от счастья и смысла, которым наполню каждый день своей новой жизни и жизни этих малышей.

Возможно, это будет последнее на свете бумажное письмо, но я знаю, что оно меня найдет, и конечно, я не стану отвечать. Ну во-первых, кому? А во-вторых, это кем надо быть, чтобы ответить на последнее на свете бумажное письмо?

Эпилог

Корпоратив не задался почти сразу. Я возлагал на него большие надежды, но увидев на столе единственную бутылку водки, недоброе что-то прилипло к моей голове. Чуть позже пришла Юля и подарила нам еще одну. Стало веселее, но как-то неокончательно.

Порядочно убравшись толпой, уже было собрались за добавкой, но когда я сел в свою «Ниву» и попытался завести двигатель, стало понятно, что ни одна сука никуда не уедет.

С трудом собрав мысли, я взглянул на регулировочное кольцо высотного корректора над зеркалом заднего вида. Кольцо было на отметке 785 мм ртутного столба. Я не стал долго размышлять над тем, какой идиот мог это сделать, но попросил окружающих срочно раздобыть прогноз погоды. Оказалось, что сейчас атмосферное давление составляет всего лишь 757 мм ртутного столба. Отмотав кольцо на нужную величину, я спокойно завел двигатель и мы, наконец, тронулись с места.

Я все думал о салате, который нам подавали. В нем было какое-то сено, просто политое соусом и мясо, которое просто таяло во рту. Еще было якобы гранатовое якобы вино, и это могло бы объяснить, почему была только одна бутылка водки и почему все так напились, но только это якобы гранатовое якобы вино не было ни гранатовым, ни вином. Это был просто какой-то обалденный напиток. Самое странное, это когда к столу вынесли все, что хорошо жрётся с утра – блины, сырники, оладьи. Кому они нужны в такой час? Правда, я добавил к ним сена с соусом, и было почти вкусно, но утром было бы вкуснее.

Не отрывая взгляда от проезжавшего мимо автомобиля в ритуальном кузове, я обратился к коллегам:

– Мне в принципе всегда были любопытны способы, которые люди изобрели для лишения живота ближнего своего.

– А мне кажется, что из всех таких способов, наиболее гуманным, развитым и цивилизованным является высвобождение скелета.

– Слишком много крови.

– Ну да, и крови, и мяса, но поскольку скелету они не нужны, это не является препятствием к тому, чтобы так делать и считать такой способ лишения живота варварским. Я считаю, что содержать скелет взаперти собственного тела – это издевательство над природой. Он пытается развиваться, танцевать, вырваться, но как же ему это сделать? Скелет всякого человека должен быть свободен. Это мое крепкое убеждение.

Я почувствовал вдруг, как он заговаривается. Заговаривается и несет полную чушь. Это была первая весточка того, что началось что-то неправильное. Невозможно было это терпеть, и потом я уж более не провоцировал его и не пытался вызвать на разговор. Остальные тоже молчали.

Помню, как мы подъехали к офису. Первый этаж, огромное витринное остекление, внутри свет, стол, сущее веселье. Всегда у нас так, и всегда толпы зевак за окном, и порой даже репортеры, но в этот раз никого не было. Некому даже было позавидовать, что мы все оттуда и сейчас будем пить водку дальше.

Вечеринка была в самом разгаре. Я увидел, как Олег танцевал с Ольгой, что было и неудивительно, ведь они не только были женаты весь последний год, но и были сводными между собой. А еще скольки-то юродными. Сильно юродными, настолько, что уже можно есть из одной тарелки. Впрочем, с танцем дела пошли на спад, и Олег начал чистить морду Ольге. Кто-то хотел вмешаться, но потом вспомнили, что у них в семье так, оказывается, принято, и неважно, кем приходится тебе эта женщина. Будь она хоть жена, хоть сестра, хоть подруга сестры жены, хоть двоюродная кошка бабушки! Не угодила – можешь чистить морду.

– Главное в боксе – вовремя снять очки, – философски заметил Антон, глядя как мастерски, отточенным движением Ольга подныривает под левую руку Олега, а ее очки съезжают с переносицы на самый кончик носа.

В то же время под люстрой электрики городили друг из друга невероятную природную конструкцию в попытке заменить лампочку.

Тут со своим мнением как нельзя кстати, пока эта конструкция еще держалась на плаву хоть как-нибудь, подоспел Кирилл:

– Мужики, вам бы стремянку!

А бригадир, стоящий на полу раком, держащий на спине двух увальней, на плечах которых стоит самый мощный из них и держит под колени пусть самого толстого, но хотя бы квалифицированного, вот этот самый бригадир четко заявляет:

– Стремянку украли… – и как будто бы не договорил, кто именно.

Я его спрашиваю: «А кто все-таки попёр стремянку? Вы?»

– Нет! «Стремянку украли» – это все, это Россия, это законченная мысль.

Стало понятнее, хотя лампочку они в тот раз так и не допоменяли, потому что как оказалось впоследствии, это была не люстра, а хорошо замаскированный крюк для лишения живота теми, кто неудачно вложился, хотя и под напряжением.

Я огляделся по сторонам. Странное что-то, все как будто бы как-то не так. Антон присел за стол и с блаженным видом рассказывал:

– Вы не понимаете маяки. Никто не понимает. Маяк – это свидетель! Свидетель моря, свидетель набережной. Он стоит и наблюдает за всем, что там происходит. Мы должны относиться к ним с уважением.

Если до того были только отдельные признаки того, что все теперь изменилось, то именно в тот момент я почувствовал аварию. Я стал оглядываться по сторонам, на все эти кучки людей, сбившихся по интересам – кто за столом, кто в зале, все они веселились, радовались, баловались, но только я совершенно не мог разобрать того, что они несли. Они заговаривались, забывали слова, говорили что-то несусветное, а те, кто говорил четко, те несли совершенную ахинею.

Ко мне подошел Кирилл:

– Ты не в курсе, что происходит? Что-то недоброе.

Подбежала взволнованная Юля и накидала поверху:

– Мальчишки! А что это?

Мы посмотрели туда, куда смотрела она – накрытый стол теперь напоминал картину Дали. Тарелки стояли расплющенные, горлышки пустых бутылок водки медленно клонились вниз. Все оплавлялось и жижилось, медленно и тягуче. Еда, приборы, салфетки, бокалы – все меняло форму, ме-е-едленно извиваясь словно в последних муках предсмертной агонии. Мы втыкали какое-то время в эту смертельную красоту, когда Кирилл, слава Богу, очнулся:

– Чуваки, пора валить отсюда.

– Надо как-то сказать людям, чтобы собирались, – подтвердил я.

– Да ты посмотри на них!

Подчиняясь указующему взмаху его руки, я снова огляделся по сторонам – там все то же, непонятные разговоры, потоки сознания со всех сторон, со стен начали стекать немногочисленные картины и бра. Юля подтвердила, что здесь больше некого спасать.

– Я только Антона возьму, – сказал Кирилл и мы все посмотрели на Антона.

Антон сидел все с той же блаженной улыбкой, уютно пухлый, в очках и рассуждал про кладбища:

– Никто не понимает кладбищ. В лесу есть жизнь, в лесу кипит жизнь. Кипит, как все то, что было спрятано под травой в «Синем бархате», но кладбища – то совершенно другая история.

– Антох, вставай, мой дорогой, нам пора! – Кирилл подхватил его под локотки.

– Я не могу идти, я недопрогнал мою телегу про кладбища!

– Кстати, Кирюх, я прямо сейчас тоже не могу. Мне в туалет нужно, – признался я.

– Отлично, и вы сдохнете, и я вместе с вами, – начала ворчать Юля, – Давайте шустрее, я пока соберу еды в дорогу.

– Стой! – закричал Кирилл на весь зал, но никто даже не обернулся на его голос, окружающее веселье продолжалось как ни в чем ни бывало.

– Ну да, она, конечно, жиденькая, но я выберу что получше.

– Нет, – твердым и спокойным голосом сказал Кирилл, – С собой ничего брать нельзя. Ни в коем случае. Никакие вещи, которые были при себе во время Инцидента нельзя брать, бросайте все здесь!

Я пошел в туалет, Кирилл присел к Антону дослушивать кладбищенскую телегу, а Юля, внезапно лишенная единственного путного занятия, просто ждала. Я вернулся к ним с вопросом:

– А кто-нибудь видел туалетную бумагу?

– А она там в этом, как его, – Кирилл цокнул языком и зажмурил глаза, пытаясь вспомнить, где видел ее в последний раз.

– Посмотри там, у вас в мужском туалете, – подсказала Юля, – Там увидишь, там резьба убирает эркерную нишу, и вот там лежат все рулоны, которыми мы в данный момент располагаем.

– А у вас там, в вашем женском туалете, там тоже есть такое?

– Что именно?

– Ну, резьба убирает эркерную нишу? – стало мне вдруг интересно до чертиков.

– У нас нет эркерной ниши, ваш туалет переделали из куска гостиной, а наш туалет – из старого туалета, а убирает там вообще Нина Петровна.

– Как вы можете сейчас обсуждать, из чего сделаны наши туалеты? – Кирилл все еще слушал кладбищенскую телегу.

– …кладбище – именно ровно то место, которое мало того, что ровное – ну, вы просто не найдете кладбищ на отвесных склонах, где пасется горный баран, так еще и…

– Юль, а ты знаешь, я бы не возражал, если бы у нас тоже убиралась Нина Петровна, – возразил я.

– Скажи ей об этом сам, ты же менеджер.

– Ты тоже менеджер.

– Я вообще у вас не работаю.

– Зачем же ты пришла?

– Я подарила вам водку.

– Но там, где ты работаешь…

– В типографии…

– В типографии, хорошо, ты же там все равно менеджер?

– Я там тоже не менеджер. Я нигде не менеджер. Такое иногда бывает.

– Кто же ты, Юля?

– Я иногда любовница директора типографии, но редко.

– Это тоже должность?

– Ну зарплату платят.

– Хватает даже на подарки партнерам?

– Я не жалуюсь. Только ты очень долго, давай поскорее уедем.

– Выглядит так, будто ты жалуешься, – пожаловался я.

– …там ничего не происходит, никогда и ничего. Это кладбище! Ему не положено никаких событий. Медийно, событийно, там ничего нет. Там мертвые все, и у них там как бы своя тусовка мертвичей, но они уже не производят никакого контента, и потому молчат. Им не о чем рассказать, в их смерти уже ничего не происходит.

– Кирилл, – сказал я, – Кажется, он заканчивает толкать кладбищенскую телегу, выводи его, а я сейчас быстро!

Я ушел в туалет, а когда вернулся, все трое ждали меня на улице. Смеркалось.

– Смеркалось, – нашелся я неожиданным и остроумным комментарием.

– Еще не до конца, – заметил Кирилл и резкий порыв ветра заставил нас посмотреть вниз по улице. Улица простиралась далеко в центр на том берегу реки, и на фоне густо-синего, темного, почти черного, невероятно давящего и сверкающего словно глубины океана, на фоне такого вот неба, показалось некое движение.

– Мы все сдохнем внутри этого Шторма – воскликнула Юля, и мы увидели ту волну, которую приняли сперва за небо. Огромная волна возвышалась на городом, медленно обрушиваясь на него. На наших глазах эта волна снесла наш любимый капитальный общественный сортир, который стоял на набережной еще с царских времен.

Мы сели в машину, кресло показалось неудобным и чужим.

– Давление! – потребовал я.

– Все еще 757, – подсказал Кирилл.

Нельзя было тратить ни секунды, но в такие ответственные, важные, суетливые и даже по-своему панически страшные, невероятно тревожные, вот именно в такие минуты, я вспоминал, и оно вспоминало, и может быть даже оно вспоминало обо мне чуть больше, чем я, и, как мне кажется, как минимум раньше, чем вспоминал я, вспоминало обо мне оно таким вот незатейливым образом, мое обсессивно-компульсивное расстройство. Я принялся наворачивать колечко высотного корректора.

– Ты зачем сбил? Там же стояло 757! – вознегодовал Кирилл.

– Я не могу, у меня ритуал, мне надо, подожди, – объяснил я вкратце.

– Нужно ехать как можно скорее! Куда мы поедем? – встревожилась Юля.

– Нужно ехать к каким-то ученым, это однозначно, надо потребовать объяснений.

– Поехали к ученым, – согласился я, продолжая крутить корректор, – Только адрес скажите.

– Да в любой институт, Господи! – обозначил Кирилл.

– Все институты в центре, между прочим, а там волна, – проворковала Юля, поглаживая Антона по голове, пока тот опрокинул свою дебильную будку на ее прекрасные плечи и спасибо, что хоть немного примолк. Хотя и продолжая улыбаться этой блаженной улыбкой.

Я наконец-то сделал один оборот корректора и вновь подходил к отметке в 757 мм, но сразу же понял, что стоит мне лишь на волосок пересечь отметку, и поставить ее не идеально ровно, придется делать еще один оборот, ну а поскольку два оборота я сделать не смогу, придется крутить минимум до трех, но если не удастся и тогда попасть точно в 757, тогда буду крутить до пяти. Я стал перебирать в уме все свои священные цифры и числа. Понятно было, что Антону это дело до лампочки, а Кирилл все понимает и может потерпеть, особенно если попросить и одна только Юля мне этого никогда не простит.

– Все-таки куда мы едем? – спросил я, когда мы все-таки куда-то поехали.

– Давай-ка знаешь что… – задумался Кирилл.

– Поехали в Университет спасения будущего, Антон же там учился на программиста, – подала с заднего ряда дельную мысль Юля, которая едва перестала гладить Антона по голове, потому что он больше не порол чепухи и просто улыбался.

– Кстати, все оставили свои вещи? – убедился Кирилл.

УСБ тоже был в центре, да и поцентрее, чем другие институты, поэтому мы поехали в объезд, через окружную трассу. Пока мы ехали, очень много разговаривали обо всем на свете. Было интересно познать людей, с которыми времени проводишь больше, чем с родной семьей, лучше, чем родную семью.

– Когда я выходила замуж, на примерке свадебного платья мама меня отругала за стремное белье. Типа, говорит, херня какая-то на мне надета. Я говорю это же свадьба, странно будет, если кто-то станет невесте под юбку заглядывать. Мужу после ресторана я очень вряд ли понадоблюсь, поэтому лучше «парашютов» для свадьбы ничего нет. А прикиньте, что мне мама говорит! Говорит: «Юля, а в морге-то посмотрят, вот стыдобища-то будет!» Я такая ей говорю, типа ну ты мам в своей уме, нет? Это же свадьба, ну ЗАГС там, ресторан, при чем тут вообще морг? А она мне: «Ну, знаешь, на свадьбах всякое случается!» Главное – всякое!

– И что ты сделала?

– А что тут сделаешь, пошла надела беленькое такое комплектное, с кружевами. Ну там чулочки, пояс. В общем, нормально.

– А она что?

– А она что, она ничего. Говорит, мол, патологоанатом подумает, что я несусветная блядища.

– Блядуница, – подсказал Кирилл.

– Шлюшенция! – внезапно подал голос Антон и обильно пустил слюну на плечо Юли. Юля инстинктивно пихнула его плечом, он отлетел и вмазался башкой в стекло, однако ни единый вздох сожаления не покинул его рта.

– Что? – переспросила Юля.

– Блядуница, – повторил Кирилл, – Как будто бы немного лучше звучит. Мертвая блядуница. Необычно.

– Да что я, в самом деле, патологоанатома, что ли, соблазнять собралась! – вознегодовала Юля, – Пошла снова переоделась, короче. Попроще, но так, чтобы мама не воняла.

– В итоге-то что на тебе было на церемонии? – не выдержал даже я.

– Не знаю, я не пошла. Меня родственники мужа еще на венчании достали, от них говном воняет. Я просто надела опять свои «парашюты», купила бутылку водку и принесла вам подарить.

– Ну это уже некая поза, – сказал Кирилл.

– Впоследствии слон был убит, – закончил Антон, – Впоследствии. Воспоследствии слон был убит. Вопо.. Вопо… – продолжал Антон, – Вопо-вопо, вопо-вопо-вопо! Мойте чаще жопу! Мойте чаще жопу! – он начал пританцовывать, – Мойте чаще жопу! Не то будете убит! Вопоследствии слон был убит, – грустно закончил он еще раз. Все надеялись, что вопоследний.

Немного помолчав, мы слегка отошли и разговор продолжился.

– Жаль, конечно, что мы не смогли взять никакие вещи. Я бы сейчас чего-нибудь съел, – пожаловался Кирилл, хоть на то и была прерогатива Юли.

– А ты глянь там, в бардачке. Там, кажется, были пакетики с сахаром. Можно засыпать в себя или, если разведем водой, получится гидрат углевода, и его можно пить, – мне надоело, что Кирилл вечно умничает, как будто он один догадался захотеть пожрать. Я блеснул химией.

Кирилл нашарил что-то в бардачке, и достал. Недобитая пачка Стюардессы.

– Ого! А давайте курить!

Я воткнул прикуриватель, а потом мы закурили. Антону пришлось всунуть в зубы уже прикуренную сигарету, но на пыхтеть самостоятельно его пока хватало.

Все мы жертвы этой дряни для промывания горла. Даже удивительно, как человек может обратить против себя даже то благое, что изредка подкидывает наука. Да, это было прекрасно, когда появился сироп. Ты мог буквально за пару дней избавиться от всей слизи и мокроты, восстановить вкусовые рецепторы, начать жить новую жизнь, в которой возможность заболеть раком всего 5%. Конечно, ты сразу бросал курить, какие могут быть варианты. Сигареты сразу становятся противны, и ты понимаешь заодно, как сильно ты пересаливал еду в последнее время, а потом понимал, что «последнее время» – это никак не меньше десяти лет. Стоило лишь немного потерпеть, чтобы сделать еще одну затяжечку, убедиться, как вдруг ты понимал, что нет ничего вкуснее свежескрученной сигаретки и датского табака. Ароматно, пряно, вкусно. Вот ты уже выкуриваешь пачку, понимаешь, что не чувствуешь вкус, два дня держишься, пьешь сироп, промываешь горло, и снова закуриваешь, и снова вкусно, и снова нет, и снова да, и снова, снова, снова. Ты курил, ругал себя за это, стыдил, а теперь ты еще и выпиваешь по бутылочке сиропа для горла каждый день, чтобы неизменно чувствовать тот самый вкусный вкус первой сигареты. Конечно, ты уже не сыпешь столько соли в тарелку в любом случае, теперь еда – это чистое наслаждение с твоими бесконечно свежими вкусовыми рецепторами, но и вода тебе больше не нужна. Ты просто ешь, куришь и пьешь. Сироп. Ешь, куришь и пьешь. Его изобрели как самое действенное средство, чтобы бросить курить, но теперь курят все и в пять раз больше, вообще разучились вытаскивать изо рта сигареты.

– Сколько же мы не курили, – подивился я!

– Никак не меньше часа, – отозвался Кирилл.

– Я украдкой перетянулась пару раз, пока вы садились в тачку, – прихвастнула Юля. Невозможно было даже позлиться на нее, все мы лишь искренне радовались, что человек может уделять себе внимания столько, сколько потребуется, в должном, и в изрядном, а главное – достаточном для собственного себя количестве. Редкое качество, очень редкое.

В наслаждении вкусом первых сигарет, мы доехали до УСБ. Людей почти не было, но ученых внутри мы все-таки нашли.

– Это вы ученые? – деловито потребовал Кирилл. Умный, уска, чувствует своих. Я на его фоне вечно теряюсь, что та волна на небе, и на этой волне даже простейшее слово из пяти букв не могу ни написать, ни выговорить, ни даже подумать. Или из четырёх. Я просто стоял и молчал, помогая Юле придерживать Антоху на его ватных пухлых ляжках.

Мне было странным, что Кирилл не оставил его там веселиться дальше, ведь они никогда не были дружны особо. О чем, собственно, им дружить – программисту и продавцу спецодежды. Про какие-нибудь, что ли, комбинезоны для айтишников? Или про какие-нибудь специальные программы для продавцов? Наверное, все это есть, но среди всей этой суматохи не было времени задуматься, а теперь я доковылял, что мы будем есть воспоследствии, когда слон будет убит. Кирилл умный.

– Да, это мы, – виновато озираясь по сторонам ответили три мужика. Один такой круглый, толстый, при усах. Собственно, на Круга и похож. Другой сухой, с залысиной и тонких очках с овальными стеклами. Третьего я не запомнил.

– А почему на вас нет белых халатов? – пристально сощурился на них Кирилл. Я бы обосрался от такого взгляда сразу же, но эти держались молодцом, не обсираясь.

– Халаты в лаборатории, – оправдался тот, который был похож на Круга. А я думал он сейчас вот только допоет песню про Тверь, и сбегает за халатом.

– Мы хотим знать, что происходит, – не выдержала Юля.

– Да! – я громко подтвердил наше намерение узнать, но в тишине так орать стало неловко, и даже немножко холодно.

– Объясните нам… – начал было Кирилл.

– Сарынь на кичку! – потребовал Антоха, и тело его налилось такой тяжестью, что мы с Юлей немножко не уследили, и он рухнул на пол. Хотя, учитывая его замечания, правильнее было бы сказать, что «опал как озимые». Я на минутку задумался, когда же теперь у меня появится свободное время и возможность пересмотреть «ДМБ».

– Объясните нам, что происходит!

Ученые начали мямлить что-то про подземные толчки. Я, как человек, который буквально час назад видел, как огромная волна снесла царский общественный сортир капитального строительства, сразу подумал про это самое.

– Тут подземные толчки, – все мямлили они, озираясь по сторонам, словно за нами присматривают, а потом мы услышали взрыв где-то вдалеке. Глаза ученых забегали еще быстрее, воспоследствии чего они просто извинились, что им пора и спешно ретировались, как было ясно, сматывать удочки.

Мы вышли на улицу, придерживая Антоху втроем. С одной стороны, непонятно было, почему или зачем мы не оставили его в машине, а с другой понятно.

– Давайте поедем куда-то, – устало попросила Юля.

Когда я открыл машину, и уже готов был плюхнуться в кресло, увидел, что кожа на сидениях вся потрескалась, и местами облезла.

В машине были сигареты, и нам стало сперва вкуснее, а потом и настроения прибавилось. Мы ехали по городу, проезжали мимо черных облезлых деревьев без листьев. Везде было очень много людей. Кто-то демонтировал электрические провода, кто-то – снимал дорожные знаки, кто-то вывески магазинов. Все эти люди, которые были одеты в те самые комбинезоны, которые продавал Кирилл, сматывали удочки. Словно готовился гигантский переезд.

– А бывали в том аттракционе, в котором переживаешь свою смерть? – спросил я, – Давно хотел побывать, все нахваливают. Мне на День рождения сертификат подарили, я только недавно отоварил.

– Я сразу сходила, когда они только появились, – Юля что-то много хвасталась сегодня, – Хочу сказать, это познавательно – узнать и чувствовать, чем все закончится.

– А там это как, виртуальная реальность или типа того? – этот каннибал, хоть и умный, но душнила, и об этом все знали.

– Нет уж, какая виртуальная реальность! – возмутился я! – Там взаправду все!

– Ты должен сам свою смерть пережить, это бесполезно объяснять, – поддержала меня Юля.

– Ну хорошо, ты вот, например, – Кирилл повернулся к ней, – Ты вот, например, что там испытала?

– Я мыла окна и сорвалась с подоконника, все было очень быстро. Я сперва даже не поняла, за что отвалила такую кучу денег. Очень обидно было – вот сидишь, сразу летишь, сразу это чувство…

– Боли?

– Смерти, как будто… это ни с чем не сравнить, это не описать. Раньше никто не мог испытать это, а потом рассказать, а теперь каждый может.

– А нельзя было попросить, чтобы они показали тебе другую смерть, подлиньше? Можно было бы и судом запугать.

– Там же не это, – вставил я, – Там же испытываешь свою реальную смерть, ту, от которой воспоследствии умрешь. Как же они ей покажут, что она умирает от другой смерти, если она умрет от смерти воспоследствие выпадения из окна.

– А как там это происходит вообще?

– Ну раздеваешься полностью, ложишься в такую капсулу с водой, лежишь, релаксируешь, и потом оно приходит. Как очень-очень реалистичный сон, в котором ты все понимаешь, все чувствуешь, и боль, и страх, и можешь даже осознавать, что это невзаправду…

– Вообще такое слово дебильное, – нагло перебил я, – Как в детском саду.

Я решил еще как-то художественно подчеркнуть свою мысль и негодование, опустил стекло и как харкну.

– Короче, тебе надо самому сходить, – невозмутимо продолжала Юля, мне о таком только мечтать, – Ты просто не можешь контролировать, что там происходит, а как только умрешь окончательно – сразу очухиваешься. Они потом чай с ромашкой предлагают, а то некоторых жестко колбасит прям.

– Я только что сдох, а мне еще и чай с ромашкой суют. Сразу думаешь, что лучше бы не очухивался.

– Ну а у тебя что было? – Кирилл теперь смотрел на меня, а Антон спал.

– Я, короче, под прессом сдохну. Там был какой-то завод, и передо мной два огромных пресса, и это единственный выход оттуда. Я прополз под первый, а второй он то опускается, то поднимается, с непонятной частотой. Я долго решался, а потом выгадал момент, и прыгнул под него, и он сразу же опустился немножко придавив меня. Я лежал, прижатый этим прессом к полу, и смотрел вперед, на свои руки.

– И все? – не вытерпела Юля.

– Я сперва подумал, что зря это все, зря полез под этот пресс, а потом я понял, что это моя смерть.

– Кончина, – подсказал Кирилл.

– Я понял, что это моя смерть, – я всегда мечтал продолжить невозмутимо, и, наконец, смог, – Понял ее, ощутил. Понял, что никогда раньше не испытывал такого чувства. Оно такое короткое, быстротечное, но при этом очень явственное, и необычное. Ты понимаешь, что это не голод, не любовь, не оргазм или недосып, что это что-то совершенно особенное. Не приятное, но и не гадкое. Только у меня оно было с привкусом какого-то очень сильного сожаления, вот прямо до слез. Ну и тогда пресс еще чуть-чуть поднажал и вопоследствии резко опустился до конца, но я уже ничего не почувствовал, просто очнулся и все.

– Да, круто, – позавидовал Кирилл. Явно позавидовал, – Думаешь, что все в жизни перепробовал, а оказывается – кроме смерти. Прямо особенное что-то?

– Да! – хором ответили мы все трое.

– Надо попробовать. А вы бы еще пошли? Подождите, то есть, если вы пойдете еще раз, будет все то же самое?

– Да, – подтвердили мы с Юлей.

– Ну и как, вы хотели бы вновь испытать чувство смерти?

– Это называется танасенс, – похвасталась Юля.

– Либо еще некоторые говорят танатасенс, – дополнил я.

– Ну так пошли бы снова, чтобы испытать это?

– Я бы не пошел, умирать неприятно. Интересно, но неприятно.

– Я ходила за компанию с подружкой, ей одной страшно было. Смысла нет, все точно то же самое, и все эмоции те же, не притупляются от раза к разу. Это скучно.

Наш разговор прервал звук телевизионных помех. Все вокруг трещало и шипело, звук был в самом воздухе, он не шел откуда-то, направленно, он был повсюду. Мы увидели, как вдали вспыхнул луч прожектора и устремился в небо, и еще один, и еще, и еще, много лучей, из самых разных мест города, и даже за его пределами. Шипение и треск помех все усиливались, пока небо не покрылось рябью телевизионных помех, сквозь которые вдруг проступила заставка «Юниверсал Пикчерз», но сразу же прервалась заставкой новостей.

– Ишь, чего откопали, – подивился Кирилл, – Эту технологию, я помню, забросили еще в девяностые, когда пролетала комета Галлея.

– Галилея, – поправил я с важным видом.

– Галлея, – упорствовал он.

– Когда я был маленьким, и вышел однажды на улицу ночью, чтобы что-то, то увидел, что на небе показывают кино, – проснулся Антон, – Там был проектор и коротенький луч. Между прочим, это не каждый день бывает.

– Странно, паники нет, но все сваливают, – Юля задумчиво смотрела в окно, на улицу, где только что множество людей укладывало множество вещей во множество машин, неторопливо разъезжаясь во множество сторон, не толпясь и не создавая опасных ситуаций в своем множестве.

Впрочем, теперь почти все стояли, задрав голову и смотрели на небо. Нам сказали, что правительство хочет, что бы в этот нелегкий час все смотрели телевизор, и потому им пришлось откопать эту технологию, которую забросили в девяностые. Потом они еще много говорили о чем-то, про какой-то катаклизм, но мы уже не слушали. Мы просто ехали, и по пути нам встретился мой двор, в котором люди, продолжая поглядывать на небо, собирали свои вещи, грузились в машины и потихонечку разъезжались.

– С тех пор я всегда открываю дверь квартиры, когда идут мыть окна, – процедила Юля.

– Да? И зачем?

– Чтобы подняться в квартиру, если вдруг упаду.

– Ты же умрешь?

– А вдруг меня откачают, вдруг я видела клиническую смерть, мне же как-то надо будет попасть в квартиру после выписки, да и вообще, даже если не откачают, чтобы хоть замки не ломали. Мама потом эту квартиру сдавать сможет, не хочу, чтобы тратилась на новые.

Мы помолчали какое-то время, продолжая ехать и курить, когда Юля заговорила вновь:

– Получается, ехать некуда?

– Получается, что так, – сказал я, и даже Кирилл кивнул.

– А куда ты едешь?

– Я хочу доехать до ближайшего выезда из города, посмотреть, что там.

– Мне кажется, там ничего интересного.

– Я почти уверен в этом, – произнес Кирилл.

– Тогда куда мы поедем? – спросил я.

– Отвези меня домой, пожалуйста, – попросила Юля.

– Давайте только не вешать нос! Тормозни! Давайте выйдем покурить! – ну конечно, такой момент и вечно Кириллу надо все испортить.

Мы остановились и вышли покурить, а потом Кирилл сказал:

– Слушайте, ну я, конечно, в этом ваше аттракционе не бывал, но если тебя, – он показал на Юлю, – еще в этой жизни будут заботить такие вещи, как мытье окон, значит, не все так плохо! Ну а ты, – теперь он показал на меня, – Тебе еще предстоит устроиться на завод. Так что никто сегодня не умрет! Эта фигня она не такая уж страшная!

Мы с Юлей остались докуривать свои сигареты, а Кирилл сел в машину, но почти сразу вернулся к нам обрадованный:

– Угадайте, кто сдох!

– Кто? – не поняли мы.

– Антоха дал дубу сзади!

– И что нам теперь с ним делать? – спросил я, понимая, что настало воспоследствие и слон был убит, но аппетита не было.

– Отвези нас на кладбище, я его похороню.

– А меня домой, – напомнила Юля.

Я не мог им отказать. Юля тоже вышла с ними на кладбище, и сказала, что прогуляется до дома пешком. Они спросили меня, куда поеду я сам. Я сказал, что поеду на почту. Они спросили, зачем. Я ответил, что в детстве всегда мечтал стать почтальоном. Я им не соврал.

На почте было очень мало людей, я сообщил, что хочу стать почтальоном, и попросил дать мне что-нибудь, что нужно отнести. Они виновато извинились, сказали, что зарплата будет только в следующем месяце, а потом дали мне последнее бумажное письмо на свете. Его автору подарили чайный набор и аплодировали во всех почтовых отделениях всего мира. Конечно, меня просто разрывало желание вскрыть и прочитать, но я сдержался.

И сдерживаюсь все еще. Я прошел мимо дома Юли, но ни в одном окне не горел свет, потом я дошел до кладбища, но и там никого не оказалось. Я подумал, что наверное у них у всех все хорошо, и они просто спят – и Кирилл, и Юля, и Антон, кто в кровати, кто в могиле. Главное, что всем покойно.

Я пошел дальше. У меня есть письмо и адрес, это далеко, и неизвестно, сколько мне идти. Должно быть, неделю или около того. Я не стал брать машину, бросил возле почты, предварительно сбив все настройки высотного корректора.

Был менеджер, стал почтальон, и я точно знаю, что несу самое последнее бумажное письмо на свете. Я несу, и это большая честь для меня – отнести последнее на свете бумажное письмо, и единственное, о чем я мечтаю сейчас – это чтобы на него не ответили.