Читать книгу: «Супергерои для грустных»

Настоящая книга является произведением пародийного и сатирического характера. Все персонажи, события и образы использованы в целях юмора, художественного переосмысления и не претендуют на отражение действительности. Любые сходства с реальными лицами, событиями или произведениями случайны. Автор отказывается от любых претензий, прав и обязанностей относительно использования оригинальных материалов и не несет ответственности за возможные искажения. Произведение не связано с авторами или правообладателями оригинальных образов.

ChatGPT

© Иван Бевз, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Командир Флэш Форвард

Раньше был хаос и неразбериха, мир не имел твердых форм и не поддавался рациональному объяснению. Черные зерна в гречке считались засохшими мышиными какашками, кости динозавров можно было найти в любой из песочниц. Тек ручеек по грязному асфальту, мешаясь с радугой бензина, – и если зажечь спичку, то будьте уверены, что ручеек обернулся бы гигантской огне-змеей. События падали с неба звездами безо всяких законов. Единиц измерения времени не было: год делился на море, шебуршение листьями, пар изо рта и цветы. Вся мебель в доме была громадных размеров, так что я мог буквально ходить под стол пешком; на стулья приходилось взбираться, а потом опасливо спрыгивать вниз, рискуя тем, что сползут колготки. Типичный день состоял из пробуждения, мультфильмов, прогулок, игр во дворе, отхода ко сну. Многие действия загадочным для меня образом перемежались приемами пищи.

Однажды в ходе бесцельных брожений по дому мной была обнаружена печатная машинка «Эрика» югославского происхождения. Оранжевая, с желтоватыми клавишами из слоновьих бивней. Блестящие рычажки поманили предчувствием власти. Интуитивно я понял, что эта машина поможет мне привести мир в порядок. Заметив возню в моей комнате, родители взволновались.

– Наш сын решил сесть за печатный станок! Он будет писателем! Или драматургом!

– К чему эти ярлыки с раннего детства? Вот подрастет и сам решит, каким именно безработным он станет. И потом, этот допотопный хлам портит нам интерьеры. Я собирался выкинуть его еще на прошлой неделе. На дворе миллениум! Годик подождет – купим ему персональный компьютер.

– Компьютер вреден для глаз. Пусть машинка останется!

– Он поиграется с ней неделю и забудет, помнишь – тетрис? А тамагочи? И где они теперь? Нет, ради бога, если ты хочешь этим заняться…

Диспут вокруг моего будущего продолжался и ни к чему конкретному не вел. Я решил взять инициативу в свои руки и научился осторожно печатать. В конце концов, понаслышке мне уже был знаком алфавит.

Поначалу робко, указательными пальцами обеих рук я стал строчить сводки с полей заквартирного мира. Где-то там водились настоящие динозавры, а где-то огнедышали вымышленные драконы, и я взял на себя эту миссию: наводить справки, чертить смысловые границы, прокладывать водоразделы реальности.

драконы это скаски а диназавры ест

Таковы были мои первые послания миру. Клац за клацем, и очерки заняли все свободное от приемов пищи, прогулок и детского сада время. Я садился на ковер подле включенного телевизора, откидывал крышку чехла с «Эрики» и печатал уже не глядя, вслепую, покуда меня не призывали есть или спать. По телевизору крутили бесконечные телепередачи, викторины, сериалы и мультики, разбитые рекламой майонеза. Я любил мультики и уважал майонез – и искоса, медитативно внимал всему и ничему. На пузатом экране Том носился за Джерри, а я играл соло на выцветшей клавиатуре и ощущал себя на самом из всех своих мест. Ответы на все вопросы Вселенной были в моей голове, стоило только сесть за руль печатной машины – и они проливались на свет.

в африке оченъ жарко но там водятса кенгуру лев тигр итогдалия

Мне до сих пор импонирует слово «водятся»: как водились мои обитатели в Африке, так и мы, человекообразные, имеем привычку завестись в городах и водиться, водиться. А когда взрослые спрашивали меня, кто же такой «итогдалия», я рисовал иллюстрацию: вот вам мохнатый черный зверь с бивнями, рогами, клыками и большими-пребольшими глазами, исполненными дикой тоски… Да, редкий зверь, он выходит в ночную саванну при полной луне, он за десять верст чует чужую тоску, как завоет, затопчет и как побежит! Безнадега – его рацион. Лучше б вам не встречать итогдалию, это к беде.

Другие заметки затрагивали темы мультфильмов, профессий, видов спорта, одежды. Не скрою, в моем очеркизме была графомания, я понимал это по снисходительным улыбкам от взрослых. И все же мне нравилось сидеть за югославской печатной машинкой, мне нравилось работать в телевизионном шуме, быть летописцем хаоса заквартирного мира.

Вечерами ко мне на ковер приходили родители. Мультики сменялись детективными сериалами с погонями и перестрелками, вечерними выпусками новостей и магазинами на диване. Я писал до тех пор, пока меня не сажали ужинать и не клали в постель. Рукописи изымались и вклеивались опрятно в зеленые тетради «Восход», больше я их не видел. Потом меня снова будили, сажали завтракать, водили гулять, забирали с прогулки, отпускали работать перед телевизором на ковер. Понемногу, строчка за строчкой, окружающесть становилась понятной и разделенной. И была таковой, пока не настала Болезнь.

Болезнь была изнурительной, но необходимой – все говорили, что болеть ветрянкой нужно сейчас, чтобы не болеть ею потом. Я не осознавал, что такое «потом», я жил в полном несправедливости и страданий «сейчас», выражал возмущенность, но родители непреклонно мазали меня зеленкой и заставляли дышать картошкой под одеялом.

Хуже всего: Болезнь запретила мне смотреть мультики, заниматься очерками и наказала бредить, уставившись в потолок. Голова гудела реактором. Все чесалось, и нельзя было чесать ничего. В моем воображении, которое было критически воспалено, разворачивалась битва чужеродных веществ с клетками иммунной системы на кровавых плацдармах моего организма. В редкие моменты сознания я видел, как родители мне сочувствуют и пытаются меня подбодрить. Выходя из вибрирующей темноты, они появлялись в свете ночника и говорили:

– Дружок, потерпи.

– Скоро все это пройдет.

– И тогда снова сядешь за свою печатную машинку.

– И напишешь огромный роман.

– Приключенческий!

А как я узнаю, когда все пройдет? Мы ведь живем в зацикленной бесконечности будней, где события падают звездами с неба, рекламу майонеза вращают по кругу, вслед за шебуршением листьями неизменно следует пар изо рта и сугробы, но никак не наоборот. И к тому же я не видел еще, чтоб однажды начатое хоть раз завершилось: время крутится колесом, воспроизводя само себя, я не выздоровею никогда, а если и выздоровею, то только для того, чтобы вернуться в ту же болезнь. Родители пребывали в замешательстве, не зная, как мне ответить. Они разводили руками, совещались и расплывались. Потом отец ушел в вибрирующую темноту и долго в ней что-то искал. Вернулся, держа в руках нечто сияющее. И снова родители заговорили наперебой:

– Вот, держи. Часы. Командирские!

– С функцией управления временем.

– Раньше они принадлежали одному супергерою.

– Супергероя звали Флэш…

– Форвард!

– Командир Флэш Форвард.

– Но он передал их нам, сказав, что тебе-то всяко нужнее.

– Теперь командирские часы – твои. Если научишься ими правильно пользоваться, сможешь перемещаться в нужное время.

– Но только вперед! Видишь, быстрая стрелка – она управляет секундами, а та, что помедленнее, – минутами.

– А та, что стоит на месте, – часами…

Получается, одни часы управляют другими? Какой-то бред. Родители улыбались и давали напутствия, возвращались в свою темноту. Меня оставили наедине с новым устройством, и я, еще немного его изучая, постепенно проваливался в лихорадочный сон.

Во сне ко мне приходил командир Флэш Форвард. Это был высокий мужчина в серебристом трико и пилотных очках. Он говорил что-то о великой ответственности и великой печали. О том, что всегда только вперед и ни шагу, ни миллисекунды назад. Мне показалось, что он грустит, и я попытался вернуть ему командирский аксессуар, но он покачал головой и убежал в мое будущее.

А я захотел проснуться здоровым и перемотал время нудной болезни колесиком на командирских часах. Магия времени сработала, и от ветрянки на память остались только зеленочные следы. Я поднялся с кровати и, шатаясь, вышел на залитый солнцем балкон – наблюдательный пункт своей башни. Поначалу хотелось жмуриться, но зрение смирилось, и я увидел город в ранее недоступных мне контурах. Вид представал как с горы: футбольное поле размером с двадцать футбольных полей, желтая булочная с разлетающимся по всему миру запахом булок и вдали, если оттянуть уголки глаз к вискам, – заповедные бирюлевские джунгли.

Мы жили на самом высоком этаже в гигантском бело-голубом доме-трансформере с легионом окон и людей. Кстати, в отличие от обыкновенных домов, мой мог превращаться в огромного квадратного робота, стрелять лифтами и передвигать ногами подъездов. Конечно, он делал это только в случае крайней необходимости. Я его за этим не заставал никогда – и, наверное, тем лучше. Главным для меня было знать, что он способен отразить любую угрозу и скрыть меня в своих бесчисленных коридорах. Так, наверное, ощущали себя средневековые рыцари, проживая в трансформере-крепости.

Мы жили в самом сонном из московских спальных районов – в Бирюлеве. Здесь по доброй воле водятся только семьи с малолетними детьми или бабушки, а иногда семьи с детьми и бабушками сразу, в комплекте. Здесь средневозрастной контингент практически отсутствует, что делает будни размеренными и сонными – спальными.

Я поспешил выйти с балкона и сообщить родителям о своем окончательном и бесповоротном выздоровлении, а как следствие – о готовности идти на прогулку. Меня осмотрели, ощупали, измерили температуру и согласились: здоров. Еще не вполне окрепшего, вывели из квартиры, спустили в лифте и проводили из подъезда на воздух.

Освобожденный из плена ветрянки, я ступал восторженно и осторожно, будто первый человек на Земле. Деревья шумели сладко зелеными листьями, солнце благословляло поверхность футбольных полей. Я болел целую вечность – две недели. Я успел забыть, как все красиво.

Из-за командирских часов я стал уверен, что теперь и время подчиняется мне, так же как подчинялось слово, что я дирижирую им, неосторожно держа за поводья. Я стал колоссален, я сделался всемогущ, я вырос, а вместе со мной Вселенная начала расширяться и усложняться.

Бело-голубой трансформер-дом встал за моей спиной Великой Китайской стеной, плотиной, заслонявшей меня от инопланетных атак, железобетон подпер небо своей пятнадцатиэтажестью.

Конец болезни символизировал начало новой эпохи. Я вернулся домой и напечатал на «Эрике» краткий манифест, которым руководствуюсь до сих пор:

я теперь все могуч. я точно буду песателем

Прочитав эти строки, родители переглянулись и сказали:

– Что ж! Значит, завтра отправляешься в школу.

С первых дней школы на поверхность всплыли все мои недостатки. Учительница по русскому Марь-Гаврилна, фигура средних лет в костюме цвета оливки, передавала родителям: «Пишет как курица лапой». Она же, но уже переодевшись учительницей математики, хмыкала: «Гуманитарий».

Школа разочаровала меня своей рутинностью и отсутствием альтернатив. Оказалось, уроки будут повторяться снова и снова, а игр и коллективного просмотра мультфильмов в программе не предполагалось. Конечно, мои одноклассники были людьми в своей массе приятными и неглупыми, но моему живому уму было среди них тесно и одиноко. К тому же выяснилось, что из школы нельзя уйти по первому желанию и порыву. Это ощущалось просто-напросто несправедливо. И пусть родители убеждали меня, что отдавать детей в школу – древняя традиция и даже им довелось пройти сквозь эти невзгоды, я оставался уверен, что мне ни за что ни про что влепили десять лет принудительного образования. Оно сильно отвлекало меня не только от постоянной работы по объяснению мира, но и от телевизора, игравшего все большую роль в моем воспитании. Благо у меня оставались командирские часы и напарник-супергерой, который периодически нуждался в моей помощи по спасению мира.

Иной раз сижу на изо и стремлюсь изобразить старание на своем лице, пока руки размазывают по листу неудачный эскиз. Пытался бронетранспортер, но разве ж его нарисуешь? И зачем взялся за такую сложность, нет бы, как у Овечкиной, – вазу! С другой стороны, ваза – слишком примитивно, любой дурак вазу может, на вазе не покоришь пустыню. Раз колесо, два колесо, три, пушка… Нет, опять не то. А какое было задание? Забыл. Марь-Гаврилна, облаченная на этот раз в фиолетовое платье и шляпу учительницы изо, подходит и начинает: «Бевз, это что за белиберда у тебя нарисована? Я же просила на-тюр-морт. У тебя руки откуда растут?»

Но тут за окном шум, мотор, удар – все даже встали, чтоб посмотреть. И через пару секунд в класс входит он – в серебристом трико и в пилотных очках. Вокруг дым и прожекторный свет. Он снимает очки и обращается к изошнице:

– Марь-Гаврилна, я вынужден прервать ваше занятие.

– А вы, собственно, кто?

– Я – командир Флэш Форвард.

– Говорите скорее, что нужно, командир!

– Мне нужен один из ваших учеников для срочной и секретной миссии. Это будет очень опасная и невероятная миссия. Без Вани Бевза эта миссия обойтись не может никак. Большего сказать не могу: строго, секретно.

– Я все понимаю. Только скажите, эта миссия, она включает в себя спасение мира?

– А как же!

– Тогда чего вы ждете? Бевз, на выход, про натюрморт забудь, за секретную миссию ставлю пятерку.

Командир подходит ко мне и кладет на плечо свою супергеройскую руку. Он командует: «Запускай!» Я фокусирую всю силу воли на циферблате. Теперь-то уже не дурак и понимаю, куда указывают три стрелки-подруги. Под моим влиянием они начинают вращение, еле-еле, потом как сорвавшиеся с цепи псы, резче, быстрее!..

Вокруг нас – воронка, мы шагаем в субпространственный коридор, а потом отстреливаемся, убегаем, спасаем – жалко, никто этого не увидит, все происходит в мгновение невооруженного глаза. И вот я уже дома, сижу на ковре, вальяжно пишу о своих приключениях подробный отчет.

Но дальше, как ни перемещайся вперед, – одна беспросветная школа. Она будет снова ждать меня за порогом, чтобы прервать мой колоссальный труд по объяснению и спасению мира.

Мои одноклассники – как я уже говорил, люди приятные и неглупые – интересовали меня постольку-поскольку, гулянием я не увлекался, а Диснейленд, как говорили родители, слишком дорогой, чтобы быть правдой. Лично мне хватало компании телевизора и командира, но другие, включая учителей и родителей, требовали от меня социализации и соответствующих моему возрасту суперспособностей, например прилежно учиться. Будучи еще и классной руководительницей, Марь-Гаврилна вполголоса отмечала в разговорах с коллегами: «Этому в обществе будет трудно». Впрочем, в оставшиеся полголоса ее было прекрасно всем слышно.

Наконец, помимо недостатков, которые были всем так очевидны, у меня обнаружилась и одна суперспособность – сочинения по литературе.

Еще до школы родители убеждали меня, что, дескать, стихи нужно зубрить, чтобы они отскакивали от зубов, чтобы я казался, таким образом, интеллигентным и начитанным человеком и, появляясь в обществе, вставая на табурет, поправляя бабочку и потея в белой рубашке с черным жилетом, демонстрировал, как у меня от зубов отскакивает. Ехали. Медведи. На. Велосипеде. За произносимые в обществе мантры мне выдавали пластмассовых солдатиков, по одному за стихотворение. Так на стимул поощрения у меня формировалась литературная реакция. Однако, кроме солдатиков, поэзия не представляла для меня никакой ценности. Поэты бездумно следовали рифме, пока я, очеркист, описывал наиболее достоверную версию мира.

Придя на урок литературы, я попытался донести свою точку зрения до незаменимой никем Марь-Гаврилны. Марь-Гаврилна, придумавшая специально для уроков литературы себе роговые очки и пиджак шоколадного цвета, восприняла мои воззрения холодно.

– Бевз. Я не знаю, что ты там себе напридумал. Но от того, чтобы учить стихи, ты избавлен не будешь.

Дальше шла маловоодушевляющая речь о том, что поэзия необходима современному человеку для воспитания в себе нравственности, особенно Пушкин и Фет. Что она не дает душе лениться, укрепляет неокрепший ум, тренирует память, особенно Тютчев с Некрасовым. Пытка отскакиванием от зубов продолжилась, к ней добавились сочинения. Теперь нужно было не только учить, но еще и подробно описывать, что хотел сказать автор. Или, точнее, что мы своим неокрепшим умом смогли понять из того, что автор хотел.

Чего же тут понимать? Человеку нужна была рифма к слову «мгновенье». Он посидел, почесал бакенбарды и такой: «Виденье!» Осталось придумать, чем заполнить пространство между. И так далее. Вполне обоснованно я упрекал поэтов за неоправданные объемы, за непонимание целевой аудитории, то есть нас, школьников-миллениалов. И вообще, что за выбор слов, что за неактуальные мотивы: ум-честь-совесть-отчизна-любовь, так никуда не годится, вот бы про роботов, космос или динозавров! Фигушки. Ни одного робота на всю русскую поэзию.

Моя критика встречала цензуру со стороны Марь-Гаврилны. Красной ручкой она требовала: «Не отклоняйся от темы!» и «Чем критиковать великих, лучше б обогащал собственный словарный запас!» Я старался быть конструктивнее и мягко предлагал Есенину варианты рифм. Писал: «Видно, что поэт старался, хорошо начал, но недотянул. Вот тут: „Белая береза // Под моим окном // Принакрылась снегом…“ Но почему „точно серебром“? Это же так очевидно, так невыразительно и банально! А еще, говорят, бунтарь! Лучше так: „Принакрылась снегом // Как велоцираптор“. И сразу стихотворение начинает играть новыми красками…»

Из-за Есенина моих родителей вызвали в школу. Им сказали: «Мало того что пишет как курица лапой… Так еще и фантазия воспаленная». Родители раздражились и ограничили мои передвижения комнатой, без права доступа к телевизору. Без телевизора мне приходилось сутками напролет пялиться в розовую стену обоев и воображать, что это портал в иную реальность. Стена обоев с этой задачей плохо справлялась. При попытке перемотать это вялое зрелище часы командира давали сбой и искрились. Даже он был бессилен против запретов родителей. Так я познал Наказание.

Моя тяга к истине уперлась в бульдозер школьного обскурантизма, и я покорился. В конце концов, понял я, раз мерило моего успеха в жизни – пятерки, то надо их добывать, как добывают пропитание в джунглях, наплевав на этику и мораль. В наших джунглях пятерки дают не за истину, а за верно подобранные клише. Автор мертв, как бы намекала учительница своим прицелом из-под очков, и об авторе либо хорошо, либо доставай виновато дневник.

Итак, чтобы клише выходили убедительнее и в то же время изящней, чтоб мой словарный запас обогащался, как планета Уран, я брал Красную книгу слов, толковый словарь имени Ожегова, доставал оттуда наиболее краснозвучащие глоссы и кидал их в свои сочинения, как уголь в паровозную топку: вот вам топос и деймос, получайте аллитерацию, перипетию, анапест! Свои работы я тестировал на фокус-группе родителей. Выяснилось, что мама при прочтении раздувается от гордости, как воздушный шар, а папа, наоборот, съеживается от скептицизма.

– Для красного словца, – говорил он, – не пожалеешь и отца! Нас обвинят в помогательстве. Анапесты не годятся. Пиши простей!

Он был действительно прав, мои сочинения выходили чрезмерно талантливыми, а в школе, то есть на этом заводе по производству посредственностей, не допускалось и искры таланта.

Я пытался вернуться к примитивной форме письма и брал в руки «Эрику», уже почти забытую подругу дней моих суровых.

пушкин, есенин, лермонтов поэты а лев толстой царь зверей

Родители, мои первые читатели и мудрые критики, воротили нос: грубая стилизация, унылая пародия на былые шедевры, автор исписался и пр.

За упражнениями и поиском собственного стиля я провел немало часов. Командир Флэш Форвард стоял надо мной в эти моменты и силился как-то помочь, ускорить прогресс, но мы оба знали: мастерство рождается лишь в непосредственно переживаемом опыте. Никаких перемоток вперед. Только медленное и непримиримое сейчас.

Спустя пару недель, изрядно состарившись, я придумал способ, как щедро удобрять свои тексты наивностью рассуждений, свойственных моему поколению, заводить в тупик логику, нарочно ошибаться так, чтобы это казалось естественным. И в то же время попадать в самый нерв. Я сделался магистром сочинений по литературе, я научился писать их вслепую, по любому произведению, не глядя в оригинал. Тогда Марь-Гаврилна снова вызвала родителей в школу.

– Уж не знаю, что вы с ним сделали. Но ваш мальчик… Стал так четко формулировать мысли… Может ведь, когда хочет!

Родители приняли за меня похвалу. А я действительно мог и хотел, мне уже не нужна была Красная книга Ожегова, все слова были во мне, и я расточал их, как махараджа рупии, из-под моего куриного почерка они выходили гладкими предложениями. Меня ставили в пример другим детям. Отправляли на олимпиады по литературе. Называли вундеркиндом. Просили списать.

Однако фоновое расширение Вселенной и скачки́ во времени вместе с командиром Флэш Форвардом постепенно сказывались на моем внимании. Я вяз в мелочах, забывал важное, становился рассеян, поздно засыпал и сутулился. Однажды, вылезая из очередного приключения с роботами и динозаврами, я случайно пропустил большую часть школьной жизни и обнаружил, что мне уже вот-вот шестнадцать и скоро последний звонок. На повзрослевшем лице я разглядел густую апатию ко всему и прыщи. За прошедшее время никаких иных суперсил во мне не открылось, новых друзей и интересов у меня не возникло, по всем «негуманитарным» предметам в дневнике проросли едкие тройки.

У меня появился личный компьютер «Пентиум-три», а «Эрику» родители выкинули из соображений лишнего хлама. Из спального Бирюлева мы переехали в бушующий центр столицы. Школа катилась к обрыву в более-менее взрослую жизнь. Ощущение колоссальности стихло, будни были оккупированы подготовкой к экзаменам, репетиторами, олимпиадами. Родители говорили, что нельзя бесконечно сбегать от себя в субпространственные коридоры.

– Надо жить, дядя Ваня, надо работать, – вольно цитировала Чехова мама.

Надо было встретиться с реальностью, как Пушкин встретился с Дантесом у Черной речки. Жить, а не перематывать пленку кассеты. Я пытался. Я учился, шатался, вливался в компании, выливался в другие, пил, курил, зубрил, брил едва наметившиеся усы, дрался, падал, влюблялся, дерзил старшим, наставлял младших, клеил жвачки под парту, я перепробовал всякого. Я был как все непростительно долгое время – целых две недели. Но уроки и прогулы уроков были как ксерокопированные, лица и улицы ничем друг от друга не отличались, литературные сочинения утратили былой азарт, в один момент стало западло даже поднимать свое тело с кровати. Как сказал один персонаж из сериала про мафию, it’s like just the fuckin’ regularness of life is too fuckin’ hard for me, Tony. Невыносимая постоянность гребаного бытия.

Я поднял руку с часами. Отправимся в приключение, командир, последний разок? Ненадолго, лет на шестнадцать? Грустный мужчина в серебристом трико и пилотных очках сказал мне:

– Ты уверен? Назад дороги не будет.

Ее и не было никогда, этой дороги.

Самый быстрый охранник в мире

На перекрестке Большого Факельного и Солженицына – ночь. Охранник супермаркета «Магнолия» в белой рубашке выходит подышать кислородом, прохладным и майским. Он не курит, как-то не сформировалось привычки, но положен же перерыв. Посетителей все равно нет. У него борода, тридцать пять с лишним лет за плечами и будущее без особых примет. Кем видите себя в будущем, господин охранник? Куда пойдете после супермаркета? Вверх по карьере? Или на заслуженный отдых, домой? Аллах его знает!

Тихо. Воздух, холодный и майский, внезапно возмущается светом фар: на электросамокате верхом мчится, съезжая с Солженицына на Большой Факельный, молодой человек в легком весеннем пальто. Держа одной рукой руль, а другой пытаясь нашарить в кармане эйрподсы, молодой человек не замечает, как роняет у входа в супермаркет «Магнолия» свой кардхолдер. И едет дальше – лихой, беззаботный.

Охранник этого так оставить не может. Он хватает кардхолдер, кричит: «Эй, брат, остановись!» Но эйрподсы уж включены, электросамокат разогнался до запрещенных Дептрансом тридцати км/ч. Делать нечего, охранник – он не из робких, хоть и в белой рубашке, – сразу берет низкий старт. Асфальт проминается под подошвой, как мякиш, ветер нервно задерживает вздох…

Погоня. Электросамокат почти скрылся в тенях переулков, и все свидетели ночи – деревья Большого Факельного, женщина, выгуливающая двух чау-чау, бабка, идущая за огурцами, – никто не верит глазам. Человек против машины? Абсурд! Но перед охранником поставлена цель, охранник вращает Землю усилием своих атлетических ног.

Молодой человек в легком весеннем пальто не видит ничего, кроме отрезка дороги, освещаемого узкой полоской электросамокатовых фар. В эйрподсах электронная музыка: та-та-тац-та-та-тац-та-та… Охранник быстреет. Дистанция тает. И вот – цель. Он равняется с молодым человеком и на ходу метко забрасывает кардхолдер ему обратно в карман.

Казалось бы, миссия выполнена, возвращайся, но по инерции охранник продолжает бежать. Он обгоняет электросамокат, осознавая, что почему-то не может, не хочет, не должен замедлиться, наоборот. Дорога прямая, а в мышцах превышающая человеческие лимиты мощь, сколько там км/ч – пятьдесят, шестьдесят? На следующем посту ДПС спидометр показывает сотню. Охранник оставляет далеко позади Большой Факельный, и супермаркет «Магнолия», и всю эту суету, казавшуюся секундами раньше такой неотъемлемой.

Мимо мелькают люди, собаки, витрины. Он входит в бурную реку машин, его тщетно пытается обогнать удивленный водитель Bugatti. За две с половиной секунды охранник пересекает ночное Жулебино, в котором снимал комнатуху, едва обращает внимание на тонкую ниточку МКАД. И вот уже города нет, только шоссе, а за шоссе лесные и горные тропы, ледник. Хлопает тонкий слой воздуха, глохнут уши. «Я прошел звук», – понимает охранник. Не успевает подумать, как подошвы его отрываются от земли, контроль за движением потерян, охранник взмывает ввысь, крутится пулей.

Все объекты как будто на паузе. Охранник наблюдает под облаком бездвижную стаю птиц, замерший в нерешительности сверхзвуковой истребитель. Еще хлопок – стратосфера, вибрация, перегрузка.

И чернота. Холод, редко мерцающие огоньки. Вращение – стоп, инерция села. Охранник в белой рубашке оборачивается в невесомости, впервые за все время глядя назад. Он видит планету, далекую, круглую. Где-то там, понимает охранник, перекресток Большого Факельного и Солженицына, ночь, но, скорее, совсем другой год. Супермаркет вряд ли еще стоит. Перерыв, должно быть, окончен.

Супермен и Женечка

Женечка Сафронова прибегает домой из школы, моет руки, спешно ест оставленную под салфеткой на столе солянку, моет за собой тарелку и бежит в комнату бабушки скорее включать телевизор, потому что в 14:30 по СТС начинаются «Тайны Смолвиля». Быстрей-быстрей, очень важно застать ту самую заставку с песней Remy Zero: «Somebody sa-a-a-a-ave me-e-e». Что-то вроде ритуала: если успеешь включить телевизор до песни – день сложится хорошо.

Женечка не смотрит «Сейлор Мун», она не понимает ажиотажа вокруг «Секса в большом городе», «Мятежный дух» не устраивает ее пытливый ум, чего уж говорить про «Не родись красивой» и «Мою прекрасную няню». Она лениво поглядывает «Зачарованных», когда нечего больше смотреть, но ключевым сериалом для Женечки являются именно «Тайны Смолвиля». Она смотрит его на протяжении уже бог знает какого времени. Сюжет у сериала такой:

Девяностые, Средний Запад, штат Канзас. Город Смолвиль, буквально «маленький городишко», если пытаться перевести. Кукурузные поля, пикапы, парни в этих американских куртках. Теплая, уютная жизнь, размеренная и прекрасная, какая встречается только на американском телевидении. Женечка даже не надеется побывать в штате Канзас и в Соединенных Штатах, они видятся ей сказкой, параллельной ее существованию в городе Дзержинск Нижегородской области.

И все же Женечка мечтает жить в Смолвиле и учиться в Смолвиль-Хай, а не в гимназии номер девять, которую переделали в гимназию из бывшей казармы. Но эта мечта скорее в значении фантазии, нежели в смысле отдаленных планов на жизнь. Ведь бывает, что ты мечтаешь о телефоне с цветным дисплеем и полифонией, а бывает, что ты мечтаешь поиграть с Гарри Поттером в квиддич. Все-таки есть разница. Но мечтать, как говорит бабушка Жени, не вредно.

Итак, Смолвиль, красота по-американски, идиллия. Вдруг – метеоритный дождь. Бам, бам, бам! Полгорода всмятку. Кукурузные поля тоже покромсало. Лекс, малолетний сын местного олигарха Лайонела Лютера, облысел на всю оставшуюся жизнь. Это, конечно, клеймо зла, в довесок к страшно богатому папаше. Если герой рождается из травмы и любви, то злодей – из травмы и отсутствия любви. На другом конце Смолвиля на глазах у маленькой Ланы Лэнг метеорит уничтожает машину с ее родителями. Так появляется объект вечного спасения, диккенсовская сирота. Город в панике, непонятно, что делать. Пикап с четой фермеров Джоном и Мартой Кент переворачивается в кукурузном поле. К счастью, их жизни ничто не угрожает. Они видят приближающегося к ним ребенка лет трех, аккуратного, вымытого и совершенно голого. Происходит своего рода непорочное рождение. Хотелось бы, чтобы все дети поступали к нам именно таким образом – уже имеющими набор навыков первой необходимости и с гладкой прической. Но повезло только чете Кент. Женечка прекрасно помнит, как из роддома привезли сына соседки Петю: он был красный, скукоженный, громкий и некрасивый.

Неподалеку от ребенка Кенты находят одноместный и, очевидно, инопланетный корабль. Кенты неким образом усыновляют инопланетянина и по доброте душевной выращивают из него Кларка Кента, о котором дальше и пойдет речь. В принципе, на дворе девяностые, метеоритный дождь, повальная коррумпированность и прочая суета – можно было миновать органы опеки и явить обществу ребенка из ниоткуда.

Как это часто бывает в сериалах, предыстория заканчивается, начинается жизнь. И вот Кларку Кенту семнадцать лет или около того, он ходит в среднеобразовательную школу Смолвиля и выглядит как фотомодель с обаятельным, наивным и исполненным добродетели коровьим взглядом. У Кларка есть суперспособности: он невероятно силен и быстр, в огне не горит и в воде не тонет. По ходу сериала он раскрывает в себе и другие приколы: прожигающий взгляд, рентген-зрение, суперслух, ледяное дыхание и пр.

Женечка мечтает о тех же суперспособностях, что и у Кларка. Она считает, что Кларк пользуется ими достаточно редко (один-два раза за серию) и с сомнительной пользой: например, выступает в роли домкрата для трактора на ферме или бросает какого-нибудь злодея через голову. Женечка уверена, что смогла бы распорядиться таким комплектом умений мудрее – решить проблему преступности и спасения мира более системно, что ли.

Меж тем родители Кларка не устают повторять сыну, что у него есть великое предназначение. Кларк действительно избранный, с какого бока ни подойди. Ведь он будущий Супермен, о чем Женечка знает, потому что дружит с Даньком, а тот собирает комиксы, фигурки, наклейки и прочую лабуду. Он-то ей и объяснил, что «Тайны Смолвиля» – это приквел к мифу о Супермене, его школьные годы чудесные.

Пока Кларк еще не достиг критической точки своего превращения, ему нужно учиться в школе на отлично и воспитывать в себе рыцарские качества: героизм, защиту слабых, жажду справедливости, служение прекрасной даме, патриотизм, а также христианские добродетели – скромность, самопожертвование, любовь к ближнему, даже если этот ближний совсем не ближний, а гад последний. Все равно нужно его любить. Данёк говорит, что именно воспитание, вкупе с генетикой и надлежащими уроками жизни, сделает из того Кларка Кента, которого мы имеем, канонического Супермена в плаще. Уроки жизни даются Кларку мелкими порциями вместе со злодеями и испытаниями, а в конце каждой серии он (и вместе с ним Женечка) приходит к выводу, что нужно, к примеру, слушать родителей, отвечать за слова, вступать в сексуальные отношения только по сильной любви, служить отечеству, не употреблять наркотики, не связываться с дурными компаниями, не превышать скорость и т. п. «Тайны Смолвиля», таким образом, выполняют, кроме развлекательной, еще и воспитательную функцию.

Бабушка воспитывала Женечку несколько иначе, в народных традициях и туманными присказками: мал золотник, да дорог, велик пень, да трухляв; была бы голова, а вши найдутся; ниже земли не упадешь, выше головы не прыгнешь. Наглядные уроки морали она преподносила Женечке редко, так как большую часть времени возилась у плиты, вязала или торговала носками на рынке.

Женечка стремится соответствовать Кларку Кенту и смолвилевским ценностям во всем. Например, недавно спасла Улю-Косулю от мальчиков, плевавшихся в нее с лестницы, и приняла весь удар на себя. Когда на Петьку лает какая-нибудь бездомная собака, Женечка выбегает и встает в оборону. А еще Женечка старается любить Дзержинск и всем, кто ей говорит, что город плохой и надо уезжать, отвечает, что красота в глазах смотрящего. Но город Дзержинск довольно сложно любить, поэтому втайне Женечка продолжает завидовать солнечному Смолвилю и Кларку Кенту.

У Кларка в школе есть возлюбленная Лана Лэнг. Она носит на шее метеоритный камень криптонит в качестве украшения и напоминания себе о пережитой травме. Так вышло, что у Кларка, как у представителя инопланетной цивилизации, есть тайная аллергия на криптонит, и, по сути, криптонитом с шеи Ланы Кларка можно убить. Бабушка Женечки однажды подсмотрела сериал и тонко подметила, что не метеориты надо на шее носить, а крестик, а от этого ложного символа все несчастья у них в деревне и происходят.

У Женечки тоже есть суперслабость – скрипящие синтетические куртки и штаны, даже скорее этот материал, из него что угодно можно сделать, но чаще всего делают зимнюю одежду. Женечка как только слышит этот скрип, вся скукоживается, и мурашки по коже. Идет какая-нибудь тетка в горнолыжном костюме мимо, у нее штанины друг об друга трутся, вжж-вжж, и это совершенно невыносимо. Если долго над ухом тереть, то Женечку тоже так, наверное, убить можно.

Но да, украшение Ланы из криптонита заставляет Кларка держаться от нее подальше и, соответственно, куковать во френдзоне, вместо того чтобы жить с ней долго и счастливо.

Криптонит создает необходимое романтическое напряжение, делая из, по сути, идеального парня неловкого аутсайдера. Это не значит, что в течение сериала он не будет стремиться к человеческому счастью, и не значит, что ему даже немного не перепадет, но путь к простым благам для него затруднен, и от этого Женечке интересно. При встрече с возлюбленной Кларк так неловок, что спотыкается и роняет томик Ницше, и Лана тоже роняет какую-то философскую отсылку, и оба неловко смеются, но на этом всё на ближайшие несколько лет.

В сериале Лана Лэнг постепенно эволюционирует от жертвы и объекта постоянного спасения Кларком до мастера боевых искусств и самостоятельного персонажа. Она углубляется и старается не подпадать ни под чей патронаж, наглядно доказывая, что американские женщины не только хотят, но и могут. Казалось бы, Лана Лэнг – идеальная ролевая модель для юной зрительницы, однако Женечке все равно хочется быть как Кларк. Как бы Лана ни лезла вон из кожи, а бегать со скоростью света и стрелять из глаз у нее все равно, в отличие от Кларка, не получается. Много званых, а избранный только один.

Женечке понятно, что в конце концов они с Ланой должны быть вместе, иначе зачем это все? Хотя Данёк с комиксами утверждает, что Кларку Кенту как будущему Супермену уготована другая – некто журналистка Лоис Лейн.

Есть еще значительный персонаж Лекс Лютор, но Данёк сразу предупредил Женечку, чтобы она к нему не прикипала: он в мифе о Супермене главный антагонист, в будущем генеральный злодей, антихрист и просто неприятный лысый мужчина. Пока Лекс не стал антихристом, он живет в замке, фехтует с роскошными женщинами, пьет виски и осознает свою классовую обособленность от остальных жителей Смолвиля. Он умен, аристократичен, циничен. У Лекса абьюзивный отец Лайонел, который все время изничтожает светлые порывы сына разными изуверскими способами и спартанским воспитанием. Наверное, пытается компенсировать свои неудачи строгостью к сыну, дескать, пусть у него не вышло, зато, если он будет достаточно строг, сын не вырастет тряпкой, не повторит его ошибок… А ведь мог бы пойти по пути родителей Кларка, быть истинным христианином и принимающим родителем. Женечка, хоть убейте, не понимает, что в этом сложного.

Итак, у Кларка и Лекса складываются странные отношения на грани абсолютной взаимовыручки и тотального предательства. Между ними есть и притяжение, и недоверие, а потом снова притяжение, и снова недоверие. Каждый раз, когда они ссорятся, Женечка топает ножкой и закатывает глаза: вот дурачье, им всего-навсего нужно излить друг другу душу, поговорить как мужик с мужиком, и не будет всего этого растянутого на сто с лишним серий конфликта, и лев возляжет с ягненком, и восторжествуют мир, дружба, жвачка.

Примерно так же Женечка дружит со своим одноклассником Никиткой Бугаревым, хотя тот ставит опыты над бабочками и размазывает сопли по парте. Женечка все время дает ему второй шанс, хотя в Никитку не верит вообще никто, ему на роду написано стать опасным преступником. Но Женечка всем говорит, что человек сам определяет свою судьбу, нельзя на людей ярлыки навешивать и даже Никитка Бугарев не безнадежен.

В Смолвиле все время творится какая-то чертовщина. Метеориты, вместе с которыми Кларк прибыл в штат Канзас, были радиоактивны из-за своей криптонитовой начинки и приводили к мутациям, суперспособностям и бешенству. С метеоритными последствиями Кларку приходится иметь дело каждую неделю. Хотя Женечка уверена, что с его рентгеновским зрением, силой и скоростью можно было бы давным-давно отыскать все криптонитовые залежи и организовать их утилизацию.

В Дзержинске тоже все не очень хорошо с экологией. Недавно его признали вторым по загрязнению городом мира после Чернобыля. Зимой в городе идет разноцветный снег, а собаки достаточно агрессивны и с синими пятнами. Лужи в городе желтые и покрыты странной белой пленкой. Речки черные, содержат немало тетраэтилсвинца, и купаться в них, к сожалению, запрещено. Недавно в городе объявились очень большие крысы, прогрызающие двери в машинах. Но это не из-за метеоритного дождя, как можно подумать, а из-за химзаводов вокруг.

Итак, Кларк сталкивается со злодеями и неизменно побеждает, либо парализуя их и отправляя в психиатрическую больницу, либо ловко отходя в тот самый момент, когда злодеи, разбежавшись, падают на вилы. Следуя христианским заповедям, Кларк никогда не пачкает руки и борется со злом пусть и насильственно, но без убийств. В крайних случаях за него убивает Лекс Лютор или его отец Лайонел. Они злые, им можно.

У Женечки в Дзержинске тоже убивают людей и ловят маньяков, об этом часто рассказывают в криминальной хронике, которую смотрит бабушка по вечерам. Одна женщина зарезала своего сожителя и свалила все на пожилого соседа. Поезд сбил нетрезвого гражданина, отрезав ему голову и ноги. Двое мужчин изнасиловали бутылкой своего сослуживца. Тут и там люди травились некачественным алкоголем, происходили ДТП, ограбления, хлопки газа в домах и т. п. В Дзержинске Супермену точно было бы чем заняться.

Персонажи «Тайн Смолвиля» тоже регулярно подвергаются похищениям, пыткам, покушениям на убийство, одержимостям и мутациям, а им хоть кол на голове теши, как бы сказала бабушка Женечки. Никакого посттравматического синдрома – все идут в школу на следующей же неделе. Женечка мечтает иметь такую же железную волю и тягу к знаниям. Лично ей учеба дается со скрипом, любимых предметов нет, разве что только изо.

Помимо настоящих родителей, у Кларка есть еще биологический отец с планеты Криптон – Джор-Эл. Он послал Кларка на Землю с загадочной миссией и периодически подкидывает ему квесты, а иногда наказывает его за непослушание. В одной из серий он бросает его в другое измерение, потому что Кларк то ли провинился, то ли отклонился от пути истинного, то ли просто время пришло. Женечка с напряжением следит, что же будет дальше. Кларк находится в трансе и что-то бормочет. Женечка делает звук на телевизоре громче.

– Я устал, – шепчет Кларк. – Я ухожу. Хватит с меня приключений. Выключите, пожалуйста, телевизоры и идите жить свою жизнь.

Женечка не верит своим ушам. В рекламе анонсировали еще как минимум один сезон, Кларк до сих пор не стал Суперменом, у него до старости хватит противников и неразрешенных любовных фигур.

– Ты не имеешь права! – кричит Женечка в телевизор. – На тебя надежда всего человечества!

– Да? – Кларк поворачивается и смотрит прямо в камеру, прямо на Женечку. – А ты хоть представляешь, каково это, быть надеждой всего человечества? А? И это в семнадцать-то лет!

Женечка остолбевает. Оторопевает, обомлевает, оцепеневает. Офигевает, какие еще есть синонимы? Испытывает тотальное замешательство, что естественно для человека, имеющего привычку разговаривать с телевизором и впервые слышащего из него ответ.

– Он настоящий! – после долгой паузы визжит Женечка, невольно цитируя новогоднюю рекламу M&M’s.

– Конечно, – отвечает Кларк. – А ты как думала? Я всегда был настоящим, как Робинзон Крузо, как Шерлок Холмс, как Винни Пух. Ты воспринимаешь меня, следовательно я существую. Просто только в этом измерении я могу говорить с тобой от чистого сердца. И я говорю, что больше так не могу. Сколько бы я ни спасал мир, баланс добра и зла остается незыблем. Вся моя жизнь – сизифов труд, если ты знакома с этим понятием.

– Не знакома, – отвечает Женечка.

– Я замкнут сам на себе как персонаж… – продолжал Кларк. – Я не старею, не лишаюсь конечностей, не женюсь, не умираю. Я обречен быть инопланетянином, чужим и одиноким, почти лишенным болевых ощущений и поэтому вынужденным искать ментальных страданий, например в недостижимой мечте принадлежать к людям. И в довершение, я даже не герой как таковой, а сублимация американского пролетариата в период Великой депрессии. У меня нет выбора, есть пресловутая задача спасать, и спасать, и спасать во имя развлечения и пропаганды гуманистических идеалов…

– Я не совсем понимаю… – расстраивается Женечка. – Мы это еще не проходили… Как я могу тебе помочь, Кларк?

– Никак. Просто захотелось пожаловаться в кои-то веки. Больше я не буду никого спасать, пусть Джор-Эл другого дурака себе ищет. А ты, девочка, выключай телевизор и иди делать уроки…

Они неловко молчат.

– Должен же быть какой-то выход! – плачет Женечка. – Я… я…

Она жмурится и тянется рукой к бабушкиному телевизору, повинуясь слепому порыву, уже чувствуя пальцами мягкое щекотание электричества от пухлого экрана.

– Что ты делаешь, девочка? Остановись! Не-е-е-е-ет! – кричит Кларк Кент со свойственной ему драматичностью.

Но слишком поздно.

У Женечки закололо везде и сразу. Кожа подернулась мурашками и начала как будто бы рваться изнутри, кости захрустели, внутренние органы решили поменяться местами. Голова стала тяжелее гири и потянула Женечку к полу, она упала, ее затошнило. Из глаз, ушей и рта у нее пошла кровь. Ей никогда еще не было так плохо, но из-за шока она не могла почувствовать боль, только тонущее ощущение смерти, распада, конца. Потерялось время, пропало пространство. Сознание завибрировало и отключилось.

Женечка открыла глаза. Из-за шторы в комнату проникал нежный осенний свет, делая явным столб пыли. Телевизор показывал рекламу жвачки «Хубба Бубба», в которой девочка берет жвачку со скамейки, ест ее и у нее во рту происходит вечеринка. В комнату зашла бабушка и как ни в чем не бывало села в кресло решать сканворды. Женечка протерла глаза, чтобы окончательно убедиться в том, что ее разговор с Кларком Кентом был вызван не более чем обморочным состоянием. Наверное, переутомилась в школе… Но, посмотрев на пол, Женечка с ужасом обнаружила там свою рвоту и кровь. Кошмар, который едва кончился, снова надвинулся со всех сторон. Ее бросило в пот, она застонала.

– Милая, что это с тобой? Батюшки родные, сколько крови! Неужели дни начались? Ай-ай-ай…

Женечка оглянулась на бабушку, заревела, дала себя обнять, сделалась беспомощной и маленькой – пожалуй, в последний раз в жизни.

– Ну-ну, ну-ну-ну, – запричитала бабушка. – У кошечки заболит, у собачки заболит…

Бабушка резко замолчала. От внезапной тишины Женечка открыла глаза. Бабушка смотрела на нее широко и испуганно – наверное, потому, что крохотная субтильная Женечка держала всю бабушку целиком на весу, над полом. Бабушка нахмурилась, задрыгала тапочками в воздухе, и Женечка мягко ее опустила.

– Что за фокусы такие?

Женечка осмотрела новую себя, качественно вдохнула. Резко обернулась через плечо на фарфоровую вазу, сощурилась. Короткий красноватый луч из глаз – пау! – лампа вдребезги. Но ни один осколочек не упал на пол, потому что время остановилось. Антикварные часы на стене, которые бабушка не ленилась ритуально перезаводить каждые полгода, красноречиво замерли всеми стрелками сразу. Бабушка продолжала стоять в комнате, как восковая фигура, разинув рот, а Женечка осторожно подошла к букету осколков, зависших в воздухе, и дотронулась до одного. Осколок послушно качнулся лепестком, но и не думал падать вниз, будто находился не в воздухе, а в густом прозрачном желе. Женя собрала лепестки вазы в ладошку и аккуратно сложила на скатерть. Она с удовлетворением обнаружила, что каждое ее движение оставляет мягкий белый шлейф в воздухе. Прямо как в «Тайнах Смолвиля». Значит, сбылось!

– Бабуль, ты только не переживай. Я теперь Супермен, вернее Супер-Женечка. Я мир спасать буду.

– Ишь ты какая, – сказала бабушка. – А вазу кто мне новую покупать будет? Тоже твой Супермен?

– Я починю, честное слово! Вот смотри! – И она склеила за пару секунд вазу так, что не было видно ни трещинки.

– Ладно! Иди, только не допоздна чтобы.

Первым делом Женечка раскрыла свою тайную идентичность Даньку. Он не удивился, а только с досадой воскликнул:

– Да блин… Почему не я?!

Но согласился быть суперпомощником Женечки. Они пошли на пустырь заброшенного вторчермета и стали проходить, как сказал Данёк, «туториал». То есть учить Женечку использовать новообретенные силы и исследовать их лимиты. В ходе испытаний они выяснили, что Женечка способна ударом кулака пробить максимум шесть плотно стоящих монолитных фундаментных блоков, поднять из самого тяжелого вагон грузового поезда весом 40 тонн, пробежать стометровку за 0,18 секунды, охладить дыханием воздух до –95 °C, прожечь лазером стальной брусок толщиной в 10 см, услышать хруст ветки в лесу, расположенном от нее в трех километрах, и взлететь в воздух на 20 км (выше становилось трудно дышать). Кроме того, у Женечки обнаружились способности ускоренного восприятия информации: она смогла освоить учебник по физике за 11-й класс, бегло его пролистав. Конечно, не все как заявлено в комиксах, но с этим можно работать, – заверил Женечку суперпомощник Данёк. На этом туториал было решено закончить, потому что Данёк обещался быть дома не позже десяти, да и стемнело уже.

На выходных Женечка долго думала, с чего начать спасать мир, и, не придумав, решила сперва попутешествовать. За выходные она на сверхскорости оббежала большую часть стран, которые показывали по телевизору в программах про путешествия. Испания показалась солнечной и веселой, Италия красивой и уютной, во Франции шли дожди, и Женечка походила по Диснейленду, но разочаровалась: на все аттракционы нужны были билеты, и тут был обнаружен недостаток ее положения – денег не было, а на воровство бабушка наложила вето – бог не тимошка, видит немножко. Из Парижа пришлось спешить домой, чтобы поужинать макаронами по-флотски. Бабушка оставила их под крышкой на сковороде, они были еще теплые.

Слетала и в штат Канзас – это стало ее главным разочарованием. Смолвиля и фермы Кентов там не нашлось: видимо, они были надежно спрятаны в другом измерении. Женечка все время путалась в бесконечных золотистых полях и одинаковых на вид амбарах. Редкие люди действительно ходили с белоснежными улыбками и в футбольных куртках, но большинство выглядело ничем не лучше и не хуже жителей Дзержинска.

Гораздо более невероятным показался ей Нью-Йорк с бесчисленными тучерезами-небоскребами, по верхушкам которых можно было прыгать, как по камешкам в речке, летать между ними, как в лабиринте. Вот тут Женечка и превысила лимит впечатлений, которые человек, или даже сверхчеловек, может получить за одни выходные. У нее заболела голова, а когда она закрывала глаза, ее беспокоили двигающиеся цветные пятна. Остаток воскресенья она провела дома, помогая бабушке убирать квартиру и готовить ужин на нормальной человеческой скорости.

В понедельник Женечка пошла в школу и попыталась учиться привычным образом – старательно вслушиваясь в нудный тон учителя и преодолевая зевоту. Оказалось, что сила ее восприятия информации так велика, что учебникам по биологии, обществознанию, алгебре, литературе и русскому языку за 7-й класс буквально нечего ей предложить.

Женечка планировала начать спасать мир после уроков, но теперь необходимость среднего образования для высшего существа вызывала сомнения. Спасать мир нужно было незамедлительно. Классной руководительнице она сказала, что болит живот, – видимо, «начались дни». Классная руководительница понимающе кивнула и отпустила без вопросов. Данёк дал ей инструкции: летать по городу и внимательно осматривать окрестности в поисках зловещего преступления.

Женечка вышла на улицу. На улице никто не попадал под автобус, ни у кого грабители в масках не отнимали сумочку, в Сбербанке никто не спешил брать заложников. Люди просто шли по своим делам, громко шаркая и хлюпая ногами в лужах. Женечка напрягла суперслух, задав своему супермозгу запрос на крики о помощи. Многие люди просто громко ругались, и было сложно сосредоточиться именно на эмоции просьбы о помощи, но Женечка не зря проходила с Даньком туториал – из общего гомона ей удалось вычленить нужное «А-а-а».

Кричала женщина, которую ремнем бил нетрезвый мужчина. Женечка молниеносно переместилась на место преступления и сняла с петель дверь квартиры. Женщина с мужчиной замерли и раскрыли рты, как раскрыла рот бабушка днем ранее. Сложно было сказать, за что мужчина бил эту женщину, – наверное, она как-нибудь напроказничала, потому что к одноклассникам только в этих случаях применяли ремень, но все равно бить женщин нельзя, тут явно происходило зловещее. Женечка скривилась. Женщина была некрасивая, с опухшим лицом, и мужчина был некрасивый, в заляпанной майке-алкоголичке, и жили они довольно уродливо – рваные обои, вспученный линолеум в дырках, пустые бутылки по углам, шприцы повсюду, диван с желтыми пятнами. В квартире отвратительно пахло, и у Женечки в животе нехорошо забурлило, ей захотелось убежать и заплакать – таких сцен она ни разу в жизни не наблюдала, и это еще сразу после пирамид, Эйфелевой башни, Колизея и прочей la vie en rose. Некрасивый мужчина строго посмотрел на девочку и пошел в ее сторону с ремнем.

– Гэ… – сказал он, одновременно рыгая.

Это взбодрило Женечку, заставило ее собраться и сломать мужчине руку, ту, в которой он держал ремень. Для этого ей понадобилось всего лишь прицельно выставить вперед сжатые пальцы – под ними тут же ощутилась дряблая ткань кожи, затем нежные мышцы и кости, и все они поддались давлению Женечки, как зефир в шоколаде, создав, правда, довольно незефирный хруст. Мужчина скорчился и заорал громче женщины, кость вышла у него из предплечья, забрызгивая пол и ремень бурой жижей. Женщина тоже заорала – что-то про нечисть и дьявола, она явно не поняла, что вокруг разворачивается акт спасения.

Женечка унеслась оттуда быстрее, чем очередной крик донесся до соседней квартиры. Дома она без сил упала на колени и зарыдала, ведь раньше никогда не была свидетелем столь низкого падения человека и никогда не ломала взрослым мужчинам руки. Первое ощущение стремительно расширяло картину мира, быстрее Парижей и Римов, второе кружило голову и расшатывало детскую психику. Насилие и кровь, агрессия, ужас, непонимание, проклятия. Неужели спасение мира выглядит именно так? Неужели она больше не чувствительная девочка, а безжалостный инопланетный агент справедливости? На шатающихся ногах Женечка пошла в ванную, и ее все-таки вырвало. Она с облегчением посмотрела в раковину, полную вполне человеческой слизи, перемешанной с завтраком. Стало получше. Подставила голову под холодную воду – ничего, она сможет. Если долго мучиться, что-нибудь получится. Впредь она не будет ломать людям руки, даже самым плохим, попробует как-нибудь их веревкой связывать, например, или скотчем.

Можно, в конце концов, проводить ненасильственные операции по спасению мира. Женечка вспомнила слова бабушки: «Хочешь изменить мир – займись уборкой». В комнате Женечки было убрано, а вот Дзержинск отчаянно нуждался в экологическом марафете.

Физрук из их гимназии раньше работал на заводе «Синтез» – Женечка прилетела к нему домой, позвонила в дверь, попросила показать на карте, где находятся захоронения отходов и свалки.

– А тебе зачем?

– На дом задали по ОБЖ.

– Странно.

– А как лучше всего утилизировать вредные отходы?

Физрук почесал живот.

– Не знаю. Сжечь или вторично использовать. А может, в космос отправить.

Так Женечка и поступила. Отправилась на полигон МАГ-1 и оказалась среди мусорного горного хребта. Бледные лучи весеннего солнца бликовали на бесформенных кусках металла, вместо птиц в небе вяло летали полиэтиленовые куски, в недрах все чернело и копошилось. Женечка застыла, осознав масштаб предстоящей работы. Но собралась, взяла себя в руки, включила в маленьком дешевом плеере любимую песню для уборки I Can’t Get No Satisfaction. Дело мастера боится.

Спасать экологию оказалось делом наискучнейшим. Сначала она собирала и сортировала мусор по кучкам – отдельно органический, отдельно перерабатываемый. Кучки уплотняла, потом сжигала глазами органику, а переработку несла по воздуху на перерабатывающий завод в Нижний. И так десять раз. Мусор вонял невыносимо. В воздухе витал едкий запах тетраэтилсвинца – обычный человек без противогаза его бы однозначно не перенес. А Женечка просто морщилась: ей все-таки тоже было неприятно. Из кучи по дороге то и дело что-то вываливалось, приходилось останавливаться, подбирать, лететь дальше. Были такие отходы, с которыми она не знала что делать, поэтому отправляла их в космос летать на орбите. «Как-нибудь потом приберусь на орбите», – думала Женечка.

Заняла вся эта возня на полигоне добрых три часа. А ведь еще сколько было в земле, а сколько в воде, а воздух как очищать? К концу третьего часа к полигону издевательски подъехал грузовик и вывалил еще около тонны разноцветной массы. Ну все! С Женечки хватит!

Вернулась домой. Приняла сверхчеловеческий душ из последних сил. Уснула глубоким, сверхчеловеческим сном. Не снилось ровным счетом ничего. Пустота.

Проснулась, убедилась, что сверхспособности на месте, расстроилась. Сверхсила давила, обязывала свершать что-либо супергеройское. Нельзя ли просто жить в свое удовольствие?

Пошла в школу и попыталась быть нормальной девочкой. Искренне притворялась, что не понимает геометрию. Делала нарочные ошибки в контрольной. Бегала на физре вокруг гимназии с небольшим отставанием, изображала одышку. После очередного круга Данёк подошел к ней и сказал:

– Это все тупо как-то. Ты же Супер-Женечка, че кривляться.

– Иди на фиг, Данёк! Из тебя помощник как…

Слово за слово, так и поссорились. Женечка улетела в небо прямо с физры.

Наступили весенние каникулы, но погода стояла по-январски морозная. Вывалил снег не белый, а синий. Женечка решила сфокусироваться на достижении личного счастья. К сверхсилам инструкции не прилагались, а что, может быть, они ей просто так даны, в награду за хорошее поведение?

Она посетила все, что рекомендовал посетить журнал «GEОлёнок». Покорила африканскую саванну, играла в догонялки с антилопами и гепардами, поднимала над головой слонов, строила внушительной высоты замки из песка в Сахаре, прыгала с водопада Виктория (наверное, так ощущаются горки в аквапарках, первые семь-восемь раз весело, потом надоедает). Сбегала на Джомолунгму, прошлась по Китайской стене, исходила вдоль и поперек дождевые леса Амазонии. Везде было сногсшибательно, и хотелось смотреть еще, погружать себя глубже, взбегать выше, но Женечка поняла, что планета по ее меркам не такая уж и большая и что-то нужно оставить на потом. Вернулась в Дзержинск.

Бабушка заболела бронхитом, Женечке пришлось взять на себя уборку с готовкой и относить на рынок носки, не торговать ими, но отдавать соседке – та обещала подхватить продажу с удержанием процента от прибыли. Бабушка не разрешала Женечке за собой ухаживать и только громко кашляла за закрытой дверью ванной. Женечке вдруг захотелось, чтобы они с бабушкой жили в красивом двухэтажном доме среди тосканских лугов, чтобы бабушке не нужно было болеть и торговать носками. Или на Гавайях – Женечка сама видела, что там людям вообще не нужны носки, там всегда лето, горячий песок, пахнет гуавой и маракуйей, а не тетраэтилсвинцом. Бабушка, разумеется, от этой идеи наотрез отказалась. Ничего, кроме родного дома, ей было не нужно. Пусть ее оставят в покое и дадут умереть. Впрочем, через неделю бабушка выздоровела и снова принялась продавать носки и готовить солянку.

Женечка от бездействия и скуки витала посреди комнаты вниз головой. Слушала город. Бормотанье людей, поцелуи людей, смех соседей, ругань детей, мурчанье котов, стрекот станков, шарканье обуви в полупустом коридоре, мигалки, шуршанье купюр, клацанье клавиатур, пик домофонов, стоны… Да, все-таки трудно быть Кларком Кентом. Женечка поняла, что он еще долго держался.

Среди звуков выделилось отчетливое: «Я т-тебя, падла» – и звук ножа, входящего в тело. Это оказался очень тихий, но неприятный звук, он отличался от лязга в кино, был скорее похож на то, как бабушка резала курицу. Женечка за полсекунды оделась и переместилась, уже в раздраженном настроении: чего этим людям неймется, что они все время норовят друг друга резать? На лестничной клетке многоэтажного дома один мужчина пырнул другого столовым ножом, а тот в свою очередь пырнул первого несколько раз шилом, оба стали истекать кровью, второй, который с шилом в руке и с ножом в боку, – стремительно умер. Это было отвратительно, грязно и грубо. Женечка взяла первого мужчину за ногу и вытащила из окна:

– Кто? Говори, кто приказал тебе это сделать?! – Она точно не знала, зачем, но по телевизору так кричали на людей, убивавших друг друга. – Кто тебя нанял?

Мужчина взблевнул вверх тормашками и весело проговорил:

– Ка-кха… Капитализм.

А потом сразу умер.

Женечка рентгеновским взглядом проникла в его грудную клетку. Увидела серый, в красных прожилках, мышечный орган – более не пульсирующий, просто висящий, обвешанный мишурой кровеносных сосудов. Кусок мяса, как на прилавке. Женечка припомнила сорт крупных, «мясистых», как говорила бабушка, помидоров – «бычье сердце». Женечка, конечно, была уже достаточно умной и из уроков биологии знала, что никаких помидоров внутри людей нет. Но было похоже.

Женечка вернулась домой еще более раздраженная и перелопатила все тома сочинений Ленина, которые хранились в бабушкином шкафу, там вроде бы что-то про капитализм говорилось. Бабушка Ленина не любила и по каждому поводу его во всем обвиняла, но книги никогда не выбрасывала. Двадцать томов ушли за семь минут. По всему выходило, что для преодоления капитализма нужно устранить полицию, армию, чиновничество и конфисковать помещичьи земли. Нет, это фигня какая-то, подумала Женечка, но по рекомендации Ленина полистала Маркса, у Маркса нашла парочку интересных мыслей, проглотила Канта и Ницше, поставила под сомнение категорический императив, скорректировала идею Сверхчеловека под принципы «Тайн Смолвиля». За полдня сменила десяток политических воззрений, прочитала всю социально-философскую базу, которую могла предоставить дзержинская городская библиотека. Социальная справедливость не стала при этом ближе ни на сантиметр. А Женечке не терпелось привести мир в порядок максимой собственной воли, чтобы больше никто вверх тормашками не умирал и не ходил продавать носки в мороз под синим снегом.

Каникулы кончились, надо было уже идти в школу. Женечка напряженно смотрела по телевизору новости и криминальные хроники, выискивая в мире доступное для устранения зло. Звонила Ирка Дёмина, староста класса, спросить, как Женечка себя чувствует и почему не приходит, всех девчонок уже поздравляют с Восьмым марта. Женечка злобно говорила, что больше в школу ходить не намерена, пусть они там все подавятся. Да неважно, пусть соврет, заболела неизлечимо или уехала жить в Канзас. В Америку, куда. Нет. Неважно.

Чтоб не расстраивать бабушку, собрала рюкзак, сделала вид, что идет в школу, а сама полетела арестовывать Усаму Бен Ладена. Передала его властям США живым и обернутым в пупырчатую пленку. Сразу после уничтожила на корню все наркопроизводство мексиканских картелей, пресекла деятельность китайских триад, поставила на место оябунов Якудзы, переловила оставшихся с девяностых опэгэшников по всей России. Это ее на некоторое время удовлетворило: плохие парни были наказаны с минимальным насилием и без значимых последствий для общества. В принципе, можно было на этом и остановиться, быть мировым полицейским и закапывать в песок по сотне террористов в неделю. Даже Кларк Кент в «Тайнах Смолвиля» до этого уровня борьбы с преступностью не доходил, он довольствовался ликвидацией точечных и локальных проявлений зла, не задумываясь о первопричинах. А потом, видите ли, устал. Женечка чувствовала в себе потенциал пройти дальше.

– Бабушка, как ты считаешь, возможно ли устранить очаги мировой несправедливости хотя бы на некоторое время, или понятие справедливости настолько субъективно, что в конечном итоге благо одного будет вредом для другого, и в целом человеческая тяга к насилию неизбывна и имманентна?

– Умная больно стала! Картошку лучше помоги чистить, а то за тебя бабушка все делает, пока ты там лясы точишь.

Женечка картошку, конечно, чистила, но начинала относиться к мировоззрению бабушки скептически: все-таки на житейской мудрости далеко не уедешь, а Канта с Гегелем бабушка не читала. Звонил Данёк, но Женечка просила бабушку соврать, что ее нет дома.

Закончив с картошкой, Женечка оставила бабушке записку и отправилась медитировать в Пещеру тысячи будд в Дуньхуане. Там она пребывала три дня в состоянии парящего транса, вызывая недоумение и восхищение местных монахов.

За это время она поняла, что мир не нужно спасать, так как ему не угрожает сиюминутный ядерный армагеддон, смертельная пандемия или инопланетное вторжение. Мир достаточно немного исправить. Отсрочить глобальное потепление, свергнуть тоталитарные режимы, раздать людям равные права, совершить экономическое чудо, найти лекарство от многих болезней и т. д. Исправлять мир без участия в политике было невозможно, и Женечка решила взять на себя эту ношу. Из патриотических соображений она начала менять мир с России.

Легко договорилась с Кремлем о мирном транзите власти. Администрация тогда была склонна к диалогу, время было оптимистичное. Да и кто может стать лучшим представителем народных интересов и гарантом прав, если не девочка-подросток из небольшого городка, одновременно являющая собой могущественное божество, наделенное высшим пониманием справедливости и всеобщего блага?

В Кремле уже знали о Женечке, поскольку она во время своих первых подвигов особенно не скрывалась. В целом были согласны, но выдвигали свои условия и немного кобенились.

Женечка не допускала компромиссов, поэтому дипломатично перевела Царь-пушку в жидкое агрегатное состояние, отправила мумию Ленина парить в космос и разобрала Лобное место на камешки. Возражения стихли, некоторые власть имущие занялись самолюстрацией.

Началось переучреждение России. Над Кремлем поднялся триколор с заключенной в пятиугольник буквой S. За неделю Женечка издала порядка двух сотен новых законов и отменила сорок пять старых. Среди прочего были претворены в жизнь: система полной политической транспарентности, федерализация и децентрализация, смягчение Уголовного кодекса и гуманизация тюрем, приватизация всех СМИ, капитальная реформа силовых органов, обнародование архивов, создание инклюзии и квот во всех престижных профессиях, защита прав трудовых мигрантов и их активная интеграция в общество, введение прямых ежемесячных выплат каждому россиянину в размере трех прожиточных минимумов, роботизация производства и сокращение рабочей недели до четырех дней и так далее. С грехом пополам Женечка отделила государство от церкви, а церковь от государства. Назначила себе для сдержки и противовеса премьер-министра, усилив роль парламента. Да, неделя выдалась не из простых.

Плоды трудов Женечки не заставили себя ждать. Наука и образование выросли до космических высот, отечественная медицина выиграла конкуренцию с европейской, а повышенная транспортная доступность между городами позволила решить вопрос вымирания деревни. Рубль сравнялся с долларом и постепенно его перерос. Курс на озеленение энергетики и экологию привел к стремительным результатам: в Москве-реке снова стало можно купаться, а в дзержинский участок Оки вернулись белуга и осетр.

Государство на глазах крепло и шло к светлому будущему. Женечкино суперпрезидентство было фанатично встречено народом: о ней незамедлительно стали слагать поэмы, посвящать ей проспекты и ставить памятники. Новорожденных поголовно называли Евгениями, независимо от пола ребенка. Все это немного пугало Женечку, но и чуть-чуть приятно было.

В ООН сначала относились к Женечке настороженно, но быстро переменили свой взгляд, видя демократический разворот России и Женечкины дипломатические инициативы. Отныне она выступала мудрым и справедливым арбитром во всех территориальных спорах и идеологических диспутах. При ней Северная Корея воссоединилась с Южной, Израиль заключил мир с Палестиной, был решен Карабахский конфликт, Китай поделил Аксайчин с Индией. За вторую неделю Женечка порядком устала и с тоской вспомнила о том, что в школе сейчас майские праздники и ее одноклассники отдыхают с родителями на дачах. У Женечки не было дачи, хоть администрация и настаивала на том, чтобы она переехала вместе с бабушкой из Дзержинска в резиденцию на мысе Идокопас.

Вместо каникул Женечка устроила себе выходной и медитировала все воскресенье на вершине Эльбруса. Ее сверхразум познал покой и уединение, новые идеи по решению проблем голода и болезней посетили сознание. С блаженной улыбкой Женечка спускалась с горы в направлении небольшой деревушки, надеясь обмолвиться с местными добрым словом и вдохновить их на трудовые подвиги.

Настроение было прекрасным, страна расстилалась перед ней огромным непочатым краем, а предстоящая жизнь казалась осмысленным и планомерным трудом. Она обязательно построит рай на земле, ибо фундамент его уже заложен. Фигуры жителей деревушки приближались, и Женечка с готовностью раскрыла объятия. Ей в голову прилетел мелкий камешек. Потом еще один в ногу и еще один в руку, а потом крики:

– Ведьма! Мутантка! Мразота!

Были еще неприятные и бранные слова, в основном посылаемые ее ровесниками.

Наверное, инсценировка, подумала Женечка. Провокация. Но чья? Хотя враги прогресса найдутся всегда. На всякий случай она решила полететь в случайный район Хабаровска, проверить обстановку там. За гаражами подростки в спортивных костюмах как раз дорисовывали граффити с карикатурой на Женечку. Лицо ее было искажено до неузнаваемости, изо рта торчали клыки. Было написано: «улетай нахер, суперс…». Дальше не дописали, но угадывалось нехорошее.

В Саратове, Абакане, Йошкар-Оле, Ханты-Мансийске, Ставрополе, Екатеринбурге, Тюмени, Омске, Томске, Краснодаре и даже в Женечкограде на каждого лоялиста она находила минимум по два диссидента, и анонимные опросы это подтверждали.

– Но я же хотела как лучше! Неблагодарные!

В «Российской газете» Женечка прочла коммюнике от США и Китая – те сообща угрожали ей и бабушке санкциями за остановку поставок нефти и газа, нарушение торговых договоренностей и протекционизм. Всем было плевать на зеленую энергетику.

Женечка прилетела в родную школу в поисках поддержки от одноклассников. Но даже там ее встретили без энтузиазма, а Никитка Бугарев, за которого она вступалась перед всеми, бегал за ней и шуршал синтетической тканью, сволочь, прознал откуда-то. Женечку страшно раздражал этот звук, но, к сожалению Никитки, она не умирала. А криптонит на Земле так и не обнаружили, поэтому она оставалась неуязвимой без каких бы то ни было исключений.

Религиозные лидеры сходились во мнении, что курс Женечки противоречит основам веры. Однажды она попала на тайное собрание в катакомбах. Патриарх проповедовал: «В храме Божием сядет она, как Бог, выдавая себя за Бога». Из толпы Женечка закричала, что ни за кого себя не выдавала и никуда не садилась, она за свободу совести и, вообще-то, сама крестик носит. Но люди разбегались в панике и кричали: «Антихрист!»

Женечка едва сдерживала гнев и слезы. Она поняла, что задачей супергероя всегда было не победить суперзлодея, а не дать себе в него превратиться. Ей стало очевидно, что, связав свою жизнь с политикой, она заняла место Лекса Лютора, все время пытающегося как лучше и получающего столь горестный результат. Без народной поддержки не выйдет справедливости для народа, сколь справедливы и полезны ни были бы принимаемые ею меры. Россию спасет, кажется, только анархия. Отчаявшись, Женечка топнула ножкой, вызвав небольшое землетрясение, и полетела в Арктику – искать собственную Крепость одиночества. Крепость одиночества должна была дать исчерпывающие ответы.

Лед, снег, лед, снег. Несколько полярных станций, один ледокол и нефтедобывающие башенки. Одиночество без крепостей. И никакого направления, никаких актуальных ответов на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». Женечка от тоски забралась на верхушку айсберга. Высоко сижу, далеко гляжу! Н-да, а толку-то… Чайки при виде Женечки недоверчиво пощелкали клювами, белый медведь приподнялся на задние лапы. Моржи, кажется, тоже были удивлены.

Она вспомнила, как пару лет назад бабушка водила ее зимой в бассейн и в помещении было холодно, а вода вообще брр, и меньше всего на свете хотелось из воздуха перемещаться в воду. Все дети в резиновых шапочках скрещивали руки на груди, дрожали, кучковались, но суровая тренерша кричала: «А ну, живо!» – и всем приходилось с бульканьем погружаться. Память тела говорила, что прыгать в холодное – неприятно, но Женечка задержала дыхание и сказала себе, что это ощущение относится к категории страха, должного к преодолению, она все-таки сверхсущество, и Северный Ледовитый океан ей теперь по колено, алле-гоп.

Моржи испуганно пошлепали в стороны, и серебристые чайки разлетелись, как подброшенные в небо гвозди. Оказалось, что вода гораздо теплее, чем воздух, но вокруг все черно-синющее, глубокое, затягивающее, бесконечное и ничего нет, прям совсем – меньше чем ничего. Глубина – сила, превосходящая все. Женечка почувствовала себя как тогда, в первые секунды трансформации, перед телевизором. Смерть. Одежда потяжелела, ноги потянуло вниз, закрутило все тело, сковало голову. Не видно даже, куда плыть. Не конец, но кончина. Обрыв связи…

Ой, морской котик! Белый-белый, красивый! Сразу поплыл кверху, испугался. Или показывал ей дорогу? Женечка забултыхала руками за ним вслед, вспоминая крики тренерши из бассейна – левой раз, правой два, левой раз. Океан послушался, показался свет. Вынырнула. Отдышалась, отплевалась, забралась на льдину. «Брр. Плавать – не мое», – подумала она. И срочно взлетела в направлении дома, где не появлялась с начала переучреждения России.

Дома бабушка молча сняла с Женечки мокрющую одежду, отжала, повесила на сушилку, подстелила газетки. Женечку – всю в полотенце, пятки растерла спиртом, потом ноги в тазик с горячей водой, заварила мятного чаю с медом.

– Ну и дурында, – сказала недовольно.

Женечка хлюпнула чаем и подумала, что их квартира в Дзержинске и есть ее Крепость одиночества, только без одиночества, с бабушкой. Вместе они легли смотреть «Жди меня», бабушка накрыла пледом и поцеловала в макушку.