Читать книгу: «Его человек»
Еще на градус холоднее, и так тихо, словно нет тут уже никого живого. Но они еще есть. Кот и его человек. Человек и его кот.
– Ты дышишь?
Кожанский вопрос. Если я не дышу, то уже не отвечу.
<Дыхание>
Нейроимпульс кота не может передать сложной речи, не может передать деепричастные обороты или сравнения, но может передать главное.
– Я обещаю, если… когда мы выберемся, у нас будет отпуск. Будем лежать на диване и целый день есть. И ничего не делать.
Есть – это уже делать. Но я не против.
<Положительно. Есть х2>
– Да, будем есть. Будем много есть. Только бы акашки выдержали.
“Опасное падение температуры”, – тут же сообщает система поддержания АК, и на виртуальном экране внутри шлема ему вторит сообщение от второй, связанной адаптивной кинетоброни: “Желтое предупреждение: опасное падение температуры”. “Рекомендуется срочный запуск модуля СПЧН”.
Морозной пустыне вокруг все равно, и блудный СПЧН-100 по ней не ползает на выращенных от радиации тараканьих лапах, мечтая дать кому-нибудь приют и спасение.
– Знаешь, Носок… кажется, мы сдохнем. Но мы хотя бы вместе, правда? Вообще-то, я собирался тебя спасти, но как-то не сложилось.
Если у котов девять жизней, я бы одну на тебя, так и быть, не пожалел. Потому что ты не чей-нибудь, а мой кожаный.
<Положительно>, – передает нейролинк, не способный на сложные конструкции.
– Так всегда бывает с хорошими намерениями, да? Ты хотел помочь нам, и полез сюда. И застрял. А я хотел спасти тебя, и тоже попался. Благими намерениями вымощена дорога в ледяной ад.
Не такой уж ад. Мы просто заснем тут, и все. Ты и я. Вместе. Как всегда засыпаем. Только тут совсем не мягко и пледика нет. Но это не должно быть очень сложно.
<Вопросительно, данные>
– Ты прав. Мы должны оставить информацию, на случай, если нас когда-нибудь найдут. Чтобы, по крайней мере, кто-то узнал, что случилось. Хотя, если нас найдут через десяток лет, кому это все будет нужно?
Тебе, не мне же. Тебе надо что-то делать, потому что ты тревожишься, потому что ты кожаный. А я – кот, и я могу просто полежать у тебя на руках, и этого будет достаточно.
Еще на градус холоднее. Руки человека плотнее сжимаются вокруг маленького тела кота, и, может быть, он плачет.
Я хотя бы не буду волноваться, что с тобой станет без меня.
– Я хотя бы не буду волноваться, что с тобой станет без меня. А больше у меня никого нет. Мы замерзнем здесь, и никто даже не вспомнит. Нас забудут.
Не самый плохой конец.
<Позитивные эмоции>
Еще на градус холоднее.
<*>
Выходя из своей рабочей зоны, Алекс сорвал с дверей приляпанный стикер с криво написанным тезисом “Котятам – котячья смерть!”, наверняка, оставленный кем-то из собаколюбивых людей, обиженных Носком вчера, сегодня или завтра, и, подхватив своего четверолапого товарища на плечо, прошествовал по коридорам к центральному залу.
Носок, изображая меховую горжетку, красиво свисал с ворота его комбинезона и позевывал. На окружающий мир он смотрел с прищуром и презрением, которое принято считать врожденным у всех кошачьих. Хотя, по правде говоря, дело не в высокомерии – им просто лень раскрывать глаза слишком широко.
Стоило зайти в зал совещаний, как жизнь перестала быть такой уж спокойной штукой – даже безо всяких мероприятий: под ноги Алекса бросилась мелкая пушистая собачка из категории “выгуливайте своего комара в наморднике” и принялась колбасой наматывать круги, визгливо погавкивая.
Шипучка, слезай! Достану! Слезай! – прыгала внизу Бетти, завидев Носка на плече Алекса.
Хотя мелкая собачатина тоже была нейролинкована и, по всем параметрам, могла находиться здесь, как и Носок, она отличалась куда как более шумным нравом.
Отстань, вонючка, – прикрыл глаза кот. – Видеть тебя не хочу. А нюхать особенно.
– Алекс, твой кот опять ее дразнит, – пожаловалась Мара, прикладывая руку к виску и слушая сообщения по нейролинку, которыми Бетти закидывала ее, продолжая неистово скакать вокруг. – Ууу, зараза котячья!
– Мне он на нее не жалуется, – укоризненно отозвался мужчина.
– Конечно, это же не она его дразнит, а он ее! – возмутилась девушка. – Вот смотрю я на этого кота, – она сморщила нос. – И думаю…
– О том, как тебе делается грустно от того, что ты не можешь услышать, какими конкретно словами он тебя костерит про себя? Тебя и твою собаку?
– Нет, мне от этого совсем не грустно. Я думаю, правду говорят, что животные похожи на своих хозяев. А нейролинкованные – тем более!
– Полностью согласен. Ты такая же громкая и прыгаешь не по делу, – отозвался Алекс.
<Как ты называешь ее собаку?>
Ну очень кожанский вопрос.
<Вонючая>
Алекс втянул воздух – в ноздри явно забирался, вызывая свербеж, запас сладких, острых духов, которыми обливалась Мара. И плевать ей было на все правила пользования помещениями, подключенными к регуляторной системе АКИП.
<Вонючка, воистину>
– Уважаемая команда, – главный инженер станции Эжен Петрович постучал по столу углом планшета, призывая к порядку и обращая на себя внимание. – Угомоните своих нейросвинков, у нас серьезный вопрос.
– Это про мой блок подключения? – тут же оживилась Мара, подхватывая Бетти на руки и усаживаясь за стол. Лицо ее выражало крайнюю степень внимания и преданности.
Главный инженер, переведя на нее взгляд, собрался было ответить, но Мара снова влезла:
– И, между прочим, они нейролинки, а не нейросвинки, да, Бетти?
– Гав!..
Ну очень кожанские проблемы.
<Негативно>
<Согласен>, – отозвался Алекс.
Эжен Петрович явно чуть было не ответил “Гав”, тоже, но вовремя остановился.
– История с блоком подключения, несомненно, вопиющая, – согласился он, качая косматой седой головой. – Алекс, почему у Марины Святославовны и Григория Виленовича в рабочей зоне всего один разъем блока подключения к УПГ-250? Неужели нельзя было как-то решить этот вопрос нормально, не доводя до таких высот?
Алекс и Носок переглянулись.
– Если не хватает разъемов подключения, мы никогда не кидаем второй “хвост”. Мы выдаем разветвитель. Но за разветвителем никто не обращался. А что случилось?
– Я вам скажу, что случилось! У меня комм постоянно разряжается, – Мара потрясла в воздухе браслетом. А этот…
– Я вас попрошу! – возмутился Григорий Виленович со своего места.
– Так просите!
– Гав! – подтвердила Бетти.
– Что у них там стряслось? – шепотом спросил Алекс у Носка, и тот, снизойдя, опросил Бетти и потом телеграфировал данные своему кожаному.
<Конфликт. Разъем один. Нужно два. Этот заклеил. Эта выломала>
– Мне нужно постоянно держать включенным мой модуль на АКИП, чтобы поддерживать атмофсферу, благоприятную для купирований моей болезни. А она постоянно отключала мой модуль от генератора!
– Это он постоянно снимал мой комм с зарядки, хотел оставить меня без связи! Я уж не знаю с какой целью!
– А вы, мамзель, с известно какой целью. Убить вы меня пытались! Знаете же, что у меня астма!
– Гав!
– Ничего подобного! Это у него были какие-то намерения, потому что он просто приклеил вилку своего этого уродского модуля к разъему!
– А вы выдрали его с мясом и сломали! К чертям, не побоюсь сказать, собачьим!
– Гав!
– Скажите еще, что моя собака его погрызла!
– Нет, но кое-что другое сделала!
– Гав!
Главный инженер тяжело вздохнул и посмотрел на Алекса.
– Итого, в остатке у нас сломанный разъем подключения к УПГ-250 и потребность в двух разъемах в этом месте.
– Я починю и поставлю там разветвитель, – сделал заметку у себя Алекс. – Надо было сразу оформить заявку и не заниматься самодеятельностью. Запчастей на станции не так много.
– Отлично. С этим тогда разобрались, – кивнул Эжен Петрович. – Теперь второй вопрос. Субгенераторная станция 117 с АПА-100У пять часов назад разбалансировалась, выпала из энергосистемы и замкнулась в изолированный контур. Местные снопы, простите, системы наземного обслуживания общего применения, отключились от оперативного взаимодействия. Сразу после этого мы направили отсюда другой рой СНО ОП, но они тоже потеряли связь вскоре после прибытия.
Руководство и ключевой персонал станции слушали его с каждым мгновением все более внимательно: это вам не потешный бой за спорный разъем подключения, это серьезная авария, которая сильно сокращает возможности станции по части балансировки энергии и поддержания жизни в нескольких подконтрольных куполах.
Выпавший в автономную работу плазменный агрегатор, конечно, сам по себе будет продолжать крутиться – даром, что ли, АПА-100У имеет слово “автономный” в названии – но его отсутствие в энергосети в перспективе могло выйти станции таким боком, что лучше б этого никогда не видать, как обратную сторону Луны. Без АПА-100У станет ровно на один источник плазменной энергии меньше, и в случае перебоев и проблем на какой-то другой субгенераторной подстанции центральный УПГ уже не сможет компенсировать дефицит так же успешно и гладко. А ведь станция, в конце концов, отвечала не только за себя – но и за пять других куполов, в которых поддерживала нормальную температуру и климат. Тех самых куполов, где вопреки всему на свете, вопреки штормам, морозам и отсутствию солнца, продолжалась жизнь.
– Главная проблема со 117 в том, что ее, как вы помните, завалило еще пять лет назад. Тогда экспедиция со СПЧН-100 пыталась укрепить и расширить единственный тоннель, но ничего не вышло, и с тех пор мы полагались на СНО ОП, тем более, что условия сейчас еще меньше благоприятствуют выходу людей наружу. Так что сейчас у меня только одно предложение. Собственно, на что еще мы можем положиться в этом случае?
– На нейролинки, – сказала Мара.
– Гав, – подтвердила Бетти.
– Точно, – кивнул Эжен Петрович. – Им мощности АК хватает дольше и лучше, чем людям, так что кто-то из нейросвинок может дойти, пройти и узнать, что там стряслось. Обрыв связи может не случится, потому что нейролинковая связь работает иначе, чем система взаимодействия СНО ОП. Да и сами нейросвинки, как вы мне говорите, куда как умны и сообразительны, и могут справиться сами во многих ситуациях. Даже перезапустить АПА-100У, если у них будет инструкция.
– Так за чем дело стоит? Вот у Марины Святославовны отличная нейросвинка, то есть, собака, – важно сказал Григорий Виленович.
– Морда вы академичья, – буркнула Мара. – Бетька совсем не умеет работать с генерирующей техникой. Она умеет дронами управлять, снегоходами. Даже экскаваторами!
– Попрошу вас, – возмутился Григорий Виленович. Отец его в самом деле когда-то был академиком, и занимался он, как раз, нейролинками, и дед был академиком, и прадед, а сам Григорий не успел. Жахнуло, взорвалось, изверглось и мир погрузился во мрак и холод, и уж, конечно, ни о каких академиях речи сейчас не шло.
– Попросите меня, – передразнила его Мара.
– Гав, – подтвердила Бетти.
<Положительно. Пойду>, – передал Носок.
– Носок, ты чего? Это опасно, – возмутился Алекс, но кот, не сильно слушая его, спрыгнул с его плеча и красиво потянулся прямо посреди стола.
Никто ему даже слова не сказал.
Да они ничего не скажут даже если я им тут наделаю дел.
Вероятно, именно поэтому кот и хотел вызваться в герои.
Кожанские проблемы. Кожановатые.
– Алекс, ваш кот вызывается добровольцем?
Мужчина бросил возмущенный взгляд на Носка, а тот уселся посреди стола и начал невозмутимо вылизываться. Даже заднюю ногу вверх вытянул в хоба-салюте.
Такой тезис был понятен абсолютно всем.
<*>
Вне куполов и станций – безжизненный лед. Под снежными саванами спят остовы городов, их металлические рёбра торчат из мерзлоты, будто скелеты исполинских зверей. Пепельный купол, нависающий над миром, душит солнечный ветер, но иногда сквозь трещины в саване из пепла прорываются бледные всполохи. Они бьются в плотной дымке, как мотыльки о стекло, теряя цвет и силу. То, что когда-то было танцем изумрудных и багровых огней, теперь лишь тусклые отголоски – синеватые пятна, мерцающие сквозь вечную мглу.
Для Носка все это не так поэтично. Для него поэзия – это синтезированный паштет, теплый бок друга, мерцание мелких огоньков на приборах, скулеж обиженной Бетти и тщательно помеченный стол зала совещаний. А холодная, негостеприимная наружа – только полигон для деловитой беготни, нужной разве что всяким кожаным.
Но кот на то и был нейролинкованный, чтобы понимать, насколько его выживание и выживание его собственного человека зависят от таких вот странных заданий и странных событий – потому он сейчас несся сквозь темный хлад, легко отталкиваясь от снежных заносов четырьмя лапами, усиленными свойствами наноматериала АК, вперед и вперед, следуя зову подсказок в шлеме. Он двигался по пути прокладки магнитной трубы – предположительно. Потому что она, конечно, не была видна под слоями снега, пепла и льда.
<Близко>
<Точно, близко>, – подтвердил Алекс. – <Ты нормально?>
<Положительно>
<Ты в километре от входа в тоннель. Примерно в пятистах метрах далее будет точка, на которой потерялись СНО ОП. Только ты, пожалуйста, не потеряйся.>
Носок фыркнул. Он не какой-нибудь безмозглый ремонтный дрон, чтобы просто так взять и потеряться!..
В этот раз тоннель ему понравился еще меньше, чем в прошлый. Тогда, несколько лет назад, они, нейролинкованные, включая еще совсем мелкую Бетьку и его самого, помогали разведать обстановку и настроить СНО ОП для дальнейшей автоматической работы, потому что людям внутрь было уже никак не пройти. СПЧН, системы противодействия чрезвычайным нагрузкам, в итоге смогли преодолеть только около двухсот метров. Дальше коридор оказался настолько плох, что раздвинуть его не удавалось. Снопы вместе с нейролинкованными подползли и установили там распорки для поддержки. Вот, собственно, и весь ремонт. Протащить что-то еще было нереально, разрывать и заново прокладывать ход – никакой возможности. А потом и смысл что-то еще делать отпал – ситуация снаружи ухудшилась, и много техники было потеряно, и теперь за пределы куполов и станции выходили, за исключением критических случаев, только дроны СНО ОП и нейролинки.
Вход в тоннель, прикрытый щитом от бывших ворот, Носок опознал издалека. Никаких следов вокруг, конечно, не было – метель из снега и пепла заметала все так старательно, что уже через десяток минут не было никакой возможности понять, был тут кто-то или нет. Но это, в конце концов, забота людей – а не честных котов.
Зато внутри, например, честный кот сразу скажет – кто тут был, что делал и когда. В частности, СНО ОП из центра тут были совсем недавно, есть запах от их антиморозной смазки, и свежий след на стене от того, как дрон чиркнул по нему. Вот их следы. А больше следов нет, и никакие посторонние тут не бродили. Уже хорошо! А то мало ли, вдруг, сказки про мутировавших диких кожаных на ледяных пустошах окажутся правдой.
<Положительно. Продолжаю>
<Осторожней>
Коты всегда осторожны. Не то, что всякие! Ум, рассудительность и острые когти – вот что делает кота – котом.
Тоннель сузился до размера узкого лаза – пролезть здесь могли разве что относительно небольшие снопы, нейролинкованные животные или некрупные люди, и то только ползком. Для Носка же это было почти просторно: места хватало, чтобы двигаться спокойно и комфортно.
<Ты на связи?>
<Положительно>
<Сигнал пропал где-то т…>
Шур, шур.
<Там>, – пробилось окончание фразы через нейролинк. Обычная связь молчала, только шуршала на фоне.
<Положительно. Продолжаю>
<Что-то видишь?>
Носок передал показания – особенно уровень помех, вызванных ионизирующим излучением.
<Думаешь, АПА-100У может быть сломан?>
Это дело кожаных – думать!
<Вариативность. Неизвестность>
<Но от этого точно могла пропасть радиосвязь>
<Положительно. Продолжаю>
Первый корпус дрона СНО ОП попался довольно скоро – внешне он казался целым, никаких повреждений. Носок потрогал его лапой, покатал, заснял со всех сторон и продолжил путь.
Дальше попадались и СНО ОП – безжизненные, словно шкурки насекомых на снегу.А вот в зале с АПА-100У явно было что-то не так. Носок чувствовал это еще за два поворота до него. Он перепрыгнул через провал, немного задев мертвый кусок оборванного силового кабеля, и протиснулся мимо новой просадки тоннеля, которая поломала распорки и придавила нескольких местных СНО ОП. Однако магнитная труба передачи плазмы была в порядке, по крайней мере, тут – хотя проход стал, мягко говоря, узковат даже для компактного котика.
Подозрительно.
Остальные дроны обнаружились по пути к генераторному залу и внутри него. А еще там была кровь и пробитая стена, в которую уходил кустарно приделанный канал – совсем другого типа, подсоединенный к обрезанной магнитной трубе от АПА-100У. От места халтурной спайки и обрезанной трубы тянулась зона с высоким уровнем ионизации – она же и была источником сильных помех. Там же была замерзшая лужа крови. Усеченная магнитная труба, уходящая в тоннель, здесь жалобно зияла нутром – под многослойным защитным кожухом виднелись магнитные катушки удержания и части ускорителей.
<Внешнее вмешательство>, – уверенно передал Носок. – <Следую>
<Носок! Немедленно возвращайся! Никакого преследования, у тебя даже оружия нет!>
<Следую>, – упрямо повторил Носок и нырнул в разлом сбоку.
Судя по всему, кто-то пробивался к АПА-100У сбоку, направленными взрывами прокладывая себе путь и протягивая сюда свою трубу, чтобы присосаться к чужому источнику плазмы.
На такое способны только кожаные. Даже развалины своего мира поделить не могут!
<Носок, немедленно возвращайся!>
Кот фыркнул, осторожно просквозил в пролом рядом с трубой и практически сразу же замер, словно в засаде.
Стоп. Кто-то тут есть.
<Носок, твою мать пушистую!>
Молчал бы лучше, мешаешь.
<Помеха. Внимание>
Шурх…
Кот подвинулся ближе к трубе, надеясь, что АК выдержит повышенное излучение, и пригляделся. Впереди кто-то двигался – кто-то кожаный в пластиковом, вернее, в чем-то вроде того, что и сам Носок.
Это АК? Нет? Не похоже, но похоже.
И этот кто-то явно приближался – впрочем, было бы наивно думать, что такое безобразие осталось без охраны. Носок собрался в комочек, игнорируя настойчивые призывы Алекса, и стал выжидать.
С той стороны, с которой пришел кот, люди и СНО ОП все равно не могли сюда попасть: первые – из-за завала в тоннеле, вторые – из-за сильного радиационного излучения.
С другой стороны, пробивать подземный тоннель слишком большой длины в условиях такой мерзлоты было бы невозможно, значит – он не очень длинный. Но куда он ведет? Вот это надо вызнать, чтобы потом провести разведку уже более прицельно.
Иначе что он, Носок, за кот такой, который не смог обхитрить обычных кожаных? Даже если они вдруг и мутировавшие.
Чужой тем временем подошел ближе, явно вглядываясь в пролом, ведущий к АПА-100У.
Чует же, собака, чью плазму съела. Чует вину, страх.
<Носок, возвращайся, кому говорю!>
Однако у каждого кота есть встроенная функция игнора руководящих кожанских указаний.
Именно это делает их такими прекрасными автономными работниками: они всегда сами знают, как лучше, и готовы нести полную ответственность за свои решения. Стоило чужаку подойти ближе, как Носок сорвался с места стрелой, проскочил ловким, наблатыканным движением между его неповоротливыми ногами – и поскакал прочь по неровному тоннелю.
– Стой! Черт! Какая-то тварь прорвалась!.. Слышишь? Какая-то тварь бежит на тебя!
Вслед Носку раздалась короткая очередь, но стрельба быстро прекратилась, словно чужой боялся повредить и без того хлипкую магнитную трубу.
Сам ты какая-то тварь, – подскакивая и гибко прижимаясь к земле, обиженно подумал Носок.
Сзади вновь прогремели выстрелы. Носок на всякий случай принял влево, собираясь прикрыться магнитной трубой, но не рассчитал и ударился о нее. Покрытие, куда менее прочное, чем у оригинальной трубы, не выдержало и дало течь. В результате наноматериал АК, столкнувшись с высокой концентрацией ионизированного газа, тоже дал сбой, и система ушла в перезагрузку.
… нести ответственность за свои решения.
<*>
– Алекс, ты спятил? Остановись, немедленно. Выходить наружу – самоубийство, медленное и верное. АК может не выдержать, техника вся напресчет. Сколько у нас снегоходов, полтора? А вездеходов? Ноль и семьдесят пять сотых, как ты сам говоришь, потому что не хватает деталей его довести до ума?
– Если бы это была Бетти, как бы ты поступила? – зло спросил Алекс, проверяя заряд резака и запасные магазины для пистолета-пулемета, который он собирался утащить с собой. Это было против всех инструкций, впрочем, и сам факт выхода за пределы станции без согласования с кучей народу был главным нарушением. Все остальное по сравнению с этим – уже мелочи, даже угон снегохода.
– Алекс, ты же понимаешь, Носка там не бросят. Сейчас они попыхтят, поругаются и будут обсуждать экспедицию и голосовать за выход кого-нибудь наружу. Тем более, что там речь не только о Носке, но и о вмешательстве в нашу энергетическую инфраструктуру, если судить по тому, что он передавал.
– Гав!..
– Вот именно, – резко ответил Алекс. – Вот именно, что инфраструктура. Их инфраструктура волнует, а вовсе не мой кот!
– Не надо было хлопать дверьми, я серьезно! Они сейчас пару часов поругаются, и …
– У Носка может не быть этих двух часов! У него даже может не быть тех двух часов, которые нужны для того, чтобы туда добраться! – раздраженно бросил инженер, натягивая тканевую маску и поверх нее – шлем АК.
– Ты же понимаешь, что сейчас ты нарушаешь субординацию? Тебе нельзя туда идти.
– А ты понимаешь, что Носок – моя единственная семья? “Всего лишь кот”, – передразнил он Эжена Петровича. – “Нейросвинка”! У меня никого нет, кроме него. И мне ничего будет не нужно, если его не станет!
– Алекс, послушай, я понимаю, что он тебе дорог. Бетька мне тоже за сестру, за дочку и за мамку, но Носка спасут. А если ты сейчас туда ринешься, то, если не погибнешь сам, то проблем потом поимеешь просто море! – продолжала увещевать его Мара.
– Ты можешь сделать доброе дело?
– Это какое?
– Не беги им докладывать, что я ушел, – попросил Алекс, включая АК. Наноматериал блеснул, меняя фактуру, и инженер повернул на выход.
Потому что Носок – не просто кот, а друг. Единственный друг и семья, товарищ, помощник и поверенный.
Если бы тогда, давным-давно, Алекс не подобрал бы в коридоре котенка …
Если бы тогда, давным-давно, он не согласился бы на эксперимент по вживлению нейролинка, потому что им с Носком так нужны были деньги …
Весь мир был бы тогда другим, по крайней мере, для него, потому что его самого, может, уже и не было бы. Потому что слишком часто в своей жизни Алекс продолжал жить просто потому, что кот Носок никому, кроме него самого, не был нужен.
И что с ним стало бы, если бы Алекс внезапно умер?
Наверное, только поэтому они и выжили. Выжила даже тогда, когда небеса Земли заволокла вулканическая зима: просто они держались друг за друга, кот за человека, а человек – за кота, и ни один не смог оставить другого в одиночестве.
<*>
Путь под снежно-пепельной бурей казался бесконечным.
Алекс то и дело пытался дозваться до Носка, но тот не отвечал: либо был мертв, либо без сознания, либо вокруг него были такие помехи, что даже нейролинк не справлялся.
Первым, что когда-то Носок сказал ему через нейролинк, было: <кормить>. Ничего удивительного. А вторым – <гладить>. Как будто Алекс и так не знал, что надо кормить и гладить, именно в такой последовательности.
А потом … а потом, как и у всех “нейросвинок”, из-за нейростумуляции и постоянного общения интеллект пошел в рост драматически, и “кормить”, пожалуй, Носок прекрасно мог себя и сам, потому что отдавал команды домашним роботам просто отлично, лучше, чем сам Алекс, наверное.
Гладить, впрочем, все равно должен был любимый кожаный.
И спать рядом с ценным котом, охраняя его от плохих снов и кожанских проблем.
Примерно тогда, на максимуме роста интеллекта, Носок и спросил: “Почему носок?”, и показал Алексу все четыре лапы, которые были никак не “носковые”, а такие же темно-серые, как почти вся остальная шерсть кота. – “Воротник?”, – предположил Носок, демонстрируя свой роскошный белый воротник.
– Нет, – рассмеялся тогда Алекс. – Просто я собирался в магазин. Ну, ты помнишь, как я жил? Четырнадцать бомж-пакетов в неделю? Вот, за ними и собирался. Выглянул в коридор, там пусто, только носок какой-то валяется…
“Носок!”
– Я дверь приоткрыл пошире, а носок как сиганет, – рассмеялся парень, наглаживая пушистого, крупного кота, который уже не был, конечно, похож на какой-то там носок. – Пролез мимо меня и где-то в комнате спрятался. Пришлось купить кошачий корм…А ты разве не помнишь?
<Отрицательно. Предположение, ты меня создал>
– Каким, интересно, способом?
<Непонимание>
Кто вас, кожаных, знает, каким?..
Другое дело, что Носок был прав – он был для Алекса настолько родным, словно он сам его породил.
Потому что родители Алекса умерли так давно, что от них остались лишь смутные воспоминания, выцветшая боль и занесенные пеплом и снегом могилы, которые теперь уже и не найти. А больше он так ни с кем и не сблизился – то сессия, то работа, то апокалипсис. Некогда, в общем.
Иногда, сквозь снег и шуршание помех, Алексу казалось, что он слышал что-то от Носка через нейролинк. Не мысли, не сообщения – а только их тени. Или, может быть, он просто настолько хотел услышать и так вслушивался в молчание, что ему просто казалось.
– Алекс, – раздался на основной частоте голос Эжена Петровича. – Немедленно возвращайся. Это самоволка! Людям запрещено покидать пределы станции или куполов, и не по моему капризу! Ты погубишь и себя, и АК, и снегоход!..
– При всем уважении, Эжен Петрович, идите нахрен.
– Алекс! Вот ты сейчас и своим, и нашим будущим рискуешь ради чего? Ради нейросвинки? Да найдем мы тебе другого кота. Сделают новый нейролинк, и все будет хорошо!
– Нахрен идите, Эжен Петрович. При всем уважении, – повторил Алекс, сжимая зубы.
Носок, Носочек, где же ты?
Где же ты, котик?..
– Алекс, это не допустимо. Мы оказали тебе доверие, дали тебе отличную должность, а ты что сейчас тут устраиваешь? И ради чего, ради кота?
– Ради друга, – мрачно ответил Алекс и, помедлив, заглушил основную частоту. – Уж разветвители выдавать вы найдете кого-нибудь. А у Носка кроме меня никого нет.
Они были вместе, когда Алекс пытался выжить, дожить до конца учебы и начать работать. Четырнадцать бомж-пакетов и пакет дешевого корма для кота в неделю. И если экономить, то на Алексе, потому что Носок должен есть, а Алекс может потерпеть.
Они были вместе в лаборатории известного ученого, автора скандального изобретения, которое он хотел протестировать на живых людях и их питомцах. Держались друг за друга, и Алекс ужасно боялся, что Носку повредит наркоз, а за себя не боялся, потому что в договоре был пункт: если Алекс умрет, за Носком должен быть пожизненный присмотр.
Они были вместе, когда пепел заволок небеса, прижимаясь друг к другу в непонимании и панике, глядя вверх.
Они грели друг друга в остывающем подвале, не зная, что делать дальше, и будет ли еще хоть какая-нибудь жизнь впереди.
Они шли через снега к видимому вдали куполу, и почти замерзли. Человек и его кот, кот и его человек. Под одной курткой вместе, когда их догнал снегоход и раздался приглушенный собачий лай:
Тут, тут, вот тут! Слышишь, слышишь? Там шипучка!
<*>
Алекс встрепенулся.
Он уже полчаса наворачивал расходящиеся круги вокруг 117-ой, пытаясь найти хоть что-то, что подсказало бы ему, откуда там было внешнее вторжение, куда и откуда шел тоннель, картинки которого передавал ему Носок – и наконец, ему повезло.
Вдали, в мареве, что-то блеснуло, какая-то крошечная искорка, и этого оказалось достаточно. Алекс повернул снегоход, проехал еще немного на тихом ходу, слез, и потрусил в нужном направлении пешком, выдвинув снегоступы из ступней АК.
Носочек, только пусть ты жив.
Только пусть жив.
Я даже попрошу прощения у Эжена Петровича, если только ты жив.
<Пмщ>, – проскользнуло через нейролинк, или показалось?
– Носок, – шепотом позвал Алекс, продолжая пробираться вперед. Он не знал, что его там ждет, он боялся спугнуть, боялся не успеть.
<Носок!>
Сквозь вечную вулканическую ночь и пургу двигался кто-то в тяжелом, сильно устаревшем защитном костюме, и тащил силовую клетку, – похоже, кустарно переделанную из развертываемого блока СПЧН-100.
И если бы Алекса не волновало больше всего то, что в клетке виднелся АК его любимого, самого лучшего кота, он бы, конечно, удивился бы тому, что тут, на пустошах, есть еще какие-то люди, о которых он никогда ничего не слышал.
Но кот сейчас его волновал куда больше.
Какая вероятность, что допотопный, вернее, “доизверженческий” костюм чужого человека снабжен атакующими системами?..
Не равна нулю.
Но у Алекса и самого, если что, были и пушка, и резак, и за своего кота он готов был побороться, если добром не отдадут.
Поэтому инженер выкрутил степень защиты АК до максимума и включил транслятор в попытке договориться.
– Эй! Отдай моего кота!
Человек, казалось, дернулся, и потом развернулся к нему всем корпусом: медлительный, неповоротливый, в отличие от Алекса в его современной кинетоброне. Где-то сбоку угадывались следы шевронов и гербов, но разобрать их толком всё равно было невозможно. Они что, обнесли какой-то склад МЧС? Или сами были военными?
– Отдай кота, говорю, – повторил инженер, держа наготове оружие.
<Стрж>, – пробилось через нейролинк.
Чужак смерил Алекса взглядом, словно оценивая, потом медленно поднял свободную руку, словно призывая к мирным переговорам.
– Кота, говорю, гони обратно, – не согласился Алекс. – Это мой кот. У меня на него даже документы есть. Ветпаспорт!
Щелк. Шурх.
– Это кот? Он пролез на нашу станцию, – глухой, хриплый голос, лишенный выражения и надежды.
Их станцию?.. Но сначала кот, а все разговоры потом.
– Отдай кота. Иначе я тебя сейчас размажу.
Чужак осторожно и медленно согнулся, поставил клетку на снег и стал отходить назад. Когда он остановился, подняв обе руки, Алекс, не сводя с него взгляда, подошел к клетке, но сходу вскрыть ее не смог, поэтому поднял, косясь на кота внутри. Живой? Живой же?..
– Зачем вы полезли на нашу станцию?
– Вообще-то, это наша станция, – не согласился инженер. Он продолжал держать чужака на прицеле, готовый (или нет?) в любой момент нажать на спуск.
– Энергия того, кто ее нашел. Мы нашли, – ответил чужак.
Алекс подумал было – их много, что ли?
Он тут не один?..
<Мнг>
<Много>, – подтвердил кот через нейролинк, видимо, приходя в себя от близости второй половины нейролинка. – <Спасаться>
В таких вещах обсуждать было особо нечего.
Разобраться, что к чему, можно и позже.
Поговорить можно отправить знатоков в говорении.
Поделить или повоевать можно с помощью тех, кто любит это делать.
А Алексу надо было спасти кота, всего лишь – спасти своего кота, поэтому он дернул прочь, на ходу убирая пушку и спуская часть защиты в скорость, чтобы успеть добежать до своего снегохода, брошенного неподалеку.
Сзади раздалась автоматная очередь – слишком близко. Алекс метнулся в сторону. Еще раз, и снова – защита выдержала, но он ощутил изрядный кинетический удар по ногам и едва не упал.
Подхватил себя вместе с неудобной силовой клеткой в последний момент, сменил направление движения и начал, как учили, петлять, пытаясь не дать чужаку прицелиться. Ориентироваться было трудно, он не был уверен, что бежит в правильном направлении, навигатор кружило, то и дело пропадала связь.
<Плохая магнитная труба>, – объяснил Носок, немного приходя в себя.
Плохая, почему плохая? … Утечка плазмы? Утечка ионов? Фонит излучение?
Новая автоматная очередь успела ударить по нему, и он снова сменил направление, лихорадочно соображая. Он двигался явно быстрей, чем его противник, но если их тут было много, как говорил Носок, то это могло и не помочь.
<Много>, – подтвердил кот. – <Преследование>
<Много, сколько?>
<Трое. Пятеро? Станция, был один. Пришли еще>
Трое-пятеро.
И что они тут делают? Кроме очевидного. И откуда вообще взялись с таким старым оборудованием?..
Дщдщддддддщ!.. Тяжелая очередь из какого-то другого оружия вспахала снег возле ног Алекса, и он упал. Кубарем покатился куда-то, а потом земля почему-то кончилась. Как вообще может кончится земля? И он, прижимая к себе клетку, провалился куда-то вниз.
АК смягчила падение, и приземлились они не так ужасно, как могли бы, но удар все равно выбил воздух из легких и заставил кружиться голову.
– Где он?
– В нашу неудачную шахту провалился. Вон, там.
– И что делать будем?
– А что делать?
– Дурья башка. Его будут искать.
– Значит, надо сделать, чтоб не нашли.
Связь не работала – Алекс проверил это сразу, как только смог, значит, он был близко от места утечки или “плохой трубы”, о которой говорил кот. Что он может сделать? Как ему выбираться? Как подать сигнал?
У этих, других, связь, видимо, тоже не работала , потому что они говорили через громкую – хотя гул ветра немного мешал разбирать слова.
Пистолет-пулемет он, видимо, потерял, пока катился, и резак найти не удалось.
– Сейчас взорвем тут, сбоку. Снег осядет поверх, и хрен его найдут.
– У него там транспорт остался. Транспорт заберем.
– Может, убьем его и заберем всю технику?
– Мы тут сами убьемся с этой шахтой. Я за завалить.
– Хорошо. Караульте, чтоб не выполз. Я установлю заряды.
– Да как он выползет?
– А ты сам то знаешь на что способен его костюмчик? Вон, тебя чуть кот не одолел.
– Так это был кот? У них там что, друиды какие-то?
– Черт его знает.
Их завалят?..
<Свободы>, – лаконично попросил Носок. Алекс, с трудом найдя себя среди холодной подземной норы, явно пробитой взрывом, попытался сесть.
Откуда-то сверху тут же раздалась пулеметная очередь.
Алекс откатился вбок, под защиту вывороченной горной породы, и осторожно подтащил к себе силовую клетку кота.
Она в самом деле была перенастроенным блоком СПЧН-100, и это было не так уж и странно.
“Плохая” труба, “плохой” СПЧН – словно эти чужие пользовались новыми технологиями, но варварскими способами. Кто они вообще такие?
<Кто они, Носок?>
Кожаные. С кожанскими проблемами.
<Выжившие. Такие же. Другие>
Очень философская мысль. Алекс раздраженно вздохнул и под аккомпанемент едва слышных сверху переругиваний начал перенастраивать злополучный блок СПЧН.
Что один человек смог сделать, то другой наверняка сломать сможет – и это было верно во все стороны.
Энергоблок погас, кот как-то нелепо выскочил из его зоны, как ошпаренный, и залез на Алекса, присоединяя напрямую одну кинетоброню к другой, объединяя оставшийся заряд и остальные ресурсы. У Носка их совсем мало – АК сигнализирует о повреждениях, капле оставшегося заряда, проблемах у носителя.
<Защита>, – озабоченно передал Носок, глядя вверх. Судя по звукам, времени до взрывов было не так много.
<Попробую>, – ответил Алекс, пытаясь заново запустить многострадальный блок.
– Эгейгей, – крикнули наверху. – Поберегись!..
Короткая дрожь, и удар, и потемнело надолго.
<*>
Было очень темно и тесно, и мертвый СПЧН-100 прижало камнями рядом, и одна нога оказалась зажата вместе с ним, хотя наверху, в трещине, все еще, кажется, виднелось серое небо.
Приличные коты отгрызают себе лапу в таком случае. Но тут на трех не вскарабкаться. Даже мне на четырех, а ты, кожаный, у меня и вовсе не кот.
– Вот мы попали с тобой, – сказал Алекс, прижимая Носка к себе.
Оставшегося заряда хватит на обогрев примерно на пять часов.
А сколько их будут искать? И будут ли искать? Хотя угнанный сначала Алексом, а теперь, наверное, этими снежными варварами снегоход – ресурс ценный.
Эжен Петрович будет долго ругаться и долго собираться. Потом все будут до хрипоты спорить, кому идти, и никто не будет вызываться, потому что кому они нужны, Алекс и его кот, Носок и его человек? Только друг другу.
Пройдет час, потом два, потом три. И еще два часа на дорогу, и – пух! – искать уже некого.
Они опоздали уже сейчас, или, может, и не собираются приходить.
– Мы подождем, да?
Кожанский вопрос. Что нам еще делать?
<Положительно>
Вокруг становится на градус холоднее.
Котятам – котячья смерть.
<*>
– … Вот нам все говорят, важнее духовное, важнее впечатления, важнее поступки, а не предметы. А остаются после людей, кроме памяти, которая от силы поколение, может, проживет, только артефакты. А что останется после нас? А?..
Ничего. Но это не страшно, потому что мы оставались друг у друга.
<Позитивные эмоции>
– Говорят, коты уходят на радугу. Ты там подожди меня, я постараюсь найти, где это. А то мне, знаешь, какие-то другие небеса обещали.
Радуга!.. То же мне. Это же Биврест, темнота ты кожаная. В Вальхаллу уходят коты! Только я не верю ни в какие небеса. Но все равно постара…
Еще на градус холоднее. А потом стало теплее. Тепло и уютно, как дома, под пледом. Спать. Можно, наконец, уснуть, и Носок вот он, рядом, значит, все уже хорошо.
…
Скрип. Шорх.
– Гав!
Алекс даже немного выплыл из сонного теплого обморока, но наружа была холодной и там не хотелось быть.
…Тут, тут, вот тут! Слышишь, слышишь? Там шипучка!
<*>
– …Гав!
Это так выглядит загробная жизнь? Похоже на тот самый вездеход со станции, вернее, 0, 75 от него. И собирающая павших валькирия – это, почему-то, Мара со своей Бетькой. Плачет зачем-то, но делает вид, что не плачет, и шину накладывает так, что сразу понятно – не умеет. Но старается, притворяется, что она – самая настоящая медсестра.
– Представляешь, это ведь Григорий Виленович придумал, как вас найти. Недаром он своего отца сын, уу, морда академичья! Так бы фиг что поняли! Связь не работает, следов нет, и трещина к вам такая махонькая была и снегом еще занесло! Я бы не заметила! Но он дал Бетьке какой-то усилитель, она им все разнюхивала и искала Носка. Григорий Виленович сказал, что нейролинки могут друг друга так находить, надо только добавить мощности. И мы нашли, – радостно пояснила Мара, и голос у нее то и дело немного подрагивал. – Только я все равно не понимаю, как вы умудрились тут оказаться. Это ж совсем в другую сторону от 117-ой! Я думала, нас глючит, и мы зря время тут теряем!
– Я думаю, – вздохнул Алекс, немного удивляясь тому факту, что все еще может думать. – Нам тут надо много чего обсудить. Там есть некоторые… внезапные открытия.
Лучше бы закрытия. Там, знаете ли, холодно.
– Гав!
Мы сами вызвались! Вызвались! Герои! Шипучку всегда спасать! Жить – хорошо!
Да уж, – ни в кое веки согласился с Бетькой Носок, укладываясь удобней на груди своего человека так, чтобы сберечь лапку в лубке. Теперь все было неплохо. Оставалось только дождаться обещанного дивана и “есть х2”. – Иначе и не скажешь. Что это за прекрасная, возвышенная, чудная вещь – жизнь!
