Читать книгу: «Вебер»

– Итак, герр Рихтер. – Комиссар Эрих Дорн сложил руки на столе и посмотрел на меня внимательно, щуря левое нижнее веко. – Вы утверждаете, что ваш коллега признался вам в убийстве.

Я кивнул. Рот пересох настолько, что едва ли получилось сглотнуть. Словно по горлу пошла не слюна, а колючий репей.

За окном промозглый осенний ветер срывал с деревьев последние листья, но меня мучил жар. Возможно, в помещении было слишком натоплено. Возможно, всему виной нервы, но я регулярно прикладывал смятый платок ко лбу и пылающим щекам.

Нечто важное решалось прямо сейчас. В этот момент. И я чувствовал, как совершаю судьбоносный шаг без шанса вернуться обратно. Я предаю своего лучшего друга…

Но как я мог поступить иначе? После всего, что он рассказал мне тем вечером, мой гражданский долг просто обязывал обратиться в полицию. Бог свидетель, я любил своего друга всем сердцем. Даже вспышки зависти – а я признаюсь честно, что завидовал – когда к нему обращались клиенты, вокруг которых я кружил месяцами, когда он выигрывал дела, которые я бы проиграл, когда его приглашали в дома, куда меня не пускали… Даже эту горечь мне несложно было проглотить. Он мой друг, твердил я себе. Успех одного – радость другого.

Но как я могу оставаться другом убийце? Стоило лишь вспомнить ту странную отрешенную полуулыбку и холодные глаза, когда он исповедался мне, как тут же делалось дурно. Снова жар. Снова ком в горле.

Разумеется, я хлопотал о собственной безопасности, когда принял решение поведать обо всем комиссару. Чудовище, которое я считал названным братом еще со студенческой поры, с такой непринужденностью делилось омерзительными подробностями своего злодеяния, что я всерьез задумался о его способности и меня отправить на тот свет без малейшего зазрения совести.

– И как же зовут вашего коллегу?

Дорн изучал меня с толикой недоверия и скептицизма.

– Эшер, – выдохнул я. – Его зовут Эшер Райхерт. Адвокат. Мы работаем в одной конторе.

Комиссар опустил взгляд и заскрипел пером по бумаге. Не отвлекаясь, он продолжил вопрошать:

– Когда это произошло? Признание.

– Вчера вечером. Я повстречал его в трактире. Он был каким-то возбужденным, в возвышенном расположении духа. Мы выпили, и он… он… – мою речь оборвало неведомой силой. Голос Эшера пронзил воспоминания стальным кинжалом, отчего лоб снова взмок. Он говорил о том, как отнимал жизнь, так же легко, как до этого обсуждал погоду в Геттингене.

Протерев лоб платком, я собрался с силами и вытолкнул застрявшее в голосовых связках продолжение:

– И он рассказал мне.

– Рассказал что именно? Не томите, герр Рихтер. Коль все так серьезно, как вы утверждаете, я обязан быть в курсе всех деталей. Вы ведь помните, что говорил герр Райхерт в тот вечер?

О, да. Я помнил. Помнил все до мелочей, отчего мне до сих пор было не по себе. Помнил его тон, подрагивающий уголок плотно сжатых губ, когда он сдерживал ухмылку. Помнил серые, как пепел, радужки с застывшими точками зрачков.

– Каждое слово отпечаталось в моей памяти, герр комиссар, – ответил я, все глубже погружаясь в события вчерашнего вечера. – Он принес к столу еще два бокала пива. Сел напротив, утопив лицо в тени черных волос. В тот миг я ощутил, как от его молчания веет могильным холодом.

– Теодор, друг мой, – спокойно обратился ко мне Эшер. – Сегодня произошло нечто поистине прекрасное. Мою душу переполняют чувства, и я не могу не поделиться с тобой. Ведь нет на свете человека ближе, который понимал бы меня так же хорошо, как ты. Сколько мы пережили вместе: тернистый путь от зеленых студентов до востребованных адвокатов. Но прежде поклянись, что сохранишь мою тайну, что примешь меня с ней.

Его взгляд пригвоздил меня к месту, стоило мне помедлить с ответом. Под гнетом его я все же поклялся. Тогда он начал свое повествование, от которого у меня холодело в груди… И звучало оно так:

«Сегодня днем я выиграл сложное дело, Теодор. За него хорошо заплатили, но каждый нерв, каждая мышца в моем теле продолжали звенеть от напряжения. И тут мне посчастливилось встретить ее. Молодая, лет двадцать пять. Светлые непослушные локоны. Пышная грудь едва помещалась в декольте синего платья… Ее можно было бы назвать красивой, если бы не чрезмерно напудренное лицо и грубо подведенные глаза. Ярко-красная помада растерлась по краям, из-за чего губы лишались четкого контура.

Но это было не важно. Я подошел и предложил ей сумму, которую эта потасканная шлюха даже во снах не видела. Ее глаза загорелись мгновенно, как я и предполагал. Теперь она глядела на меня снизу вверх, как на господа, готовая отрабатывать свою плату хоть прямо здесь, посреди сырой грязной улицы.

Мы отправились к черту на кулички. В дом на окраине города, где я снял комнату.

– Как записать? – спросила почти полностью беззубая пожилая хозяйка, лицом напоминающая щуку в чепце. Она явно старалась выглядеть строгой и деловой. Но я прекрасно знал, как в этих краях ведутся «официальные» дела.

– Герр Вебер, – сухо бросил я, протянув ей приятные наличные.

Ключ незамедлительно появился в моей ладони, и я отправился на второй этаж, ведя за собой… запамятовал имя куртизанки. Впрочем, к бесу ее имя. Увы, ее интерес ко мне оказался обратно пропорциональным моему равнодушию.

– Ах, господин Вебер! – она игриво хохотнула, сверкая хитрыми глазами. – Вы такой щедрый! Редкость в наши дни… Хорошая работа, да? Вы такой статный… А зовут вас как?

Я не ответил. Запустил пожирающую меня взглядом девушку в комнату и запер дверь на ключ. Светловолосая девица сразу же направилась к кровати, осматривая небольшую спальню, оформленную в желтых тонах. Она присела на мягкий тканный матрас и принялась с улыбкой красоваться перед зеркалом, что висело на дверце массивного высокого шкафа, стоявшего у стены напротив постели.

Я медленно повернулся к ней. Скользнул по телу взглядом, оценивая. Заметив это, куртизанка запустила пальцы в пышную шевелюру и расслабила губы. Видимо, ожидала, что от такого в моем взгляде проснется нечто голодное, и она почувствует себя желанной женщиной, а не мебелью в салоне. Пришлось ее разочаровать: мое внимание переключилось на сумерки за окном. Лишь задернув тяжелые шторы и погрузив спальню в полумрак, освещаемый единственной свечой на столе, я подошел к кровати.

– Хочешь чего-то особенного, герр Вебер? – игриво поинтересовалась она. Но я услышал за этой игривостью легкую настороженность. Что-то в моем взгляде тревожило ее.

– Да, особенного, – спокойно согласился я, глядя на нее сверху вниз. – Раздевайся.

Команда. Не просьба.

– Охо, нетерпеливый!

Повинуясь, она поднялась. Ее пальцы переместились к спине. Послышался резкий сухой звук – расстегивание крючков и петель, скрытых под декоративными бантами. Она пыталась быть соблазнительной, но ее повергало в смятение мое нечитаемое бесстрастное лицо. Здесь не было никакого притворства: я наблюдал за ней, ждал, но не испытывал ровным счетом ничего. Кроме звенящего напряжения, о котором уже говорил ранее. Но затем, когда жесткий каркас лифа ослабил свою хватку, девица глубоко вдохнула… И этот звук отозвался в моем нутре ярче всех попыток заигрывать обнаженными плечами. Моя концентрация возросла, когда она распахнула корсет. Не потому, что под сорочкой проступило ее обнаженное тело, а потому что я услышал, с каким блаженством она делает вдох.

Наконец, она вышла из груды спавших юбок и стянула с себя сорочку. Прямо передо мной. Ожидая оценки.

– На кровать. Ложись. – Сказал я, глядя ей в глаза.

– Как пожелаешь, – буркнула та, легла на спину и посмотрела на меня с плохо скрываемой обидой.

Плевать мне хотелось на ее жажду похвалы и на скисшую раскрашенную физиономию. Я снял жилет, аккуратно повесил его на спинку стула, и засучил рукава черной рубашки до локтей. Затем вернулся к постели и неспешно склонился над терпеливо ждущей девушкой. Мои руки скользнули к ее шее.

– Ох, любишь пожестче?… – нервно засмеялась она. Губы дрогнули. Что-то… в моих глазах по-прежнему тревожило ее. И тревога эта с моим молчанием лишь росла.

Забравшись сверху, я уперся коленями в матрас по обе стороны от ее тела. Руки обхватили тонкую теплую шею крепче: большие пальцы на гортани, а остальные – по бокам.

Легкое давление.

– Эй! Давай полегче!

Ее голос больше не игривый, а настороженный. Почти всерьез напуганный. Но я лишь смотрел на напудренное лицо и сжимал сильнее.

– Стой… ты… слишком…

Она схватила меня за запястья, попыталась оттолкнуть, но я был сильнее. Намного сильнее. Воздух перестал поступать в ее легкие. Я видел это по тому, как расширились ее глаза – в них плеснул настоящий, животный ужас. Губы распахнулись, пытаясь ухватить хоть глоток кислорода, но я не позволил. Мои пальцы сжимались методично, неумолимо, перекрывая всякую возможность вдоха.

Я чувствовал ее пульс под ладонями – дикий, паникующий, колотящийся в горле, словно пойманная птица билась о прутья клетки. Это ощущение отдавалось в моих кончиках пальцев, и я закрыл глаза на мгновение, фокусируясь на нем. Бум-бум-бум-бум… Все быстрее. Все отчаяннее.

Ее руки царапали мои предплечья. Ногти впивались в кожу – едва ли болезненно, скорее щекотно. В ничтожной попытке бороться, она выгнулась всем телом, но я без труда прижал ее тело собой. Держал крепко. Непоколебимо. Как тиски.

Звенящее напряжение, терзавшее меня весь день, начало отступать. Каждая секунда, каждое биение ее паникующего сердца словно вытягивали из меня этот груз. Я ощущал, как мышцы расслабляются, как проясняется разум. Как наконец – наконец! – я обретаю покой.

Лицо девушки из бледного стало розовым. Потом красным. Даже толстый слой дешевой пудры не мог это скрыть. Вены на висках вздулись, проступили под кожей синими змейками. Глаза налились кровью, зрачки расширились до предела. Она смотрела на меня, и в этом взгляде я читал мольбу, которую она уже не могла произнести вслух. Но жалость не терзала меня. Только… удовлетворение. Глубокое, почти медитативное.

Это было прекрасно.

Ее борьба слабела. Руки соскользнули с моих запястий, бессильно упали на простыни. Тело все еще дергалось, но уже не от попыток освободиться, а от конвульсий, которые она не могла контролировать. Ее спина стала дугой, бедра приподнялись, ноги забились. Я наблюдал за этим танцем смерти, не отрывая взгляда от ее лица.

И тут – совершенно неожиданно для самого себя – я почувствовал, как просыпается нечто еще. Не просто удовлетворение от контроля. Нечто… более физическое. Когда ее тело в последний раз выгнулось в агонии, прижавшись ко мне всем весом, я не смог сдержать выдох. Почти судорожный. Что-то отозвалось. Не в голове. Гораздо ниже… Твердость. Неожиданная, почти неприличная. От ее смерти. От того, как она умирает подо мной… Какое извращение. И какое блаженство.

Я уловил собой каждую судорогу ее плоти. Каждое движение. Каждый рывок.

Это мгновение, казалось, длилось бесконечно. А потом… Ничего. Ее конечности обмякли. Глаза остались открытыми, но в них уже не было никого. Пусто. Как в окнах заброшенного дома. Между зубами проступал толстый распухший язык. Из уголка рта потекла струйка слюны, смешанная с остатками вульгарной красной помады. Отвратительно… И чарующе одновременно.

Медленно я разжал пальцы. Убрал руки от ее шеи. На бледной коже остались мои темные отпечатки – фиолетовые, почти черные. Моя метка.

И я… улыбнулся. Впервые за весь день.

СКРИ-И-ИП!

Громкий, пронзительный.

Я резко обернулся. Дверь шкафа, стоявшего напротив кровати, была распахнута. Под ней на полу сидела девчонка лет восемнадцати. Прислуга, судя по простому платью.

Она глядела на меня огромными янтарными глазами. Круглыми, как у кошки. И дрожала. Поначалу я думал, что от испуга, но… затем мой взгляд упал на ее руку, сокрытую под черной юбкой. Меж плотно сжатых выпрямленных ног. Теперь я понял причину ее дрожи и столь неуместного, неудачного падения из своего укрытия. Вороной пучок на ее затылке распустился во время пряток, и теперь волосы небрежными волнами обрамляли скулы, на которых все еще играл жар возбуждения.

Некоторое время мы только молчали и дышали, поглощая взгляд друг друга. Но затем я полностью выпрямился и медленно шагнул к ней. Девушка оживилась. Убрала руку из-под юбки и нервно вжалась лопатками в шкаф.

– Все это время ты была здесь. – Констатировал я тихо и абсолютно обыденно. Никакого гнева или волнения. Да и с чего бы? Это ей в пору волноваться, будучи запертой в комнате с убийцей.

– Я… Я… – ее слова обрывались шквалом эмоций. Грудь вздымалась часто над туго стянутым корсетом. – Простите, господин. Я не успела выйти, когда вы зашли, и…

Ее внимание метнулось к телу на кровати, затем вернулось ко мне.

– Клянусь, я никому не скажу!

Паника, бьющаяся в ее крови, ничуть не интересовала меня. Я молча изучал ее легкий румянец и влажный блеск пальцев, которые она старательно прятала за спиной.

Подумать только, она наблюдала. Все это время. Спряталась в шкафу, когда услышала наши шаги, и наблюдала через щель в дверце. Видела, как та шлюха раздевалась и укладывалась на кровать. Как я обхватывал ее шею. И душил. Душил, пока она не перестала дышать.

И девчонка… завелась от этого. Интересно.

Не то удивление, не то узнавание разлилось теплом внутри меня. Еще шаг. Я оказался некомфортно близко, в ее пространстве. Присел на корточки, чтобы она не задирала голову.

– Ты видела. Все. От начала до конца.

В подтверждение мне – едва заметный кивок.

– И касалась себя, пока смотрела.

Девушка тут же залилась краской, опустила взгляд. Видать, терзалась рассуждениями о собственной неправильности, о порочности, и бог знает о чем еще. Мне начинала нравиться эта игра.

– Как тебя зовут?

– Элеонора, – тихо ответила она.

– Встань, Элеонора.

Она повиновалась. Поднялась на ватных ногах, все еще прижимаясь спиной к шкафу. Я тоже поднялся и коснулся ее щеки. Почти ласково. Девчонка вздрогнула, но не отстранилась. Там, за внешним ужасом, в глубине ее выразительных глаз таилось любопытство. Ее крохотная скромная тьма, скованная рамками приличия и воспитания.

Я видел ее ясно.

Физиогномика намекала на непростой характер. Возможно, своенравный и вспыльчивый. Но сейчас ее лицо проглаживала рука, совсем недавно отнявшая жизнь, посему пламя ее норова не горело. Осторожничало. И правильно делало.

Однако, паника усмирилась. Теперь любознательная прислуга изучала мою внешность, рассматривала царапины на оголенных предплечьях. Я позволял. Лишь анализировал ее реакцию: все еще сбитое дыхание, румянец, нездоровый блеск радужек, расширенные зрачки…

– Господин, – вдруг почти шепотом обратилась она. Уже без заиканий, серьезная. – У меня есть шанс выйти из этой комнаты живой?

С ответом я не спешил – задумался. Как же поступить с внезапной свидетельницей? Отпустить я ее никак не мог.

Пальцы спустились к ее подбородку, фиксируя лицо так, чтобы она смотрела мне в глаза. Я приблизился к ее уху и прошептал:

– Твой шанс зависит от того, – пальцы соскользнули с подбородка к девичьей шее. – Насколько ты послушна.

Я не сдавливал. Пока что. Просто напоминал о контроле. О том, что могу сделать. Затем немного отстранился, чтобы полюбоваться реакцией.

Элеонора замерла в хватке, зажмурилась, как загнанный зверек. Безумный ритм ее пульса плясал в моей ладони.

– То, что ты видела, – заговорил я размерено, негромко. – И то, что ты себе позволила, делают тебя соучастницей… Или следующей жертвой.

Она сглотнула.

Я убрал руку и отошел, став между ней и запертой дверью.

– Выбирай, Нора, куда ты шагнешь: к шлюхе или к двери?

Для нее это была лишь иллюзия выбора. Но для меня – продолжение игры. О, как же я был доволен, когда она, оглядываясь, зашагала к трупу. Робко, затаив вдох, она рассматривала синяки на остывающей коже. Вспоминала, как я выжимал из куртизанки жизнь.

– Раздевайся. – Холодно скомандовал я, как и в прошлый раз.

Но Элеонора куртизанкой не была. Более того, судя по ее неловкости и нервной медлительности, я пришел к выводу, что прежде она никогда не раздевалась для мужчины. Однако, оказавшись свободной от ткани и тугого корсета, она сама легла подле мертвой. Смотрела на нее, проглаживала собственное горло так, словно воображала себя на ее месте.

Мой взгляд потемнел – она затронула рычаг самоконтроля. Лишь от самой мысли, как я сжимаю ее горло, меня пробрало будоражащей силой. Я оказался над ней.

– Вы придушите меня, герр Вебер?

В ее словах не звучало ни капли страха. Напротив, бархатный и томный голос провоцировал меня, и я понял, что хитрая девчонка догадалась, что для меня является катализатором. И теперь намеренно взывала к чудовищу внутри меня, дабы я…

Я обхватил ее горло одной рукой и без заигрываний сжал, перекрыв воздух полностью. Она беззвучно открыла рот. Глаза широко распахнулись, и я вновь узрел в них первобытный страх смерти. Впрочем, не этого ли она сама хотела?

Меня не волновала ее мотивация. Целиком безразлично, зачем и почему она смотрела в эту пропасть. Беспомощные судорожные попытки вдохнуть снова заставили меня затвердеть, и я вошел в нее, слишком влажную, без заботы о ее нетронутости. Теперь важно было лишь одно – считать.

На ее лице застыл немой крик боли. Руки сжали мои запястья. Крепко. Но не отталкивали. Держались, как за опору. Я не ослаблял хватку. Продолжал душить, продолжал двигаться, глядя на то, как миловидное лицо краснеет, багровеет. Глаза наливаются кровью.

Тридцать секунд.

Лишь тогда отпустил, позволив Норе всхлипнуть громко и хрипло. Вдох. Еще. Еще. Ровно три, не больше. И я сжал снова. Ее тело билось подо мной, гонимое инстинктом выжить, но в нем не было сопротивления.

Цикл повторился снова. И снова.

Боль. Удушье. Освобождение. Снова боль. Снова удушье.

Где-то на середине я почувствовал, как ее тело начало отвечать. Сжиматься вокруг меня от чего-то, помимо страха. И я ускорился. Начал новый цикл, увеличив время с тридцати до сорока пяти секунд. Когда лицо Элеоноры посинело, а сознание балансировало на грани, я позволил ей вдохнуть пару раз. О, как же жадно она хватала воздух…

Так продолжалось до тех пор, пока мне стало недостаточно ее отчаянных рывков. Тогда я сомкнул ее тонкую шею на минуту, дожидаясь, когда ее сознание начнет гаснуть, и останется лишь непроизвольный трепет. Возможно, лицо мое в тот момент не отражало ничего, но внутри меня захлестывали эмоции. Меня пьянила собственная сила, власть над жизнью и смертью. То, как я влияю на это слабое существо, всецело зависящее от меня.

Пик был близок. Больше мне не хотелось сдерживаться. Настала пора завершать игру. Ни единой поблажки. Ни единого вдоха. Дольше минуты.

Закатив глаза под верхние веки, Элеонора потеряла сознание. Но тело продолжало выгибаться, бедра хаотично подергивались, вторгаясь в мой ритм. И даже под волной сильнейшего оргазма в моей жизни, я не разжал пальцев. Держал ее… Еще немного. Еще…

Наконец, я выдохнул и убрал руки. Девушка не дышала, не двигалась. Лежала рядом со шлюхой такой же остывающей оболочкой.

Безусловно, многие назвали бы меня чудовищем, достойным смертной казни. И я бы согласился, да. Они абсолютно правы. Однако ничто не в силах омрачить сияние только что пережитого экстаза. Я запомнил его. Навсегда».

– Я слушал откровение Эшера, ощущая, как волосы на затылке встают дыбом. Мои кулаки были ледяными и тяжелыми, как булыжники. Стоит ли говорить, что пиво не лезло в глотку, герр комиссар? У меня теперь любое упоминание о шее вызывает кратковременный ступор с послевкусием омерзения. Вы только представьте! Мой лучший друг, с которым я делил пищу, с которым проводил уйму времени, оказывается… ЭТИМ! Вы просто обязаны принять меры, господин Дорн.

Комиссар слушал меня с непроницаемым видом, тихо постукивая пальцем по столу. Казалось, он не был ничем поражен, будто бы не вникал в подробности этой ужасной истории, что меня, разумеется, оскорбляло.

– Что же вы молчите?! – не выдержал я.

Эрих Дорн приподнял густую седую бровь.

– Говорите, герр Райхерт, успешный адвокат, и вдруг оказывается душегубом?

– Именно об этом я вам только что и рассказал!

– Что ж, случается всякое. Где, вы говорили, задушили девушек? – он приготовился записывать. – Дом или пансион на какой улице?

– Я не… не говорил.

Пот вновь проступил на моем лбу, когда Дорн поднял на меня пронизывающий, почти разочарованный взгляд.

– Ваш друг не поведал вам адрес своих злодеяний?

Я честно мотнул головой.

– Досадно, – произнес на выдохе комиссар. – А девушки? Одну звали Элеонора. Я записал. Но фамилия вам неизвестна? Имя куртизанки герр Райхерт также не поведал?

– Не поведал…

– Так что ж вы хотите, господин Рихтер? – Дорн крякнул, изображая смешок. – На улицах города куртизанок убивают регулярно. Клиенты, разгневанные сутенеры, грабители… Весьма прискорбный факт, добавляющий нагрузку на полицию. Учитывая, что к нам до сих пор не поступало вестей о найденных телах в арендованной комнате, найти нужный дом или пансион будет весьма затруднительно. Вы хоть представляете, сколько людей ежедневно регистрируется под фамилией Вебер? У нас куда ни плюнь – попадешь в какого-нибудь Вебера. Черт возьми, одной кошмарной истории маловато будет для того, чтобы посадить человека в тюрьму. Нужны подтверждения, свидетели, детали. А у вас, герр Рихтер, только… слова?

Мне стало жутко неловко. И правда, Эшер не углублялся в детали. Уверен, что не каждый день в арендованных спальнях находят двух мертвецов за раз, но тогда полицию бы известили. Комиссар прав. Почему же тогда этого не произошло? Неужто девушки до сих пор лежат на той кровати, позабытые всеми?

Ответить мне было нечего. Я пожал плечами.

– Скажите мне честно, – Дорн сощурился, глядя на меня. – У вас есть личные разногласия с герром Райхертом?

– Что?! – я опешил. Вспыхнул мгновенно. – С чего вы взяли?

– Думаете, я не знаю, как адвокаты друг друга за шкуры треплют? Тем более, вы все время друг перед другом мелькаете, раз в одной конторе работаете. Конкуренция – холодная война, объявленная в мирное время.

– Ничего подобного, герр комиссар!

Я вскочил со стула – пусть видит, как его слова глубоко меня задели.

– У нас с Эшером нет никаких разногласий. Несмотря на ту самую конкуренцию, мы оставались дружны.

– Что ж. – Дорн отложил перо и тяжело вздохнул. – Я законспектировал ваш рассказ, обозначил и какой-то дом, и какую-то куртизанку, и Элеонору, которых пруд пруди в округе. Мы… проведем расследование. Если найдем что-либо – сообщим вам. А до тех пор… ступайте домой, герр Рихтер.

Вот и все. Пришлось покинуть полицейский участок. Я сделал все, что в моих силах. Остается только надеяться, что Эшер где-нибудь проколется, где-нибудь заявит о себе, как о звере, терзающем несчастных девушек. И вот тогда комиссар Дорн вспомнит мои слова. Тогда-то Эшер лишится головы, а все его клиенты хлынут ко мне рекой.

Ведь как я могу оставаться другом убийце, верно? Он попросту не заслуживает быть лучше меня.

Наконец, я добрался домой. Уже смеркалось, и в квартира утонула в черно-серых оттенках. Заперев дверь, я снял верхнюю одежду и прошел в гостиную, как вдруг замер, словно громом пораженный.

Напротив окна в моей обители стоял черный силуэт с тонкой талией и изящными плечами. Незнакомая мне темноволосая девушка ухмылялась почти игриво. Я плохо различал ее черты, так как стояла она против света.

– Добрый вечер, герр Рихтер, – мурлыкнула гостья, и тут же юркнула мне за спину, отрезав дорогу к выходу.

– Кто вы? – я старался не показывать, что нервничаю, хоть теперь мог видеть ее строгие брови и выразительные темные глаза.

– О, прошу простить. Я Элеонора Циммерман.

Мое сердце упало. Элеонора… Та самая девушка, которую убил Эшер?! Но как… Зачем она здесь?

Кожа между лопатками взмокла, когда в ее руках сверкнул кухонный нож.

– Ч… что вам нужно?!

Я попятился к окну. Она наступала медленно. Шаг за шагом. Не моргая, глядя на меня.

Рывок.

Я не ожидал и вмиг схлопотал лезвие в живот.

– Герр Вебер просил передать, что вы провалили экзамен на дружбу.

– Я был… в полиции! – из груди вырывались болезненные хрипы. Боль мешала мне видеть. – Они… догадаются… что меня… убил… Эшер!

– Неужели? – девчонка дерзко хмыкнула. – А ведь ваш коллега сейчас в суде, работает. При множестве свидетелей, которые могут подтвердить его алиби. Но кто же убил вас, герр Рихтер? Ведь для полиции Элеонора мертва. Если вообще существует.

Она потерла шею, сплошь покрытую темными пятнами.

И тут я понял, что Райхерт недоговаривал мне в своей исповеди не просто так. Он проверял мою надежность. Возможно, чувствовал, что я ищу способы его подвинуть или убрать, и рассказал мне о себе худшее, что только мог. Чтобы… чтобы я уронил маску…

Я рухнул на пол, держась за горячее мокрое пятно на животе. Смерть уже стояла рядом. Хотя, быть может, это была всего лишь Нора в своем черном платье…

Я проиграл… в холодной войне, объявленной в мирное время.