Цитаты из книги «На берегах Невы», страница 9

Ведь все хотят говорить не "обо мне и о тебе", как полагается в идеальной беседе, а "обо мне и о себе".

Но он уже встает, забыв о своем желании остаться лежать в сугробе до утра, отряхает от снега доху и спрашивает недовольным тоном.

- Почему вы цитируете Блока, а не меня?

Кто был Гумилев?

Поэт, путешественник, воин, герой - это его официальная биография, и с этим спорить нельзя.

Но... но из четырех определений мне хочется сохранить только "поэт". Он был прежде всего и больше всего поэтом. Ни путешественника, ни воина, ни даже героя могло не выйти из него - если бы судьба его сложилась иначе. Но поэтом он не мог не быть.

В те дни мы, вообще, смеялись очень много. Смеялись так же легко, как и плакали. Плакать приходилось часто - ведь аресты и расстрелы знакомых и близких стали обыкновенным, почти будничным явлением, а мы еще не успели, по молодости лет, очерстветь душой.

Я очень рад, что никчемный элемент отпадает сам собой. Много званых, мало избранных?

Любовь всегда требует жертв. Помните у Платона - любовь одна из трех гибельных страстей, что боги посылают смертным в наказание. Любовь - это дыба, на которой хрустят кости, омут, в котором тонешь, костер, на котором горишь.

— А вы любите цирк? — спрашивает меня Оцуп.— В детстве страшно любила, а теперь не знаю, я так давно…— А я любил и продолжаю любить, — перебивает меня Мандельштам уже без всякого пафоса, скороговоркой. — Мы с Георгием Ивановым раньше постоянно ходили в цирк по субботам. Мы с ним были неразлучны. Даже общую визитную карточку завели. Он хотел, чтобы на ней значилось:Осеоргий ЭмировичМандельштанов

Но Пяст, несмотря на всю свою пламенную любовь и безграничное преклонение перед Блоком, порвал с ним из-за «Двенадцати». Единственный из всех поэтов, если не считать Зинаиду Гиппиус и ее знаменитого ответа на вопрос встретившего ее в трамвае Блока:— Зинаида Николаевна, вы мне подадите руку?— Общественно — нет. Человечески — да! — скрепленного рукопожатием.

— До сих пор не понимаю, почему Анна Андреевна заявила мне, что хочет развестись со мной, что она решила выйти замуж за Шилейко. Ведь я ничем не мешал ей, ни в чем ее не стеснял. Меня — я другого выражения не нахожу — как громом поразило. Но я овладел собой. Я даже мог заставить себя улыбнуться. Я сказал: — Я очень рад, Аня, что ты первая предлагаешь развестись. Я не решался сказать тебе. Я тоже хочу жениться. — Я сделал паузу — на ком, о Господи?.. Чье имя назвать? Но я сейчас же нашелся: — на Анне Николаевне Энгельгардт, уверенно произнес я. — Да, я очень рад. — И я поцеловал ее руку. — Поздравляю, хотя твой выбор не кажется мне удачным. Я плохой муж, не спорю. Но Шилейко в мужья вообще не годится. Катастрофа, а не муж.

И гордый тем, что мне так ловко удалось отпарировать удар, я отправился на Эртелев переулок делать предложение Анне Энгельгардт, — в ее согласии я был заранее уверен.

Нет, я не могу, как Пушкин, сказать о себе: "Но я любя был глуп и нем". Впрочем, ведь и у него много любовных стихотворений. А я, как влюблюсь, так сразу и запою. Правда, скорре петухом, чем соловьем. Но кое-что из этой продукции бывает и удачно.