Читать книгу: «Канал связи»

Старший лейтенант Маркович

Майор Кирсанов не любил перемены. В его кабинете всё было выверено до мелочей: папки — по датам, отчёты — в идеальных стопках, кофе — без сахара, жизнь — без лишних людей. В отделе уголовного розыска его уважали и немного побаивались. За глаза называли «железным». Он не задерживался в разговорах, не ходил на корпоративы и никогда не рассказывал о себе. Работа была единственным, что у него действительно получалось. Поэтому новость о переводе нового оперативника из Москвы его раздражала с самого начала.

— Маркович приезжает в понедельник, — сообщил начальник отдела на утренней планёрке. — С опытом, с хорошими рекомендациями.

— Маркович? — переспросил кто-то из оперов.

— Судя по характеристике — хваткий.

Отдел довольно загудел: обсуждали, каким окажется «московский». Самоуверенным? Блатным? Очередным карьеристом? В понедельник в коридоре стало непривычно тихо. Потому что вместо ожидаемого крепкого оперативника в кабинет вошла девушка. Высокая, в тёмном пальто, с собранными волосами и спокойным взглядом человека, который привык, что его постоянно недооценивают.

— Старший лейтенант Маркович, — коротко представилась она. — Переведена к вам из Главка.

Молчание было почти комичным. Кто-то уронил ручку. Кирсанов поднял взгляд от бумаг всего на секунду — и почему-то задержался дольше, чем собирался. Она не улыбалась, не пыталась понравиться, не оправдывалась за своё присутствие. Просто стояла и ждала. И это раздражало его ещё сильнее.

В отражении друг друга

Сначала Маркович относилась к Кирсанову совершенно нейтрально: без симпатии, но и без неприязни. Скорее как к очередному начальнику, с которым придётся сработаться. Когда она впервые зашла в отдел, у неё в голове было совсем другое: новый город, новая работа, необходимость снова вливаться в коллектив. И меньше всего её тогда интересовал мрачный майор у окна.

Она помнила первую встречу очень чётко. В отделе было шумно: кто-то спорил у доски с ориентировками, Синицын пытался починить заедающий чайник, из соседнего кабинета доносился чей-то смех - обычный рабочий хаос. И только один человек никак в него не вписывался. Майор Кирсанов сидел у окна, просматривая документы: тёмная рубашка с закатанными рукавами, уставшее лицо, жёсткая линия челюсти. Он не участвовал в общем шуме, будто существовал отдельно от всего отдела. Когда дверь открылась и разговоры начали стихать, Кирсанов поднял голову последним.

Именно тогда Маркович впервые встретилась с ним взглядом: настолько тяжёлым, что у неё внутри что-то неприятно дрогнуло. Не потому что он смотрел грубо. Нет, наоборот, слишком спокойно. Без любопытства. Без приветливости. Без попытки оценить её как женщину, как нового сотрудника или хотя бы как человека. Он смотрел так, будто мгновенно видел людей насквозь.И заранее не ждал от них ничего хорошего. От этого взгляда почему-то становилось не по себе. Потом Кирсанов медленно поднялся из-за стола.

— Майор Кирсанов.

Голос у него оказался таким же: низким, ровным, слишком спокойным. Маркович автоматически протянула руку. Он коротко пожал её ладонь. Холодные пальцы. Сдержанное движение. Никакой лишней вежливости. И снова этот взгляд: внимательный, тяжёлый, будто он уже пытался понять, станет ли она проблемой. Маркович тогда впервые за долгое время почувствовала желание немедленно ощетиниться, инстинктивно как рядом с опасным человеком.

Потом она поймала себя на мысли, что Кирсанов вообще производит странное впечатление. Он почти не улыбался. Говорил мало. Держался отстранённо даже в собственном отделе. Будто между ним и остальными всегда существовала невидимая дистанция. Маркович тогда подумала: «Ну и чёрт с ним». Она не собиралась лезть ему в душу.

Первое время они почти нормально взаимодействовали: cухо, рабоче, без лишних эмоций. Но ровно до тех пор, пока не начали работать вместе достаточно близко.

Неприязнь между Маркович и Кирсановым началась не из-за одного большого конфликта. Скорее — из множества мелочей, которые слишком хорошо били по их характерам. Они с самого начала оказались слишком похожими в главном: оба упрямые, оба привыкли полагаться только на себя, оба ненавидели ошибаться. И именно поэтому постоянно сталкивались.

Маркович бесил сам факт существования Кирсанова: eго тяжёлый взгляд, его привычка всё контролировать, eго этот невозможный тон, будто он единственный взрослый человек в комнате, а остальные только мешают ему жить. Он постоянно следил за всем: кто куда поехал, кто сдал отчёт, кто задержался, кто нарушил инструкцию. Маркович иногда казалось, что Кирсанов даже дышит по уставу. Особенно её выводило из себя то, как он говорил с ней после выездов.

— Почему ушли одна?

— Почему не доложили?

— Почему полезли вперёд?

Самое ужасное, что он никогда не повышал голос сразу, а говорил спокойно и холодно. От этого спорить хотелось ещё сильнее. Маркович слышала в его тоне не заботу, а тотальный контроль и недоверие, будто он заранее был уверен в её грядущей ошибке. Но она слишком долго доказывала всему миру свою независимость, чтобы терпеть подобное отношение. Именно поэтому каждый их разговор стремительно превращался в перепалку.

— Я вообще-то умею работать.

— Тогда почему ведёте себя как стажёр без инстинкта самосохранения?

— А вы как человек с манией контроля.

И оба после этого уходили злые.

Больше всего Маркович ненавидела его привычку решать всё за других. Кирсанов всегда лез первым. Всегда прикрывал остальных собой. Всегда брал ответственность только на себя. Сначала Маркович казалось, что он просто считает её слабой. И это приводило её в бешенство.

Однажды во время задержания он буквально оттеснил её себе за спину, когда подозреваемый вытащил нож. После всё закончилось быстро. Но Маркович потом взорвалась прямо в машине.

— Я сама могла справиться!

— Я видел нож.

— И что?!

— И то, что я не собирался проверять вашу скорость реакции!

Она тогда резко отвернулась к окну. Потому что от его слов внутри вспыхнуло что-то странное. Очень похожее на обиду. Хотя они даже не были близки.

Маркович раздражала Кирсанова не меньше, а возможно, даже сильнее, ведь она была настоящим хаосом — красивым, умным и абсолютно невыносимым. Она спорила с ним прямо на совещаниях, могла закатить глаза в ответ на приказ или уйти проверять версию, вообще не дожидаясь разрешения. Хуже всего было то, что иногда она оказывалась права. Это бесило Кирсанова почти до настоящей ярости, ведь он привык, что порядок спасает жизни, а Маркович работала исключительно на интуиции, импульсе и каком-то безумном внутреннем чутье. Это самое чутьё постоянно тащило её туда, куда нормальный человек ни за что бы не полез. Каждый раз, когда она исчезала из поля зрения во время операции, у Кирсанова внутри всё скручивало от злости, хотя тогда он ещё не понимал: это была не злость, а страх.

А ещё Маркович постоянно шутила — не вовремя, неправильно, буквально на грани, — особенно когда сильно нервничала, и Кирсанова это неизменно выводило из себя.

Во время одного из выездов они осматривали старый затопленный подвал, где нашли очередные следы исчезновений. В темноте и сырости, пока по стенам струилась вода, Маркович вдруг тихо сказала:

— Если отсюда на меня сейчас вылезет что-нибудь мёртвое, я увольняюсь.

Кирсанов бросил на неё тяжёлый взгляд:

— Очень профессионально.

— Зато честно.

— Вам всё смешно.

Она тогда неожиданно посмотрела на него серьёзно:

— А вам всё слишком тяжело.

И почему-то именно эти слова задели его сильнее обычного, потому что она оказалась абсолютно права.

_______________________________________________________________________________________

Зал для оперативников пустовал в это время суток. Только мерный гул вентиляции, скрип старого ринга и тяжелые удары по груше разносились под высоким потолком. Свет ламп отражался в зеркалах вдоль стены, дробясь на холодные блики. Маркович работала на дальней груше одна. В черной майке, с туго затянутыми бинтами на кистях и наушниками в ушах. Музыка заглушала все вокруг — она не слышала ни открывшейся двери, ни шагов. Каждый удар был резким, выверенным. Без лишней злости — скорее, с привычной сосредоточенностью человека, который привык выпускать напряжение через движение. В зал вошел Кирсанов. Бросил спортивную сумку у стены, мельком посмотрел на нее и невольно задержался взглядом. Она даже не заметила его появления. Он усмехнулся краем губ.

— Усердствуешь, — сказал он скорее по привычке, чем рассчитывая быть услышанным.

Ноль реакции. Кирсанов подошел ближе, обходя ринг. Маркович сместилась в сторону, уходя от воображаемого удара, и снова врезала по груше. Он заметил наушники только когда оказался почти рядом.

— Эй.

Она не обернулась. Тогда он машинально коснулся ее плеча — просто чтобы привлечь внимание. И в следующую секунду все произошло слишком быстро. Маркович резко развернулась на опорной ноге. Рефлекс сработал раньше сознания. Короткий, жесткий удар локтем, тут же переходящий в прямой справа. Кирсанов успел только дернуться назад. Кулак вскользь задел ему скулу.

— Черт! — он отшатнулся, хватаясь за лицо.

Музыка оборвалась — Маркович сорвала наушники, тяжело дыша и уже принимая боевую стойку, прежде чем наконец узнала его. Повисла пауза.

— Кирсанов?

Он медленно выпрямился, морщась и растирая щеку.

— А ты всех так приветствуешь?

Несколько секунд она смотрела на него совершенно серьезно, а потом коротко выдохнула, будто только сейчас осознав, что произошло.

— Не подкрадывайся к людям со спины.

— Я вообще-то поздороваться хотел.

— Теперь поздоровался.

Он хмыкнул и качнул головой, а она впервые за весь вечер выглядела немного смущенной — хотя старалась этого не показывать.

_______________________________________________________________________________________

Первый серьёзный конфликт случился уже на второй неделе её работы. Маркович самовольно поехала допрашивать свидетеля, который раньше уже отказывался говорить с полицией. Кирсанов прямо сказал:

— Поедем вместе.

— Я сама справлюсь.

— Это не обсуждается.

— Тогда считайте, что я уже уехала.

И действительно уехала. Без разрешения. Вернулась она через три часа: злая, промокшая под дождём, зато с важной информацией.

Синицын уже радостно приготовился наблюдать катастрофу. Кирсанов стоял у её стола с таким лицом, будто мысленно составлял рапорт на убийство коллеги.

— Где вы были?

Маркович спокойно сняла куртку.

— Работала.

— Я приказал ждать меня.

— А я не люблю терять время.

— А я не люблю, когда сотрудники исчезают без предупреждения.

— Тогда не работайте в уголовке.

Синицын медленно начал отползать подальше, потому что воздух между ними уже искрил.

Но хуже всего были оперативки. Потому что Маркович постоянно перебивала его. Не специально. Она просто слишком быстро думала и сразу начинала спорить.

— Это тупиковая версия, — резко сказала она однажды прямо посреди его доклада.

В кабинете стало тихо. Кирсанов медленно повернул голову.

— Продолжайте.

— Нет, серьёзно. Мы тратим время не туда.

— Продолжайте, раз начали.

Маркович сложила руки на груди.

— У нас пропавшие исчезают возле воды, а вы опять проверяете родственников.

— Потому что работа строится на доказательствах, а не на ощущениях.

— Иногда ощущения работают лучше ваших инструкций.

Кирсанов прищурился.

— В полиции не работают «иногда».

— Поэтому раскрываемость такая?

Синицын тогда едва не подавился кофе, потому что лицо Кирсанова стало по-настоящему опасным.