Читать книгу: «Октановы числа»

Глава 1

Всю ночь меня мучили кошмары. Я то просыпался в холодном поту, то вновь проваливался в небытие, в котором царили хаос и зло. Каждый раз, снова засыпая, я видел один и тот же сон: ко мне являлся какой-то дед, якобы мой древний учитель и наставник, и заявлял, что время пришло. Что больше ждать нельзя, что равновесие нарушено и что если я не пробужусь от своего забвения, то он будет надирать мне задницу ровно столько, пока это не произойдёт. А после начинали происходить какие-то события, где я с ним когда-то вершил лютые дела.

Что со мной там только не случалось! Меня и резали на миллион кусков, и превращали в огромную зелёную жабу-людоеда, и мы падали из открытого портала, где вся земля покрыта бесконечным количеством больших треугольных клопов, что громким пердёжом отравляли воздух вокруг. А потом всё это уходило на второй план, и снова из ниоткуда возникал мой этот самый наставник, и вновь он обещал надрать задницу, если я не пробужусь.

И снова, вновь и вновь я в своих кошмарах вижу свои бесконечные приключения со своим учителем по бесконечной вселенной. И вот когда мы одолели очередного Великого Поглотителя, в нас пропала необходимость, и мы приняли забвение на десять тысяч веков. Ровно столько времени проходит от смерти старого Поглотителя до рождения нового.

Всё это время мы рождались и умирали, перерождались в новых существ и проживали их полноценные жизни.

И вот я, будучи человеком, уже какую ночь подряд мучаюсь от своих кошмаров, вижу этого непонятного, обещающего надрать мой тощий зад старика. Тот постоянно вопит, что прошло намного больше времени, чем требовалось для нашего сна, что новый Поглотитель в этот раз действовал очень осторожно, всячески скрывал свои следы и существование, набирал опыт и повышал свои силы и живучесть.

И вот мы почти проспали точку невозврата. Старик пробыл десять тысяч веков в своём сне, так сказать, осознанном — не забывая, кто он есть на самом деле. И вот вышел срок, и вот минуло ещё полсрока, а потом снова половина, и старика это напрягло.

Почему ничего не происходит? Почему никакие отдельные миры не поглощаются, а те, которые исчезают, выглядят так, будто сами погибли по стечению эволюционных обстоятельств? Будь то ядерная война, армагеддон, угроза из космоса типа огромных астероидов — то огненных, то ледяных. То вся жизнь погибала от всяческих зомби-вирусов.

И по всем правилам вся та энергия, которая питала старые миры, после уничтожения по той или иной причине должна была перестроить шаблоны образов всяческой жизни и запустить эволюцию с самого начала. Но этого не происходило. Энергия просто исчезала, а на месте вымерших миров кружили миллиарды частиц, что больше не могли соединиться во что-либо. Такое случалось, но очень и очень редко, да и то что-то всё равно потом объединялось в астероиды, которые отправлялись в путешествие, как семечки: воткнувшись в пустую планету, они зарождали новую жизнь. Но тут ничего не происходило — полный ноль.

Всё это было так тихо, что учитель долго не мог понять, что во вселенной происходит великое зло. И вот приблизилась такая грань, что либо сейчас, либо уже поздно — и умрёт вообще всё. И останется только поглотивший, который замрёт навсегда, запечатав в себе всю возможную жизнь.

И вот когда я в очередной раз мучился от кошмаров, дверь в мою комнату с шумом распахнулась. Я подорвался. На пороге стоял тот самый дед, который долгое время являлся мне во снах.

— Вот ты где, жопошник! Наконец-то я тебя нашёл. Долго ты тут свои булки нежить собираешься? А ну, подъём!

Он резко подошёл ко мне, схватил меня за ногу и одним рывком скинул на пол.

— Вы кто? Что происходит?

— Вы ктооо? Что происхооодит? — передразнил он меня. — Смотрю, хреново на тебя повлияло забвение и бесконечность перерождений. — Он снова подскочил ко мне и замахнулся кулаком. — Тебе память вбить, сука, или сам всё вспомнишь?

— Пожалуйста, не бейте меня! — я закрылся руками, но удара не последовало: этот старик просто решил меня шугануть.

— Жалкое зрелище. Лучше бы ты качком родился. Поднимай свою жопу и за мной шагай!

Он схватил меня за шею, одним рывком поставил на ноги, сунул мне в руки ком моей одежды и за шкирку потянул меня из дома. Я был в таком шоке от происходящего, что даже не смог позвать на помощь кого-то из семьи, а народу в доме было достаточно: жена, дети, её отец и её брат.

Старик выволок меня на улицу, протащил через двор, завёл в небольшую чащу, и мы остановились. После он выставил руку в сторону ближайшего куста, и из неё что-то выстрелило магическое. Пространство замерцало, и на том месте, где был куст, проявился светящийся шар примерно два на два метра, который просто висел в воздухе. На нём проявился контур двери, и она ушла вверх. Потом меня дед снова схватил и затолкнул внутрь, и сам залез. Дверь закрылась.

Мы оказались в космическом корабле. В отличие от шарообразной формы снаружи, внутри и намёка не было на что-то круглое. Огромное смотровое стекло, под ним пульт управления с тысячами всяких светящихся кнопок и тумблеров, штурвал, у пульта два кресла, на подлокотниках которых тоже кнопки. Кресла также зависли в воздухе.

Внутри корабль был не просто огромным — он будто жил своей жизнью. Панели мерцали тусклым сине-зелёным светом, подсвеченные изнутри. По стенам тянулись толстые кабели, местами оплетённые чем-то похожим на корни; они тихо гудели, будто шептали непонятные слова.

В воздухе висел запах озона и старой кожи — как в гараже, где годами хранили снаряжение. Дед спешно подошёл к пульту, нажал на пару кнопок, и на смотровом стекле, как на экране, появилась голограмма: вращающаяся карта вселенной, где одни звёзды гасли, а другие мигали тревожным красным.

Он обернулся ко мне и стал сверлить меня испытующим взглядом — суровым, нетерпеливым: единственный, кто здесь хоть что-то понимал.

— Ну, чего стоишь, будто тебя опять в жабу превратили?! — рявкнул дед, щёлкая тумблерами. — Смотри сюда!

Он ткнул пальцем в голограмму: красная точка стремительно ползла по спирали, пожирая сектора.

— Это он. Новый Поглотитель. Прячется в слепой зоне между мирами, тянет энергию исподтишка. Пока мы спали, он научился стирать миры без следа — никакой перестройки, никакой новой эволюции. Пустота. И эта пустота растёт. Где он прячется, я тебя спрашиваю? Откуда появляется? Ну, чего молчишь?

Корабль вдруг дёрнулся, пол под ногами мелко завибрировал. Из щели в панели вырвалась струйка искр, тут же втянутая какой-то невидимой силой. Снова толчок, и по стенам прокатилась волна сине-зелёного света — будто по жилам машины побежала кровь.

Я наконец-то обрёл дар речи:

— Да кто ты такой вообще, старик?! — выкрикнул я, вжимаясь в переборку. — Ты сначала снишься мне в жутких кошмарах, потом вламываешься ко мне в дом, таскаешь по лесу, закидываешь в эту… штуку, а теперь ещё и какой-то Поглотитель, искры, вибрации… Я ничего не понимаю! Я думал, ты просто маньяк какой-то, что меня сейчас резать будет, а ты, вообще походу, отбитый! Что это вообще такое?

Дед хмыкнул, схватил с панели какой-то цилиндрический предмет, покрутил его между пальцами, будто прикидывая — бросить его как гранату или использовать по назначению, — потом резко сунул обратно.

— Отбитый? — хмыкнул он, снова щёлкая тумблерами, будто хотел этим звуком заглушить мой крик. — Да уж, по сравнению с тем, что сейчас творится во вселенной, я самый нормальный тут. А кто я такой? Я твой напарник, мальчишка. Твой учитель. Тот, кто не даст тебе забыть всё до последней крошки. Пока ты тут в своей уютной жизни прятался за дверями, детьми, кастрюлями и рутиной, перерождался и снова брался за старое, очень многое рухнуло, исчезло безвозвратно, понимаешь? И всё это теперь нужно достать из самой тёмной и вонючей задницы долбаного Поглотителя — и вернуть всё на место, даже если придётся склеивать это синей изолентой и соплями.

Он шагнул ближе, и от него пахнуло не просто старой кожей и озоном — а веками, пылью чужих миров, холодом пустоты и… сильным перегаром. От него разило так, что у меня сразу дыхание перекрылось, и я, не стесняясь его, закрыл руками нос и рот.

— Мы договорились: десять тысяч веков отдыха, пока новый Поглотитель не родится. Но этот гад не родился — он вылупился тихо, как плесень, никак о себе не заявив. И теперь он стирает миры так, что даже эхо не остаётся.

Дед повернулся ко мне спиной, подошёл к пульту, сел в кресло, щёлкнул парой тумблеров, крутанул рычаг, дёрнул штурвал на себя, и корабль будто радостно взвыл, соглашаясь с его действиями.

— Схватись за что-нибудь, — сказал равнодушно дед, даже не обернувшись.

Я и среагировать не успел, как пол ушёл из-под ног. Меня швырнуло к ближайшей переборке, я вцепился в выступ, лишь бы не улететь через весь отсек. В глазах на секунду потемнело от перегрузки, а потом мир будто сорвался с петель.

За огромным смотровым стеклом двор, чаща, крыши домов — всё слилось в одну смазанную полосу. Земля уходила вниз, и вместе с ней исчезали привычные ориентиры: вот уже не разобрать окон, вот пропали дорожки, вот лес стал просто тёмно-зелёным пятном. Воздух вокруг корабля задрожал, будто реальность не успевала за нашей скоростью и начинала трещать по швам.

Корабль тряхнуло — это мы пробивали плотные слои атмосферы. Панели вспыхнули тревожными огнями, кабели загудели громче, будто от восторга, а из стыков снова вырывались искры.

Дед хохотал. Да, именно хохотал — громко, хрипло, сквозь кашель и перегар, будто это был самый лучший момент за последние десять тысяч лет.

— Ну?! — заорал он, перекрывая вой двигателей и свист воздуха. — Чувствуешь, как она поёт?! Эта штука не летит — она рвётся вперёд, как голодный зверь! Да, малышка, поддай ещё!

Я хотел что-то ответить, но не смог: горло сдавило, а в груди всё сжалось от дикого ужаса. Сквозь стекло было видно, как небо из густо-синего становилось фиолетовым, потом — тёмно-фиолетовым, почти чёрным. Облака остались где-то внизу, как рваные клочья старой ткани.

Ещё один рывок — и гравитация будто споткнулась. Меня оторвало от переборки, и я завис в воздухе, нелепо размахивая руками, пока не ухватился за край панели.

— Орбита! — выкрикнул дед, хлопнув ладонью по кнопке, и корабль перестал выть и резко остановился.

От такой резкой остановки меня сильно дёрнуло в сторону, и я ударился головой о потолок. От дикой боли схватился за ушибленное место двумя руками, весь сжался в комок и зашипел.

Земля теперь была не «внизу», а прямо перед нами — огромный сине-зелёный шар, окаймлённый тонкой золотой линией рассвета. Над ним, в бархатной черноте космоса, висели звёзды, и на их фоне голограмма продолжала крутиться, а красная точка всё так же ползла по спирали, пожирая сектора.

Дед наконец глянул на меня — глаза у него горели чистым и бешеным азартом.

Он ткнул пальцем в голограмму, где красная точка замерла на миг — и тут же сорвалась в новый виток.

— Ну, чего смотришь? Помоги мне настроить пеленг! Или ты так и будешь висеть тут, как мешок с гнилой картошкой, и весело попердывать?

— Моя голова… — прошипел я сквозь боль, держась за ушиб.

— Да не ной ты, сейчас я тебе помогу! — рявкнул дед, щёлкнул по кнопке — и гравитация вернулась.

Я с воем полетел вниз и шлёпнулся на пол, отбив на этот раз бедро. Перед глазами вспыхнули искры, и на секунду показалось, что я его сломал.

— Вот, теперь ты крепко стоишь на ногах, — рассмеялся дед. — А то болтался тут, как… как… что там болтается в рукомойнике? А, неважно.

Он снова крутанул какой-то тумблер, и голограмма над пультом дрогнула и растянулась на весь экран. Красная точка на миг замерла, потом сорвалась в новый виток, оставляя за собой тонкий шлейф помех — будто сама ткань пространства морщилась от её движения.

— Смотри сюда, — дед ткнул пальцем в край экрана, где тонкая жёлтая линия начала медленно ползти вверх. — Это пеленг. Пока он ползёт, мы знаем, где он дышит. Как только встанет на максимум — мы на прицеле. И вот тогда… тогда мы его схватим.

Он бросил на меня короткий взгляд, в котором на долю секунды мелькнуло что-то похожее на терпение:

— Ну, чего лежишь? Пол холодный, а у нас времени нет. Поднимайся и держи эту шкалу. Если она начнёт дёргаться — кричи. Громко. Так, чтобы я даже сквозь вой двигателей услышал.

Я кое-как подтянул ноги и оперся на локоть, морщась от боли в бедре. В голове всё ещё звенело. Я вопросительно посмотрел на старика.

— Чего вытаращился? — рявкнул дед. — Шкала! Смотри на шкалу!

Я резко перевёл взгляд на экран. Жёлтая линия снова дёрнулась и поползла вверх.

— Она… она движется! — выкрикнул я.

Дед ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько бешеного азарта.

— Она двииижется, — передразнил он меня. — Нет. Так дело не пойдёт, надо срочно доставать твою память.

— Какая память, старик? Верни меня домой, — проскулил я чуть ли не плача.

— Ты сейчас как сломанный компас: стрелка крутится, а куда вести — не знает, — не унимался дед.

Он щёлкнул ещё каким-то тумблером, голограмма вселенной исчезла, а вместо неё вспыхнула тонкая голографическая сетка — она дрожала, будто живая, а по её линиям бежали крошечные искры.

Он резко наклонился вперёд, вглядываясь в шкалу, потом тыкнул пальцем в какую-то светящуюся точку и снова посмотрел на меня.

— Смотри на эту сетку, видишь? Это измерение Z-147! Нам туда…

— Домой меня верни! — завыл я.

— …там мы добудем плод тревожной морковки.

— А домой ты попадёшь немного позже, — сказал он, не отрывая взгляда от приборов. — Да! Ты там будешь сидеть, чай пить и думать, что всё это тебе приснилось. А потом я снова рухну тебе как снег на голову, и так будет продолжаться всегда, так что привыкай. Ну, вперёд за морковкой!

— Я не пойду! — заорал я, вцепляясь пальцами в край панели, будто она могла меня удержать. — Мне не нужна эта морковка! Мне нужен мой дом, моя кровать, мои дети…

— Да, конечно. Схватись за что-нибудь, — старик оскалился в недоброй ухмылке, нажал какие-то кнопки, щёлкнул тумблерами, дёрнул штурвал, и мы понеслись.

Меня снова сдёрнуло с места и впечатало в переборку. На этот раз нагрузка была такой сильной, что я думал — у меня череп треснёт.

Звёзды за стеклом вдруг перестали быть точками — они растянулись в светящиеся полосы, будто кто-то размазал их кистью по небу. Полосы сплелись в воронку, потом в тоннель — густой, пульсирующий, будто живой. Корабль рванулся вперёд, нырнул в эту воронку, и на миг всё исчезло: ни света, ни звука, ни ощущения верха и низа. Только бесконечное падение сквозь пустоту, где даже время, казалось, замерло.

А потом мы вынырнули.

И это была уже не моя планета. Не мой мир.

За стеклом висел огромный шар — не родная Земля, а тёмно-багровый, с прожилками фиолетового света, будто по его поверхности бежали электрические разряды. Вокруг него кружились кольца из обломков искорёженного металла, разбитых кораблей, кусков скал, переплетённых странными волокнами, похожими на застывшие молнии.

Дед щёлкнул тумблером, выровнял курс и наконец бросил на меня короткий взгляд — в нём не было ни жалости, ни извинений. Только эта его бешеная уверенность, что всё идёт как надо.

— Ну, вот мы и на месте, измерение Z-147, — буркнул он, постучав пальцем по стеклу голограммы.

Глава 2

Дед щёлкнул ещё парой тумблеров, и голограмма исчезла, будто её стёрли тряпкой. Из панели выдвинулся небольшой прибор — плоский, с ребристыми боками, похожий на старый компас, только без стрелки. По краю его корпуса побежали тонкие красные огоньки, складываясь в незнакомые символы.

— Давай, погнали, — буркнул дед, схватил прибор и резко крутанул центральный диск. Перед нами из ниоткуда возникла чёрная овальная прорезь, по краям которой плясали острые синие искры.

Он схватил меня за плечо, рванул к себе и одним движением швырнул в эту прорезь, а следом вошёл за мной.

Там вошли — и тут вышли. Под ногами снова появилась твёрдая поверхность, а в лицо ударил сухой, горячий ветер.

Я стоял на каменистой равнине. Скалы вокруг были острыми, как лезвия, а между ними вились полупрозрачные нити с пульсирующими прожилками — они шевелились, будто живые. Небо нависло тяжёлым багровым куполом, и в нём то и дело вспыхивали беззвучные молнии.

Дед вынырнул следом, коротко встряхнулся, поправил комбинезон и тут же сунул прибор в карман

— Z147, — буркнул он, оглядываясь. — Точно на месте. Не стой, тут атмосфера не для экскурсий.

Я хотел было сказать что-то, но язык прилип к нёбу, когда почувствовал, как мой ботинок что-то обволакивает. Посмотрев на землю, я увидел, как из неё одна за другой выходят чёрные тонкие нити и тянутся ко мне, словно змеи.

— Осторожно! — рявкнул дед и резко дёрнул меня за рукав, оттаскивая в сторону. Нити тут же опали, будто потеряли интерес. — Они реагируют на движение. И на страх. И на ссаные штаны. А страха и ссаных штанов у тебя сейчас на троих хватит.

Дед не стал ждать, пока я хоть слово вымолвлю, — просто пошёл вперёд, твёрдо, будто знал каждую трещину на этой земле.

— Иди за мной и ничего не трогай, — бросил он, и я потащился за ним, стараясь не смотреть на шевелящиеся нечто, что нас окружали.

Дед шагал бодро вперёд, а я едва успевал за ним, поминутно косясь на чудовища вокруг.

Справа от тропы, зацепившись ветвистыми корнями за острые камни, висело существо, похожее на гигантский стручок гороха с сотнями тонких разноцветных маленьких щупалец, которые появлялись и исчезали посередине вдоль всего шва, тянувшегося через всё тело. Оно медленно покачивалось, щупальца то выходили, то снова втягивались, то снова выходили, уже другого цвета. Стручок медленно покачивался, и с каждым его движением по шву пробегала лёгкая дрожь — будто внутри перекатывались тяжёлые зёрна. Разноцветные отростки вздрагивали все разом, вытягивались, словно тянулись к чемуто, а потом снова прятались, мерцая то янтарём, то фиолетом, то прозрачной зеленью.

И тут из тени скалы вынырнуло нечто, похожее на гигантскую стрекозу: крылья у неё были полупрозрачные, с прожилками, будто из тонкого розового стекла, а тело вытянутое, блестящее, как полированный металл. Оно сделало круг над стручком, чуть зависло, будто прицеливаясь, и стало опускаться, собираясь присесть прямо на шевелящиеся щупальца.

Едва коснувшись их своими лапками — и всё случилось в один миг.

Шов на стручке резко вздулся, края разошлись, будто ктото рванул грубую ткань, и изнутри, из самой сердцевины, распахнулась пасть — огромная, круглая, усеянная длинными острыми зубами, похожими на тонкие иглы. Щупальца рванулись вперёд, схватили стрекозу, вцепились в крылья, в её блестящее тело мёртвой хваткой и потянули прямо в эту зевнувшую бездну.

Стрекоза только успела коротко трескнуть — звук вышел как ломающаяся сухая ветка, — и исчезла. Пасть захлопнулась так же мгновенно и стала пережёвывать свою добычу, шов снова лёг ровной линией, а щупальца, уже чуть потемневшие, снова неторопливо зашевелились, будто ничего и не произошло.

Я застыл, чувствуя, как по спине ползёт ледяной холодок.

— Ахренеть, — едва вымолвил я.

Дед даже не обернулся — только хмыкнул на моё удивление.

Чуть позже с хриплым карканьем на меня спикировала тварь, похожая на гибрид вороны и краба: чёрные крылья, покрытые длинными кожистыми пластинами вместо перьев, с круглым клювом, телом и ногами, как у краба.

Я пригнулся и подбежал к старику почти вплотную. Вряд ли это создание могло бы причинить мне какой-то вред. Я так понял, она обиделась, что я её так пристально рассматривал, вот и решила поставить на место наглого чужака.

Дед коротко глянул на меня, будто оценивая, сколько ещё я выдержу без паники, и буркнул:

— Не стой столбом. Тут любят, когда добыча долго думает.

Он дёрнул меня за рукав, уводя чуть левее, в узкую щель между двумя нависшими скалами. Камни здесь были гладкими, будто отполированными, и от них тянуло холодом.

Я невольно поёжился, а дед, заметив это, чуть замедлил шаг и тихо пояснил:

— Это лаз ледяного слизняка. Обычно в это время с ним что-то происходит — и он уходит. Как по расписанию ползает: раз в несколько циклов сползает к нижним пещерам, где горячие жилы идут. Там он… ну, как бы сказать… «заряжается». Ирония, да? Сам ледяной, а спит в кипятке. Нам повезло: судя по камням, его слизь давно испарилась. Если бы она была тут…

Он на секунду замолчал, словно подбирая слова, чтобы не напугать меня до обморока.

— …то хватило бы пары капель на кожу, чтобы замёрзнуть насмерть. И не потому, что она просто холодная. А потому что это яд. Он не кожу обжигает — он по нервам ползёт, вытягивает тепло изнутри, будто кто-то выкручивает термостат в теле на минимум. Человек даже не успевает понять, что происходит: сначала пальцы немеют, потом дыхание сбивается, а через минуту ты уже не можешь пошевелить губами. И всё. Ледышка.

Он постучал костяшками по камню, потом по другому, проверяя и изучая почти каждый, и добавил тише:

— Говорят, раньше тут целые отряды пропадали. Шли по этим щелям, думали — просто холод, зябко, потерпим. А потом один за другим замирали. Сначала пальцы не гнулись, потом ноги, потом голос пропадал. И стояли, как статуи, пока совсем не застывали. А потом, знаешь что? Слизняк возвращался — и здравствуй, готовый ужин. Никто не кричал, не дёргался — просто не могли.

Старик провёл ладонью по очередному гладкому камню, стёр невидимую пыль, взял его в руки и добавил чуть тише:

— Так что радуйся, что тут сухо. Слизняк ушёл. А если бы он сейчас был тут — мы бы сейчас шли совсем другой дорожкой… куда менее спокойной и совсем небезопасной. Давай, шевелись быстрее! Тут недалеко. Ещё пара минут — и выйдем к тому месту, где можно перевести дух.

Он сунул камень в рюкзак и ускорился. Я последовал его примеру.

Мы шли ещё минут десять — если тут вообще работали земные минуты, — всё так же след в след. Дед то и дело останавливался, прислушивался к чему-то, что я не слышал, кивал сам себе и снова шагал. А я только и мог, что смотреть под ноги да стараться не дышать слишком громко.

И вдруг скалы будто расступились. Перед нами открылась небольшая ниша — неглубокая выемка в склоне, прикрытая сверху нависшей плитой. Она выглядела так, будто сама природа специально вырубила здесь укромный уголок: края были сглажены, будто полировались веками ветром, а внутри царила странная тишина — будто весь этот жуткий мир на секунду выдохнул и перестал шипеть, скрежетать и щёлкать.

Старик первым скользнул внутрь, быстро огляделся, присел на корточки и постучал по камню — будто проверял, не притворяется ли он камнем. Потом выпрямился и махнул мне:

— Давай сюда. Тут безопасно.

Я нырнул в нишу и сразу будто сбросил с плеч половину тяжести: ветер, который до этого свистел в ушах, остался снаружи, а здесь было… не то чтобы спокойно, но хотя бы тише. Я привалился спиной к тёплому камню и присел и только сейчас почувствовал, как гудят колени.

Дед снял рюкзак, поставил его у стены и, не глядя на меня, достал плоскую флягу, открутил крышку и глотнул. С удовольствием покатал во рту, проглотил и ещё раз глотнул. Протянул флягу мне:

— На, хлебни. Очень вкусно.

Я взял, понюхал — спиртное — и сразу понял: это не обычный самогон и уж точно не вино. Запах был резким, горьким, с травяной ноткой, от которой слезились глаза.

Сделал маленький глоток — и мир будто сжался в одну точку: по языку прокатилась обжигающая волна, в носу защипало, а в груди вспыхнул комок жара, который тут же растёкся по плечам и рукам. Я закашлялся, слёзы брызнули из глаз, и я невольно отдёрнул флягу, будто она меня укусила.

— Что это? — спросил я, возвращая флягу обратно, вытирая слёзы и сопли.

— Понравилось? Это мой личный рецепт. Не буду тебе объяснять названия ингредиентов, всё равно это тебе ни о чём не расскажет.

Старик достал из рюкзака плоскую штуку, похожую на небольшой обруч. Бросил её об землю, но до земли она не долетела, мигом оттолкнулась магнитными силами и зависла. Внутри обруча без дыма и пламени сам по себе вспыхнул ровный, почти прозрачный огонь в форме шара, будто зажгли кусок солнца.

Затем он достал тот самый камень, что подобрал.

— Что за камень? — поинтересовался я.

— Это не камень, — сказал старик, крутя и рассматривая его со всех сторон. — Это яйцо. Тут их иногда путают с галькой. Оболочка твёрдая, чтобы никто раньше времени не добрался.

Дед на секунду замер, будто прислушиваясь к тишине, которая тут, в нише, казалась почти неестественной. Потом хмыкнул, бросил яйцо в обруч плитки — и оно тоже зависло в воздухе, ровно по центру, а прозрачный огонь мягко обнял его со всех сторон, словно бережно укутывая.

— Сейчас поедим — и пойдём дальше, — сказал он так, будто речь шла не о странном яйце на инопланетной горелке, а о яичнице на сковородке на обычной кухне.

— Это? — выдохнул я, тыча пальцем в наш ужин, и сам услышал, как голос дрожит. — Я это есть не буду.

Дед покосился на меня, прищурился, будто пытался проткнуть меня взглядом.

— Да куда ты денешься, — буркнул он так, будто уже сто раз видел эту сцену и знает, чем она закончится.

— Не буду, я сказал! Вези меня домой! — Слова вырвались сами, резкие, почти злые, и в них было всё: и усталость, и страх, и желание просто оказаться там, где стены не шевелятся, а еда не выглядит как чтото, что само могло бы тебя съесть.

Дед вздохнул, будто этот спор был ему так же привычен, как чистка ботинок. Он неторопливо вытащил из бокового кармана электрошокер с потёртой рукоятью и тёмными царапинами на корпусе. Щёлкнул кнопкой, и между зубцами брызнули короткие синие искры, а воздух наполнился сухим, колючим треском.

— Не станешь жрать — я тебя током долбану, — спокойно произнёс он, не сводя с меня глаз. — Вот и посмеёмся потом. А после, когда очухаешься, я тебя ещё раз долбану, и так до тех пор, пока тебе вдруг жрать не захочется. Тут тебе не благотворительность. Тут выживание. И если ты гденибудь свалишься от слабости, я тебя тащить не буду. Накормлю тем же самым шокером, ты услышал меня?

Я молча сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт горький комок беспомощности.

— Ну вот и договорились, — он убрал шокер обратно в карман.

Огонь тихо гудел, яйцо медленно меняло цвет с серого на тёплый янтарный, потом щёлкнуло, будто скорлупа сама решила сдаться, и по нише поплыл густой, пряный аромат. Я невольно втянул воздух, и желудок предательски отозвался совсем не робким урчанием, а требовательным гулом.

Дед заметил это и чуть усмехнулся:

— А говоришь, есть не хочешь.

Старик снял яйцо с огня, обстучал его веткой, кроша оболочку на мелкие чешуйки. Сняв скорлупу, внутри оказалось самое обыкновенное яйцо, только большое, от которого поднимался лёгкий пар. Он разрезал ножом его пополам, протянул мне одну половину:

— Держи. И не смотри на него, как на врага.

Я помялся, пальцы дрогнули, но я всётаки взял кусок. Он был тёплым, почти живым на ощупь. Посмотрел, как старик ловко уплетает свою долю за обе щеки, и откусил — обычное яйцо.

— Ну? — не выдержал дед.

— Обычное яйцо, — буркнул я. Хотелось добавить: «Ещё бы соли и хлеба», но сказать об этом постеснялся.

— А ты думал, я тебя устрицами кормить буду? — проворчал он, стряхивая с пальцев золотистые крошки желтка.Я промолчал, чуть подумал, а затем спросил:

— Ну и… типа, кто мы такие?

— Мы древние монахи, — бросил старик и замолчал, уставившись кудато в тёмный угол.

— И всё? — удивился я. — Хочу подробностей! Хоть что-нибудь, чтобы понять, куда ты меня тащишь и зачем я тебе нужен!

Старик посмотрел на меня так, будто я его очень сильно достал. Он нервно почесал свою жиденькую бороду, вздохнул, провёл ладонью по краю фляги, откинул крышку, глотнул и, будто собравшись с мыслями, произнёс:

— Мы с тобой сраные монахи, ты да я! Существуем миллионы лет, уже и сам не помню сколько. Боремся с таким же древним, как и мы, злом. Сплошная банальщина! Я Валерьян Октаныч! А ты… как там тебя сейчас зовут?

— Алексей… — начал было я.

— Вот и оставайся им! — перебил старик. — А теперь давай, завязывай с расспросами. Пакуй свой зад, мы выдвигаемся.

Старик резко поднялся и отряхнул колени. Я торопливо дожевал яйцо, вытер руки о штаны и тоже поднялся. Старик собрал все свои вещи, и мы выдвинулись в путь.

По пути он стал рассказывать мне об этом месте, куда мы идём, и что нам там нужно будет делать.

Когда мы обогнули особенно высокую скалу, перед нами открылась широкая впадина, которая была огорожена старым забором, а всё дно усеяно мелкими растениями с фиолетовыми вершками.

Чуть поодаль стояло необычное для моего глаза жильё — круглое, с одним окном и дверью. Кровля выполнена в форме раковины улитки, даже пара антенн торчала, будто её глаза.

Из этой лачуги доносилась неземная музыка в стиле кантри, а в окне то и дело мелькал необычный гуманоид: у него была розовая кожа, нос опускался, словно небольшой широкий хобот, до подбородка, голова грушевидная, и на макушке, как у той самой улитки, на тоненьких ножках возвышались три маленьких глаза.

— Итак, мы на месте, — прошептал Октаныч, присев на одно колено, когда мы затаились в густом кустарнике. Он достал бинокль, наблюдал за местностью и сторожем и рассказывал.

— Тут живёт смотритель этой самой впадины, — тихо проговорил дед, не отрываясь от бинокля. — Он не злой, просто… педантичный. Любит порядок, любит, чтобы здесь всё шло по его правилам. Почему? Да потому, что это его дом, его огород! И он его защищает. У него есть оружие, что-то типа двустволки: если попадёт, башню к херам снесёт. Так что делаем всё тихо! Пробираемся, хватаем морковку и дёру. Всё понял?

Я неуверенно покивал. Если честно, я вообще ничего не понял, но не стал говорить об этом.

Я покосился на лачугу: музыка из неё лилась тягучая, кантри тут звучало странно, почти пугающе — звуки были абсолютно чужими. В окне снова мелькнул тот самый гуманоид: он поднёс к широкому хоботу кружку, сделал глоток, потом вдруг замер, будто что-то услышал, и все три маленьких глаза на макушке уставились в нашу сторону.

Октаныч тут же опустил бинокль и пригнулся ещё ниже, будто хотел слиться с кустарником.

— Тихо… Сейчас главное — не дёргаться. Он не видит нас, но всегда предполагает, что мы здесь…

Гуманоид постоял так ещё секунд десять, потом тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и отошёл от окна. Музыка стала чуть тише.

— Что-то всё же заподозрил, засранец, — процедил старик, стискивая бинокль так, что побелели костяшки пальцев.

— Видишь ли, у зиголанаройцев очень развита интуиция и паранойя. Эти два качества переплетаются настолько тесно, что они сами не всегда могут отличить одно от другого. Для них подозрение — это уже, можно сказать, знание.

— Как ты его назвал? — Я попытался мысленно повторить это название, но мозг забуксовал на середине слова, решил не пытаться повторить это вслух, боясь язык переломать в трёх местах.