Читать книгу: «Кто срубил «священную маслину»?»

ГЛАВА I

«Священная маслина» бездыханно лежала на рыжеватой, как песок в пустыне, каменистой земле, откликаясь лишь порывам ветра шелестом продолговатых узких листьев; сплошная сизоватая зелень их вдруг открывалась серебристой изнанкой, и тогда дерево казалось точно выкованным из благородного металла, добытого в рудниках Лавриона.

Старая красавица, лет четыреста ей, если не больше, смотрела в небо белыми крохотными, уже незрячими глазками цветков. На дворе стояла весна, и можно было только догадываться, какой обильный урожай собрали бы здесь осенью, с наступлением теплого и ласкового боэдромиона¹.

Пожалуй, единственная примета того, что дерево еще не исторгло последний остаток жизненных сил, был душистый запах, витавший в воздухе – так в это время благоухают оливковые рощи и сады.

Но «священная маслина» всегда оставалась тут в гордом одиночестве. Окружье радиусом в тридцать ступней Геракла² (собственность города, переданная арендатору) являло собой голую, усеянную лишь каменьями, землю, где ничто не произрастало – ни виноград, ни ягодные кусты, ни лук с чесноком, ни зеленый сладкий перец. Дерево значилось в списках Ареопага³, который раз в месяц отряжал доверенных людей для осмотра святыни, и раз в год – целую комиссию ревизоров. Никаких претензий к владельцу этого поместья Клеофонту никогда не возникало – он ревностно оберегал находящуюся под государственной опекой оливу, лелеял ее, как малое дитя. Еще бы! Ведь ее прародительницей была та самая маслина, которая произросла из копья, воткнутого в землю на Акрополе богиней Афиной, выигравшей спор с могущественным Посейдоном за право обладания Аттикой.

Весть о неслыханном святотатстве в мгновение ока облетело округу, и к поверженному символу полиса во множестве стекался народ. Люди стояли в полном молчании, изредка лишь из чьих-то уст тихо вырывалось:

– Всемогущий Зевс непременно покарает нечестивца!

– А может, тот был не один? Может, их было несколько?

– Кто бы это ни был, он обязательно предстанет перед судом!

– И ответит не только за это немыслимое кощунство, а и за смерть добропорядочного Клеофонта!

– Замечательного гражданина, который никогда не уклонялся ни от одной повинности, исправно исполнял литургии, щедро жертвовал на праздники.

– Это уж точно. Ни одна хорегия или гимнасиархия, даже бывало, триеархия⁴ не обходились без Клеофонта.

– Конечно, он имел с чего жертвовать – стоимость его имущества, думаю, далеко превосходит три таланта.

Самое время сказать, что рядом со срубленной маслиной лежало тело мужчины лет сорока. Лоб его был окровавлен, рассечен – от правого виска до левой брови, вмятина достаточно глубока, от этого удара, скорее всего, топором, он и погиб. Так что ночью, безлунной, непроглядно темной, как кожа нубийца, совершилось двойное убийство – и священного масличного древа, и законопослушного афинянина, на попечении которого, после смерти молодой жены, оставалось двое сыновей-отроков.

Люди часто бывают недоверчивы, хотя никакими серьезными причинами для этого не располагают. Вот и сейчас по толпе пошел пущенный кем-то слушок – а не могло ли быть так, что сам Клеофонт решился на кощунство, но кто-то оказался свидетелем этого нечестия и наказал негодяя тут же, на месте его преступления. Одни, из породы завистников и злопыхателей, тут же спешили поддержать это предположение, другие же, хорошо знавшие убиенного, с отвращением сплевывали наземь и тихо негодовали. Кто-то не выдерживал, вполголоса предупреждал:

– Если я дал тебе обол⁵, чтобы ты говорил, то сейчас дам пять, лишь бы ты замолчал!

– Напраслину возвести легче всего! Как можно обвинять человека, если ты его совсем не знаешь!

– Море голубое, да злые языки делают его черным! Кто бы мог подумать – Клеофонта уже превратили в нечестивца и убийцу!

И вдруг кто-то перекрыл удивленным, даже потрясенным возгласом всю разноголосицу толпы:

– Смотрите!.. Да не на меня, а вверх!

Толпа, среди которой тех, кто искренне опечалился, – родичей, соседей, друзей, знакомцев Клеофонта, было не так-то много, а куда больше – зевак, праздных бездельников, просто любопытствующих или случайных прохожих, запрокинула головы вверх и издала вопль, в котором воедино слились ужас и восторг – высоко-высоко в синем, ни единого облачка, небе, угадав единственное место среди сталкивающихся воздушных потоков, где, распластав могучие крылья, можно было без труда оставаться в одной и той же точке, прямо-таки над «священной маслиной» зависла Зевсова птица – небывало огромных размеров орел. Всем было ясно, что это посланец Олимпа, что возмездие не за горами, что боги готовят кару для святотатца, что благочестивый, а многие, очень многие в этом ни капельки не сомневались, Клеофонт, человек несомненно высоких достоинств, будет отмщен.

Божественное вмешательство в странную ситуацию – непонятно, кто, откуда и зачем пошел на эти ужасные преступления, заставило толпу притихнуть, призадуматься, а потом и начать расходиться.

Никто в сутолоке не обратил внимания на достаточно высокого, сухощавого, лет сорока пяти человека с атлетически развернутыми плечами, мускулистого, безусловно крепкого физически; глаза его излучали ум и наблюдательность.

Фокион (так звали этого выделявшегося из толпы человека) не торопился покидать место преступления. Он внимательно вглядывался в серый, кое-где дуплистый ствол масличного древа, и было видно, что делает он это не ради праздного любопытства. Хотя, ну что интересного можно было там разглядеть? Следы от ударов топора? Наверное, тот, в чьих руках он находился, опытным дровосеком не был, о чем свидетельствовало пять или шесть, случайных, конечно, отметин выше, и три-четыре надрубки ниже, тоже сделанных невпопад – они теперь уже светились на весьма высоком, по колено, пне.

– Пень никуда не убежит, – пробормотал про себя Фокион, – а вот часть ствола повыше придется отпилить.

Потом его внимание привлек труп Клеофонта. На нем был домашний хитон⁶, который обычно накидывают на себя, если надобно ночью выйти в перистиль, на ногах старые разношенные сандалии, в иных местах ремни держались на честном слове. Видно было, что хозяин поместья одевался на скорую руку – уж не оттого ли, что проснулся от стука топора, бьющего по стволу «священной маслины», стволу, кстати, несмотря на возраст, весьма изящному, в половину обхвата? Скорей всего, подумал Фокион, так оно и было.

Присев на корточки, он пристально обследовал взглядом лицо убитого. Кажется, тот отправился в гости к Харону без излишних мучений, от одного-единственного удара, и кое-что убедительно подсказало Фокиону, что и масличное древо, и его арендатора, блюстителя и заботника, погубил один и тот же злодей.

Фокион дождался прибытия ответственных посланцев Ареопага, получил их разрешение спилить тот кусок ствола, на котором желтели пять или шесть случайных отметин от топора, пень же остался торчать из земли, он был объявлен неприкосновенным – весьма часто наблюдались случаи, когда останки «священных маслин», погубленных, например, захватчиками-персами, вдруг давали ростки и дерево оживало, крепло, наливалось силой и плодоносило.

Фокион еще о чем-то рассказал представителям Ареопага, со стороны могло показаться, что он нашел нечто общее между древом Афины и несчастным Клеофонтом, но что именно, ведомо было лишь этим трем да ему самому.

ГЛАВА II

Несколькими днями ранее в Афинах совершилось еще одно святотатство. Неведомый злодей, затаившись после захода солнца на Акрополе и дождавшись, пока наступит безлунная ночь, сломал запор на двери опистодома (закрытой пристройки, примыкающей с запада к Парфенону и отделенной от наоса, центральной части храма, глухой стеной) и совершил кражу. Любой свободный гражданин, и метэк-иностранец, и даже последнее «тело», как афиняне презрительно называли рабов, знали, что опистодом не что иное, как государственное хранилище, где сберегается храмовая утварь, многочисленные ценные подарки и приношения от горожан и чужеземцев, даже державная казна. Казалось уму непостижимым, что бдительная, хорошо выученная стража проворонила грабителя, но факт остается фактом – он остался не то, что не пойманным, но даже не замеченным.

Пока одни члены следственной комиссии устанавливали, не пахнет ли здесь сговором между охраной и нечестивцем-вором (или ворами), другие сверяли по описи, что же пропало из хранилища. Вскоре выяснилось, что грабителя не интересовало ни золото, ни серебро, ни скульптуры великих мастеров, ни мечи или копья побежденных персов, ни редкие, а то и вовсе редчайшие вазы с черно-лаковой или краснофигурной росписью. Выбор его пал на бронзовую, высотой в две мужских ладони, статуэтку Кекропа, автохтона, рожденного землей, первого царя Аттики, в честь которого и названа эта скала, этот знаменитый холм, на котором сейчас стоит Акрополь.

Те, кто раньше имел счастливую возможность лицезреть бронзового сына Геи, утверждали, что это творение великого мастера, имя которого история, к сожалению, не сохранила. Царь представал в облике получеловека-полузмея. Лицо его было обрамлено густой бородой, волнистые волосы поддерживал венок из оливковой ветви, вместо ног – два гибких и сильных змеиных туловища.

Афиняне знали, насколько благочестив был их царственный, даже божественный предок – он первым назвал Зевса верховным богом. Он отменил кровавые жертвы, вместо них предавал священному огню ячменные лепешки. Некоторые умники даже утверждали, что именно Кекроп, а не Зевс-Громовержец признал победительницей Афину-Девственницу в ее споре с Посейдоном за обладание Аттикой – олива, выросшая из ее копья, сулила городу куда большую пользу, нежели фонтан чистой воды, забивший из земли от удара трезубца покровителя морской стихии.

И все же трудно было понять, почему вор-святотатец ограничил свою добычу единственно лишь бронзовым Кекропом, почему не набил суму золотыми статерами или серебряными декадрахмами, другими драгоценностями, благодаря которым его жизнь стала бы сплошной усладой. Поклоняется единственно лишь Кекропу? Презирает богатство? Или им двигал совершенно иной умысел, разгадать который пока что не удается? И удастся ли когда-нибудь вообще?

Как только стало известно о преступлении, совершенном с неслыханной дерзостью (и где? покусились на святая святых – Парфенон!), вход на Акрополь простому люду, праздношатающимся и ротозеям перекрыли. Небольшая кучка должностных лиц с озабоченным видом продолжала разглядывать открытую настежь дверь опистодома, пока еще оживленно обменивалась мнениями насчет происшедшего.

Был среди них и даже выделялся стройной подтянутой фигурой Фокион – простой земледелец, а если нужно, то и отважный воин, с сандалий которого время еще не смахнуло пыль Самоса и Эвбеи, где в не столь отдаленном прошлом мудрый и настойчивый Перикл-Олимпиец с афинским войском защищал демократию. О том, что первый стратег благоволит этому, на первый взгляд, обычному гражданину, в городе знали многие. Известно им было также, что на этих сильных, прекрасно развернутых плечах сидит умная голова, способная развязывать самые запутанные криминальные узлы. Бывали случаи, когда он сам, по собственной инициативе пытался разобраться в сложной, непонятной ситуации, найти правду, обличить виновного с тем, чтобы потом тот оказался перед судом, а иной раз к нему являлись ходоки с просьбами помочь то ли им самим, то ли их родственникам, друзьям или соседям отвести ложное обвинение, постараться найти того, кто преступил закон.

Поскольку опистодом находился в западном крыле Парфенона, храм в это утреннее время отбрасывал весьма обширную блаженную тень – весеннее солнце, ярое, задорное, обещало едва ли не летнюю жару. Фокиону нравилось, что здесь пока еще прохладно – легче, подумал он, собрать мысли воедино. Хотя, усмехнулся мгновением спустя, их-то, мыслей, раз-два и обчелся.

Какую выгоду, размышлял Фокион, отойдя чуть в сторонку от своих облеченных теми или иными важными полномочиями соотечественников, преследовал грабитель? Нажиться? Вполне, конечно, возможно. Как полагали некоторые знатоки из этой вот авторитетной компании, бронзовую скульптурку Кекропа, скорее всего, изваял знаменитый Аристокл три поколения назад, значит, истинный любитель искусства не пожалеет отдать за нее кругленькую сумму. Но вор без труда мог выгрести из сокровищницы куда больше денег, нежели стоит эта замечательная вещица. Значит, дело не в золотых статерах? В чем же тогда? Ну, на сегодня об этом знают лишь всемогущие боги Олимпа, и то, если обратят свой взор на грешную землю…

Фокион снова подошел поближе к взломанной двери. Запор, валявшийся на земле, был, в принципе, надежным и открыть его можно было с помощью ключа, представлявшего собой загнутый на конце толстый железный рычаг длиной локтя в полтора и шириной в два-два с половиной дактиля⁷. Человек, который без излишнего шума справился с запором, весьма жестко сидевшим в пазах, по всей видимости, был истинным силачом. Фокион попытался представить, как он это сделал, с помощью чего, и вдруг увидел то, что остальные не замечали – некий маленький блестящий осколок, ветром его сюда принести никак не могло, значит…

Внимательно осмотрев находку, повертев ее в пальцах так и сяк, Фокион подошел к трем представителям власти, один из которых, Неоклис, являлся помощником архонта-басилевса Эвтимена, который наблюдал за священными участками в городе. Сыщик-любитель не сомневался, что, если преступление будет раскрыто и суд начнет процесс по обвинению в асебейе (религиозном нечестии), то председательствовать в Ареопаге будет именно Эвтимен.

– Надобно удостоверить, что эта вещица найдена здесь, у двери опистодома, – сказал Фокион. – Думаю, негодяй наследил…

– И что это, по-твоему? – поднял брови Неоклис.

Фокион склонился и что-то прошептал ему на ухо…

Итак, пять дней назад ограбили сокровищницу Парфенона.

Теперь вот двойная, если можно так выразиться, насильственная смерть – «священной маслины» и добропорядочного афинянина Клеофонта.

Предстояло узнать, кто и почему точил топор и на дерево, и на человека.

ГЛАВА III

Сосед Клеофонта, донельзя волосатый, пучки растительности торчали даже из ушей, горшечник Клеанфис поведал, что у убитого есть брат по имени Архий, он моряк, живет в Пирее, но дома его сейчас не застать, он, кажется, ушел с командой к северным берегам Понта Эвксинского – Перикл, как известно, отрядил несколько суден навестить военные поселения-клерухии в Тавриде, доставить туда некоторые необходимые грузы.

– Кто же присмотрит за детьми Клеофонта?

– Наверное, Алкиона, рабыня. Хозяин, знаю, был нею очень доволен.

– Сколько же у него еще рабов?

– Пятеро. Два фригийца, сириец, фракиец и эфиоп. Сосед хвалил их, говорил, что на них можно положиться.

– А когда умерла его жена? Давно?

– Лет уж пять, наверное, будет. Ну да, младшему стукнуло два годика, когда Хиония умерла. А сейчас ему уже восьмой пошел.

– Скажи, а враги у твоего соседа были?

Клеанфис задумался, наморщил лоб, потом пожал плечами:

– Трудно ответить… Вроде нет…

– А кто у него числился в закадычных друзьях?

– Кто-кто… Конечно, Гарпактид, владелец кожевенных мастерских. Ну, да ты знаешь, половина Афин носит его сандалии…

– И вправду наслышан… Хорошо, спасибо тебе, Клеанфис… Если вспомнишь что интересное, разыщи меня или дай знать, я мигом примчусь… Хотя погоди… Клеофонт, говоришь, пять лет был вдовцом. Он что же… обходился без женщины?

– Ну, как сказать, – ухмыльнулся горшечник. – В таком возрасте, как у меня и Клеофонта, воздержание переносится тяжеловато. Но у меня-то супруга под боком, а вот у него… В общем и целом, посещал он порнейон⁸, раз или дважды в неделю.

– И какой именно? Таких «домов радости» в Афинах знаешь сколько!..

– Это гнездышко за два квартала отсюда. Керамик от него – рукой подать.

– Порнейон? Я, кажется, представляю, о чем ты говоришь. Но… О, боги, неужели Клеофонт не мог найти для себя заведения получше, почище, пороскошнее? Он ведь не забулдыга-матрос или оборванец-грузчик из Пирея, у которых за душой ни обола, он же состоятельный человек, при желании мог бы наслаждаться обществом гетеры…

– Не скажи, дружище! Одни о бороде мечтают, другие, у кого борода есть, на нее плюют… Значит, кто-то в этом нашем порнейоне пришелся бедняге Клеофонту по душе, – весьма резонно парировал эскападу Фокиона горшечных дел мастер.

– Спорить не стану, возможно, ты и прав, – согласился Фокион и совсем неожиданно предложил: – Позаботься об ушах, Клеанфис… Дай жене ножницы, пусть она выстрижет оттуда волосы. А то не уши, а грядки с кустиками укропа… Ну, чего вытаращил глаза? Я тебе дело говорю – видишь, в конце улицы, у самого ручья два раба о чем-то долдонят друг другу? Так вот, после того как жена поколдует над тобой, ты даже здесь, в отдалении, услышишь, кого они там обсуждают… А впрочем, я, дружище, благодарен тебе, если еще что, повторюсь, вспомнишь, найдешь меня, лады?…

Шагая к себе домой, Фокион размышлял, кому и зачем была выгодна смерть обыкновенного, ни в чем таком не замешанного, ревностно соблюдавшего законы полиса, честного гражданина Афин Клеофонта, если, конечно, тот не был таким, о ком в народе говорят: «Снаружи мил, а в сердце гнил». Все может быть, все! Жизнь порой преподносит такие неожиданности, что только диву даешься. Но сыщик-любитель, а иных, тех, кто профессионально расследовал бы запутанные дела, в Афинах попросту не существовало, знал, что иной раз, и весьма нередко, помогают найти преступника не только зримые, явные улики, а то, что философы, трудами которых Фокион живо интересовался, не раз вживую слушая рассуждения Анаксагора или Сократа, именуют как «эпиволи» – дарованное свыше (богами, что ли?) озарение, моментальное, мгновенное откровение, весьма точным будет и еще одно, подходящее этому термину, значение: «Вспышка молнии». Порой, как по мановению волшебной палочки, после того, как сердце подскажет, где и что искать, появлялись твердые, вещественные доказательства, кто и почему пошел на злодеяние. Если улики уже находились перед глазами, нелишне было бы прислушаться или приглядеться к «эпиволи» – разве внезапные зигзаги молнии не позволяют темной грозовой ночью увидеть все как бы воочию, ясно, резко и отчетливо, как белым днем?

Собственно, шесть дел, о которых Фокион по собственной инициативе составил наиболее полное представление, а затем по каждому подал письменную жалобу в суд, признавший его правоту и вынесший справедливые приговоры преступникам, являлись как бы подтверждением правильности метода, который исповедовал сыщик.