Читать книгу: «Среди людей»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Денис Изотов

© И. Ханипаев, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

ОТ АВТОРА

Я сел писать эту книгу, чтобы разобраться, кто, как и почему делает больно людям, которых любит. И почему именно слова – самое опасное оружие в этом деле.

Подозреваю, что более талантливый автор обошелся бы рассказом на пять страниц. А я делаю то, что могу, с тем, что у меня есть.

Как и герои этой истории.

 
Я иду на битву с драконом.
Я обязан его победить.
Мне не надо его престола.
Лишь бы голову с плеч отрубить.
 

ЭПИЗОД 1
ΛΟΓΟΣ | СЛОВО

Смотрю в телефон. Усмехаюсь.

Когда мы покидали Кинешму, инспектор по делам несовершеннолетних Алексей Корчин, лейтенант МВД, написал мне:

– Имей в виду, мы будем за тобой приглядывать. Будь на связи. И лучше тебе залечь на дно.

Когда мы заезжали в этот город, приставленный ко мне госпсихолог из Кинешмы Александра Пална написала:

– Не волнуйся. Я буду за тобой приглядывать. И буду с тобой на связи.

Спустя месяц ни он, ни она не на связи. Вначале мне казалось, что это хорошая новость. Теперь мне так не кажется.

Чуть выше своего предостережения в мессенджере инспектор выслал мне поочередно с десяток аккаунтов ребят, которые в теории мне могли не нравиться и к которым, вполне возможно, у меня имелись недобрые мысли.

Рядом с ватсапом в смартфоне имеется госприложение, тоже мессенджер – для особых детей под присмотром психологов. В чате этого приложения мы иногда переписывались с Александрой Палной, когда было совсем худо и не по времени. И в том чате до обнадеживающего сообщения она отправила мне с десяток картинок с разными необычными оттенками. Она просила выстроить какие-то эмоциональные ассоциации с каждой.

Из десятка хулиганов инспектора я отметил только Бондаря как того, кто мне не очень нравился. И, возможно, потому произошло то, что произошло.

Из десятка картинок психолога я отметил серый цвет как тот, что мне не нравится, потому что не может определиться с тем, на какой он стороне – на светлой или темной.

Инспектор пугал, психолог поддерживала. В одном они сошлись: им было нужно, чтобы я шел на контакт. Ему, чтобы я начал говорить все как есть. Ей, чтобы я начал разговаривать, хотя бы как получается.

Но мне нечего сказать. Все мои усилия уходят на то, чтобы хотя бы думать структурированно. Чтобы думать как человек. Чтобы быть как человек. Чтобы жить среди…

Мама дотрагивается до моего бедра, и я снимаю наушники.

– Даня, передай мне воду, – говорит она и указывает мне на бутылку, лежащую в кармане моей двери. Передаю ей «Святой источник». Мы тормозим на перекрестке. Деревянный крестик, висящий на зеркале, подскакивает, и мама его поправляет.

– …Дорогу к свету отыщет каждый ищущий. Ищущий этот свет! Кто-то из вас спросит, как понять, как же понять…

Мы замечаем с десяток кавказских мужиков, идущих по дороге. Они говорят на русском, но с разными акцентами. Смеются.

– Много их тут. Кавказцев, – говорит мама.

– Нефтевышки. Везде, – объясняю я, хотя она и так это знает.

– Как будто вернулась в молодость. В Пятигорск, – улыбается она. – Необычно.

Кончики ее плохо накрашенных ногтей стучат по рулю, наигрывая незнакомую мне мелодию.

– Доверьтесь сердцу, способному отделить правду… – с надрывом продолжает диктор.

Я собираюсь надеть наушник, но она внезапно останавливает меня вопросом:

– Что слушаешь?

– Песню.

Она отключает радио «Призыв души и сердца». Это хорошо. Но плохо, потому что мне придется говорить.

– Я понимаю, что это песня, – усмехается она осторожно, с едва уловимой тревогой. – А что за?..

– «К небесам».

– Классное название! А кто поет? – максимально неестественно спрашивает она.

«Еще бы», – думаю я. Идеальное название под ее нынешнее состояние. Хорошо, что не «Райские яблоки» Басты.

– Я не… – собираюсь отмазаться, но сразу сдаюсь. Заглядываю в телефон. – Паша Прурок.

– Пру́рок?

– Да, наверное.

Предпринимаю еще одну попытку надеть наушники, но слышу еще один вопрос.

– А о чем она?

Не сразу отвечаю на ее вопрос, пытаясь по взгляду понять, зачем она затеяла этот не нужный никому разговор. Это же просто музыка в моих наушниках. Что тут обсуждать? У всех в наушниках музыка.

Улицу переходит бомж, с усилием проталкивая вперед груженную барахлом тележку. Остановившись, он предъявляет что-то водителю, притормозившему на половине «зебры». Обменявшись оскорблениями, завершает конфликт, демонстрируя средний палец.

Мы трогаемся. Крестик подпрыгивает. Мама его поправляет, нежно, аккуратно, будто успокаивает.

– Прости… – продолжает она, нервно улыбаясь. – Просто ты все время в этих больших… – она показывает свободной рукой воображаемый наушник на своем ухе, – и постоянно слушаешь что-то. Я не против, просто я хочу… Может, и мне понравится?

– Не понравится. Она без смысла. – Хочется добавить «точь-в-точь как и твое радио». – Это русский рэп. Лирика.

На лице мамы разочарование. Не из-за моего вкуса, а из-за моих укусов. Из-за ответов. Еще у нее грусть, боль… Мама – старый, никому не нужный, запыленный, но все еще рабочий телевизор из моего детства. А я – маленький, неприятно щиплющий током проводок, к которому часто приходится прикасаться, но изолировать нельзя. И все это в целом моя попытка упорядочить то, что происходит в моей голове.

Забавно, что я научился это делать: придавать сложному простую, корявую, но понятную метафору еще до того, как мне это предложила Александра Пална, и это очень облегчило мою жизнь. Мама – быстро иссыхающее дерево, а я птичка, которая все еще не приняла, что должна искать себе новый дом.

Мама плавно давит на газ.

– Я прочитала на одном сайте, что один из способов, – она рисует мост, дотрагиваясь до своей груди, а затем до моей, – ну, понять тебя, – послушать твой плейлист. Ты просто постоянно там, внутри, и это твой мир, я понимаю, просто… – продолжает она тараторить с дрожью в голосе, пока я не перебиваю ее:

– Она про свободу, – говорю я, умолчав о том, что сейчас не самое лучшее время меня понимать, затевать ненужные притворные беседы, да и мосты тоже сейчас можно уже не строить. У нас обоих есть более важные проблемы. – И про время тоже там поется.

– Это такие, знаешь, понятия. Большие. Ты можешь объяснить? Помнишь, Александра Пална просила тебя больше идти на контакт. Больше рассказывать. Ты в них хорошо разбираешься. В колледже кому-то может показаться это тоже интересным, и ты расскажешь им. И у тебя будут новые друзья… главное не просто говорить, а создавать…

– Смысловую цепь, – говорю я. – Помню.

«Просто», – говорит она. А я создаю смысловую цепь своим молчанием. Тишина – тоже звук.

– Да. Давай попробуем? Ты просто объясни мне, о чем песня. Как репетиция перед… Без, знаешь, без напряга. Как… как есть. Как будто ты перед ребятами.

Я прокручиваю в голове куплет:

 
Что ты видишь, ну же, скажи.
Это время куда-то бежит.
Стать большим ты уже не спешишь,
Но назад, увы, нету пути.
 

– Песня про время. Про то, что оно течет и в какой-то момент ты уже взрослый и жалеешь, что не можешь прокрутить время назад, – строю я ту самую смысловую цепь.

– В ней много смысла, – удивляется мама и даже кивает. Возможно, притворяясь. Скорее всего, притворяясь. Один из мотивирующих секретиков от Александры Палны: «Подбадривайте его, хвалите при любом удобном случае, берите за руку, смотрите в глаза» и прочая фигня.

– Ну, есть так… – отвечаю я как-то скомканно. Лучше ей не знать, что там есть еще про маму, про то, что автор извиняется перед ней за то, что влюблялся в кого попало. А еще она про боль и про смерть, и об этом маме тоже лучше не знать, потому что песня из позитивно возвышенной перейдет в статус жизнеНЕутверждающей. Все, что не про жизнь, сейчас – это красная линия. Она попросит не слушать такое и всякое другое, похожее на это, и вообще остальное тоже лучше не слушать, иначе мы откатимся назад. От желтых к черным капсулам. Из «пока все норм» или «все не очень хорошо» во «все плохо», а еще к терапевтам, к дерьмовым документальным фильмам о том, как много жизни в этой жизни,

 
которую надо жить, а не проживать.
Иначе прожует и выбросит.
Так молод и красив был.
Ах! Жаль-жаль-жаль…
 

– Приехали, – говорит мама и смотрит на здание колледжа. Беру с заднего сиденья рюкзак. Она спрашивает игриво:

– Какой сегодня день в колледже?

– Шестой, – отвечаю я.

– На шестой день Бог создал человека. Знаешь? – Она подмигивает, будто у нас с ней есть общий секрет, но у нас мало общего. Есть секреты. Но не общие: самопосебешные.

– Я все еще не понял, зачем ты это делаешь. Эти библейские отсылки. Завтра уже все, дни закончатся. Я проверил. Потом Бог отдыхал вроде.

– Почил. Да. Прости, я больше не буду считать. Просто это важное время. Заканчивается твоя первая неделя. Слава Богу, ты вроде хорошо справляешься. Я так боялась…

Я просто киваю. Киваю, потому что не знаю, что сказать. Потому что не знаю, что в такие моменты говорят нормальные люди. И говорят ли. По-моему, ритмичное, как будто понимающее, кивание – прекрасная реакция для таких случаев. Когда ругает препод, когда мама объясняет таинства мироздания, когда на похоронах рассказывают, каким хорошим человеком был ушедший.

– Мне надо ему что-то передать? – спрашиваю я, и она сразу понимает, о ком идет речь. Мама в целом меня хорошо понимает, но был один день, самый важный день, когда она не поняла. И случилось то, что случилось. Но если бы поняла, то не было бы ни мозгоправов, ни полиции. И вопросов, на которые я не смог правильно ответить про фотографии тех, кто мне не нравится, и про карточки с оттенками.

Александра Пална попросила не винить маму. Что все мы люди и иногда можем не замечать самого важного.

Мама рисует на лице улыбку, как у Моны Лизы. Поправляет крестик, другой крестик – золотой, висящий на цепочке на шее. Зачем-то продолжает носить эту штуку. Хотя винит его во всем. Надеюсь, что винит. Должна винить. Любой нормальный человек в такой ситуации винил бы только его и подарки, даже если это последнее, что от него осталось, не носил бы.

– Ничего. Нет. Ничего не надо. Если спросит, скажи, что все хорошо, и все. Если не спросит – ничего. Просто привет, и все. Или нет. Если захочешь – передай.

– Я передам.

Я собираюсь надеть капюшон и открываю дверь.

– Прошу тебя, не надевай капюшон.

Помимо прочтения гребаной брошюрки о том, как надо с «такими, как я», мама просмотрела и кучу роликов на ютубе, но до сих пор не поняла принцип личного пространства. По крайней мере, если судить по брошюрке, предполагается, что у меня свой мир, с которым надо быть бережным и не лезть туда каждые пять минут с советами, как выжить во внешнем мире. Тем более когда сама…

– Дождь, – киваю на обстреливаемое каплями лобовое стекло.

– Прости. Да. Ты просто надеваешь его и закрываешься от мира. Так сказала Александра Пална. Но сейчас дождь, так что да – сейчас можно. Прости.

Я смотрю на стекло. Стекающая капля на трещине от камушка меняет направление, и, если приглядеться под правильным углом, молния бьет по башке стоящего у входа охранника дядю Кешу. Он, как обычно, ругает парней за опоздания и клеится к девочкам.

– Дорогой, а мне тебя забрать?

– Нет, я сам.

– Мне не трудно, я могу…

– Я сам, – перебиваю я. Иногда легче ее перебить. Мама легко перебивается. Ее всегда перебивают. И он перебивал. И толстуха на кассе. И дед из соседней квартиры. И в больнице медсестры. Начал и я.

Выхожу из машины.

– Даня, баночки? – спрашивает она из-за спины и улыбается так, как не улыбаются, когда честно хотят улыбнуться. Как не улыбаются, когда говорят про гребаные капсулы.

– Взял, – показываю желтую баночку, ту, что «пока все норм», и трясу ею. Она всегда в правом нижнем кармане куртки.

– А розовенькие?

– Взял, – стучу по левому верхнему карману. – Все взял.

 
Я опять пытаюсь уйти.
Полные пыльные полки попыток.
Прыти не хватит грести.
 

– Кто-то ведь должен ношу нести! – объявляет проповедник на вновь включенном радио.

Мама сигналит мне на прощание, как мамы из американских фильмов о неудачниках. Я не в американском фильме, но, судя по общим признакам, неудачник. Она что-то говорит, но я не слышу, на мне наушники, в которых Паша Прурок завершает свою, как оказалось, не такую уж бессмысленную мысль:

 
Мамочка, ты забудь все обиды,
Что по глупости я натворил.
Молодой, потянуло магнитом
К тем, кто меня так не любил¹.
 

Машина трогается, и мама поправляет крестик.

Я надеваю капюшон.

И не передам отцу привет.

Вхожу через ворота на территорию колледжа. В шестой раз. День сотворения человека, получается.

Напоминаю себе, что пришел, чтобы учиться. Пытаюсь привить это напоминание как привычку. Все ходят сюда учиться. Все учатся, потому что надо учиться. Учиться, чтобы быть рядом со всеми. Быть частью всех. Быть как все. Быть всем. Быть ничем среди всех и всехнего сплошного ничего. Александра Пална сказала, что полезно напоминать о целях, чтобы поддерживать свою мотивацию.

Я прохожу по небольшой студенческой площади. Судя по направлению каменной руки, Ленин скорее косплеит Гэндальфа, предлагая мне, глупцу, бежать в обратную сторону.

Слышу со стороны дороги сигнал и звук торможения. Черная затемненная «камри» останавливается у ворот, игнорируя вопли охранника Кеши. Задняя дверь открывается, оттуда вылезает кавказский парнишка, что-то говорит охраннику, и тот скорее в шутку пытается поймать хулигана. Обойдя меня, хулиган входит в здание. Я за ним.

Там, внутри, на втором этаже меня ждет дверь в аудиторию. Когда я войду, все будут смотреть на меня. Будут думать о том, что это тот новенький, ну который молчит, который тормоз.

Благо тут вновь работает решение от Александры Палны.

«Когда сложно, назови эту вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

Во время нашего последнего сеанса, прощаясь, она сказала:

– То, что происходит с тобой, в твоей голове, – это нагромождение всей информации. То, что у людей лежит на отдельных полках, у тебя лежит на одной огромной. И чтобы это все удержать, ты тратишь слишком много энергии. Тебе нужно оптимизировать пространство.

Короче, по ее словам, в моей голове бардак и вместо того, чтобы его разгребать, я выбираю временное решение: бегаю как сумасшедший со скотчем вокруг него и укрепляю там, где все вот-вот порвется. Проблем все больше, и скотча тоже нужно больше.

Вместо того чтобы действовать, я слишком много думаю.

Поэтому мы тренировали осознанность. То есть давали названия объектам интереса, будто фиксировали их в моем сознании каким-нибудь понятным образом.

Первый месяц я считал это чушью, но в какой-то момент оно сработало. Без понятия, что происходит в голове, когда я даю название вещи. Я и до этих слов знал, что дверь – это дверь и что она нужна только для того, чтобы ее открывать и закрывать. Но когда произношу это, все вдруг обретает смысл. Туман рассеивается. Грохот затихает. Земля возвращается под ноги. И дверь действительно становится дверью, которую я должен открыть. Только объект и действие над ним.

Я собираюсь своими ногами подойти ко входу. Собираюсь взять ручку и писать, собираюсь взять телефон и позвонить. Собираюсь собрать себя и жить эту жизнь.

Пална попросила, чтобы я произносил это каждое утро, но в масштабах жизни эта обманка пока не работает. И жить эту жизнь… сложно.

Уже пару минут стою у первой ступеньки на второй этаж и, как дебил, пытаюсь объяснить ногам, что надо идти. Гребаные лестницы. На всякий случай берусь за перила и начинаю восхождение. Шаг за шагом. Надо войти в кабинет до звонка, иначе опоздаю и все будут смотреть, как я черепашу за дальнюю парту.

 
Мне такого не надо.
Не хочу быть в центре парада.
Как бы построить ограду.
Ловлю девушку взглядом.
 

Ее зовут Карина. Моя одногруппница. Она высокая, в отличие от меня. И красивая. Слишком. Для меня, для колледжа и для этого города. Она не подходит этому месту. Ей бы в Париж или хотя бы Питер. С этим чувством стиля в одежде, с бесконечным желанием жить. Еще она умнее меня и, видимо, всех в нашей группе. У нее красивая улыбка, которой она встречает всех знакомых. Меня тоже она встретила в первый день, но улыбка была другой, не похожей на остальные. Не из американских фильмов. Улыбка была какой-то понимающей. Будто «не парься, я знаю, что с тобой происходит. Я такая же». Но она не такая, по крайней мере на людях она идеальная студентка, идеальный друг, наверное, идеальная дочь. В тот день она устроила мне краткую экскурсию по колледжу. Я молчал, она улыбалась и говорила. Больше мы не разговаривали. Теперь она просто улыбается мне, как будто у нас есть какой-то секрет. И хоть секрета, как и с мамой, у нас с ней нет, но, когда я смотрю в ее глаза, кажется, что есть. Хочется, чтоб был.

Карина долго смотрит в фойе на стенд «Герои специальной военной операции». Подносит два пальца к губам, а затем касается ими одной из фотографий на стенде.

– Ну, че, брат, все, приехал? – внезапно спрашивает тот самый кавказец.

Я испуганно оборачиваюсь.

– Что?

– Говорю, все уже – и ты наступил в эту яму.

– Что я?

– Говорю, втюрился в Карину. Проверь сердце, бьется быстрее обычного?

– Я? Нет, я просто…

Он смеется, хлопнув меня по груди:

– Не парься. Не первый, не последний. – Он замирает, вглядывается в мое лицо внимательно, я отступаю. – А, ты же этот новенький, который, ну… Смотрю на тебя и думаю – знакомое лицо. Твою фотку кинули в групповой чат. Имя есть?

– Что пристал? – хочу спросить я, но спрашивает Карина, подходя к лестнице, а потом, посмотрев на меня, добавляет: – Извини. Надо забанить этого козла Валеру. Как заметила, я сразу удалила. – А потом хмурит брови на моего нового знакомого. – Оставь Данилу.

– Я разрушаю границы между нами! – Он ставит руку мне на плечо. – Данила? Даниил? Дэниел!

– Разрушь границы между собой и учебой, – она кивает на дверь. – Тебе еще объяснять Елене Дмитриевне, почему тебя не было неделю.

– Я же отпросился! Ты должна была меня отмазать! Ты же обещала, что прикроешь! Тоже мне староста…

– На два дня, а не семь. Ты меня подставил.

Забыв обо мне окончательно, они входят. На секунду я замечаю тизер того, что меня ожидает: полная аудитория студентов. Берусь за дверную ручку и говорю:

– Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить.

И затем – вдох-выдох. Это дверь, и я ее должен открыть.

Уворачиваясь от десятков взглядов, я пробираюсь в самый конец, где сидит новый знакомый. Поздно идти в другой ряд, поэтому сажусь за ним. Получаются две полупустые парты. Или полуполные.

– Ребята, тридцать седьмая страница. Параграф один-два-два, «Характерные черты экономики развитых стран», – объявляет учитель, подняв над головой оранжевый учебник. Имя учителя я не запомнил, а учебник мне еще не выдали. – Выпишите полностью весь абзац на странице, до фотографии. Итак, Артемьев.

– Тут, – вскакивает из-за стола один. Не ботан, но все время умничает, точнее, играет бровями, будто размышляет на умные темы.

– Афонина?

– Тут. – Она много разговаривает и почти всегда не по теме. Мне кажется, она не понимает, куда и как течет разговор. Если представить общающихся людей машинами, едущими по шоссе, то она, как пьяный водитель, постоянно то вылетает на встречку, то съезжает на тропинку, чтобы затем вылететь из кустов обратно на дорогу.

– Падай, – говорит кавказец, повернувшись ко мне.

– А?

– Учебник есть?

– Банина.

– Здесь. – Молчаливая. Сверхсерьезная. У нее, кажется, есть на эту жизнь план, в который наш колледж и уж тем более город не входят.

– Нет, – отвечаю я на вопрос про учебник.

– Тогда падай, – повторяет он и показывает на свободное место рядом.

Я думаю. Взвешиваю. Не знаю что.

– Ну смотри сам, – говорит он и отворачивается.

– Гольцова?

– Она отпросилась у завуча.

– Ей же хуже. Значит, не узнает ничего про экономику развитых стран. Деревянко?

– Здесь. – Кажется, напичкан препаратами для концентрации внимания. Все время в каких-то нервных тиках. То моргнет судорожно, то дернет носом вбок. А дрожащая нога, кажется, может послужить источником вечной энергии.

Я делаю глубокий вдох и сажусь рядом. Сосед, ухмыльнувшись, ставит учебник посередине, и мы начинаем переписывать абзац до фотки белых мужиков с закрученными усами и в цилиндрах. Бизнесмены довольно позируют в рукопожатии, будто они запускают экономику целой страны, и все это на фоне ничего не понимающих, полураздетых туземцев.

В какой-то момент на фамилии Маркулов сосед по парте встает и садится обратно.

– Я Джамал, – тихо говорит он и протягивает руку под партой.

– Данила, – отвечаю я.

– Рябцева тут, – говорит учитель, посмотрев на Карину, и ставит отметку в журнале.

– В натуре у тебя почерк, – удивляется Джамал, увидев мои записи. – Как у девочек. Я бы такой хотел. На эту суету смотри. – Он показывает мне свою тетрадь, содержание которой больше напоминает поле битвы. А буквы, будто гармошка, тянутся то в одну сторону, то в другую. – Так-то я могу нормально, но мне для дебатов надо быстро накручивать скорость письма, так что я уже привык.

– Са-ави-ин, – тянет преподаватель, и по его тону я понимаю, что это уже повторный призыв.

– Он там. – Карина привстает и показывает на меня.

– Опять завис, – говорит парень с выбеленными волосами, зафиксированными гелем. И все начинают смеяться. Я, конечно, не эксперт в области юмора, но, кажется, дерьмо собачье, а не шутка. Но, возможно, они смеются, потому что знают что-то, чего не знаю я.

Я вскакиваю и сажусь обратно. Историк поднимает бровь и идет дальше по списку.

– Это Валера, – кивает Джамал на крашеного, но я уже знаю его имя. Мама бы назвала его хулиганом, а я – мудаком. И в той и в другой роли он рулит тремя такими же придурками. – Ты есть в группе в «телеге»?

– Нет.

– Понятно… – Поковырявшись в телефоне, он показывает мое фото. Там я стою у первой ступеньки и смотрю, как дебил, в пол, как будто забыл, что собирался делать. Снизу надпись: «ЗавиССавин» и анимация загрузки на башке. Прямо в этот момент парни забрасывают чат моей фоткой, которая теперь не фотка, а стикер, и не абы какой, а анимированный. Прекрасно. Стикеры делаются только про популярных чуваков. Все как хочет мама. – Вчера ночью закинули. Карина удалила и на неделю заткнула Вальтера. Его ник. Ну, Валера.

– Получается, Вальтеру вставили пистон, – бубню я.

– Хорош, – усмехается Джамал. – Шутка за триста.

– Маркулов, не знал, что отношение к немецкому капитализму может быть настолько смешным. Прекратите оказывать дурное влияние на нашего новенького.

Через минуту под смех задних парт к нам перемещается тетрадный лист. Воровато посмотрев на преподавателя, я забираю письмо и передаю соседу.

– А это шутка за сто пятьдесят… – хмурится он и показывает мне: «Прекратить ЧЕРНОЕ влияние!» На обратной стороне пишет: «ПНХ» – и показывает средний палец отправителю – Валере.

До конца пары мы слушаем о том, какие на Западе люди умные, что умудрились так быстро поднять европейскую экономику на ноги после войны. Затем английский и ОБЖ. И были очень долгие и быстрые три часа, потому что все это время я смотрел на часы, готовясь к обществознанию, прогуливать которое в третий раз кряду у меня не получится.

– Блин, – бурчу я, глядя на дверь аудитории. – Как там было… Это дверь, и я должен ее закрыть. Нет. Открыть. Это дверь…

– Братан, ты начинаешь оправдывать локальный мем. Что завис? – спрашивает, нагоняя, Джамал.

– Живот прихватило, – вру я, умудряясь при этом сказать правду, ведь живот действительно прихватило от волнения.

– В конец коридора и налево, мужской. Или прямо болит?

Он идет к кабинету, затем останавливается и еле слышно выругивается, возвращается.

– По ходу, ты немного нервный. Новичок, туда-сюда. Накручиваешь.

У него странная манера говорить, вроде без акцента, но подбирает слова так, будто обязывает постоянно вычленять суть. Если меня психолог учила использовать слова для построения смысловой цепи, то его будто попросила использовать в три раза меньше слов и только те, что помогают объясниться.

Суть того, что он говорит сейчас, – я не в своей тарелке, и это передается моему кишечнику. Киваю.

– Я сразу понял! – ликует он, будто тут есть повод для радости. – Идем. Вместе – типа мы сдружились. Мы же… друзья? – Он подмигивает, но, не увидев моей реакции, закатывает глаза. – Да ладно тебе! Давай потопали. Чисто братская поддержка. Уверенно залетим и упадем где-нибудь.

– Нет, там другая причина. Короче, я сам. Спасибо, – говорю я, и он наконец отстает.

Вытаскиваю телефон и минуту стою, типа переписываюсь с кем-то, на самом деле размышляя, не свалить бы уже домой. С учетом прошедшего с нашей последней встречи времени не думаю, что потерянные пара дней для всех нас хоть что-то значит.

 
И раз ничего не значат,
То не нужно и расплачиваться.
В расчерченном семейном плане
Его места захвачены.
Терпением мамы проплачены.
 

– Замечательно, – говорит Карина подругам. – Только не забудьте насчет музыки. Как будем включать, через флешку?

– Прямо с телефона. Что-нибудь патриотическое на открытии и в конце то же самое, наверное. Возможно, будет ректор.

– А ему нравится гимн, – подхватывает третья. – Я точно знаю.

– Откуда?

– Он у него на звонке, – усмехается она.

– Ладно, потом разберемся, – подытоживает Карина, встретившись со мной взглядом.

– Маруся? – спрашивает девушка.

– А? – будто опомнившись, роняет она. – Да. Марусю норм.

Она мне покровительственно улыбается. Звенит звонок. Отправив девушек с журналом вперед, она подходит ко мне.

– Джамик написал, что ты чуток перенервничал.

– Нет, я просто по телефону… – Я показываю гаджет.

– Можно честно? – вдруг спрашивает она, сделав шаг ближе. – Я знаю, что Дмитрий Наумович твой отец. И то, что ты слился уже с двух занятий. Это ничего. Я же староста, прикрою. Про ваше родство никто не узнает, если ты сам никому не расскажешь. Он так сказал. У вас даже фамилии разные. Так что секрет в силе.

– Блин… – вздыхаю я. Вытираю ладони о джинсы.

– Ты все делаешь правильно, только надо со счетом. – Она вдруг берет меня за ладони. – Есть разные способы дышать. Давай как вариант – «четыре-семь-восемь». Четыре секунды, вдох носом, семь – задержка и медленный выдох за восемь секунд.

Я оглядываюсь. В фойе уже совсем пусто.

– Не парься. Смотри на меня. – Я подчиняюсь. – Про опоздание он ничего не скажет. Наумович классный. Закрой глаза. Итак, дышим. Носом. – Делаю вдох. – Раз. Два. Три. Четыре. Держишь. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Выдох. Не спеша, – поднимает она бровь. – Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Еще раз.

Мы проводим три таких круга, я чувствую тепло ее ладоней, слышу ее голос и, когда открываю глаза, вижу улыбку: беспрецедентно большие глаза и алые щеки с глубокими ямочками. Она будто была создана для того, чтобы я влюбился в нее с первого взгляда. Само собой, я так и сделал и теперь, когда я смотрю в ее глаза с такой близи, понимаю, что у меня просто не было выбора. В нее невозможно не влюбиться.

– У тебя ладошки мокрые, – усмехается она, и, услышав это, я отдергиваю руки и снова вытираю.

– Извини. Я…

– Как ты сейчас?

– Лучше, – киваю я, даже не подумав. Конечно, лучше. Девушка держала меня за руки целую минуту.

– Отлично. Вы давно не виделись. Знаю. Идем. Он будет тебе рад.

 
Мысли мои бегут невпопад.
Трусливый хаотичный взгляд.
Это не страх. Сильнее во сто крат.
Как будто вдребезги,
взаперти,
в темноту забрести
и взяться за искрящие провода.
 

Она опять берет меня за руку и ведет ко входу, мягко отпустив, входит, и я, спрятавшись за ее стройной фигурой, тоже вхожу. Иду в самый конец, там же нахожу свободный стол. Карина садится прямо перед учителем, который смотрит исподлобья на меня. К счастью, мы совсем не похожи, и никто даже предположить не сможет, что между нами есть родство. Но, к сожалению, мы совсем не похожи, потому что я простой светловолосый невысокий, битый и чудом выживший птенец, видимо, в маму, в то время как Дмитрий Наумович высокий, широкоплечий и стройный к своим сорока пяти годам, с модной растительностью на лице – черные усы плавно перетекают в бороду с небольшим оттенком серебра.

– В этот раз «Олимпийский» полон, – улыбается он одновременно голливудской и теплой родительской улыбкой аудитории, и та откликается предсказуемым смехом, как дрессированная. Меня этим не удивить: я видел несколько его выступлений на ютубе – десятки тысяч просмотров и восторженные аудитории. На сцене он идеальный. А в жизни, думаю, говно.

– Карина, проведешь перекличку?

– Да. – Обладательница нежных рук встает и зачитывает наши фамилии, и, пока она это делает, я размышляю о том, догадался бы кто-нибудь о нашем с Наумовичем родстве, будь у нас одна фамилия? А ему самому это общее еще о чем-то говорит?

 
Пусть собирает по крошкам.
Все то, что нас роднит.
 

– Савин!

Встать.

Сказать:

– Здесь.

И сесть.

Впервые за много лет встретившись с ним глазами, отворачиваюсь. Думаю, каждый из нас увидел не сына или отца, а маму. Если он не видел ее лица, то это лишь подтверждает, что он мразь.

Одна ручка с хрустом превращается в две полуручки. Две половинки, которые уже никак не станут одной, какой бы клей я ни пробовал. Проверено множество раз экспериментальным путем в течение девяти лет жизни в семье с одним родителем.

Должен был стать убийцей драконов, а стал убийцей ручек. Учителю должно быть обидно. Если он помнит мое детство и наши игры. А если не помнит… что ж, это лишь подтверждает в третий раз – как человек он…

Ковыряюсь в рюкзаке, но не нахожу ни ручку, ни карандаш. Можно попросить у девчонок спереди, но для этого придется с ними говорить. Это проблема.

Вынимаю стержень, пытаюсь записать тему: «Общество как социальная система. Социальный статус личности».

Слышу и, к сожалению, вижу, как ржет сидящий недалеко от меня Валерий Крашеный Тарасов вместе с дружками. Его улыбка стирается, когда учитель оказывается рядом со мной.

– …Таким образом, общество – это объединение людей для удовлетворения социальных потребностей и осуществления… – учитель кладет ручку на свободную сторону моего стола и толкает пальцем ко мне, – социального контроля за членами данного общества. – Возвращается к доске, закрывает учебник, оставляя между страницами указательный палец. – Давайте поговорим про потребности человека. Их можно разделить на два типа. Очевидно, социальные и еще более очевидно… какие? – Он осматривает аудиторию. – Ничего? – улыбается он, поправив синий галстук. Не могу вспомнить, видел ли я его когда-нибудь другим: не стриженым, без выглаженных черного пиджака и брюк, без синего галстука поверх сверкающей белой рубашки без намека на морщинку. Будто бизнесмен из журнала, предлагающий вложить все сбережения в его дело. И что же он тут делает, этот чувак из рекламы, преподает обществознание в говенном колледже говенного придатка, недо-Севера, недо-Урала? Видимо, только я знаю, почему он оказался тут.

В американских фильмах такое называют «залег на дно». С одной стороны, Дмитрий Наумович очень постарался. Столько лет успешно лежит на дне. Не высовывается. С другой, ему повезло, что он живет в России. Здесь залечь на дно нетрудно. Наверное. Всем просто плевать, что ты сделал в прошлой жизни. С одной стороны, мне хочется его прилюдно осудить, вывести на чистую воду, с другой – то же самое можно сказать обо мне, ведь и я тоже залег на дно, как и советовал инспектор по делам несовершеннолетних.

Смешно. Мама в особенно тяжелые дни говорила: «Не будь похож на отца». И вот мы с ним в одной аудитории, пытаемся сделать вид, что не было никаких черных страниц в наших биографиях. Яблоко от яблони.

Учитель качает головой.

– Негусто. Давайте подумаем: какие у нас есть потребности? Рябцева?

– Ну есть, пить…

– Да, физиологические потребности.

– Трахаться, – шутит еле слышно кое-кто из окружения Крашеного. Услышав это, задние ряды начинают смеяться, передавая шутку вперед.

– Тихо-тихо, – говорит учитель, вдруг тоже улыбнувшись. – Круглик, у тебя появилась еще одна версия? – Круглик скользит взглядом по друзьям, но те как будто его не замечают. Облажался – разгребай сам. – Вставай, Костя. Итак, твоя версия?

– Да я просто… ну это… ну как сказать? – Круглик помидорится на глазах. Ему бы пригодился совет Александры Палны, если сложно – назови эту вещь и что ты собрался с ней делать.

– Дай нам свой вариант, только посыпанный магической цензурной пылью.

– Размножение, идиот, – цедит Валера.

– Р-р-размножение? – скорее спрашивает, чем отвечает Круглик.

– Прекрасный ответ, Валера. – Крашеный ликует. – Круглик, садись. Итак, физиологические потребности можно утолить в самой малой группе. И даже сам один человек на это способен. При должном желании человек может выжить на острове в одиночестве.

– А че делать еще на острове? Только дрочить остается… – шепчет Валера, и парни хихикают в ответ.

– Да заткнись уже, – бросает за спину Банина.

– А теперь про второй вид потребностей. Социальные. Их, Валера, удовлетворить самому не получится. Как бы ты ни пытался. Для этого нужен коллектив, и желательно побольше. Но ты и в этом мастак, как я вижу. – Валера, подмигивая парням, корчит важную рожу. – Итак, какую социальную потребность закрываешь ты, будучи умным и талантливым парнем с легкими девиантными наклонностями?

– Деви… чего? – спрашивает он.

– Хулиганскими, – отвечает учитель. – Какую потребность закрываю я, преподавая?

– Зарабатываете? – робко спрашивает одногруппница со второго ряда.

– К сожалению, не так много, как хотелось бы, – усмехается он. – Нет. И я, и Валерий, и Карина…

– Потребность в общении?

– Нет. Не совсем. Три… два…

– Самореализация, – вдруг произносит мой рот.

 
Вгоняя меня в пот.
Показывая всем,
Что я тот еще задрот.
Вот бы еще рифму,
Какой я идиот.
 

– Правильно, Даник! – учитель показывает на меня пальцем и, быстро стерев удивление с лица, продолжает: – Данила… Савин. Да. Итак. Зачем нам самореализация? В чем ее смысл? Что невозможно без нее?

– Развитие человечества?

– Слишком масштабно, Рифатова.

– Или мы все сойдем с ума? – спрашивает Джамал.

– В каком смысле, Джамик?

– Ну, мы же будем типа все одинаковые. Все как один… – размышляет он, в то время как учитель жестами подталкивает его развить мысль. – Если никто не пытается стать кем-то… самореализоваться, то все как серая масса. А должны быть разными.

– Разными?.. – подается вперед учитель.

– Личностями?

– Бинго, Джамик! – Учитель стреляет в него из воображаемого пистолета. – Да. Мы должны быть разными. Стремление к самореализации развивает индивидуальность. Развивает личность каждого из нас. Проще говоря, именно путь каждого из нас позволяет нам отличаться друг от друга. Но тут у нас появилось новое слово. Маленькое, но очень важное. Какое?

– Путь, – отвечает первой Карина.

– Вот именно. Нельзя быть одинаковыми. Нельзя быть коллективным безмозглым стадом. Каждый из нас личность, а это предполагает, что у нас был, есть или будет свой путь. Так что, дорогие мои, ищите свой путь. – Он смотрит на меня, будто пытаясь мне намекнуть на что-то, видимо позабыв, что мой путь – это быть с мамой, пока она не умрет. И это пока он тут рассказывает про самореализацию. И этот путь я не выбирал. Своего у меня нет. Благодаря этому человеку.

– В итоге у нас имеются яркие примеры: талантливый хулиган, – он указывает на Валеру. – Учитель, – указывает на себя. – Организатор, – указывает на Карину. – Потенциальный отличник, – указывает через всю аудиторию на меня. Ну хоть не потенциальный сын. – И мой друг Джамик… – он указывает на Джамала.

– Шаурмичник! – бросает кто-то из хулиганского отряда. Никто над шуткой вслух не смеется, включая самих хулиганов.

– Ну, Степаненко, ты, конечно, выдал… – качает головой Дмитрий Наумович. – Вставай, друг.

– Блядь… – бурчит себе под нос.

– Ты же в курсе, что каждый третий житель нашего города приехал с юга? Статистика за двадцать первый год, между прочим. Я изучал. Посмотри в окно.

– А?

– Подойди. Посмотри в окно.

Тот подходит и нерешительно выглядывает на улицу.

– Видишь там вдалеке нефтевышки?

– Ага.

– Куда ни посмотри, ты везде их увидишь. Просто на всякий случай Русцентрнефть окружает наш славный городок, который существует в основном благодаря приехавшим сюда работникам. Азербайджанцам, дагестанцам, чеченцам, узбекам и всем остальным.

– Его папа тоже там работает… – злобно бросает одногруппница.

– Да, Галя, – усмехается учитель. – Я-то в курсе, потому что мы пару раз общались с папой Василия, мы оба болеем за «Челси», но я просто обязан позвонить ему, иначе его сын неудачно пошутит где-нибудь в подворотне. Там, где будут менее миролюбивые парни, чем Джамик.

Джамал без какой-либо обиды на лице поднимает большой палец вверх.

– Не звоните, пожалуйста, Дмитрий Наумович. Я тупанул.

– Джамал, прощаешь?

– Да он же и так там работает! – возмущается Крашеный. – Вася не соврал же, получается!

– Валера, – строго поднимает бровь учитель. – На дебатах надо так яро отстаивать позицию.

– Да пофиг, – отмахивается Джамал. – Мне-то че.

– Молодец. А вот я не прощаю. За сделанное и сказанное надо нести ответственность. Я же говорил, мой путь – учитель. Садись, Вася. Джамик, обещай: никаких разборок. Да?

– Никаких разборок. Тока перекреститься не просите.

– Шутка за пятьсот, – усмехается учитель. – Итак, социальный контроль – это целенаправленное воздействие на личность со стороны общества с целью достижения общепринятого порядка…

Ближе к концу пары я готовлюсь реализовать свой план: замаскировавшись под нормального человека, скрыться в толпе от учителя и выскользнуть из аудитории, но, видимо прочитав намерение в моих глазах цвета его глаз, а это единственное наше сходство, он преграждает мне путь. Звенит звонок.

– Сидим, сидим. Ребята, понимаю, последняя пара, вы все устали, но имейте в виду, завтра утром в актовом зале будет проходить «Светлая сторона». Мы подготовили классные темы для дебатов. Приходите поддержать нашу команду. Свободны!

Человеческая гусеница собирается у выхода. Учитель прощается с каждым, но поглядывает на меня. Ни разу не позвонив ему с переезда и не предложив встречу, мне казалось, я ясно дал понять, что нам не о чем говорить.

Пусть каждый остается на своем пути.

Он учитель, я ученик.

– Ника, ты обещала доклад на следующей неделе. Джамик, ты в резерве на дебаты, завтра жду и тебя.

– Да, сэр, – сосед отдает честь.

– Дмитрий Наумович, – зовет учителя Степаненко к доске, что как нельзя вовремя. Мой шанс сбежать. Молодец, молодой ксенофоб!

Учитель, бросив в мою сторону заинтересованный взгляд, отходит.

– Насчет отца… – вяло начинает Вася.

– Я должен с ним поговорить, – категорично перебивает Дмитрий Наумович.

Мечтаю подтолкнуть гусеницу, но в этом, кажется, нет необходимости. Учитель занят, а я почти в фойе.

– Савин, подождите, пожалуйста, – звучит голос – глубокий, звонкий, поставленный, такой весь заполняющий аудиторию. Голос, которому нельзя отказать. Голос, который я помню с детства. В тех воспоминаниях я люблю этот голос. Радостно бегу на руки к его источнику. А теперь ненавижу.

Я останавливаюсь. Он указывает мне на стол. И я послушно занимаю указанное место, но не сажусь, пытаясь хоть как-то выразить протест.

– У него сейчас проблемы… – мямлит хулиган. – Он не в настроении.

– Что-то случилось? Может, я могу чем-то помочь?

Степаненко качает головой.

– Он это… Его уволили. Их объект закрылся на той неделе.

– Он работал на А6? – спрашивает учитель, устало потерев лицо. Степаненко кивает. – Бл… Извини. – Дмитрий Наумович берет паузу. Смотрит туда, в сторону окна, нефтевышки на месте. – У меня есть знакомый на Б2. Начальник объекта. Это на другой стороне города, на севере, ближе к озерам. Туда тяжелее добираться, но объект рабочий. Как минимум следующие полгода их не закроют. Он так говорит. Пробрось отцу идейку. И если его устроит, пусть свяжется со мной. Да?

– Да.

– Договорились, мужик. – Он хлопает парня по плечу и, улыбнувшись, завершает: – Свободен.

Степаненко идет к выходу.

– Эй, – останавливает его учитель. – Больше никаких шуточек вокруг национализма. У нас тут и так напряженка.

– Хорошо.

Бросив недоброжелательный и несколько подозрительный взгляд на меня, Вася уходит.

Человек, которого я не готов даже мысленно назвать отцом, несколько секунд смотрит на дверь, а потом со вздохом встает:

– Н-да. – Идет ко мне. – Ну как ты, Даник?

– Норм, – пожимаю плечами, потому что действительно норм. Но после этого разговора, возможно, не буду.

 
Буду как ручка, сломанная надвое,
Буду как стержень, нагой и ненужный.
Мне место на выжженном поле.
Среди похожих, контуженых.
 

– Как мама?

– Тоже, – киваю я, думая о том, что он тоже решил играть с ней в одну игру. Отменить имена и оставить социальные роли. И если мама свою сохранила, то этот не очень знакомый мне мужик свою роль легко поменял.

Учитель протягивает руку и, улыбнувшись, говорит:

– Можешь не пожимать. Я пойму. – Я жму и говорю себе, что делаю это только ради мамы, которая передает приветы и хранит подаренные крестики, вместо того чтобы ненавидеть и проклинать. – Поболтаем? – Он указывает на самый конец аудитории, и мы дрейфуем туда. – У города небольшая проблема. – По его интонации я понимаю, что проблема большая. – Из-за санкций пошатало нефть и металлы. Акции некоторых филиалов больших компаний жестко просели. Промышленники плавно перебираются ближе к Москве, да и скважины уже старые. Работают почти что в минус. Начальник, о котором я говорил Васе, мой друг, считает, что многие объекты фактически создают видимость работы. Это пузыри, которые лопнут, когда москвичи приедут с проверками. Просто пока не до этого. – Учитель садится на стол. Он всегда был таким – непохожим на остальных взрослых.

 
Как будто бы крутым.
Всегда везде своим.
 

– Второй год идут разговоры о том, что Русцентрнефть закроет добычу. Тысячи людей останутся без работы, и из-за них – другие тысячи. Сам понимаешь, это будет жесткий удар по экономике региона. В прошлом году Северсталь закрыла региональное производство. Две с половиной тысячи мужиков на улицу. Разом. В течение одного дня. – Он пронзительно смотрит в мое лицо, будто ожидая, что я пойму, в каком на самом деле положении находится город. Но мне бы понять, в каком положении к нам с мамой находится этот сострадательный человек. – Остались только свалки металлолома. Видел, наверное, за городом?

Я киваю.

– Поэтому многие оставшиеся без работы подписали контракт. – Стенд с героями в фойе видел?

– Да.

– Многих из погибших я знал… В общем, экономические проблемы отражаются на семьях. Народ стал дерганый. Раньше никаких национальных разборок не было, а теперь бывает, что вспыхивают. Да еще и за городом, в деревушках орудуют банды. Постоянно какие-то перестрелки, дележки территорий. Все стало немного сложным, и теперь мы все должны прилагать усилия. Хотя бы внутри своих семей.

С этими речами ему бы на выборы идти. Да и про семьи он, конечно, зря ляпнул при мне. Интересно, как дела с его собственными усилиями.

После небольшой паузы он спрашивает:

– Ну и чем занимаешься? Вы же в общежитии на Бакинской поселились?

– Да.

– Я жил там рядом пару месяцев, когда только сюда переехал. Очень редкий автобус и дороги как будто для трактористов. Не тяжело добираться?

– Норм. Мама подвозит.

– Послушай, – вдруг включается он, будто все, что мы обсудили, было просто созданием почвы для этого разговора, – мы можем не обсуждать то, что ты два раза пропустил мои занятия. Это не проблема. Я пойму, если ты не захочешь со мной и общаться тоже. Ты имеешь на это полное право. И сколько бы раз я ни извинялся, от этого не будет никакого толка. Но… нам с тобой надо выстроить какие-то отношения, ведь время…

Я встаю.

– Постой, постой. – Он берет меня за руку, но быстро отпускает. – Прости. Я просто пытаюсь наладить контакт. Мы же семья. – Я кусаю изнутри нижнюю губу до крови, хотя обещал больше так не делать. Но мне нравится вкус крови. Как не делать то, что нравится? – Хорошо. Мы не семья, но были ею. Прошу тебя, давай попробуем. Просто как приятели. Без обязательств.

Наверное, с такими словами и началось то, что закончилось как «залечь на дно».

Я растоптанная слякоть, которая отказывается таять. Я застрявший на высоком дереве дырявый полупрозрачный пакет.

 
Я мертвый человеческий макет.
Я пустая упаковка из-под сигарет.
А может, просто дым.
Больше не останусь с ним.
 

– У меня родился сын! – кричит он вслед. – Даник, у меня родился ребенок. – Я поворачиваюсь. – Твой брат. Господи, у вас один цвет глаз. У тебя есть брат, – напирает он.

– Как его зовут?

– Вячеслав. Слава. Ему восемь месяцев. Я хотел тебе рассказать, но твоя мать…

ЕЛЕНА! ТВОЮ БЫВШУЮ ЖЕНУ! МОЮ МАТЬ! ЗОВУТ ЛЕНА!

Я – лист. Я высох. Меня срывает ветер и несет. Я легкий… высохший… листок. Я свободен. И спокоен.

– …Она подумала, что тебе пока лучше не знать. Но… какой смысл это скрывать. Это же хорошая новость, – то ли утверждает, то ли спрашивает он и смотрит на меня, как будто я сдаю тест на человековость. Не может ведь рождение ребенка быть чем-то плохим? Или может? Или…

В моих ушах звучит страшный голос: «ТОГДА НЕ НАДО БЫЛО ЕГО РОЖАТЬ!» – что-то из прошлого. Что-то из детства. Голос, который я любил, а теперь ненавижу.

– Да, – киваю я. Дети всегда хорошо. А особенно хорошо, когда есть и родители. Вообще прекрасно, если есть оба и в одной квартире.

– Хорошо, – выдыхает учитель, улыбнувшись. Похоже, тест пройден. Он вытирает влажные красные глаза и нос. – Хорошо… Прости, что я так. Огорошил. Я хотел сделать это в удобный момент, а получилось так. Теперь мне гораздо легче. Когда сказал. Приходи завтра утром на «Светлую сторону».

– Это что?

– Это риторический турнир.

– Типа батл?

– Дебаты. Только не как в интернете, где эти татуированные придурки друг друга матом кроют. Я знаю, что ты очень умный. Тебе понравится. Интеллектуальный спор. Приедет команда из Гатчины. Наша тройка против их. Капитан наших – ваша староста Карина, все ребята свои. Придешь поболеть?

Рябцева Карина. Большие круглые глаза, ямочки на щеках, нежные руки. Светлая улыбка.

– Приду.

– Отлично. Завтра в девять, актовый зал. Недавно сделали ремонт. Тебе понравится. Все, молчу.

Я разворачиваюсь и ухожу, оставив на парте у двери его ручку. Я знаю и он знает, что мне от него ничего не надо.

 
Ни ручки, ни привета.
И под дулом пистолета.
А то, что сломалось, починю сам —
Не настолько туп, чтоб идти по старым путям.
 

На выходе из колледжа вижу Карину и Джамала на скамейке. Мне хочется подойти к ним, чтобы подойти к ней. Поблагодарить его за учебник, чтобы затем поблагодарить ее за руки. Но я не сделаю этого. Я надеваю капюшон, наушники, но не успеваю включить песню, как слышу сбоку:

– Эй, Савин! – Карина машет мне. Я делаю вид, что не вижу и не слышу. Не потому, что не хочу подходить, но потому, что не знаю, как это сделать нормально. Как будто делаю это каждый день. Слышу свист. Такой громкий, что невозможно игнорировать. Поворачиваюсь. Джамал, вынимая изо рта мизинцы, подзывает меня. Теперь придется идти. Такой свист я бы услышал и из дома.

– Это неважно. Смысл же в том, чтобы победить мозгами, – говорит Карина.

– Я же не предлагаю мухлевать! – бойко отвечает Джамал. – О, вот и он.

– Спасибо за книжку, – говорю ему и, повернувшись к старосте, пытаюсь поблагодарить и ее, но в процессе собирания слов в предложение понимаю, что не могу собрать даже «спасибо, что подержала за руки». Хотя прозвучало бы стремно. Зато мама бы обрадовалась – Данила держался за руки с реальной девушкой.

Я глохну на полпути, ничего ей не говоря.

– Джамик, не надо, – говорит Карина, вставая со скамьи.

– Дмитрий Наумович одобрит!

– Никаких искажателей!

– Тогда крикун! – предлагает он, пропустив ее слова мимо ушей. – Посмотри на Валеру! Я тоже так могу – кричать пять минут.

– Я капитан, и я против. А ты в резерве, мы все сделаем сами. Я же говорю тебе, у меня есть план, хоть Дмитрию Наумовичу он и не понравится.

– Ответственно заявляю, что ты не используешь весь наш потенциал!

– Все, я побежала. Даник, – произносит она мое имя так, как ко мне обращался только учитель, в детстве, когда он еще был моим отцом. Больше никто. – Рада была поболтать!

Она убегает, а мы провожаем ее взглядами.

– Кто, по-твоему, такой искажатель? – задает Джамал неожиданный вопрос, продолжая смотреть вслед Карине. Наверное, со стороны мы выглядим влюбленными в одну девушку дураками.

– А?

– Искажатель – кто это?

– Я не… – пытаюсь я инстинктивно выйти из разговора, но, вспомнив данное маме обещание про общение с ребятами, собираюсь, обдумываю и отвечаю: – Наверное, тот, кто что-то искажает?

– В натуре, ты кэп. Но вообще да. Шаурма ужасная еда. Никакого вкуса. Что думаешь?

– Мне норм, – пожимаю плечами.

– То есть вы хотите сказать, что это нормально: нарушая все санитарные нормы, готовить это «блюдо», – он рисует кавычки в воздухе, – фактически на открытом воздухе, используя непроверенное мясо, а также умудряясь в течение дня толком не мыть свои кухонные приборы, ваш, так сказать, инструментарий, излюбленный мухами и тараканами. Так вы считаете? Кашлять и чихать на это? – напирает он, сдвинув брови.

– Ну… смотря где готовить… – теряюсь я, а затем сдаюсь. – Но я не… не понял.

– Вот, брат, это искажатель, – внезапно он меняется в лице и встает. – Я сделал утверждение. Шаурма – ужасная еда. Ты был против, то есть фактически опроверг мое утверждение, сказав, что она вкусная. Так?

– …Так, – отвечаю я, пытаясь проследить за мыслью. Мы спускаемся по широким и длинным бетонным ступенькам к воротам, у которых дядя Кеша, ковыряясь в носу, топчет асфальт.

– И чтобы в глазах жюри выйти победителем, – он указывает на охранника – тот непонимающе чешет репу, – я должен растоптать твою позицию. Но что бы я ни сказал, ты все равно любишь шаурму. Мне не победить в честном споре.

– И поэтому ты искажаешь наш разговор так, чтобы всем казалось, что я поддерживаю приготовление ее в местах, нарушающих санитарные условия?

– Да! У тебя работает башка! – почти удивляется он. Немудрено. Для всех одногруппников я, наверное, тормоз. – Твое дело – не поддаваться на эти уловки и вернуть меня к реальной сути спора. Это секрет победы над искажателем.

– Понял, – киваю я.

– Раньше участвовал в дебатах?

– Не-а. Это не мое. Я… это… не особо перед людьми. Ну…

– Это мы исправим, брат, – отмахивается он. – Надо просто пробудить в тебе… – он останавливается, задумавшись, а потом подходит ближе, тычет пальцем меня в грудь и как-то мрачно говорит: – Пробудить в тебе твою… темную сторону. Скоро ты все поймешь.

– У меня все нормально, – отвечаю непонятно на что. У всех, наверное, есть темные стороны. Но я знаю все про себя. Почти все. Слишком много времени провел, копаясь в себе. Понятное дело, что там темно. Во всех темно, если глубоко копаться, но если суть его утверждения в том, что я ужасный человек, то нет. Я могу быть ни рыбой ни мясом, но человек я нормальный. Людям плохого не желаю и гадостей не делаю. И хоть инспектор по делам несовершеннолетних Алексей Корчин из города Кинешмы не согласен, психолог Александра Пална подтвердит.

Мои проблемы в другом, и за этим лучше к человеку, считающему себя моим отцом.

– Да ты сумасшедший! Гребаный псих, – продолжает он давить.

Я замолкаю, не находя в себе сил защититься. А потом понимаю:

– Опять ты…

– Поймал! Ха!

– Искажатель?

– Не-а. В этот раз лжец. Тут надо уловить разницу. Сейчас я накидал немного, а тогда чуток перекрутил. Ты странный, брат. Но ты же не псих? – спрашивает он, но, не дождавшись моего ответа, накидывает рюкзак на плечи и ускоряется вдоль дороги. Мне в другую сторону, поэтому я не очень за ним спешу. Развернувшись, он спрашивает: – Шаурму будешь? Бомба. Без тараканов. Вроде.

«Не знаю», – отвечаю я мысленно на его вопрос. Но не про шаурму, а про мое ментальное состояние. Про то, псих ли я, про то, остались ли во мне темные стороны, о которых я не знаю и которые надо пробудить. Про все одно сплошное «не знаю».

Завтра утром в кабинете нового психолога (или уже психотерапевта, я не разобрался, но какая разница) будем пытаться ответить на этот вопрос, чувствую ли я вновь желание кому-нибудь сделать больно. И если я отвечу неправильно, мне предстоит знакомство с новым инспектором по делам несовершеннолетних.

ЭПИЗОД 2
Η ΣΚΗΝΗ | СЦЕНА

Мы идем вдоль железной дороги, разделяющей город на две части. Западную часть называют Жестянкой из-за огромных свалок металла со всего Северного Урала, а восточную – Нефтянкой из-за огромного завода по переработке нефти. На пересечении этих улиц стоит цех по производству пилорамы, откуда доносятся страшные звуки: что-то пилится, что-то грохочет, а что-то скрежещет. На главном перекрестке города было бы логичней иметь несколько ресторанов или «Пятерочку», но разгадка в том, что вокруг этого цеха, где работали буквально все жители, и начал разрастаться поселок. Дерево сто лет назад решало, но ситуация поменялась. Когда нашлись нефть и газ, если выражаться игровым сленгом, поселок апнулся до полноценного города. Вопрос в том, что будет, когда нефть и газ кончатся. Как я узнал сегодня, со слов Дмитрия Наумовича, город не готов превращаться обратно в поселок.

Джамал молча идет вдоль завода, активно с кем-то переписываясь.

– Чуть суета, – бросает он за спину, видимо извиняясь, хоть я ничего и не говорил, а затем записывает голосовое: – Да понял я. Вечером закину. Сейчас нет возможности. – Мы обходим завод, из глубин которого доносится какой-то очень живой для механизмов звук, будто урчание дракона. – Наконец-то! Это брат двоюродный. Задолбал. То это, то то, в натуре, темщик.

Ничего не отвечаю и сворачиваю за ним. Мы вдруг оказываемся в широком дворе, в отличном состоянии, со скамейками и детской площадкой, а в центре большая круговая кабинка с вывеской «ШАУРМА ХАЛЯЛЬ № 1».

– Был тут?

– Нет, – отвечаю я, сдержав позыв объяснить, что в принципе в городе не был нигде, кроме колледжа и супермаркета.

– Это мужики с завода намутили, – он кивает в сторону двора. – Тут раньше был какой-то пиздец. Все в грязи, в лужах. Салам алейкум! – кричит он через площадку мужику сорока лет, который качает ребенка на качелях. Тот поднимает руку. – Тут много всех. Наших-ваших-всехних. Короче, островок СССР, как сказал бы мой отец. Свобода, равенство, труд, май. Или как там? Короче, все собрались и сами забабахали. Пока от этой администрации чего-то дождешься… Если бы ты видел, какой тут был срач год назад. Хотели поставить скамейки вначале, приходят одни, мол, идите в ЖКХ, другие отправили в какой-то градостроительный отдел, потом в архитектурный. Там кричат: «В смысле для людей скамейки? А вам че с этого?» Понимаешь? Они уже настроены, что у всех какие-то схемы заготовлены. Дядя Миша, владелец цеха, рассказывал, какие они охреневшие – сами не делают и делать не дают. Короче, ночью внаглую залил асфальт, повесил на входе проект… Ну как это все будет выглядеть в конце, и начал работу со всеми желающими. С администрации прибежали: произвол, туда-сюда, он им полтинник, и добазарились на месте. За пять минут, за слова отвечаю. Своими глазами видел, как они изменились, когда бабки увидели. И вот, – Джамал широким жестом охватывает весь двор, – замутили площадку и бахнули по центру шаурму. – Смеясь, он завершает: – А мэр им грамоту потом.

Мы подходим к окошку шаурмичной, в которую он зачем-то засовывает полбашки.

– Салам алейкум, – смеется он, – эй, че там, че там?

– Заходи давай! – кричат изнутри.

– Не, у меня сегодня суета. Дядя тут?

– Нету. Вышел. И у тебя суета, и у него суета, как будто родственники.

– Опять у тебя шутки за двести. Намути, да, две штуки. Большие, – Джамал выглядывает наружу, смотрит на меня оценивающе и возвращает голову внутрь, – да, две большие.

– Две тебе зачем? Двумя руками будешь кушать, что ли? Левой нельзя. Харам, – смеется тот, изнутри, с жестким акцентом.

– Неплохо. Шутка за триста. Сделай, да, по-братски, я тут с кентом. Он в городе новенький.

– Ва!

У окна, где стою я, раздвигается штора, и на меня смотрит смуглый азиат сорока пяти лет.

– Новенький, что ли? – усмехается он непонятно чему. Я киваю. Он улыбается еще шире. – Тогда, брат, мы тебе много мяса закинем. Ты какой-то мелкий. – Смотрит на Джамала. – Это на ще… Щепкий?

– Щуплый, – подсказывает одногруппник.

– Щуплий! Во. Надо исправить, жи есть. – Он говорит что-то на своем языке, и за его спиной, тоже ухмыльнувшись, принимается за работу еще один, помоложе.

– Не говори «жи есть». Это дагестанская тема. Вам не подходит.

– Как нравится, так и говорю. Залипло «жи есть». Джама, залетай, да. Сейчас с центра большой заказ будет. Еще две руки нужно.

Пока они болтают, я робко подсовываю сохраненную мной для непредвиденных случаев купюру в тысячу рублей.

– Тормози. – Джамал подмигивает мне. – Это мое место.

– Ты че пургу несешь, – старший опять выглядывает из окна. – Блондин, майонез много или мало любишь, брат?

– Много, – киваю я, хотя не блондин.

– Дяди место, – сознается Джамал, и мы садимся, видимо, на скамейку ожидания.

– Это таджики, – он кивает за спину. – Бомбовые мужики. Дядя нанял. Они настоящие профи. Магистры люлей и шаурмы.

– Ты тут подрабатываешь? – спрашиваю я, а потом понимаю, что этот вопрос может его как-то задеть из-за сегодняшней шутки про «путь шаурмичника».

– Да, – отвечает он спокойно. – А че делать? Живу у него на шее. Самому не по кайфу. Когда есть время, залетаю сюда. Бах-бух, резко где надо помогу и свалю. – Почесав жидкую бородку, он опять лезет в телефон, а я смотрю на него и размышляю о том, откуда взялся такой перец. Какая-то сюрреалистическая смесь острого ума и кавказского колорита.

Джамал открывает рот, чтобы что-то сказать, но сзади звучит:

– Забирай!

– Я возьму, – предпринимаю я инициативу. Ведь хоть в чем-то должен.

– Сам откуда? – спрашивает магистр шаурмы.

– А? – Дебильная привычка.

– Откуда, говорю. – Он сует мне два горячих и вкусно пахнущих свертка.

– Заволжск. Это маленький город в трехстах километрах от Москвы, потом Кинешма. Это город там же рядом, но побольше, и теперь сюда.

– Ты, брат, путешественник, – нарекает он меня таким тоном, будто осталось приложить к обоим плечам меч, а в его случае – кухонную лопатку.

– Спасибо.

– На здаровья, брат.

Молодой работник добавляет что-то на таджикском.

– Говорит, оценка поставь в яндекс-карте. – Старший подмигивает. – Тока если понравится.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что несу шаурму какому-то знакомому чуваку и мы собираемся вместе есть. У меня давно не было знакомств. Не было знакомства как процесса, протекающего через разные стадии до дружбы или вражды. Ведь другом не называют (разве что в детстве, «А давай дружить?»), другом становятся как-то плавно, переживая всякое общее дерьмо и радости. В отношениях другое: давай встречаться! Я тебя люблю! Выходи за меня! Там все официально. У дружбы не так. Это просто происходит. Само по себе. И, кажется, это прямо сейчас происходит со мной.

Пара моих друзей остались в Кинешме, и те с моего переезда ничего не пишут.

 
Проблем у каждого выше крыши.
На работе крысы. Дома мыши.
Ждите, пока откинусь! Отправлю сигнал свыше.
 

– Че делаешь? – спрашивает он с набитым ртом.

– А?

– Ты постоянно что-то бубнишь. Молишься, что ли?

– А, нет. Я просто… – Мысль обрывается. Как всегда, когда надо сказать что-то о себе. Когда надо открыться. Когда надо рано или поздно показать свою ненормальность. Гребаная смысловая цепь, которую надо постоянно строить, когда открываешь рот. Решаю не рассказывать о рифмах. Список моих странностей в глазах одногруппников и так полон. – Ничего.

Я надкусываю шаурму, и, видимо, поймав мой изумленный взгляд, Джамал вытягивает улыбку до ушей и спрашивает:

– И ка-а-ак?

– Клево.

– «Клево», – усмехается он моей формулировке. – Сам ты клево. Тут так не говорят. Это бомба, брат. Соленые огурцы и чесночный соус решают. Отработанная на Махачкале схема.

– Ты… хочешь… – начинаю я бубнить, но затем, вспомнив Карину и сделав глубокий вдох, проговариваю обвинительную речь: – Ты хочешь сказать, что помидорам не место в составе шаурмы? Что они менее полезные? Что соленые огурцы имеют весь необходимый набор микроэлементов? Да и вообще значительно вкуснее?

Джамал некоторое время смотрит на меня задумчиво. Пытаюсь понять, оценил ли он мои риторические потуги или определяет уровень моей дебильности. Его челюсть замирает, так и не дожевав содержимое, и, когда я, признав, что в очередной раз тупанул, собираюсь извиниться, он, хрюкнув, начинает ржать.

– Хорош! – кричит он и, кашлянув, добавляет: – Из-за тебя даже майонез в нос залетел! Неплохо-неплохо. Идем. – Посмотрев в сторону шаурмичной, он кричит: – Дядя Нурик, саул!

В ответ тот высовывает смуглую руку, кисть которой спрятана под белой перчаткой, и машет нам.

– Только смотри, – продолжает Джамал. – Тут надо действовать более технично. Никто не должен заметить, что ты искажаешь мое утверждение. А ты с ходу напал на меня с помидорами. Там тяжело проследить смысловую цепь. – И здесь эта гребаная смысловая цепь. – Надо делать плавно. Это во-первых, и во-вторых, нет никакого смысла искажать, если ты не заработал на этом баллов в глазах судей. Ты должен вначале сжать в кулаке мое мнение, исказить его, будто я это имел в виду, и потом раздавить его своими помидорами. И чтобы тебя за это похвалили.

– Раздавить помидорами, как будто задавить задницей, – усмехаюсь я. – Шутка за триста.

Он ржет, а потом, успокоившись, говорит:

– Смотри, вот так примерно: «Вы имеете в виду, что шаурма возможна только при наличии соленых огурчиков? Как вы это определили? Есть какие-то общепринятые законы или исследования? Вы абсолютно не правы…» Вот теперь я плохой парень, и ты начинаешь разносить своими доводами. Так будет эффектней и эффективней. Вначале настроишь судей, заставишь их возмутиться, а потом кивать на твое решение проблемы. Догоняешь?

– Да.

– Это же наша тема! Дагестанско-греческая.

– Чего? – спрашиваю я, не поняв прикола.

– Греки придумали борьбу и дебаты, а мы подхватили и соединили. Сократу надо в Махачкале за это участок выделить, – смеется он. Да и я тоже заражаюсь его настроением.

Мы возвращаемся к железной дороге. Нас обгоняет парочка спортсменок в обтягивающих спортивных штанах. Джамал, проводив девушек взглядом, продолжает:

– Притормози, ща я буду умничать. Общаются однажды где-то во дворе Сократ и Главкон, родной братишка Платона. Ты же его знаешь?

Я просто мычу с набитым ртом.

– Короче, спорят о чем-то. Им же делать нефиг было, выходят на улицу, чисто чтобы кипиш словарный поднять. Как даги. – Джамал ржет. – И говорит Сократ, примерный смысл, мол, «люди, не очень того желая, впадают в эристику». А Главкон, задолбавшийся кипишевать… Сократ же был мерзким парнем, ты в курсе? Короче, Главкон спрашивает, мол, «мы тоже, по-твоему, скатились в эристику?» А Сократ отвечает: «По ходу, мы все сами не замечаем, как начинаем спорить». Я не помню, к чему этот пример, но в основе всего спор, понимаешь? Желание просто побазарить из горделивости и победить в споре. Эго!

– А эристика – это?..

– Искусство кипишевать! Там много чего интересного. Спор помогает развиваться: Аристотель, Платон, Цицерон-бадминтон…

– Тутанхамон, – вставляю я. – Лучше рифма. – Затем прячу взгляд. В голову пришел десяток рифм. И домофон, и саксофон, и много чего другого. Усилием останавливаю мысли.

– Дмитрий Наумович нас неплохо поднатаскал. Рассказал про Рим, про Грецию. Много чего, – продолжает мысль Джамал. – Заставил учить историю дебатов. Короче, ты зря считаешь, что дебаты бесполезная штука.

– Опять искажаешь! Я такого не говорил, – подлавливаю его я.

– Вот! Вот же доказательство! В этот раз я это сделал не специально, но это идеально! А ты заметил и сразу поставил меня на место. Брат, это твоя тема. Ты, по ходу, держишь суть обсуждения. Логическую цепочку. Из тебя получится отличный спорщик.

Прекрасно. Оказывается, я держу логическую цепочку, просто не могу ее выдать изо рта. Задумываюсь о том, насколько высока вероятность того, что мама его подговорила.

– Но есть кое-что еще круче обычных дебатов, – вдруг произносит он, стрельнув в меня хитрым взглядом. – Называется «Темная сторо…»

Сигнал машины прерывает наш разговор. Знакомая черная «камри» останавливается впереди, и из нее выходит парень в очках и в черной кожаной куртке.

– Я же пишу, че не отвечаешь?! – возмущается он, снимая очки. На вид не старше тридцати лет. Еще двое тоже выходят. Судя по внешнему виду, суровые кавказцы.

– Я написал тебе. Дела у меня.

– Я вижу, шаурмой затарился, ходишь тут. Я же жду! Че за блондин? – кивает он на меня, хоть я и не блондин. Я тот, кто хочет как можно быстрее дать деру отсюда, но боится, будто как с хищником: делай что хочешь, но не беги.

– Одногруппник.

– Э-э-э, завтра же суббота. Опять собрался в чей-то микрофон дуть? – еле договаривает, падая со смеху.

– Оставь, да, эти шутки за сто. Я в запасе.

– Мой братишка в запасе? Че за порожняк? Давай падай в машину. – Не дождавшись ответа Джамала, он подхватывает того за плечо, делает это грубо, но привычно.

– Скажу дяде, наваляет вам. Портите мою учебу. – Он освобождается и идет ко мне.

– Это мой двоюродный брат. Он чуть тронутый. Поеду с ними, а то он не отстанет. Завтра в девять тогда? – спрашивает он и ждет ответ с таким взглядом, будто все уже решено.

– Да?..

– Да! Актовый зал.

Сомнительный двоюродный брат, стоя у машины, засовывает в салон руку и сигналит.

– Отсюда на светофоре свернешь влево и на большом перекрестке уже увидишь колледж, – подсказывает он.

– У меня яндекс-карты, – показываю я телефон с открытой в поиске «Шаурма Халяль № 1». Ставлю заведению пятерку.

– Давай, – кивает он и уходит.

Я иду домой, следуя за стрелкой. Идти сорок минут. И это хорошо. Александра Пална говорила, что долгие прогулки полезны для меня. Типа очищают разум и помогают перезагрузиться. Я начал их практиковать. Вначале тяжело, затем все легче. Шел без наушников. Потому что иногда полезна тишина. Когда начинал ходить, было необычно слышать мир, а не музыку, а затем стало не очень – начал слышать собственные мысли. Всякие спикеры по личному росту говорят, что это нормально, что надо слышать себя. Но когда мыслей слишком много, это становится проблемой. Когда они какие-то слишком напористые. Когда внутри тебя будто еще один ты, но злой, трусливый одновременно. Когда этот шум накрывает. И закапывает тоже. В тишине ты как бы бессилен против них.

Потом я вернул наушники, выкрутил на максимум, и все вновь встало на места. И не нужен никакой собственный голос. Ну его на хрен.

 
Я иду домой. Злой.
Я иду домой. Отстой.
Я должен быть рад.
У меня родился брат.
Я в режиме автомат.
Наушники. Капюшон.
Заглохни, Цицерон.
Или внутренний Сократ,
Подкрутим звук в стократ.
 

 
Как проходит время за окнами.
Ты беги быстрей. Меня не томи.
Все же как бы ни был прекрасен мир,
Только не для тех, кто всегда один².
 

Я сижу на кухне. Смотрю на потолок, два угла из которых захватываются чем-то черным, мертвым, но живым. Грибок. Сырость. Смерть. Рак. Но эти слова мы больше не говорим, потому что мама верит, что упоминание болезней их притягивает.

За окном темно. Капли бьются в стекло. Свист из дверного прохода заставляет меня обернуться. Что-то новенькое. За те две недели, что мы тут живем, впервые поднялся такой ветер.

– Думал, о жизни все я знаю. Но встретил вас и вмиг пропал. Вы уж простите, дорогая. Любовь как клетка. Вас поймал, – шепчет мама себе под нос.

– Не читай это. Мы же договорились.

Она на пару секунд замирает, затем спрашивает:

– Как прошел день? – Ставит передо мной макароны в томатном соусе, посыпанные резко пахнущим тертым сыром. – Ты опоздал. Наверное, автобуса долго не было?

– Не. Я… – собираюсь объяснить ей, что задержался, потому что… потому что что? С кем-то подружился? Гулял? Общался? Маму обрадует эта новость, и это хорошо, но будет означать, что я смирился с ее решением. А я не смирился. Мы не должны быть здесь. Не должны были переезжать. Не должны быть рядом с ним. И я не начинаю новую жизнь.

– Что?

– Я гулял.

– Один?

 
«Когда сложно – назови эту вещь».
 

ВРАНЬЕ.

 
«И скажи, что ты собираешься с ней сделать».
 

СКАЗАТЬ. СОВРАТЬ. ВРИ ЕЙ. ВРИ, СМОТРЯ ПРЯМО В ЕЕ ГЛАЗА. МАТЬ ДЛЯ ЭТОГО И НУЖНА. ЧТОБЫ ВЕРИТЬ ВО ВСЕ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ. ПРОСТО СОВРИ. Скажи, что был один.

– С одногруппником.

– О как. Что за одногруппник?

– Джамал. Он… – Идиот. Ври. – Нам дали задание, и мы… решили обсудить его. Делаем вместе.

– А Джамал – он кто? Азербайджанец?

– Дагестанец.

– А какое задание? – Мама включает режим клещей. Она, вероятно, думает, что я не замечаю этого. Ей плевать на задание и на него. Ей важно, чтобы я рассказывал о чем-то. Ей важно делать вид, что все идет, как должно идти. «Ваш психованный ребенок адаптируется».

– Деб… – осекаюсь, поняв, что дебаты приведут к разговорам о нем. Но я не смогу весь год делать вид, что его не существует, делать вид, что он не является моим преподавателем. Делать вид, что он не мой отец.

Подонок. Мразь. Подлец.

– Дебаты. Меня пригласили поучаствовать. – Перебор с враньем. Исправляюсь: – То есть посмотреть. Просто посмотреть. Завтра.

Смотрю на маму. Она смотрит на старую деревянную солонку с цветочками и ягодками, дырявую сверху, как наша прогнившая дверь, и, по всей видимости, такая же участь ждет потолок, если что-то не сделать с грибком.

 
Как наша жизнь после него.
Ветки и капли бьются в окно.
 

Дверь опять свистит. Мама, бросив взгляд в проход, кивает, но не моим словам, а чему-то своему. Наверное, считает, что мы нашли с ним общий язык, подружились, приняли друг друга. Она нерешительно наконец спрашивает то, о чем должна была спросить сразу:

– Вы виделись?

Я киваю.

– Передал ему привет?

На кой хрен ее привет ему сдался? Он даже не называет ее имени. «Твоя мать». Но еще важнее, на кой хрен ей передавать ему привет? Кто он? Что он?

Она хочет это услышать, что я передал ему привет. Хочет показать ему, что у нас все хорошо и что мы его простили. Но мы его НЕ простили. У нас все НЕ хорошо.

– Нет.

Мы молчим.

– Ничего, – говорит она, ставит руку на мой сжатый кулак и, улыбнувшись, стучит по нему пальцем. – Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.

– Мам…

– Тук-тук. Это червячок. На улице дождик. Я совсем-совсем промок.

 
Сдаюсь. Разжимаю пальцы,
Обязан улыбаться,
Как в объективы папарацци.
Белые тридцать два братца.
Вот вам мой здоровый кальций.
 

Теплыми щупальцами она обволакивает мои пальцы. Как и все вокруг, руки мамы противоречивы. Только они могут быть грубыми и нежными одновременно.

 
Грубыми внешне, нежными внутри.
Грубыми от работы, нежными от любви.
 

– Молодец. Вы поговорили?

– Да.

– Хорошо… Это хорошо, – выдыхает она, будто я сдал экзамен. – Если не хочешь, не рассказывай. Главное, что вы…

– Он рассказал про нефтевышки. Что они закрываются. Многих увольняют. – Дверь свистит. Меня это злит. – И то… что у него есть сын. – Обдумывая наши роли по дороге домой, я решил, что ребенок скорее его сын, чем мой брат. – Он сказал, что ты все знала и не хотела, чтобы я знал…

Ты облажался, червячок. Пошел быстро в уголок! Или раздавит кулачок.

– Даня, – говорит мама. – Да-а-аня. Дыши.

Я дышу.

– Какие дать? Розовенькие?

Я мотаю головой.

– Желтенькие?

Я киваю.

Мама, продолжая держать меня одной рукой, другой достает с полки с посудой баночку с капсулами «все не очень хорошо» и рассыпает передо мной несколько штук. Она не помнит, какие мне нужны и в каких количествах. Раньше помнила, но ее лечение теперь мешает моему.

Запиваю две капсулы водой из подсунутого стакана.

– Все хорошо. Все хорошо, да?

Я падающая с неба снежинка. Я картина за стеклянной защитой в музее. Я далекая вечная холодная звезда, которой плевать на все. На черные дыры и взрывы планет.

– Все хорошо.

– Точно?

– Можешь отпустить руку.

– Да. Прости. Я ошиблась. Надо было сразу тебе сказать.

– Надо было сказать как есть. И все.

– Да. Ты прав. Какой он?

– Нормальный… – Я подбираю правильное слово для лучшей смысловой цепи. – Всем нравится. Вроде. Много улыбается. Нормальный учитель.

 
Твоей жизни грабитель.
Лицемерия и трусости обитель.
Костей нашей семьи дробитель.
Дверь свистит.
Окно трещит.
 

– Я скажу коменданту, – говорит мама. – Попрошу поменять в двери уплотнители.

– Дверь наша. Мы же сюда переехали.

– Тут все по-другому. Это же общежитие. Завтра я уточню.

– У нас т-т-туалет и душ общие. А д-дверь наша. Хоть д-дверь тут должна быть наша!

Я встаю с намерением уйти в свою комнату и закрыться. Но своей комнаты уже нет и закрываться негде. И нечем – двери тоже нет. Под столом больше нельзя – не влезу. Под покрывалом тоже – оно взрослых не защищает.

* * *

Кабинет предыдущего психолога мне нравился больше. Потолок был выше, стены шире. Стены были белые – не было шкафов с документами и скрипящих полов. Не было всякого барахла вокруг.

Предыдущий психолог тоже нравился больше – Александра Пална была красивой женщиной. Она ухаживала за собой, либо в генной игре в кости ей выпали шестерки. Мне единички. Худшее от мамы, худшее от отца. Хоть мама и говорит, что у меня его красивые глаза. И фоточки его показывала, но он совсем не казался моим отцом. Какой-то другой мужик. Просто другой – красивый, будто актер, который примерно до семидесяти будет играть молодых красавчиков.

Александра Пална умная. Обучилась в Москве и вернулась в Кинешму из-за больного отца. Они столкнулись с мамой в больнице. Мама ложилась, а Александра Пална в очередной раз забирала после выписки отца. Он собирался умереть еще три года назад, но зачем-то продолжать жить и мучиться после каждого мочеиспускания. По состоянию на сегодня отец все еще жив, а это значит, что мой взрослый, но молодой и очень красивый психолог все еще в Кинешме, и в теории, если мама одумается, мы вернемся. Вот будет обидно, если мы вернемся, а отец Александры Палны вдруг умрет. Мы к ней, а она в Москву.

Новый психолог – Наталья Аркадьевна – нравится меньше, как минимум потому, что с ней придется заново знакомиться. Для меня это всегда сложная задача. Это, как правило, предполагает, что человек ответит взаимностью и захочет стать частью моего мира. А в свой мир я бы никого не пригласил. Я хочу в мир Карины, но моего мира ей лучше не знать.

Наталья Аркадьевна знакомится со мной без моего участия. В этом проблема с такими, как я: после прочтения моего дела будет намного понятней, что за мешанину из генов и травм я собой представляю, чем если попросить рассказать о себе. И тогда не придется слушать «э-э-э», «мэ-э-э», «ну-у-у».

Мои мысли прерывает новый психолог, цокая языком в процессе внимательного прочтения бумажки In previous episodes about Danila's great life. Видимо, завороженная хитросплетениями моей судьбы, она откладывает бумажки, потирает лоб, цепляет старушечьи очки и продолжает читать.

Да ей лет семьдесят.

– Поня-а-атно, – протягивает она, нахмурившись так, что десять складок на ее лбу превращаются в тридцать, а потом смотрит на меня, пытаясь соотнести содержание папки с кожаным мешком перед ней. – Ну, давайте знакомиться, Данила. Могу я вас называть Даник?

Я разочарован тем, как бесхитростно она подошла к желанию стать частью моего мира. Молодая женщина – Александра Пална только через три встречи перешла к уменьшительно-ласкательным формам, оставаясь при этом до последнего дня на «вы» (что грустно), а эта дама, видимо, сейчас перейдет на «ты» (что еще грустнее).

– Можно к тебе обращаться на «ты»?

Киваю.

– И как ты себя сейчас чувствуешь?

Наитупейший вопрос. Особенно почему-то выбешивает это начальное «и». Что оно означает? Там есть какой-то скрытый смысл? Еще лучше сразу перейти к вопросу, толкнул я его или не толкнул. Хотел убить или не хотел.

Инспектор Корчин вообще не парился и сразу спросил, почему я захотел его убить. Мама от такого начала упала в обморок.

– Норм.

– Норм – не лучшая формулировка. Это хорошо? Или как-то не очень?

Отвожу глаза от ее давно не крашенных волос на стены, в поисках каких-нибудь дипломов. Хоть что-то должно подтвердить, что она профессионал и что ей можно доверить чью-то жизнь.

У Палны было три диплома и все были какие-то важные. Московские, питерские, и еще была какая-то награда на каком-то иностранном. С учетом того, что она хорошо владела немецким и за три месяца нашего взаимодействия два раза улетала за границу, предполагаю, что там есть какая-то связь.

А у Аркадьевны ни одного. Ни диплома. Ни наград. Ни медалей. Ни фоток с известными людьми. Фоток вообще нет. Хотя вот, одна прямо под носом, в обнимку с молодым мужчиной в армейской форме. Видимо, сын. В любом случае доверия кабинет и эта мадам не вызывают. Может, и ее подговорила мама? Может, где-то в шкафчиках затесался диплом актерского факультета?

– Норм, – повторяю я.

– Ну ладно. – Ее брови меняют положение, будто она переключается на новый режим. – Это хорошо. Наверное. Я ознакомилась с твоей характеристикой и с делом,

Характеристика – это от Александры Палны. Дело – от инспектора Корчина.

Наталья Аркадьевна будто специально медленно откладывает бумажку. Проверяю время на телефоне. Через сорок минут начнутся дебаты. С одной стороны, реальная причина пропустить мероприятие, с другой – я не могу рассказать о том, чем был так занят утром субботы, что не пришел по приглашению учителя и нового друга посмотреть на Карину на сцене.

– Судя по отчету и характеристике, вы с Александрой Павловной хорошо поладили. Думаю, что мы с тобой тоже поладим. Предлагаю сегодня просто познакомиться.

Мы это уже сделали. Вроде. Какое еще ее знакомство интересует?

– Расскажешь о себе? У тебя есть хобби?

– Там, наверное, все написано, – киваю я на бумажку.

– Вскользь. Любишь фильмы?

– Да, но после переезда пока не смотрел.

– Почему?

– Нет интереса.

– А какие, например?

– «Бегущий по лезвию».

– Какое страшное название.

Хочется закатить глаза, но я держусь. Если мы все в этой жизни играем какие-то роли, то Наталья Аркадьевна – бабушка сверху. Тоже соседка. Которая стучит ножницами по батарее, чтобы ты дышал немного тише, а то мешаешь уснуть. В 19:00. А еще стучится ко всем соседям, чтобы узнать, чей ребенок в подъезде опять своими грязными шаловливыми ногтями отодрал миллиметр краски.

Следующие пять минут я отвечаю на общие вопросы. Поняв, какие ответы ей больше нравятся, выбираю классическую музыку, семейные мультики и игры про фермерство. А еще хобби. Само собой, собирание грибов после дождика в четверг.

– Хорошо, – завершает она этот блок вопросов, удовлетворенная результатом. Надеюсь. – Я не хочу, чтобы ты приходил сюда с ощущением опасности. Насколько я понимаю, стратегия взаимодействия, выбранная Александрой Павловной, хорошо себя показывает. Мы попробуем продолжить в том же направлении. С незначительными изменениями, обусловленными твоим переездом. Поговорим об этом?

Я молча смотрю на время. Еще пять минут.

– Хочешь уйти? Ты, наверное, устал.

– У меня мероприятие, – объясняю я. – В колледже.

– Это хорошо. Но у меня тоже мероприятие. С тобой. Ты умный молодой человек. Раз умеешь так складно врать. Особенно про грибы. – Она стреляет в меня бровями. Как бы стараясь пристыдить, но мне не стыдно. Мне просто неприятно. Вины я особенной не чувствую. Просто она что-то делает неправильно. Мне казалось, что все понимают, что эта психологическая болтовня скорее как театр. Мне нужны баночки с капсулами, и ради них я делаю вид, что мне не очень хорошо (мне и так бывает нехорошо, но нужен небольшой перегиб). Они это знают. А еще я делаю вид, что мне иногда не очень плохо, и тогда получается, что и лечение работает, и я иду навстречу следствию – лечусь. Навстречу свободе, которая рано или поздно должна случиться. А госпсихолог делает вид, что меня лечит, чтобы получать свои двадцать тысяч рублей в конце месяца. А еще делает вид, что, помимо меня, у нее много других пациентов, и тогда получается, что она очень важный человек, который в какой-то момент сможет вырваться из этого положения на свободу. Устроиться в частную клинику. Так было с Александрой Палной, ее жизнь при ее красоте давала шанс запрыгнуть в последний вагон. Как только умрет ее отец. А Наталье Аркадьевне, видимо, надеяться не на что. О будущем, как мы с Палной, она не думает, а стало быть, относится к профессии своей слишком серьезно. Потому что другого ничего у нее в жизни нет, чтобы поддерживать чувство собственной важности. Я бы предложил ей перебраться в кабинку, принимающую оплату ЖКХ, где раз в месяц я стою в очереди по полчаса и слышу одно и то же: «Да кем эта тварь себя возомнила?!»

В общем, мне непонятно, зачем нужна эта обличительная речь в духе «Я знаю что ты делал вчера ночью!». Ведь есть какой-то негласный договор. Мы все делаем вид, что эта псевдодушевная болтовня реально работает. Я говорю то, что ты хочешь услышать, а ты дай те баночки, что лежат у тебя в столе.

– Хорошо. Ты свободен.

Я встаю из-за стола и иду к двери, стараясь не показать свое внутреннее ликование.

– Но я надеюсь, что в следующий раз ты подойдешь к нашему разговору более ответственно. Или мне придется написать жалобу выше.

Мне хочется ответить, что вообще-то работа психолога заключается в том, чтобы раскрыть своего пациента, подобрать к нему гребаный ключик, а не писать жалобы выше.

* * *

Я заглядываю, приоткрыв дверь в актовый зал. Мероприятие полным ходом. С десяток человек на сцене и еще два десятка на передних рядах зрительного зала.

– Можно? – спрашивают за спиной, и я пропускаю девушек с газировкой. Завидев меня в проходе, Джамик машет мне рукой и делает это так активно, что половина зрителей оборачивается. Как будто мы лучшие друзья. Я, продолжая держаться за ручку, тихо бурчу себе под нос:

– Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить, – и затем вхожу.

Нерешительно наступая на широкие ступеньки в центре зала, спускаюсь вниз. Осматриваю с виду недавно отремонтированное помещение. Не знаю, что предполагается под таким громким названием, как ремонт, но потолок, белый и будто больной кожной болезнью, местами покрыт желтыми пятнами, кресла старые, и деревянный пол под ногами скрипит.

Кроме двадцати зрителей, больше никого эти дебаты, видимо, не интересуют. Впрочем, ожидаемо. В предыдущем колледже девять человек посещали шахматный клуб, трое – книжный. Дебатов я не припомню, но однажды попал в ораторский кружок. Кучка людей зачитывала вслух монологи из русской классической литературы, а те, кто креативней, пытались повторить сцены из известных фильмов. Зато кружок английского посещали человек тридцать. По заверению половины, потому что собрались свалить из страны. Посмотрим через год, кто в Лондон, а кто в Магнитогорск.

Вижу Дмитрия Наумовича – сидит с двумя коллегами за столом по центру, две команды по три человека за партами по краям сцены. Что-то усиленно обсуждают между собой. Одну из команд возглавляет Карина.

– Падай, – Джамик указывает мне на кресло рядом. – Ты опоздал. – Можно было бы соврать, что меня задержала бабуля-психолог, ну или сказать правду, что торчал у входа с полчаса, пытаясь договориться с каждой лестницей и дверью. – Уже третий раунд закончился. Сейчас будет финальное слово. – Учитель слегка приподнимает руку, приветствуя меня.

– Зависсавин! Эй!

Сзади слышен хохот. Поворачиваюсь и вижу в углу в самом верху Валеру и его банду, состоящую из трех пацанов и девчонки-гота.

– Они тоже ходят на дебаты?

– А че еще делать тут? Можно на улице херней маяться на дубаке, а можно смотреть на это и иногда самому спорить. Плюс всем, кто ходит на дебаты, Наумович обещал помочь в конце года.

Послушать всех этих студентов, так учитель вообще мать Тереза.

– А в чем прикол? Просто для массовки?

– Тут, брат, глубокая логика. На дебаты ходят либо отличники, либо двоечники. Одни – чтобы блеснуть мозгами, а другие – чтобы получить хотя бы трояки. Как думаешь, можно поумнеть, просто слушая умные споры? – спрашивает Джамал.

– Это план Дмитрия Наумовича?

– По ходу.

Сверху опять над чем-то громко ржут.

– Ребята, – говорит ведущая, наша преподша по английскому. – Тарасов Валерий. Если будете шуметь, вам придется удалиться.

– Простите! – кричит он, сложив руки рупором. Ведущая качает головой и смотрит на Дмитрия Наумовича. Тот разводит руками.

– А мозгов у него хватит на дебаты? – спрашиваю я, продолжая смотреть на Валеру. Тот жестами пытается предложить нам с Джамалом удовлетворить друг друга.

– Проблема в том, что у него есть мозги. Говорят, он в школе хорошо учился. Надавал бы ему лещей… Жопа с ушами. – Джамал отворачивается. – У меня два предупреждения, так что больше рыпаться нельзя. Отчислят, и все: салам алейкум, диплом. – Он проверяет телефон. – Еще три минуты…

– На что?

– На подготовку финального слова. Пипец у них сильная команда оказалась. Там же всего три тыщи живет! – сокрушается он.

– Что за город?

– Гатчина.

– Их несколько. Эти, видимо, из большого города. – Я быстро гуглю. – Там девяносто тысяч.

– Тогда понятно, откуда столько умников нарыли. Правила знаешь дебатов?

– Ну, две команды на одну тему спорят. И пара раундов? – вспоминаю я профессиональные дебаты. Пару очень популярных, с многомиллионными просмотрами я видел в сети.

– Да. Везде разные правила. У нас школьные.

– Понял, – киваю я, хотя ничего не понимаю. Да и какая разница: все те же несколько человек пытаются защитить то, во что, вероятно, не верят, а может, и узнали вчера ночью, загуглив заданную тему. – А почему школьные? Это же колледж.

– Наш колледж с другими, из крупных городов, не сравнить. – Он, видимо, читает озадаченность на моем лице. – Не, я серьезно. Часть колледжей в высшей лиге, а мы в низшей. От общей успеваемости зависит. Говорят, пару лет назад мы попали в вышку, и знаешь, что стало?

– Что?

– Нас разнесли. Во всех двенадцати играх. Так что лучше просто не рыпаться. Школьная лига, одиннадцатые классы – наш уровень. Но если попадем в топ-четыре, вернемся в вышку.

– Сейчас вы какие?

– Восьмые из шестнадцати. В этом году, брат, у нас серьезный настрой. И команда хорошая. Есть реальный шанс.

– Время! – объявляет ведущая. – Итак, для финального слова на сцену приглашается капитан гостевой команды «Победа» Калинин Иван.

Парень важно встает из-за стола, дернув за ворот, поправляет черный пиджак и выходит на сцену.

– «Победа», – усмехается Джамал. – Ну и название. Фантазия – нулевой левел.

– А у нас какое? – Смотрю на Карину. Она на полголовы выше членов нашей команды: девчонки с длинной золотистой косой и пухлого хорька в очках.

– Готовы? – спрашивает ведущая и, сделав шаг под свист колонки, вздрагивает, как кошка. – Господи!

Весь зал морщится от резкого звука.

– Это хорошо, – хитро бурчит сосед. – Надо сбить их настрой. Еще бы микрофон отключился.

– Раз-раз, – говорит парень, и мы слышим его голос в огромной советской колонке на краю сцены.

– Ваши пять минут… пошли, – говорит ведущая и демонстративно тычет большим пальцем на экран смартфона.

– Спасибо. В первую очередь хочу поблагодарить принимающую сторону за организацию данного мероприятия и зал, полный ярых болельщиков обеих команд. – Он окидывает взглядом пустой зал, видимо, в ожидании смеха, и несколько человек – их группа поддержки – вяло смеются.

– Правильно, тамада. Трать время – шути тупые шутки за сто, – комментирует Джамал.

– Это были прекрасные дебаты, и пришло время финального слова. Мы уверены, что любые высокие технологии ведут нашу страну в светлое будущее при условии разумного подхода к ним и, без сомнения, именно нейросети за последний год совершили огромный скачок. Начиная от рисования картинок, заканчивая музыкой. Да, угроза потери работы для представителей творческих профессий есть, но она есть всегда. Кого-то увольняют. Кого-то нанимают. На одну закрытую компанию приходится три новые. Это жизнь, – парень разводит руками и смотрит на стол во главе с Кариной. Она что-то чиркает в тетрадке. Джамал цокает языком, не впечатленный услышанным. – Наше общество должно принять этот вызов и превратить эту угрозу в нашу победу. Необходимо брать новые технологии на вооружение, становиться мировыми передовиками в области нейросетей…

– Опять двадцать пять. Засранец, всю свою болтовню заправляет соусом.

– Каким?

– Патриотизм. Стариковское жюри такое любит. Смотри, кивают. – Действительно, старичок и бабуля, захваченные речью капитана «победиков», кивают. Учитель же смотрит холодно. – В дебатах всегда есть маленькая обязательная патриотическая часть. Это нормально, но эти ребята во все раунды ее засунули.

– Почему от… – я чуть было не назвал учителя отцом, – Дмитрий Наумович в судьях? Это честно?

– Он в областном совете федерации дебатов. Не парься. Он нас гасит больше остальных. Ха… че он несет, – усмехается Джамал.

– …Не побоюсь этого слова, блестящие разработки ждут своего шанса, – продолжает глаженый пиджачок. Джамал показывает мне мем – сравнение нарисованного изображения отечественного ИИ и американского аналога. Трехглазый, да еще и косоглазый пес против фотореалистичной псины. – Именно поэтому наша страна обязана инвестировать в талантливую молодежь, способную занять эту новейшую нишу. Молодые профессии требуют молодого взгляда. Спасибо за внимание!

Парень кивает судьям, будто дирижер, опять поправляет пиджак и, чеканя шаг, идет к столу своей команды. Его провожают вялыми аплодисментами.

– Ну-у-у… – протягивает Джамал и, выставив горизонтально ладонь, вертит ею. – Думаю, игра завершена. Этот перец не жилец.

– Да вроде неплохо получилось, – пожимаю я плечами. – У него поставленный голос. Хотя слишком пафосно.

– Вот как раз к пафосу у меня нет вопросов. Братан, этос, логос, пафос. Три кита, на которых стоит выступление. Личность оратора, логика в словах и эмоции. Пафос – это эмоции, взывание к чувствам судей. Там, на сцене, ты должен красоваться. Понимаешь? То, как ты выступаешь, – это половина успеха. А в остальном он, конечно, воздухан.

– Спасибо. А теперь я хочу пригласить… – Опять звучит резкий свист. Мадам вновь отпрыгивает от колонки. – Ой! Да что ж такое-то. Я хочу пригласить Рябцеву Карину, капитана команды «Звезда смерти».

Я смотрю на Джамала, а он напевает главную тему Дарта Вейдера:

– Ту-у. Ту-у. Ту-у. Ту-туту. Ту-туту. Карина, аннигиляция! – кричит он и быстро затихает, заметив гневно-изумленный взгляд ведущей. Хулиганы за спиной ржут.

– Карина, вы готовы?

– Да, – кивает она, вытянувшись струной, и от этого, и от того, что центр сцены захвачен ею, она выглядит еще выше. Ее взгляд бежит по аудитории, будто ей – королеве страны – предстоит отправить жителей на священную войну.

– Ваши пять минут пошли.

– Несмотря на плохую погоду за окном, у меня хорошее настроение. Я бы даже сказала, бойкое. Ведь наша команда пришла сегодня настроенная на конкурентную борьбу, и борьба действительно была конкурентной, – говорит она, глядя на стол соперников, а затем меняется в лице, – до этого так называемого финального слова.

Гости из Гатчины переглядываются между собой.

– Пошла кровь… – усмехается Джамал.

– Мы с большим интересом и недоумением слушали эти пять минут бессвязной речи. Начнем с прямой цитаты – «рисования картинок». Напоминаю коллеге, что тема нейросетей заботит нас в контексте живых людей – дизайнеров и художников, которые не занимаются «рисованием рисунков».

– Искажатель… все-таки использовала, – замечает Джамал.

– Одни занимаются произведениями искусства, а другие генерируют продукт, и именно поэтому нейросети не должны претендовать на рабочие места наших специалистов. На кону не рисунки, а произведения искусства и жизни людей.

– Не очень конструктивно, но больно пристыдила, – комментирует сосед, а я, сжав влажные кулаки, наблюдаю за самой настоящей магией перевоплощения. На моих глазах милая, нежная девушка превратилась в лидера революции. Изменился ее голос, ее взгляд, мимика и жесты – все в ней говорит о том, что она пришла сюда за победой и только за ней.

Победой над «Победой». Ха.

– Нельзя относиться к семьям как к картонным фигуркам. Это живые люди. Я бы не стала говорить об увольнении человека, о трагедии в семье: «Кого-то увольняют, кого-то нанимают» – и уж точно не стала бы мириться с таким положением дел, подкрепляя это словами…

– Это жизнь… – опережает Джамал.

– «Это жизнь».

– Молодец. Заметила, – улыбается он. – Вот это уже не искажатель. Это было по делу. Чувак плохо подобрал слова. Надо это раскрутить. Такое мы не прощаем.

– …По-вашему, так должен реагировать президент страны, узнав о том, что уровень безработицы где-нибудь вырос? «Ну, это жизнь». – Она демонстративно пожимает плечами. – Давайте посмотрим на вашу аргументацию. Вы назвали нейросети угрозой. Я не совсем поняла, вы уже приняли нашу сторону? В первом раунде вы называли нейросети прекрасными возможностями, а теперь – угрозой? Вы можете сразу поднять белый флаг. Хотя бы маечку, и тогда я остановлюсь.

– Рябцева, – еле сдерживая улыбку, говорит учитель. – Придерживайтесь, пожалуйста, темы.

– Простите. – Она делает глубокий вдох. Капитан «Победы» Калинин теперь уже не Иван. Максимум Ваня, а может, уже и Ванька, съежившийся на стуле. Словно используя секретное советское мастерство бесконтактного боя, она дает каждым своим словом оплеухи, а парню, да и всей его команде остается молча впитывать риторический ущерб. – Очевидно, вы мало понимаете в теме, если предлагаете нам «брать новые технологии». Это не яблочко на веточке. Технологии не берутся из воздуха. Их необходимо разрабатывать, тратя на них десятки миллиардов рублей, и затем использовать по назначению. Внедрять в деятельность российских профессионалов так, чтобы они не лишались работы, а становились подспорьем. Это как минимум. А еще лучше, чтобы искусственный интеллект создавал новые возможности для граждан страны.

Я не понимаю, как она умудрилась запомнить речь оппонента и выудить из нее прямые цитаты. А еще у меня складывается впечатление, что ее критика не обладает большим конструктивом, но она мастерски придирается к неаккуратным репликам и пользуется тем, что Ванек просто не сможет на это никак ответить. Да и что бы он ответил? На фоне Карины его слова типа «вы неправильно поняли, я не это имел в виду» выглядели бы жалкими попытками оправдаться. Да и их, не сомневаюсь, Карина загнала бы гвоздями в гроб команды из Гатчины.

– Завершая выступление… хочу обратиться к «победному» пассажу. «Молодежь должна занять эту нишу, потому что дорогу молодым тра-ля-ля». Очень красивые слова. Проникновенные. Да и звучат красиво. Складно. Честное слово. Аплодирую стоя.

– Заряжает что-то… – комментирует с предвкушением Джамал. – Сейчас будет панч.

– Вот только проблема в том, что во всех этих красивых речах вы потеряли тех, кому были посвящены наши с вами дебаты. Мы говорили о людях, находящихся в профессии прямо сейчас. В нашей стране сегодня. Это налогоплательщики и кормильцы семей, а ваши профессионалы будущего прямо сейчас, скорее всего, их дети. Вы просто-напросто за красивыми словами для судей попытались спрятать реальную проблему, а если вы ее забыли, обратитесь к уважаемой ведущей. Живите не завтрашним днем, а сегодняшним. Только так вы гарантированно обеспечите нам завтрашний день. Все. – Карина собирается отдать микрофон, но, остановившись, добавляет: – Ах да. Я бы предложила вам вместо выписывания шуточек о пустом зале, то есть об актуальной проблеме отсутствия популярности дебатов среди молодежи, заняться выписыванием серьезных аргументов. Вот теперь все.

– Контрольный. – Джамик перезаряжает воображаемый пистолет и стреляет в воздух. – Умеет Карина душнить, конечно. И патриотическая часть где надо.

Мило улыбнувшись ошеломленной ведущей, она передает микрофон, затем легким шагом, будто идет в сад собирать букет цветов, направляется к своей баррикаде. Ванек, к этому моменту переквалифицировавшийся в Ванюшеньку, приземлив лоб на стол, готовится к расстрелу. На его месте я бы приподнял белый флаг после первых трех ее предложений. Если не майку, то хотя бы трусы. А на своем месте хорошенько бы подумал, стоит ли мне влюбляться в эту валькирию.

– Ну что ж… Спасибо всем участникам. Я предлагаю судейской коллегии перейти к обсуждению результатов и по старой доброй традиции призываю заполнить эти десять минут ожидания короткими дебатами наших зрителей из зала.

– Ну че, попробуешь? – спрашивает меня Джамал.

– Я? Нет, конечно. Я же говорил. Я на сцене не очень, – сразу отрезаю.

– Если есть желающие, поднимайте руки! – продолжает ведущая обращаться к залу.

– Если ты собрался произвести на кого-нибудь впечатление, то сейчас самое время. – Джамал кивает на Карину, спускающуюся со сцены.

– Она разнесла их в клочья. На нее только Стив Джобс произвел бы впечатление.

– Шутка за двести пятьдесят. Попробуй! – напирает он.

– Ну, ладно. Если никого нет, очень жаль.

Когда Карина подходит к нам, Джамал хватает мою руку и поднимает вверх, а потом кричит:

– Вот он хочет!

– Прекрасно! – радуется ведущая. Все, включая Дмитрия Наумовича, смотрят на меня выжидающе.

– Не хочу, – цежу я, возвращая обратно руке контроль.

– Доверься мне. Выходи на сцену, – теперь цедит он в мое ухо. – Видишь же, никто не хочет. Просто покажи, что ты готов. Чуть баллы заработаешь и сядешь обратно. Без дебатов.

– Молодой человек, вы готовы? – переспрашивает ведущая.

– Я… ну… – Так и не дав согласия, я еле несу свое тяжелое тело на дрожащих ногах к лестнице. Гребаные лестницы.

 
Здрасте.
Я в спорах настоящий мастер.
В спорах с самим собой.
 

– Из зала сразу в бой! – заряжает она аудиторию. Я становлюсь рядом и вытираю не влажные, а мокрые ладони о кофту. – Как вас зовут, молодой человек?

– …Данила, – не сразу прогрузив вопрос, отвечаю я.

– А фамилия?

– Савин. Я… да. Савин Данила. – Я смотрю на Дмитрия Наумовича. Он смотрит на меня.

– Прекрасно. Есть ли желающие поучаствовать на коротких дебатах против Савина Данилы? Дмитрий Наумович подготовил очень интересную тему. Итак? – Она выискивает в пустом зале чью-либо руку. В пустом зале пусторучье. План Джамала работает. Внутренне я начинаю ликовать. Я действительно вышел и стою перед всеми вами. Гладиатор, не имеющий возможности сразиться. Ведь бой без достойного противника невозможен. А коль его нет, так уж и быть – верну меч в ножны.

– Я хочу! – звучит крик, разрывающий стены актового зала. Мы все смотрим в самый верх и видим поднятую руку крашеного Валеры. Не дождавшись подтверждения, он быстрым шагом спускается, натянув на лицо самоуверенную улыбку.

Мои, вероятно, напуганные глаза переглядываются с озадаченными черными дагестанскими глазами. Достойный, недостойный, а соперник вдруг нашелся. И если гладиатор внезапно утратил жажду крови, то этот новенький ее скорее приобрел.

Валера, игнорируя ступеньки, запрыгивает ко мне через центр сцены и поднимает кулаки над головой, будто собрался на боксерский поединок.

– Только не превращай дебаты в клоунаду, Тарасов, – говорит ведущая не в микрофон, но в зале стоит такая тишина, что все слышат это наставление. Мой противник, ничего не ответив, рисует над головой нимб. Снова вытираю ладони. Каменеет затылок, дрожат ноги, бесятся зрачки, но хуже всего ощущения в животе, который не то что сводит, он, кажется, сам запланировал революцию против своего хозяина. У любого революционера, если он хороший планировщик, должно быть хотя бы два плана. И если план А – это блевануть перед всеми, то план Б, видимо, перед всеми обоср…

– Молодые люди. Сыграйте-ка для нас разок цу-е-фа. Победитель будет за, проигравший против, – предлагает ведущая.

Валера, хмыкнув как Брюс Ли, поворачивается ко мне и выставляет кулак. Я делаю то же самое.

– Цу! Е! Фа! – кричит он и меняет кулак на «бумагу». Мой мозг в это время пока еще находится в трансе, и поэтому мой кулак остается кулаком.

– Тарасов, выступаете первым, – объявляет она.

– Я же победил, – возмущается он.

– Мои правила, – отрезает она. – Давай, победитель.

Валерина фан-база, переместившаяся вперед, взрывается радостными возгласами. Похоже, они пытаются устроить психологическую атаку, но им в действительности она не нужна. По моему взгляду, наверное, очевидно, что я и сам готов тут лечь.

– Вы поддерживаете утверждение. Савин, соответственно, против. Сейчас я зачитаю тему, после чего у вас будет минутная возможность построить стратегию по защите своего мнения. Затем Тарасов начинает. Итак, тема! – Ведущая берет паузу, заглядывает в телефон. Отдаляет, немного прицеливаясь взглядом, а затем произносит: – «В колледже должны проводиться дебаты». Минута пошла!

ЭПИЗОД 3
ΑΓΩΝ | АГОН

– Попал ты, братишка! – усмехается Крашеный и отбегает на край. Я волокусь в противоположную сторону, будто иду к расстрельной стенке.

 
Могилу выкопать быстренько!
В ожидании выстрела.
Без угрызения совести и стыда,
Без труда,
Расстрелять храбреца и глупца.
Я смотрю на отца.
 

– Минута пошла, – повторяет ведущая, глядя на меня требовательно.

Окей. Задача достаточно простая. Объяснить, почему дебаты – зло, и сделать это за три минуты, но ведь дебаты – важная штука… Что может быть в них плохого? Думай, тупая башка. Боже, он меня уничтожит. Опозорит, унизит, растопчет, разнесет перед всеми. Выпендрился, называется… Черт… доволен? Собирался показать, какой ты храбрец, Карине, а вместо этого она узнает, что ты ни хрена собой не представляешь. Узнает, что заикаешься, когда нервничаешь, что в важные моменты ты не умеешь собирать слова в предложения, как нормальный человек. Что ты бесхарактерный слепок недочеловека.

– Время. Риторы, приглашаю на середину.

Ноги идут. Вижу самодовольную улыбку Крашеного.

– Тарасов, готов?

– Всегда готов! – отвечает он, жестами подначивая фан-базу кричать громче.

– Тогда начинайте. Ваши три минуты пошли.

– Окей! Дебатам тысячи лет. Мы узнали о них от греков, и вот в две тысячи двадцать четвертом году я и этот зависающий чувак находимся на сцене в богом забытом месте и занимаемся тем же самым.

Назвал меня зависающим чуваком. Обидно, но не настолько, чтобы задеть. От повторения шутка смешнее не становится, а обзывание обидней.

– Понимаете, о чем я? Само время доказало, что дебаты будут вечными! По крайней мере, пока человек будет жить на Земле, споры будут всегда.

Сильный аргумент. Постойте, его позиция изначально сильнее моей! Конечно, дебаты нужны! Какой дебил будет против них? Меня бросили на сцену проиграть…

– Дебаты олицетворяют собой свободу мысли, демократию, развитие человечества, возможность учиться говорить, отстаивать свою позицию. И где этим всем заниматься, если не в колледже? Кузнице будущего нашей страны. – Молодец, патриотическая часть. – Вы можете это проследить по обезьянам на третьем ряду, – он указывает на островок своей фан-базы. Зрители нехотя усмехаются.

– Тарасов, – хмурится ведущая.

– Дебаты помогают нам найти истину путем ошибок и проб!

 
Гвоздь за гвоздем загоняет в мой гроб.
 

– А знаете, почему дебаты будут вечными? Потому что в их основе конфликт. Спор! Я это уже говорил… – вспоминает он, – но я хочу развить мысль. Это не просто спор, это настоящее столкновение! Возьмите в руки телефон и помотайте новости! Везде только конфликты, разборки и войны! Потому что это суть людей – а знаете, как это назвали греки? Агон, – завершает он и, добавив: – Потрачено, – бросает мне микрофон. Его друзья, вскочив с кресел, ликуют.

Я уделан. Меня разнес местный хулиган. Джамал предупреждал, что он не так прост. Судьи, возможно, из-за того, что быстро определились с победителем в противостоянии «Победы» и «Звезды смерти», но скорее из-за яркого выступления Валеры смотрят на сцену. Смотрят на нас.

– Все? У тебя еще минута, – напоминает ведущая.

– Правило хорошего тона: вовремя встать из-за стола, – подмигивает Вальтер. – Мне просто не терпится узнать, что он мне ответит.

– Ну ладно. А… какая у тебя фамилия?

– Зависсавин, – подсказывает оппонент. Зал вновь ржет.

– Еще одна такая шуточка, и отправишься домой, – цедит она. – Савин, ты готов?

Я не отвечаю. Не потому, что не услышал, не потому, что не готов. Не отвечаю, потому что завис. Потому что хочу сбежать. Спрятаться. Стереть из памяти у себя и у всех остальных это утро.

Меня позвали сюда проиграть. Перед всеми. У него лучше позиция с самого начала! У него лучше речь!

– Савин?

Я вновь смотрю на Дмитрия Наумовича, а он на меня, и думаем мы оба, наверное, об одном и том же – каким ничтожеством я вырос. А еще что меня надо спасать, и именно поэтому, громко прочистив горло, учитель встает из-за стола.

– Да? – спрашивает она.

– Мне кажется, Савин…

– Готов, – говорю я. Ведущая удивляется, Валера хмурится. Все просто: если поставить на одну чашу весов мое уничтожение, а на другую – спасение этим человеком, то я выберу первое. Мне от него ничего не нужно, и уж тем более защиты. Опоздал ровно на девять лет.

– Просто хотел похвалить в целом хорошее выступление Тарасова и напомнить ему, какой талант теряет страна, пока он пускает учебу под откос.

– Merci, professeur, – кланяется Валера

– Ну и пожелать удачи Савину Даниле. Помните, молодой человек, в этом споре не все так очевидно.

Учитель садится на место, а я цепляюсь за его слова. Вдруг до меня доходит, что я не в таком ужасном положении, как мне казалось. Заставив оппонента выступать первым, ведущая отчасти сравняла наши шансы. У меня хотя бы есть его мнение, и это надо как-то использовать.

Окей. Что делала Карина до меня? Она хваталась за некорректные цитаты и набрасывалась на оппонента, но я не помню ничего из слов Валеры. Только то, что дебаты – это важно.

– Прошло тридцать секунд, – вставляет ведущая. Валера усмехается, а я все еще думаю. Думаю или туплю. Думаю, что туплю. Туплю, пока думаю.

– Мой опп… оппонент прав, – начинаю я. – Дебаты – это важно. Это п-п-ро суть че-человека…

Хочу сбежать. Ищу причину.

Вижу Карину.

Вижу большие и красивые глаза. Мне становится спокойней. Она, выставив ладони, поднимает их вверх и делает глубокий вдох и выдыхает.

Я вдыхаю.

Выдыхаю.

Я вдыхаю.

Выдыхаю.

«Когда сложно, назови эту вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

Я собрался объяснить этому болвану, что дебаты в колледже не нужны. Я должен поверить в это. Поверить в эту глупость хотя бы на несколько минут. Я должен говорить уверенно. В моих словах должна звучать вера в это.

Я беру свои слова и произношу их:

– Я не о-очень-т-т п-п-понял, при чем здесь все войны мира и дебаты в колледже? Т-ты говоришь об агрессии, которую надо пропарг… п-пропагандировать среди студентов? Готовить их так к школе жизни, объясняя им, что дальше их ждут только конфликты? Я бы аккуратнее по-одбирал с-с-слова. Как я понял, в теме идет речь не о дебатах в принципе, а только в колледже, и лучше их отменить, чем заряжать на насилие, как предлагает оппонент. А если говорить о важности для демократии, ну тут есть альтернативы. Люди придумали голосование. Придумали возможность общаться напрямую со зрителями без разборок перед всеми. И б-без оскорблений оппонентов. Можно выступать на сцене или выйти в эфир. Если у-у-у тебя есть это, – показываю телефон. – Есть? Я могу одолжить. – Смешинка пробегает по залу. – Агон, как и многое вокруг нас, выглядит как пе-е-ережиток прошлого. Как гладиаторские бои. Некоторые вещи нужно просто отпустить, чтобы жить дальше. Искать новые п-пути. Про конфликты сказал… про колледж тоже. А, про демократию и свободу слова. Наивная позиция. Абсолютной свободы слова нет. И каждый это понимает. А если ты за нее, то предлагаю обозвать меня как-нибудь, матерными словами. По твоему лицу видно, что хочешь, но не можешь. Потому что знаешь, что проиграл. Свобода слова – чепуха. – Вспоминаю слова, сказанные мне вчера Джамалом. Нужно сделать свои выводы более очевидными и бросить их в жюри, и желательно сделать это колко. – Дорогие члены жюри. Мой оппонент пытался вас обмануть. Он пытался впарить вам, что наши дебаты – это конфликт, война, что это про свободу слова и демократию, но это просто хитрость. Манипуляции, будто я против демократии. Утверждение было другим. У меня нет проблем с дебатами, но они должны совершенствоваться, даже если это будет означать, что от привычного нам формата придется отказаться. Тем более если мы говорим о способах сделать нашу страну снова великой. – Патриотическая часть вылезает сама собой. Жюри и ведущая кивают. – Давайте искать способы без конфликтов и всяких агонов делать нашу жизнь лучше.

После завершения речи я не сразу отдаю микрофон. Смотрю в Валерины только кажущиеся холодными глаза; его челюсть сжата, ноздри раздуты. Он зол. А я напуган. Но это уже неважно.

 
Дело сделано.
В битве за истину
Стрелы взметнулись
с жалом из кремния.
Пули заряжены мнением.
До последней отстрелены.
 

– Спасибо, Савин. Молодец! – говорит ведущая и, приложив некоторые усилия, вызволяет из моих рук микрофон. – Как неожиданно хорошо получилось!

По залу пробегают легкие аплодисменты. Джамал, не выдержав, свистит, а Карина молча смотрит. Смотрит на меня. Уже без тревоги. Без волнения, но с улыбкой, той самой, которой она делится со знакомыми людьми.

– В коротких дебатах у нас решение принимает зал, и если голоса распределились поровну, то в дело вступают судьи.

Он смотрит на меня. Я стараюсь не смотреть на него. Мне не нужно ни его поддержки, ни его мнения. Если я выиграю, то пусть знает, что это сделал я сам.

– Итак. За дебаты в колледже. Позиция Тарасова Валерия! – Ведущая указывает на Вальтера. Группа поддержки и еще пара не очень решительных человек поднимают руки. – Спасибо. Против дебатов в колледже, Савин…

– Данила, – подсказывает учитель раньше, чем я. – …Савин Данила.

– Да. Кто за позицию Савина Данилы?

…

Я победил.

– Десять против шести. Поздравляю нашего победителя коротких дебатов. Прекрасное выступление, – произносит ведущая, рукой указывая на меня, но глазами скорее злорадствуя над Тарасовым. Противник бойким шагом, не дождавшись разрешения, покидает сцену. – В качестве награды могу ли я попросить Дмитрия Наумовича отметить заслуги молодого ритора в журнале?

– С радостью, – говорит учитель, на лице которого я читаю что-то похожее на гордость.

 
Спички есть. Подайте хворост.
 

– Спасибо, Дмитрий Наумович. Молодой человек, вы можете возвращаться в зал. А на сцену я прошу вернуться судейскую коллегию, а команды «Победа» и «Звезда смерти» занять свои места. – Она отводит микрофон в сторону, но недостаточно далеко, и все слышат ее короткий комментарий: – Боже, ну и название у нашей команды…

Я спускаюсь и вижу Дмитрия Наумовича, разводящего руками на реплику ведущей. Мы встречаемся на ступенях, и он произносит:

– Ты молодец.

Я молча возвращаюсь к Джамалу, проходя рядом с креслами, оккупированными хулиганским составом, во главе с поверженным Валерой. Он делает то, что в принципе от него можно было бы ожидать, – показывает средний палец. Прихвостни бурчат что-то оскорбительное.

– Хорош, братишка, – улыбается Джамал и протягивает кулак. Я нерешительно стукаю по нему своим. – Че, как ощущения?

Я ничего не отвечаю. Пожалуй, в этот раз я точно зависаю, потому что неожиданно для себя чувствую то, что не чувствовал давно, – наслаждение. Ощущение, как будто реально сбросил что-то с плеч. Легче стоять на ногах. Легче дышать.

– Итак, время подводить итоги. Хочу еще раз поблагодарить участников мероприятий: гостевую команду из Гатчины «Победа» и нашу команду – «Звезду сме…». Кхм. Да. Спасибо за проделанную работу судьям, и я прошу вас, коллеги, назвать победителя сегодняшних дебатов. Председатель судейской коллегии Геннадий Петрович Яренко.

– Спасибо всем участникам, – говорит лысоватый старичок. – Не буду, как грится, тянуть кота за хвост, – хихикает он. – Победителем соревнования единогласно объявляется команда «Звезда смерти»! А мне вот нравится название, Дима, – усмехается он, ставя руку на плечо Дмитрия Наумовича. – Такое, знаете, молодежное. И запоминающееся. Да. А еще, пользуясь случаем, хотел бы предложить вам рассмотреть кандидатуру молодого человека, высказавшегося против дебатов. Немного поработать над речью – и вполне себе хороший член команды получится. Для начала в резерв, а дальше кто знает.

Учитель кивает и говорит что-то без микрофона. Теперь кивает старик и добавляет:

– Да, да. И я о том же. Молодой человек умеет, как грится, аргументировать свою точку зрения. И делает это достаточно… – он протыкает воздух воображаемой иглой, пока вспоминает слово, – колко. Вот. Да. Спасибо обеим командам. Какое бойкое мероприятие получилось, особенно выступление этой молодой особы, – старик кивает на Карину, смущенно опустившую взгляд. Но теперь в ее образ скромной отличницы мне верится тяжело, когда я знаю, какими молниями она способна бросаться со сцены. Представляю, какие она будет закатывать скандалы своему мужу на кухне. Как будет уничтожать его аргументацией. – Знаете, другого и не ожидаешь от дочери героя нашей земли. Вы… ваша семья, ваш отец… гордость не только нашей области, но и всей страны. Видя такую молодежь, я понимаю, что будущее страны в хороших руках. Вот. Простите. Я все. – Он пожимает плечами и ищет, кому передать микрофон.

Карина не сразу вытирает проступившую слезу.

– Остальным судьям есть что добавить? – спрашивает ведущая. Он разводит руками, бабуля тоже мотает головой. – Хорошо. Тогда я хочу поблагодарить организаторов мероприятия: областную федерацию дебатов, АНО «Молодежные инициативы страны» и, конечно, же руководство нашего правового колледжа в лице ректора Анюткиной Галины Владимировны. Спасибо всем зрителям. – Она смотрит на зал, который к этому моменту успевает опустеть еще больше. Участники мероприятия покидают сцену. Высокий широкоплечий учитель на фоне обступивших его учеников выглядит воспитателем в детском саду.

– Пошли, – зовет меня Джамал, и мы идем к остальным.

– …В любом случае, Карина, это был перебор.

– Ну, Дмитрий Наумович… – пытается протестовать она.

– Не надо. Это тебе не «Темная сторона». Что скажут организаторы на выезде? Ты видела лицо представителя «Победы»? Мы не выглядели доброжелательными хозяевами. И это было не очень спортивно.

Я останавливаюсь немного поодаль и сажусь на обшарпанное кресло, на котором маркером кто-то приглашает желающих вступить в его группу в ватсапе «для знакомств».

– Мы готовили аргументы, – говорит девочка с косой, – но когда услышали их финальное слово, сразу стало понятно, что надо их атаковать.

– Там реально было много воздуханства, – делится мнением со стороны Джамал.

– И вам повезло. Я голосовал против вас, – шокирует учитель всех. – Но коллеги сказали, что я слишком серьезно отношусь к вашим выступлениям, поэтому пришлось признать, что вы были лучше. Вы высмеяли оппонентов, а сами ничего не сказали. Дай хоть один аргумент, Карина. Что ты сказала против нейросетей?

Она молчит, опустив глаза.

– Вот именно. Сколько раз я говорил. Вы должны убедить судей, убедить вашего оппонента, что он не прав. Если честно, ваша атака сработала только потому, что вы первые два раунда вели себя спокойно. А в конце показали зубки, да еще какие. Их капитан был настолько шокирован, что всем своим видом признал поражение. Особенно после того, как вы вместе в столовой ели булочки и пили сок. Он сломался, и у нас просто не было выбора. Когда капитан сдается, игра проиграна. Вы не доказали свою правоту, но доказали, что они не правы. Я жду от вас большего. И еще раз напоминаю всем, – он окидывает команду суровым взглядом, – никакой «Темной стороны» на дебатах. Понятно?

– Эй, Зависсавин, – говорит, стоя еще дальше, у опорного столба, Валерий, в окружении своей компашки. – Подойди, пообщаемся.

Я никак не реагирую на его сомнительное предложение.

– Да не ссы. Я тебя бить не буду.

Нерешительно встаю и маленькими шагами иду навстречу новоприобретенным проблемам. Вот тебе и гора с плеч.

– Думаешь, что писюн теперь вырос? – спрашивает он раньше, чем я успеваю подойти.

– Че прикопался? – спрашивает в ответ Джамал, нагоняя меня.

– Пусть приходит на «Темную сторону» сегодня.

– Зачем? Он тебя уделал перед всеми, братишка. Ты что, не услышал? Только что было.

– Что?

– Эхо лещей, которые он тебе надавал, – усмехается мой новый друг и, кажется, своими шутками усугубляет мое положение. – Шутка за тысячу.

– Пиздец смешно. Савин, мы рано или поздно пообщаемся. И лучше сегодня вечером на «Темной стороне», чем где-нибудь в темном переулке. Маугли, приведи его. Пусть увидит, как общаются взрослые.

– Посмотрим.

На этом мои первые разборки в новом колледже завершаются. Они уходят, а я спрашиваю:

– Что за «Темная сторона»?

– Падай, – Джамал указывает мне на кресло. Я сажусь. Он смотрит на учителя, продолжающего что-то объяснять остальным. По виду моего защитника можно предположить, что он размышляет о чем-то, а потом садится рядом. – Первое правило клуба – не рассказывать никому о клубе, – подмигивает он. – Просто не пали там-тут, ок?

Я киваю.

– «Темная сторона» – это тоже дебаты, но с другими правилами. Можно сказать, батлы. Короче, возможность поспорить без всяких лишних правил. Можно немного наехать на оппонента, но только без рук.

Как мне показалось, «немного наехала» как раз Карина на своего оппонента. Видимо, об этом и говорил учитель: «Никакой "Темной стороны"».

Попрощавшись со своим Дартом Вейдером, члены «Звезды смерти» идут к выходу. Остановившись рядом с нами, Карина говорит:

– Даник, ты круто вынес Валерку! – Затем Джамалу: – Офигеть, скажи.

– Офигеть, говорю. Чуть натаскать, и из него получится что-то годное. – Он смотрит на меня оценивающе и хлопает по плечу.

– Давай, окутай его чарами! Все, я бегу, а то девочки разберут все пирожные.

– Я думал, ты на диете.

– В честь победы над «Победой»! – Карина собирается уйти, но, остановившись, хитро спрашивает: – Вечером будешь?

– Буду, – отвечает он.

Если бы я не услышал об этом секретном клубе, то предположил бы, что она зовет его на секретную вечеринку.

Она убегает, и через секунду запах ее духов, каких-то слишком взрослых, но оттого более манящих, растворяется в моих легких. В голову закрадывается мысль о том, что мне бы хотелось обнять ее просто для того, чтобы вдохнуть полной грудью весь ее запах. Но она принцесса. Птица другого полета. А я, наверное, в ее глазах школяр, еле лепечущий придурок и лузер, не державший за руки девушку с первого звонка.

– Джамик, дашь нам пять минут? – спрашивает учитель, и нас оставляют наедине.

Он садится рядом.

– Как тебе наши дебаты?

Пожимаю плечами.

– Понравилось?

– Норм.

– По-моему, ты классно выступил. Раньше не было опыта?

– Нет. Я просто… – Собираюсь ему объяснить, как у меня получилось то, что получилось, но останавливаюсь. Как-то быстро мы переходим от ненависти к дружеской беседе. К особенностям работы моего мозга. Я понимаю, что нам обоим нужно выполнить какую-то работу, чтобы поймать баланс в наших отношениях. Мама об этом говорила так много раз, что я просто сдался. Это дерьмово, но это правда, что теперь он или я часть его или моей жизни, и нам придется как-то поймать дзен. Или сделать вид.

– Ладно, – он хлопает меня по бедру. Как будто отец. – В любом случае ты молодец. Ты не только дал аргументы, но даже пару раз укусил Валеру.

– Повторил за Кариной. Только хуже.

– Ну как сказать. В техническом плане – наверное, но ты давал доводы в свою пользу, а она просто устроила ковровую бомбардировку. Ты выдержал баланс, а она нет. Знаешь, ты как будто поверил в свои слова. Ты четко…

– Заикался, – перебиваю его я. Его лесть мне не нужна.

– Я не про это. Я про твою мысль. Ты ухватился за сомнительные фрагменты высказывания оппонента и представил их с другого ракурса. Ты выступил в роли…

– Искажателя, – говорю я. Учитель смотрит на меня удивленно. Теперь я вдруг стал для него интересен.

 
Был как плесень. Бесполезен.
А теперь чудо как чудесен.
Не кто иной, как Элвис Пресли,
Чью футболку он носил.
А я, как дебил, потом хранил.
 

– Мне вчера Джамал объяснил.

– Понял. Ты ловишь все на лету. И прям хорошо идешь по плану. Держишь нить спора. Геннадий Петрович прав. Я думаю, ты должен попробовать, – говорит он, но затем быстро меняет тон: – Но решать, конечно, тебе. Мне кажется, тебе понравится. Дебаты – это круто. Тем более в городе особо нечем заниматься. Как я понимаю, спорт тебе не очень интересен, и на другие кружки ты не ходил. А это, – он кивает на пустую сцену, – что-то новое, и я подозреваю, что тебе понравится. Подумаешь?

Я киваю.

– Ну ладно. Мы тренируемся с ребятами два раза в неделю и два раза в месяц играем в чемпионате против какой-либо областной команды.

– У вас есть своя команда.

– Есть, но всегда нужен резерв. Палочка-выручалочка Джамик подрабатывает и не всегда доступен, есть еще три-четыре человека, но для сборной колледжа они не тянут. Халтурят. В понедельник после уроков, кабинет 303. Приходи, посмотришь.

– Ок.

Я встаю и направляюсь к Джамалу.

– Джамик, у вас какие-то проблемы с Валерой? – слышу вопрос из-за спины.

– Он хочет «пообщаться» с Данилой, – сразу сознается тот. – Или там, или на улице.

– Понял. Я поговорю с ним…

– Нет, – влезаю я эмоциональнее, чем ожидал. Не хватало, чтобы теперь папаня впрягался на разборках. Лучше получить по башке. Учитель замолкает.

– Валера зовет его на «Темную сторону». Сегодня. Я рассказал ему.

Дмитрий Наумович думает. Потом, кивнув, говорит:

– Хорошо. Вам решать.

Мы выходим из колледжа и замечаем несколько девочек, включая Карину, на скамье. Они что-то обсуждают, держа в руках пирожные и горячие напитки в бумажных стаканчиках.

Вставив мизинцы в рот, Джамал им свистит и, привлекая внимание, разводит руками.

– А я че?!

– Ты в резерве! Тебе не полагается! – говорит Карина, и девочки, хихикая, прогоняют нас взмахами рук.

Мы поворачиваем на главную дорогу. Он, как обычно, что-то печатает в телефоне, одним глазом следя за тем, чтобы не наступить в одну из многочисленных луж.

– Ты придешь?

– Либо меня отпинают на улице, либо батл. Так стоит вопрос? – уточняю я.

– Это можно решить по-другому. Но думаю, ты стукачить не будешь.

Мотаю головой.

– На самом деле он с тобой драться не будет. В лучшем случае даст тебе пару подзатыльников и до конца учебы будет гнобить. Драться умеешь?

– Не очень.

– Значит, так и будет. Я бы впрягся за тебя, но еще драка – и меня вытурят из колледжа.

– Ты уже дрался?

– Я же говорил – два предупреждения, – он гордо показывает два пальца. – Так что больше нельзя. Этот петух постоянно меня провоцирует. Хитрый, гондон. Вообще Наумович может с ним пообщаться. Его все уважают.

– Я приду, – обрываю я. – Надо просто заткнуть его еще раз, и все.

– Вот это наша тема! Я скину локацию. В восемь. – К остановке подъезжает старенький автобус. Джамал ускоряет шаг, я за ним. Он машет водителю, запрыгивает внутрь. – Не прощаемся!

– Эй… спасибо, – благодарю его непонятно за что и одновременно за все. Что зачем-то крутится вокруг меня, что поддерживает и впрягается. За то, что впервые за долгое время как будто не один.

 
Среди пауков и паутин.
Будто на поле, полном мин.
Всегда в режиме «карантин».
 

– На связи! – отвечает он, и дверь автобуса закрывается.

 
Мама бы сказала: «Дружи, не робей!»
Надеваю капюшон, наушники,
Нажимаю на play:
 

 
Может, ему надо принять, что бессилен.
Хоть как-то поменять ее. Взять себя в руки.
Понять, чему они друг друга научили.
Переплавить в куплеты всю боль от разлуки³.
 

Я вхожу в подъезд и перепрыгиваю через лужицу неизвестного состава. Одно только бесспорно: жидкость эта вышла из человеческого организма.

Поднимаюсь на третий этаж общежития и попадаю в общий коридор, и раз коридор общий, то, видимо, и неизменно стоящая вонь от мусора, который некоторые соседи предпочитают копить перед собственной дверью, тоже общая.

Вновь изучаю граффити с признаниями любви, проклятиями, восхвалением рок-групп, частями тел самых разных размеров и посланием человечеству в стороне от нашей двери – «Этот мир в огне». Мне кажется, в огне будет не только весь мир, но и подъезд, если зажечь тут спичку. Уж больно плотная смесь самых разных резких запахов.

Стучусь в крайнюю дверь, но открывается противоположная, в трех дверях от нашей, и оттуда доносится женский голос:

– Тварь. Тварь она настоящая… – Все еще дымящийся окурок вылетает в подъезд. Взрыв, вопреки ожиданиям, не происходит. – О чем ты думал, когда отдавал докуме… – Дверь закрывается.

Следующей открывается моя дверь. Плавающий взгляд мамы смотрит сквозь меня. В нос ударяет запах чего-то горелого.

– Мам…

– Дорогой, – улыбается она, поддерживая рукой свободную ночнушку и прикрывая грудь.

Я вхожу внутрь и закрываю дверь. Мама, медленно развернувшись, берется рукой за стену и направляется в единственную комнату. Снимая обувь, я иду за ней и заглядываю в кухню. Громыхает радио:

– А в чем смысл спасения, если душа ваша не раскаялась? В чем же смысл, если вы не признали собственной вины? Господу этого не надо! А вот дьяволу…

В раковине лежит черная кастрюля. Закрываю распахнутое окно, открываю кран и подставляю посуду под воду.

– Господь и так все видит! Видит не только ваши деяния, но и души! Видит все!

Захожу в комнату, а мама уже лежит на диване.

– Мам, опять боль?

– А?

Тяну руку к радио.

– Оставь, дорогой… Оставь… Я слушаю.

– Так встаньте, рабы Господни, и посмотрите в зеркало на самих себя. Только честным взором!

– Я сделаю тише. – Кручу регулятор громкости и затем сажусь на пол рядом с подушкой. Мама лежит, прикрыв тыльной стороной руки глаза.

– Как ты?

– Хорошо… сейчас уже хорошо, – сонно отвечает она.

– Надо было мне позвонить.

– Встаньте же. Встаньте с колен и посмотрите на себя. Что вы видите?

– Ничего, любимый. Я сама… – Она делает тяжелый вдох. – Сама… сделала.

– Давай я открою диван.

Больше она ничего не говорит. Я приподнимаюсь и достаю из-под себя пустую ампулу с отколотым верхом, из-под кровати выглядывает часть шприца.

– …Такова вечность, что ожидает вас. Реки, в которых течет вино… – Поддев большим пальцем провод, я выдергиваю вилку из гнезда. Радио отключается.

Я помещаю свою голову рядышком на подушку и вслушиваюсь в ее еле слышный храп. Дернув рукой, она просыпается.

– Слово… где радио?

– Свет ушел. На улице что-то ремонтируют. Спи.

– Вчера тоже отключали… или позавчера. Отключали…

– Да, отключали.

– Даник… Даня…

– Да.

– Ты передал ему привет? Папе. Передал?

НЕТ! НЕТ! НЕТ! ЧТОБ ОН СДОХ! СУКА! ЧТОБ! ОН! СДОХ!

– Да.

– …Молодец.

– Спи, ма. – Я глажу ее ладонь.

– …Надо всегда быть добрым… надо иметь силы прощать… Любимый… молодец… что бы я без тебя…

 
Резать слепо провода.
Держать в улыбке пол-лица.
Нажать на газ. И до конца.
Закрываю я глаза.
Загорается телефон.
За окном уже темно.
Сообщение. Джамал.
Пришла локация – спортзал.
 

* * *

Мы встречаемся с ним у ничем не примечательной школы в центре города и обходим ее.

– Вот за это я не люблю север, – жалуется Джамал, перепрыгивая через слякоть. – У вас вот такая погода почти весь год!

– Какая?

– Непонятная. Неопределившаяся. То снег, то дождь. А в Махачкале сейчас плюс двадцать два. Хоть в шортах ходи. Хотя в Махачкале в шортах не ходи, только на пляже, – усмехается он.

Мы выходим на небольшой футбольный стадион, окольцованный разметкой для пробежки, в другом конце которого спортзал.

– Я через две недели получу права и буду на машине сюда топить.

– У тебя есть машина?

– Не. Дядьки. Но он семейный. Каждый вечер дома сидит. Так что колеса будут свободные. Я и так катаюсь, но чисто по дворам ночью.

Мы приближаемся к металлической двери с облупившейся краской.

– Насколько это все секретно? – спрашиваю я. – «Темная сторона». Типа противозаконно?

– Не-е. Но лишним не болтаем. Стабильно человек пятьдесят там бывает. Текучка. Кто-то уходит, кто-то приходит.

Мы входим внутрь и оказываемся в фойе. На вахте сидит парень лет двадцати и усиленно тычет пальцами в телефон. Он поднимает на нас взгляд, затем сразу опускает.

– Официально – это кружок ораторского мастерства, и мы там учимся красиво излагать свои мысли, – объясняет Джамал театрально. – В принципе вранья нет.

Я вдыхаю знакомую смесь запахов. Школьные спортзалы, как и больницы, везде всегда пахнут одинаково.

– И как? Получается?

– Что?

– Ну, учиться красиво излагать мысли, – повторяю я его интонацию.

Идем по узкому коридору, справа и слева раздевалки и туалеты. На крючках висят два рюкзака, куртка и шапка. Слышен звук сливающейся воды в унитазе.

– У нас чуток другие задачи. – Он поворачивается ко мне. – И это будет для тебя полезно.

– Что именно?

– Научишься говорить то, что думаешь. И думать, что говоришь.

– А кто тут главный? – спрашиваю, входя вместе с ним в большое основное помещение. Справа и слева от нас высится трибуна на пять этажей пластиковых кресел, как будто для болельщиков любительского футбольного клуба. И эти сиденья окружают весь спортзал. Часть его отдана под боксерские нужды с рингом, висящими рядом грушами и борцовскими матами. Часть – под гимнастические дисциплины с турниками, брусьями и «козлами» разных размеров, и часть – просто деревянный зал, на обоих концах которого на высоте трех метров в стену вмонтированы красные баскетбольные щиты с кольцами.

– Что говоришь? – спрашивает Джамал. Мы идем вдоль сидений к центру со скоплением людей.

– Кто организатор «Темной стороны»?

– Вон тот мужик, – ухмыляясь, он указывает на человека, который выступает перед несколькими десятками членов «кружка ораторского мастерства».

– …Отвечая на вопрос Паши, это интересно на самом деле. Надо понимать, что риторика, ну или даже красноречие в таком величественном греческом виде, как мы его знаем, начала теряться вместе с падением Римской… – Мы встречаемся с учителем глазами. Он останавливается. Все смотрят на нас, и мы, быстро преодолев пару рядов, садимся на свободные места. Дмитрий Наумович продолжает:

– Простите, что я говорил? А, Римская империя. С падением Римской империи риторика на долгое время пропала.

– Простыми словами, балаболы потеряли вес, – шутит кто-то из зала. Все смеются.

– Да! – поддерживает учитель. – И по мнению некоторых историков, это случилось, потому что мастерство речи ораторы перестали использовать по его прямому назначению. Вместо этого они начали прославлять диктаторов и их законы. То есть, наверное, можно сказать, что они продались. Затем неизбежное падение авторитета и пропажа. И так продолжалось очень долго, полторы тысячи лет, до окончания Средневековья. Ни на городских площадях, ни в театрах вы не могли встретить настоящих традиционных ораторов.

– А кто тогда выступал? – спрашивает девушка впереди.

– Говорят, там были софисты, всякие шарлатаны. В общем, какие-то чуваки просто гоняли воздух по сцене, – отшучивается он. Зрители хихикают. Я смотрю на них: зал абсолютно разношерстный. И старшеклассники, и пенсионеры. – Величием риторики уже не пахло. С течением времени, с развитием общества, если хотите, в судах, в парламентах Европы риторика начала возрождаться. То есть на площадках, где слово и доводы в его пользу, поиски истины были актуальны. Риторика стала помощником в создании нашего с вами общества. Но прежнее величие обрести ей уже не было суждено. Никогда, – театрально выдыхает учитель. – И даже наоборот. А вот о том, во что она превратилась, мы поговорим как-нибудь в будущем, – завершает он лекцию и получает аплодисменты. – Пора начинать. Карина, вышлешь список?

– Уже, – отвечает она из зала. Я приподнимаюсь, вижу ее, еще пару попадавшихся на глаза студентов колледжа и банду с Крашеным, который кричит:

– Добавьте и нас с Савиным! У нас есть незакрытый вопрос.

– Тогда четвертой парой. Савин подтверждает участие? – Учитель вопросительно смотрит на меня. Я нерешительно киваю. Во-первых, потому что у меня нет выбора, во-вторых, потому что сегодня, будучи совсем неподготовленным, уже его уделал. Вряд ли за это время его IQ успел подрасти. А еще я выполнил домашнюю работу. Загуглил кое-что. И у меня появились по-настоящему сильные доводы в пользу запрета дебатов. И даже если он каким-то чудом сумеет извернуться, у меня будет финальный довод. Школьный шутинг, случившийся пару лет назад в Штатах. Как раз на фоне яркого и неразрешимого спора на дебатах. Думаю, этот удар отправит его в нокаут.

– Формат?

– Свободный! – отвечает за нас обоих Валерий. Я без понятия, что это значит.

– Хорошо. Вы в списке. Значит, у нас три стандартных батла и одна дуэль. Прекрасная программа. Мы начинаем с… – Он ковыряется в телефоне. – Железная Таня и Чагин. Карина, отправь вопросы следующей паре.

– Так… – начинает Джамал, хлопнув меня по бедру. Всегда замечал, что кавказцы какие-то слишком тактильные. Надо будет ему объяснить, что все эти шлепки, похлопывания по плечу, саламы с объятиями мне не подходят. – У меня полтора часа, чтобы объяснить тебе, что за тема тут происходит.

На сцену выходят первые участники. Девушка двадцати пяти лет и мужик под сорок с седеющей бородой.

– Ты сказал, что это как дебаты?

– И да и нет. Дмитрий Наумович читает нам лекцию, чтобы все было официально, как ораторский клуб, а потом начинаются батлы. Секунду, узна́ем тему. – Он обращает внимание на импровизированную сцену.

– Тема батла: «Высшее образование необходимо для современного общества». Железная Таня за, – учитель указывает на девушку, – Чагин против. Напоминаю правила: разрешено все – все хитрости риторики, надеюсь, что я не просто так даю вам уроки, – усмехается он. – Помните: переход на крик – минус один голос. За мат – минус два голоса. За оскорбление личности – минус три голоса.

– О личности же можно поговорить? – аккуратно уточняет мужчина.

– О, нас ожидает что-то интересное? – спрашивает учитель. Соперница нервно усмехается. Зал тоже.

По всем этим переглядываниям, по невидимому напряжению, наполняющему эту часть зала, я понимаю, насколько все эти люди вовлечены в процесс.

– Ну так… – качает головой Чагин. – Есть что обсудить с коллегой. Мы работаем в одном офисе.

– Накипело, Денис Виталич? – подмигивает она. – Я настаиваю на том, чтобы кулер остался на втором этаже.

Все вновь смеются.

– О личности можно, но в рамках темы. За каждое оскорбление отнимаем три руки. Я буду внимательно следить. Теперь из плюсов, как всегда: плюс один за красивую речь. Плюс два за стихотворную форму. Плюс три, если есть общий нарратив. Два раунда по пять минут и минутное финальное слово. Вопросы? – Участники молчат. – Прошу вас оповестить зал прямо сейчас, если вы собрались нарушить правила, для кого-то это может быть неприемлемо. Ну или если собрались нас удивить. Мы ведь все-таки обучаемся.

– Немного в стихотворной форме, – говорит девушка.

– Прекрасно. Чагин?

– Я попробую красивое выступление, но там как получится.

– Принято. Ну и все же стоит упомянуть на всякий случай. За рукоприкладство сразу дисквалификация. – Зал и участники смеются. – И прошу никого не снимать, не записывать. Следующая пара готовится, – учитель смотрит на две равноудаленные от сцены парты, за которыми сидят два парня, следующие участники, и активно исписывают альбомные листы, – ну, а мы начинаем. Слово Железной Тане. Какое классное у вас прозвище!

– Спасибо!

– Идем, – говорит мне Джамал, и я, с трудом оторвав внимание от первого раунда, спускаюсь с ним, и мы прячемся в пустом пространстве прямо под трибунами. Все вокруг залеплено жвачкой. На полу рядышком лежит несколько банок от энергетика и прочий мусор: пакеты, салфетки, пачка из-под чипсов. Стены исписаны признаниями в любви и обещаниями насильственной расправы.

– На «Темной стороне» два типа дебатов. Первые – это батлы. Ты слышал правила. Похожи на наши школьные, но без всякой шляпы.

– Какой? – спрашиваю я, так как не могу уловить все тонкости дагестанской словесности.

– Без цензуры, конечно, – отмахивается он от моей тупости, как от невидимой мухи. – Можно и матом, и чуток задеть оппонента. Помнишь, как Карина проехалась утром по тому капитану?

– Да.

– Это, братишка, еще цветочки. А вот у нас тут иногда происходит настоящий писец. Даже кипиши бывают. Месяц назад две девушки схватили друг друга за волосы и началось. Дуэль устроили из-за мужика одного. Вот ха-ха были. Даже мент и водитель пришли однажды разбираться. Кто нарушал, а кто нет.

– Если тут бывают скандалы, почему вас еще не закрыли?

– Это все ради высшей цели. Дмитрий Наумович потом расскажет. А у нас сейчас нет времени. Итак, первые – это батл. Если победитель не определился, тогда при согласии обоих будет объявлена ничья. Если не согласны, четвертый раунд – спор. Оба участника, как в телике, общаются, перебивают, короче, полная каша. Понял?

– Да.

– Вторые – это дуэль. Когда у вас на стороне какой-то конфликт и вы решили его уладить тут. Прямо как ты и Вальтер. Вы приходите уже подготовленные. Правила те же самые. Пять – пять – один. Если ничья, то спор без правил. Вальтер точно предложит идти до конца. Ему на хрен ничья не нужна. А так у нас тут демократия, так что судит народ. Руками. Если ты пытался говорить красиво, как в «Войне и мире», накинут один голос, если в стихах, как рэперы на ютубе, то два, и если все твое выступление имеет какую-то форму истории – тогда еще три. Минусы помнишь?

– Да. Крик, мат, оскорбление. Минус один, минус два, минус три.

– Ну все.

Я киваю. Отворачиваюсь, чтобы скрыть накатывающее волнение. Так как мы под трибуной, вижу ноги сидящих и между ними сцену, где Чагин пытается что-то донести до Железной Тани. Начинает смеяться. Девушка, не выдержав, тоже смеется. Смеются все, и только учитель пытается сохранить серьезную мину, сидя за столом между ними – стоящими. Видимо, в их случае крови не будет.

– Время! – объявляет он. – Железная Таня, ваш второй раунд.

Девушка начинает лупить как из пулемета еле разбираемыми словами. Пытается объяснить, что высшее образование в равной степени история и про самореализацию, и про существование всей России. По залу бежит задумчивый ропот. Чья-то огромная рука, как клешня, опускается к ноге, задирает брюки, чешет голень и исчезает.

– Эй, мужик, – подзывает меня Джамал. Видимо, прочитав все на моем лице, он задает логичный вопрос: – Ты хоть подготовился?

– Да… я просто… опять. – Показываю пальцем наверх. Он смотрит туда и примерно понимает, что я про зрителей. – Нервничаю. Людей много…

– Первое, чему нас всех научил Дмитрий Наумович, – это правильно дышать. Карина объяснила? – Киваю. – Отлично. Перед началом подышишь, придешь в себя. Можешь попрыгать. – Он начинает слегка прыгать с одной ноги на другую, трясти руками и ногами. – Это тоже помогает. Еще приседания, – тараторит он, но я уже еле разбираю его слова. – Когда выйдешь на сцену, все пропадет. Останетесь только ты и он. Ты сразу придешь в себя.

– Я просто сделаю все как утром, – отрезаю я. – Скажу то же самое. Я кое-что новое выписал, но все уже забыл.

– Плохая стратегия. В этот раз все будет по-другому. Лучше продумать план. Надо понимать, что он примерно скажет и как на это ответить.

– Меня сейчас вырвет, – сознаюсь я, поняв, что где-то в глубинах моего живота назревает революция.

– Писец… – Он подходит ближе и говорит: – Давай чуть попрыгаем.

Он начинает, и после первого же прыжка я понимаю, что все пропало, и блюю на деревянный пол с растрескавшейся краской. Но из пустого живота почти ничего не выходит.

– Ох, блядь, – выругивается Джамал, едва отскочив.

– Извини… – еле выдавливаю я, полусогнувшись и держась рукой за металлический каркас. Накатывает еще одна волна, но после рвотного рефлекса ничего не происходит.

– Нормально, нормально, – отвечает Джамал и аккуратно обходит меня. Слегка бьется головой об каркас, а потом начинает стучать меня по спине. – Бывало и не такое. Не парься. Ты привыкнешь.

– С тобой? – спрашиваю я с надеждой. Всегда приятно, когда не ты один такое дно. – Тебя тоже выворачивало?

– Не, – отмахивается он. – С другими. И блевали, и истерили, и обоссаться один успел. Разное было. Даже Карина.

– Карина? – сразу оживаю я.

– Да. Расплакалась. Мы вместе пришли и записались на дебаты. Так, сейчас продумай план на свои первые пять минут. Вальтер опять будет первым. Так что твой ответ должен частично состоять из твоих сильных доводов и частично прокомментировать его слабые места. Понял?

– Свои сильные, потом его слабые.

– Лучше наоборот. Растопчешь его слабые своими сильными. Как ты и сделал сегодня утром, только плюсанув туда новые мысли.

– Его сильные, потом мои… – путаюсь я. – Блин.

– Его слабые… – еще раз подсказывает Джамал не спеша.

– Его слабые, мои сильные. Его слабые, мои сильные.

– Красава. И теперь самое важное: для Валеры тут нет никаких стопов. Никаких правил. Он тут как акула и будет делать все, лишь бы победить. Но если будешь работать головой, то ты его уделаешь.

– Да он болван… – бурчу я, то ли пытаясь себя как-то подбодрить, то ли просто его оскорбить.

– Валера кто угодно, но не болван. Дмитрий Наумович не прикалывался, когда называл его талантливым хулиганом.

Я начинаю ходить взад-вперед.

– Правильно. Походи. Так и башка лучше работает. Считай, что это просто такой спорт, – опять лезет Джамал со своими комментариями. Что за болтун…

Думаю о том, как вообще оказался в таком положении. Ведь жил себе тихо еще вчера. Никого не трогал. Все шесть дней, пока шел в новый колледж и пока Бог создавал землю. Не был ни с кем знаком. Пока не познакомился с этим дагестанцем. И вправду все эти беды из-за него. Это он вытащил меня на сцену. Сказал, ничего не будет! Сказал, что покажу себя перед Кариной! Храбрец, блядь, удалец! Ко мне приходит осознание, что там Карина, а значит, если я проиграю, то потеряю все то уважение, которое только заработал. Меня унизят, и никакая терапия не поможет.

«Когда плохо, назови вещь и скажи, что ты собрался с ней сделать».

 
Я иду на битву с драконом.
Я обязан его победить.
Мне не надо его престола.
Лишь бы голову с плеч отрубить.
Я иду на битву с драконом.
Я обязан его победить.
Мне не надо его престола.
Лишь бы голову с плеч отрубить.
 

– Бро, нормально все? – спрашивает Джамал. – Молишься, что ли?

– Да отстань ты! – кричу я на него.

Услышав это, участники батла замолкают. Наблюдаю между большими резиновыми стариковскими ботами, как учитель, он же ведущий, пытается разглядеть, кто там под трибунами шумит. Все ищут источник крика. Я, пытаясь выйти из этого конченого места, тоже бьюсь, но лбом. Увидев ближайший коридор, над которым горит зеленый значок «выход», направляюсь туда.

Я останавливаюсь на полпути, представив, что будет дальше. К моей истории сходящего с ума добавится еще одна глава, которая будет зваться «Ссыкло», и ее сиквел «Неудачник». Ребята из колледжа непременно распространят эту легенду обо мне. Ничего нового. Я всегда бежал. И от Гришки в пятом классе, и от тех дебилов, когда зачем-то записался на дзюдо, и от гребаного Бондаря. Конечно, мама, я должен уметь себя защищать. Лучшая защита – это не рыпаться, сидеть ниже травы. Только это реально работает в реальном мире. Мой побег будет значить, что и следующие недели я буду точно так же бегать от Валеры и проблем, которые он несет. Буду надеяться, что однажды он просто забудет о моем существовании. Буду надеяться опять стать никем. Невидимкой. Проверено. В любом случае рано или поздно о тебе забывают. Хотя бы на время. Ну или в крайнем случае им просто надоест тебя лупить. Если не будешь сопротивляться.

Тоже проверено. Когда просто лежишь носом в землю и ждешь, пока им надоест, то в каком-то смысле инвестируешь в свое будущее.

Хотя, если подумать, с другой стороны, именно сейчас у меня появился шанс все изменить. Гребаные дебаты.

Впервые в жизни я могу за себя постоять, потому что тут решают мозги, а не кулаки. На глазах у девушки, в которую влюбился, кажется, с первого взгляда. На глазах у отца, которого ненавижу с первой секунды, как он ушел.

В конце концов, мы с этим недоумком на равных. Все, что я должен сделать, – это повторить то, что уже сделал. Могу ли я? Думаю, что могу еще больше, чем то, что было сегодня утром.

 
Собирать слова в смысловую цепь.
Смотреть врагу в глаза и перестать кряхтеть.
Собрать волю в кулак и… собрать волю в кулак и…
 

– Черт, – выругиваюсь себе под нос. Где эти рифмы, когда они так нужны.

«Привет, ты как? – пишет мне контакт Рябцева Староста. – Джамик сказал, что ты ушел. Все нормально?»

«Да, – отвечаю я. – Не ушел. Буду батлиться. Готовлюсь».

Печатает… Печатает… Удаляет. Печатает заново.

«Тебе не обязательно. Я поговорю с Валерой. Он угомонится».

«Все норм. Настучу пидара…» Стираю. Пишу по-другому: «Настучу ему», отправляю.

Печатает…

«Класс! Мы верим в тебя!» – И смайлик в конце с кулачком вверх. Впервые в жизни я ощущаю прилив сил от пяти слов и смайлика. Целый час я готовлюсь, сидя поодаль от всех. Джамал сказал построить первый раунд на своих доводах и на ответах на его доводы. Я примерно понимаю, о чем он скажет: что дебаты – это инструмент демократии, что надо отстаивать свободы и что дебаты – это война, а война – это суть человека. Окей. Пафосная болтовня на публику. Каждый раз, когда он будет раздувать эту чушь, я буду возвращать его в колледж. Назову это сказками и балабольством. Покажу всем, как он пытается ими манипулировать. Такое публике понравится. А еще найду немного статистики.

Копаюсь в интернете. Нахожу как минимум два случая драк после или во время дебатов. Нахожу еще с десяток драк на батлах. Батл, конечно, не дебаты, но пусть будет. Если он может искажать правду, то почему нельзя мне? Суть одна. Ведь это просто словесное соревнование. Никто не будет гуглить, проверять. Что еще? Он заговорит, что глобально дебаты очень важны для мира и для страны? Окей. Спрошу, как много пользы от дебатов у нас в политике. Спрошу, как они влияют на выборы. Отлично. Это должно сработать. Так-с… что еще? На американских сайтах пишут, что участники дебатов – школьники и студенты – будущее страны. Окей, значит, дебатеры – пример для всех? Покажу им разборки Жириновского – первое, что вылезает на ютубе. И то, как предметами бросался в соперников, и как оскорблял женщин, и про необходимость Кавказ обнести колючей проволокой⁴. Ох, как это понравится городу, в котором как минимум треть нерусские. Джамал сказал, что «Темная сторона» про это, про возможность раздавить оппонента. Будем передергивать по полной. На каждый его хороший пример у меня будет два плохих. И у меня есть два преимущества.

Он, вероятно, не тупой. Но для всех очевидно, что я умнее.

Он даже не будет пытаться говорить красиво. В зале адекватные люди. Я не оратор, но подбирать нормальные слова умею, просто надо не начать блеять.

Логика и ум на моей стороне.

А вообще есть легкий путь: надо вывести Валерку-хулигана из себя, и тогда он начнет оскорблять меня и материться. Даже если каким-то чудом я проиграю, то в подсчете очков минус его мат и оскорбления у меня будет реальный шанс. Чувак сам закопает себя. Вот и весь мой план.

– Ну и последнее на сегодня столкновение мнений, – объявляет ведущий, выйдя в центр. – Дуэль моих студентов. Сегодня утром в рамках студенческой лиги дебатов «Светлая сторона» парни сразились и победу с небольшим преимуществом одержал ритор слева. – Он подзывает меня, и я не очень решительно выхожу. Вижу небольшой островок ребят из колледжа во главе с Кариной. Джамала нет в зале. Хулиганы сидят отдельно. – Но, видимо, у парней остались недоговорки, и поэтому известный многим из вас ритор справа потребовал дуэль. – Валера эффектно перелезает через сиденья и выходит на сцену. – Представьтесь, пожалуйста.

– Вальтер! – кричит Валерий и, сделав пистолеты из пальцев, стреляет в небо. Его банда взрывается криками, да еще и с такой силой, как будто я не уделал его сегодня. Ничего, я вправлю им мозги. Вставлю интеллектуальную клизму.

– А вы? – спрашивает меня учитель.

«Твой сын. По мнению мамы», – думаю я, но отвечаю:

– Данила Савин, – пожимаю плечами.

– Зависсавин, – подмигивает Вальтер. По банде бежит легкий хохот.

– У нас в традиции брать себе псевдоним, – улыбнувшись, подсказывает ведущий. – Само собой, все по желанию.

– Данила, – повторяю я, потому что нет у меня никаких псевдонимов. И если другие притворяются кем-то, выходя сюда побатлить, то я останусь собой. Неудачником, придурком, но собой.

– Хорошо. Тема звучит так: «В колледже должны проводиться дебаты». Вальтер за, Данила против. Напоминаю зрителям, это дуэль. Парни пришли подготовленными. И если хотят о чем-то предупредить вас, то сейчас самое время. Рифма, красивая форма, нарратив?

Я мотаю головой.

– Вальтер?

– Крик, – говорит он. Зрители переглядываются. Он добавляет: – Мат. – По зрителям бежит тревожный шепот. – Оскорбления, – завершает он. Зрители замолкают. Я сглатываю. Учитель, прочистив горло, говорит:

– Я бы предложил более мягкую форму противостояния. Тема, мне кажется, не стоит такой агрессии. Тем более от вчерашних школьников.

– Ну, давайте я попробую засунуть все это в стихи, – усмехается он.

– Данила, напомню, что можно отказаться.

Я молчу. На меня и раньше орали. Меня материли. А еще меня били пару раз. Если ударят и сейчас, то, вероятно, я выиграю. А если не ударят, то всего того, что он собрался мне тут высказать, хватит на то, чтобы голоса пошли в минус. Все, что надо, – это держаться плана и швырять его же дерьмо ему в лицо.

– Данила?

– Норм, – отвечаю я.

– Тогда мы начинаем. Первый раунд. Вальтер, пять минут. – Учитель жестом приглашает его в центр, а сам, пятясь, единолично занимает стол немногим поодаль по центру.

Вальтер, оскалившись, подмигивает друзьям, хрустит пальцами. А я…

Я флажок, развевающийся на ветру. Я стрекоза на листе дуба. Я буек во время штиля. Я спокоен.

– Признаю, у тебя есть яйца, – он тычет в меня пальцем. – Знаете, сегодня утром этот парень вынес меня. Я недооценил тебя, тормознутый, и облажался. А ты… блеющее, заикающееся существо, умудрился родить из своего рта несколько неплохих доводов. Знаешь, ну и хуй с ним. – Зал, завороженно наблюдавший за ним, перешептывается, услышав то самое слово. Минус два балла. Прекрасно, закапывай себя сам. – Ты победил, признаю перед всеми. Но там были дебаты. Кучка аристократов. О, стих получился, – усмехается он, глядя на нахмуренного Дмитрия Наумовича. – Ты победил на «Светлой стороне» – там, где есть правила. Где можно попить чай, показать свой интеллект. А тут – мой дом, чувак. Я живу на темной стороне. Понимаешь? Ты в ебаном викторианском замке, надрезаешь ножом себе креветку и смотришь в окно, а там я – в переулке напротив жру то, что найду в мусорном баке.

 
В гребаном гетто, маменькин сынок.
Загляни в штанишки, есть уже пушок?
 

Неприятно. Он должен спорить со мной о теме, а не о маме. Козел. Надо оставаться спокойным.

– Ой, я тебя задел? Вижу по глазам. Дело в штанах или насчет мамы? Знаешь, че я подумал:

 
Дебаты нужны как минимум для тебя.
Потому что говорить не научили ни хуя!
 

Я смотрю на отца. Отец смотрит на меня.

Никто не понимает, только мы, что значат эти слова.

– Куда смотрели родаки, когда тебя пустили к нам? В нормальное общество. Бля, откуда ты вообще взялся такой недоносок? Как ты общаешься с друзьями?

Э-э-э? Бе-е-е? Ме-е-е?

О, я понял, у тебя же нет друзей!

Ходил по колледжу как зомби.

И молчал, как будто пломба в жопе.

Зависсавин вис то там, то тут.

Я лично видел, как ты смотрел на Карину пять минут!

Хоть засунул бы руку в штаны, я бы понял.

Но нет. Ты. Просто. Смотрел и потел. Как извращенец. Как псих. Пускал слюнки.

Ты пиздец странный.

Карина смотрит. Больно. Тошно. Стыдно.

– Поэтому и говорю. Вот для таких, как ты, и нужны дебаты. Чтобы общались как нормальные люди, чтобы не вели себя как извращенцы-дегенераты. Сука, ты что, не понимаешь? Ты же буквально против вещи, которая может сделать из тебя человека! Я все, – завершает он и отступает в свой угол, а затем останавливается. – А, нет. Есть еще время?

– Минута, – выдавливает явно поникший учитель.

– Я ошибся. Ты не одинок. У тебя появился друг – Маугли. Я все не понимал, на кой хер ты ему сдался. И вот только что у меня появилась теория: слабые ищут тех, кто слабее, чтобы на фоне них выглядеть круто. Ты просто его придаток. Чтобы телки смотрели на вас и понимали, что на твоем фоне он принц. Черный принц!

Джамал бы на это ответил «шутка за сто», а я промолчу. Я и сам не понимаю, зачем я хоть кому-нибудь в этом мире.

– Видимо, для этого ты ему и нужен. Но даже сейчас я его тут не вижу. Маугли, где ты? – обращается Вальтер в зал. – Даже он тебя кинул. Потому что понял, что ты ебаный слизняк. Ни хуя собой не представляешь, малец.

– Время.

– Но даже если наступить, неприятно будет, пиздец, – завершает он мысль, стреляет в меня из пальцев, задувает дым и отходит в угол.

 
Теперь я. Теперь буду я.
Терпел я. Намутил я. Сам.
Сам себя сюда занес.
Попал в замес.
И под откос.
 

– Данила…

 
Состав сошел с рельсов.
Сбили всю спесь.
 

– Данила?

 
Данилы нет. Он в домике. Где все хорошо.
Где папа маму любит. И все любят его.
Победителя драконов, Данилку своего.
Где за дверью – ничего.
Что в подъезде? Кто там? Кто на ступеньках?
Кто-то умоляет на коленках:
 

Даник, любимый. Принеси маме телефон.

ПРИНЕСИ МАМЕ ТЕЛЕФОН!

– Вот вам подтверждение! Говорил же, завис на ровном месте, – ржет Вальтер. – Я сделал все, что мог. Заверните тело. Отправьте прямо в морг.

– Прекрати, Тарасов! – рявкает учитель, встав из-за стола.

 
Он идет ко мне, а я ухожу. Убегаю.
Не беда. То, что я трус, все и так знали.
Да, слезы текут, и, видимо, я плачу.
Но слезы унижения не так уж сильно ранят.
 

– Данила! – кричит учитель мне вслед и, как и я, разрезая футбольную площадку, идет за мной. Нагоняет ровно в центральном кругу.

 
Я бы побежал, но не могу.
Ноги не бегут.
 

– Стой, пожалуйста. – Не слушаю. Иду. – Да подожди ты!

Останавливаюсь. Не потому, что он просит, а потому, что задыхаюсь. Потому что не хватает воздуха.

– Где ингалятор?

Мотаю головой.

– Забыл?

Опять мотаю.

– Скажи мне, как тебе помочь.

ПРОШЛА АСТМА! СУКА, ЧУДОМ ИСЦЕЛИЛСЯ! ЗНАЛ БЫ, ЕСЛИ БЫ БЫЛ РЯДОМ!

Не говоря ничего, я сажусь на корточки, опускаю голову вниз и дышу. Он кладет мне руку на плечо, но я от нее сразу отбиваюсь.

– Прости… я… как… что делать?

– Норм… – выдавливаю из себя.

– Валера не прав. Я поговорю с ним.

– Он прав во всем! – Встаю на ноги, пытаюсь уйти. – В каждом слове! И псих. И лох. Лучше б сдох!

– Сын, не говори такое. – Он идет за мной. – Ты нормальный. Самый обычный. Тебе просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть к новому месту. И новым людям.

– Да не хочу я привыкать! – кричу я, снова к нему развернувшись. – Мы тут из-за тебя! Я тут, чтобы стать твоим балластом! – говорю я. Он замирает. – Как будто ты не знаешь! Я вагончик с говном, который рано или поздно придется прикрутить к твоей машине. Вот кто я.

– Не надо, Даник. Это не так. – Он идет ко мне. Выставляет руки. Видимо, решил, что это тот самый момент для объятий.

Видимо, собрался окружить меня своей любовью.

 
И дальше? Ножом по ладоням?
Закрепим дружбу кровью!
 

– Что значит: «Тогда не надо было его рожать»? – спрашиваю я.

– Что? – переспрашивает он растерянно. – Я не… О чем ты?

Вижу по его глазам, не врет. Не знает. Забыл. Девять лет прошло. Немудрено.

– Даже не помнишь, – качаю я разочарованно головой. – Пошел ты. Пошел к черту! Не надо ко мне лезть! Все это из-за тебя.

– Даник, стой. Я тебя отпущу. Просто скажи мне, что все будет нормально.

– Нормально?

– Ты понял, о чем я. Скажи, что все будет нормально… Или мне придется позвонить маме… И им тоже. У меня нет выбора, сын. Я тебя люблю, но я должен кого-нибудь предупредить, если ты…

Я ухожу, оставив его одного на огромном пустом стадионе ночью, на холоде. Примерно так, как он оставил нас много лет назад.

ЭПИЗОД 4
ΣΥΝΘΗΚΗ | СОГЛАШЕНИЕ

Опять идет дождь. Смотрю в окно на капли. Мама спит. Оставленный для меня ужин на столе, рядом с ним на всякий случай три капсулы «пока все норм» и одна «все плохо». Само собой, он звонил маме, потом мама поговорила со мной, и мы решили, что все нормально. По крайней мере, пока.

Интересное наблюдение: чувствую, что вымотан. Из-за него. Ненавидеть – это тоже работа. Она отнимает силы. По-настоящему. Работа, которая отнимает энергию. Мы с мамой в команде выполнили много такой работы. Но, как только мы сюда приехали, мама начала халтурить. Я ей иногда напоминаю о том, какой он, но все без толку. И теперь я один за обоих должен его ненавидеть. И вдвойне от этого уставать.

Приходит сообщение. Что-то от Карины. Читаю как ссыкло – не открывая сообщение – уведомление на экране, что-то про то, чтобы не парился по поводу Валеры, что она с ним поговорила и пригрозила проблемами в учебе. Потом начинаются слова поддержки. Хочется ответить. Хочется сказать, что я норм. Если я битый и опозоренный норм, то каково быть не норм?

Смотрю на ее сообщение – ее снисходительный, этот старшесестринский тон. Шансов, что между нами что-то будет, тоже нет. И вправду птица другого полета. Я бы мог быть влюбленным дураком, лучшим другом, советующим, как ей наладить жизнь с ее бойфрендом, иногда говорить о нем фигню, чтобы она на его фоне заметила настоящего хорошего парня.

Что бы я ни запланировал, сейчас я действую по лузерскому плану. Меня от хулигана защищает девушка, в которую я влюблен. Я жалок.

Открываю чат с Джамалом: был в сети три минуты назад. Можно было бы что-нибудь написать. Признать, что был не прав, что перегорел. А потом пошутить о том, что ожидаемо опозорился и чуть не наложил в штаны. Ну и извиниться, само собой. И за то, что проблевался ему под ноги и нагрубил. Хотя я не помню, что там ему наговорил. Вообще ничего не помню. Зато помню учительский взгляд. Жалость. Когда идешь по парку и видишь инвалида или сумасшедшего и понимаешь, что ничего не можешь, кроме как пожалеть и, может быть, сунуть сотку в стакан. Но брезгливо, с расстояния. На лице Карины было примерно то же самое, но еще и такое материнское.

Все-таки надо Карине ответить. Беру телефон, но, как только я успеваю его разблокировать, приходит сообщение: «слышал, что ты облажался. ну че?»

Не совсем понятно, что он этим имеет в виду. Он ждет, чтобы я признал, что он был прав, что надо было его слушать? Не думаю, что это что-то изменило бы. Вальтер при любом раскладе сломал бы меня.

«Ничего. Проиграл, и все», – отвечаю я. Затем набираю что-то для меня привычное, пораженческое, но удаляю. Набираю другой вариант, про то, что все просто вернулось на круги своя. Что я просто был разоблачен и занял свое место в пищевой цепи. Тоже звучит как дерьмо. Как я. Я даже не чувствую злости. Я просто я.

«че будем делать говорю», – напирает он, проигнорировав мой ответ.

«Ничего».

«неправильный ответ»

«А какой правильный?» – спрашиваю я. Хочется добавить, куда он потерял знаки препинания и заглавные буквы.

«смотря что ты чувствуешь. если тебя все устраивает, то правильный ответ. если ты злишься, то неправильный»

Долго ничего не отвечаю. А что я чувствую?

Вначале была обида. Затем злость. Теперь принятие. Окей, поиграем в эту игру.

«Я злюсь».

На самом деле если я честно задам себе этот вопрос, то, наверное, расплачусь. Потому что это чувство внутри меня, и, кажется, так давно, что было со мной всегда.

«Мне очень пл…» – зачем-то пишу я, не уверенный в том, готов ли я отправить ему это сообщение.

«трактат риторика Аристотеля страница 172. про удовольствие. почитай жду», – перебивает он мою искреннюю попытку объясниться.

«Знаешь, как меня твоя Греция зае…»

Останавливаюсь. Гуглю. Нахожу. Читаю.

Аристотель размышляет о природе гнева. Приходит к выводу, что гнев всегда содержит в себе элемент удовольствия. Все это начинается с того, что человек обижен. Ну прикинем, что это я. Это чувство обиды ведет к боли. И это тоже пусть буду я. А это порождает стремление к мести. Нет. К «демонстративной мести». Перед публикой. Мести обидчику. И сама эта мысль о том, как ты отомстишь, уже приятна. Это не мое мнение, это все еще Аристотель. И эта приятная мысль о мести – неотъемлемая часть гнева. Гнев сладок. «Он слаще меда, сочится сладостью и растекается по сердцам людей».

Пишу:

«Прочитал»

Джамал отвечает:

«тогда повторяю вопрос. ну че? будешь?»

«Что?»

«мстить»

Печатаю…

Обидно. Удаляю.

Печатаю…

Больно. Удаляю.

Печатаю…

Злюсь. Отправляю:

«Буду»

«завтра скину ссылки»

Перед сном, набравшись смелости, пишу сообщение учителю. Судя по чату, в последний раз мы общались три года назад. Последнее его сообщение:

«я был бы рад, если бы мы общались чаще»

Последнее сообщение от меня:

«ок»

Без понятия, что тогда означал этот «ок». Но знаю, что спустя три года и четыре месяца мы находимся в том же положении. Человек, считающий себя моим отцом, который якобы хочет общаться, и я, не считающий, что у меня есть отец, который ок. Полный сплошной и бесконечный ок. И я сам, и вся моя жизнь.

«Хочу научиться спорить и побеждать. Хочу на Темную сторону».

Учитель читает практически сразу, но ничего не отвечает. Возможно, потому, что не знает, что ответить, а возможно, потому, что занят. Он ведь теперь семейный человек. Женился на той студентке, и ребенок есть. Тот, которого он называет моим братом. Плод любви, видимо. Потому что аватарка – женская молоденькая светлая ручка с кольцом на безымянном пальце в большой мужской руке, – уверен, что учительской, – говорит именно об этом: о любви и счастье, которые он испытывает сейчас. Испытывал еще неделю назад, до появления балласта.

* * *

– Ты уснул с телефоном в руках, – улыбаясь, сообщает мне во время завтрака мама. Опять эта снисходительная улыбка, такая нерешительная, будто спрашивающая: «Все ведь нормально?»

– Переписывался с другом, – отвечаю я.

– С тем дагестанцем?

– Да, – отвечаю я. На самом деле я около часа пырился на свое сообщение учителю. С десяток раз собирался удалить и еще больше раз думал его изменить. Что-то дописать, что-то убрать. А когда экран гас, я снова убирал блокировку и опять смотрел. И в какой-то момент уснул. Учитель так и не ответил.

– А кто он по национальности? – спрашивает она.

На всякий случай проверяю телефон, может, я удалил сообщение или все же изменил его. Или учитель ответил. Нет. Все как было.

– А?

– А кто он по национальности? Там же их много.

– Не знаю, я не спросил.

– Я встречалась с кумыком. Еще тогда, в Пятигорске. В начале двухтысячных. Правда, недолго это было. Пару месяцев.

– Очень важная подробность, – бросаю я. Может, я кумык? Так легче всего объяснить мою непохожесть на Дмитрия Наумовича. Я готов быть сыном кого угодно, лишь бы не его.

– Прости, – искренне улыбается она и ставит передо мной яичницу, зачем-то наваливая туда квашеную капусту.

– Я же не ем эту капусту.

– А ты ешь. Прочитала, что она очень полезная. Я и раньше знала, а сейчас нашла сайт, там всякие исследования по пользе овощей. И рецепты есть. Короче, ешь. Тебе понравится. Мы будем каждое утро есть квашеную капусту. Она дешевая и невероятно полезная.

– Когда мне понравится квашеная капуста… – поддеваю одну капустную нить, – я пойму, что стал старым.

– Очень смешно.

Мама устало усаживается напротив. Ей тридцать восемь, но из-за этих неторопливых действий она выглядит на пятьдесят. Морщины, мешки под глазами, обвисшая кожа на локтях и подбородке. Раньше хотя бы глаза выдавали ее молодость – игривость, вечный позитив, но теперь и они, кажется, угасают.

– Хочешь обсудить вчерашнее?

– Нет. Я уже разобрался.

– Просто… просто скажи мне, это был какой-то дебатный клуб? Дима о нем рассказывал.

Ну прекрасно. Ну блядь, просто прекрасно! Когда это мы успели из «твоего отца» перепрыгнуть на Диму, минуя другие стадии просто отца и Дмитрия?

 
Это вчера ночью, видимо.
Мосты через впадину.
Остался я – гадина.
Но мне эта стадия,
Как и я сам, – ок.
 

– Ораторский кружок, – отвечаю. – Они там батлятся. Спорят на разные темы.

– Учатся отстаивать свою позицию?

– Да, типа, – киваю я, пропуская через себя вьетнамские флешбэки о том, как отстаивал свою позицию Вальтер.

– Отец сказал, что вы с кем-то поссорились и так решили разобраться.

– Да, и я проиграл. – Последнее пытаюсь произнести максимально спокойно, с принятием, чтобы мама видела, что, несмотря на вчерашнюю ситуацию, разум мой чист и нежная натура не задета. Даже если она – моя натура – напоминает того персонажа Ди Каприо после встречи с медведем в лесу. А пытаюсь я показать себя таким, чтобы добавить: – Я буду ходить в этот клуб.

– Я… – Мама запивает еду стаканом воды. – Мне не кажется, что это подходит для тебя. Ты же помнишь наш план? Максимальное спокойствие. Никаких стрессов. Они вредны и тебе, и мне. Может, шахматы? Тебе раньше они нравились.

– Я спокоен. Ты же видишь.

– Вчера ночью мне так не показалось.

– Это было в первый раз. И там… – Смотрю на маму. По ее лицу понятно, что простого объяснения ей не хватит. Но история о великой мести ей явно не понравится. – Я проиграл перед одной девушкой, которая мне нравится. И другом. И…

– И папой?

«ПОШЕЛ ОН!» – думаю я, но говорю:

– Да, перед ним. Но мне понравилось участвовать. Стоять на сцене и защищать свое мнение. Хочу попробовать еще раз. Думаю, мне этого не хватает… для уверенности. Хочу научиться выступать на сцене.

На самом деле я не верю своим словам. Мне больше не хочется. Пробовать не хочется, рисковать шкурой, но победить – другое дело. Жаль, что никто не может гарантировать успешную месть.

– Ну… ладно. Если ты считаешь, что это тебе поможет.

– Поможет. – Даже если не поможет, успешная месть хотя бы сделает меня счастливым. Пусть и ненадолго. – Ты хотела, чтобы я общался. Вот решение.

– А может, тебе записаться на дебаты в колледже?

– Я подумаю… – отвечаю, посмотрев на телефон. Джамал отправил целую гору ссылок.

– И когда ты мне расскажешь о девочке?

– Какой? – Я продолжаю изучать ссылки.

– Которая тебе нравится. Ты о ней мне раньше не рассказывал.

– Просто девочка, – отрезаю я, вскочив со стула. – Все, мам, надо кое-что изучить.

Я убегаю в комнату. Нельзя терять время. Проверяю телефон. Так и не ответил. Ну и хрен с ним. И с тем фактом, что он не ответил, и конкретно с ним.

Открываю первую же ссылку. Про Грецию, первых риторов и дебаты. Прекрасно. Будем копать глубоко.

* * *

Аристотель, похоже, был прав: само представление того, как я побеждаю Вальтера перед всеми, позорю, срываю с него шмотье каждым хлестким предложением, как люди ржут над ним и аплодируют мне, – сладкое чувство мести. В школьные времена провел сотни часов, воображая, как спасаю от хулиганов одноклассниц, как выбиваю дерьмо из задир. Лузерские мечты – это про меня, и до недавнего времени мне их хватало. И только сегодня, с утра, захотелось крови.

В конце концов, «Темная сторона» – это единственная площадка, где у меня есть шанс выиграть у хулигана хоть в чем-то. В кулачной драке мне ловить нечего, но это впервые, когда хулиган приходит на мою территорию. Я отберу у него все.

 
Уничтожу. Растопчу.
На сцене останется горка дерьма.
Возьму огнемет и сожгу.
Его ожидает чума.
 

Все воскресенье трачу на гребаных воздуханов, как сказал бы Джамал: греков и римлян, на основы дебатов, на утверждения, доказательства, доводы и разногласия. На самые разные исследования психологов и лингвистов. Пытаюсь разобраться, кто, как и зачем спорит. Все заканчивается ожидаемо. Я перегреваюсь и к вечеру понимаю, что ничего не запомнил. Но, главное, я понял, что искусство ведения спора – чертова наука. И энергичное опрыскивание оппонента и зрителей слюной тут не поможет. Точнее, в некоторых случаях помогало. Увидел нарезку споров Жириновского с описанием «гений дебатов», и в некоторых из них, признаю, он выходил победителем, просто перекрикивая оппонента. Но это исключения.

Смотрю на таблицу, полную ссылок, книг по общению, по «качественным контактам», что бы это ни значило, по манипуляциям, инсинуациям, интерпретациям, – по всей этой фигне есть фильмы, сериалы, манга, ютуб-каналы, и все эти чуваки учат других спорить. Убедительно и уверенно. Хитро и быстро. Красиво и громко. Столько разных способов открывать рот и выталкивать оттуда звуки. А все началось с того, как один придурок – Джамал прав, Сократ, по ходу, действительно был душнилой, – начал ходить по улицам и просто лезть в чужие разговоры со своей философией. Встревать, умничать, мешать другим парням в труханах и полотенцах жить, а потом уходил, оставив их в думках. Еще я понял, что совершенно не имею никакого опыта отстаивания своего мнения. Разве что спорить с мамой на кухне. О человеке, считающемся моим отцом. О методах профилактики отрицательных мыслей. И о том, почему я должен есть капусту, когда есть тысяча и один другой овощ. Например, картошка. Как можно есть капусту в мире, в котором существует картошка? Обсудить бы это с Сократом.

Я не могу вспомнить ни одного случая, когда вступал в спор с незнакомым или малознакомым человеком. Даже если тот был абсолютно не прав. Да и друзьям, теперь уже бывшим, я редко когда мог в чем-то возразить. Я, как всеядное животное, проглатывал все, что слышал в свой и не только адрес. И с горечью вынужден признать, что споры – это просто не мое. Я обладатель другого типа характера. Миролюбивого. Если Сократ душнила, то я терпила.

Это прозвище нависало надо мной с восьмого класса. Терпила Данила. И обидно, что в этом есть хорошая рифма.

Саша Бондарь был в этом хорош. Я вспоминаю споры с его участием, когда всякие ботаны и лузеры наподобие меня взывали к его разуму, пытались договориться, откупиться, а он пер напролом и в словах, и в действиях. Оскорблял и бил. И, к сожалению, приходится признать, что это тоже такой вот тип спора. Просто аргументы матерно-кулачные. Крепкие и неопровержимые, когда в споре побеждает тот,

 
Кто остался на ногах.
В сознании и не в слезах.
Ненавижу отца. Смотрю на спящую мать.
Второй день, как не ответил. А я ложусь спать.
 

* * *

– Я писал тебе, – говорю я.

Учитель оборачивается и видит меня у входа в учительскую.

– Писал? – спрашивает он, захлопнув пыльную книгу. Я собираюсь ответить, но он останавливает меня рукой, чихает два раза. – Прости, когда писал?

– В субботу ночью. После… – хочу сказать «позора», но замолкаю.

– Сейчас. – Он проверяет телефон. – Сообщений нет.

– В конце номера два-пять, два-пять.

– Я этим номером не пользуюсь очень давно. Наверное, уже на другом человеке.

Сейчас бы самое время ему пробросить комментарий, что таких ситуаций не случилось бы, если бы я хоть иногда выходил бы на связь. И не скидывал бы, как только узнавал его голос на той стороне. Учитель мог бы сказать много чего, но он вместо этого берет бумажку, записывает там что-то ручкой и передает мне.

– Мой номер. Извини, я сказал твоей маме о том, что случилось в субботу. Ты же знаешь. Я не мог…

– Пофиг, – перебиваю я. – Хочу в клуб.

– Ты хочешь… – Он встает со стула, обходит меня, выглядывает в коридор, закрывает дверь. – Просто уточню, ты хочешь на «Светлую сторону» или на «Темную»?

– Я не понял.

– «Светлая сторона» – дебаты. – Он поднимает правую руку. – «Темная сторона»… Ну ты видел. – Он рисует в воздухе кавычки: – «Ораторский клуб».

– Второе, – бросаю я бескомпромиссно. По сравнению с тем, что я увидел, через что прошел в субботу на «Темной стороне», дебаты – какой-то детский сад. Да и лепет тоже. Словесная травоядность. Для ботанов и гимназисток.

– Клуб свободный. Я не могу тебе запретить приходить. – Он разводит руками, а я киваю. Я получил что хотел. Он продолжает нерешительно: – Могу я узнать, зачем тебе это? Ты хочешь взять реванш у Тарасова?

– Это он взял реванш, – говорю я уязвленно. Видимо, грохот от моего поражения до сих пор звенит в ушах Дмитрия Наумовича, раз тот забыл, что вообще-то я уделал этого говнюка утром того же дня.

– Да, прости. Так зачем тебе это?

Я не отвечаю. Смотрю в окно. Вдалеке пролетает связка разноцветных шариков, видимо выскользнувшая из детских рук.

– Я… знаешь, я не уверен, что в этом есть для тебя польза. В твоем состоянии. А вот деба…

– Хочу учиться лучше разговаривать с людьми, – бросаю я заготовленную карту.

– Ну, тогда тебе самое место на «Светлой стороне», – оживляется учитель. Я открываю рот. – Подожди. Послушай. Дебаты – это как раз площадка для того, чтобы обрести уверенность в себе. Возможность научиться отстаивать свою позицию. Аргументированно…

– Это все есть и у вас. Все то же самое.

Он собирается мне что-то ответить, но осекается. Барабанит пальцами по столу перед собой.

– Присядь, пожалуйста. – Он указывает на диванчик со столиком, где лежит деревянная коробочка с чаем и растворимым кофе.

Я не двигаюсь с места. Если возвращаться к ролевым моделям, то прямо сейчас он просит меня как отец. И как отец он может идти на хрен, потому что он мне не отец. Если попросит как преподаватель – другое дело.

– Послушай.

Присядь. Подожди. Послушай. Живи. Умри. Привык отдавать команды.

– Есть едва уловимая с первого взгляда разница между клубом дебатов и «Темной стороной». Но разница есть. И она напрямую связана с тобой. Я бы мог тебе объяснить, но боюсь, ты не захочешь этого разговора. Он будет про то, что происходит внутри… – Он указывает пальцем мне на грудь. – Эти две площадки выполняют разные функции. И то, что есть в дебатах, полезно для тебя. И я рад, что ты пришел. Более того, ты же победил в них, перед всеми!

– А на «Темной стороне» я проиграл перед всеми.

– Там нет правил. Ты сам все видел. Если мы говорим о пользе для тебя, тогда тебе место в дебатах.

– Ты сказал, что вход свободный. Я сам решу, что мне делать.

– Если это плохо на тебе скажется, вся ответственность будет на мне.

«На тебе и так ответственность за все то, через что мы проходим с мамой!» – думаю я.

– Я думаю, что буду должен оповещать службу о том, что происходит.

– Будешь стукачить? – спрашиваю я с обидой. – Иди ты!

Тяну руку к дверной ручке.

– У меня есть альтернативное предложение, – говорит он. Манипуляция всегда работает, когда на кону твой ребенок. – Не темная сторона и не светлая. Обе. – Он протягивает ко мне две ладони с воображаемыми яблоками. – Так я хотя бы смогу контролировать… прости, не контролировать, а видеть твои успехи и помогать тебе. Согласен? – Теперь он протягивает одну правую. Дебаты мне понравились, чего греха таить. Мне понравилось побеждать. А еще там есть Карина, что не менее весомая причина. Но «Темная сторона» мне нужнее. Там есть что-то такое, что притягивает меня, что манит меня разобраться, как работает это искусство причинения боли.

Я пожимаю его руку. Не отпуская меня и посмотрев серьезно в мои глаза, он говорит:

– С одним условием, ты не врешь мне, как сейчас. – Мы стоим так немного, а потом то ли он разжимает пальцы, то ли я высвобождаюсь. – Я знаю, что плевал ты на пользу от дебатов. Ты злишься и хочешь отомстить. – Опять заладил. Мое положение его не касается. Чтобы касалось, его положение должно было быть рядом с мамой последние девять лет. – Но, как для… – Он берет паузу. Достает бумажник и оттуда фотографию. На фото мама, которую я узнаю с трудом. До скандалов, слез, обмана, истерик и болезней. До всего. Красивая и счастливая. Возможно, потому, что держит годовалого сына, а тот, не обращая внимания на родителей, сжимает в руках соску, будто та собирается сбежать. – Как для твоего отца, это не самая плохая новость.