Читать книгу: «Цветы расторопши»

Цветы расторопши

Черный мягкий стоптанный кроссовок мял комок грязи у прозрачной, подтаявшей у теплотрассы лужи. Он смотрел на него внимательно, шевелил ногой внутри кроссовка и все равно нога казалась чужой. В голове щелкало звуком старого пластикового тумблера. Глухо, мягко и как в пустоту. В такую пустоту, что ему подсасывало под горлом. То ли голодом, то ли яростью. Он не мог понять.

Кроссовок и комок грязи не помогали. Удушливо, до тумана в глазах к нему подкатывала судорога тела, в которой он хотел рвануться с места в неистовстве и бежать. А бежать было некуда. Он понимал, что некуда и от этого приступ становился только сильнее.

Он не представлял, что дальше делать. От невозможности и замкнутости реальности, в которой ему не вырваться из разминания кроссовком комка грязи, юноше стало казаться, что он сейчас умрет от сердечного приступа. Мягкое чавканье – неистовое желание бежать – понимание, что бежать некуда – и снова мягкое грязное чавканье. Мозг как звенящая по стали игла наращивал обороты по этому замкнутому кругу высекая искры и срываясь на щемящий визг.

Еще минута и все кончится. Он чувствовал, что все кончится. Сосуды не выдержат и полопаются от напряжения, а нейронные связи порвутся и повиснут дряблыми ошметками. Хотя со стороны все было не так. Со стороны сутулый высокий мальчик с лохматой грязной головой и в черной куртке просто стоял на краю лужи и упорно вдавливал в асфальт тягучую грязь. Совсем не так. Никто бы со стороны не сказал, что он сейчас может упасть замертво.

А он мог.

И только на самом краю, когда приступ почти поглотил его и в глазах уже начало темнеть, он вдруг увидел маленький розовый ботинок, который ступил в воду на другой стороне лужи, отпечатался в ней на мгновение и перенесся дальше. Мальчик понял, что не дышал. Поднимая затуманившиеся глаза и провожая взглядом прошедшую мимо девочку, он медленно и почти бесшумно запускал воздух в свои, уже скукожившиеся легкие.

Облегчение. Наконец-то облегчение. Он сжал челюсть, почти почувствовав вкус плоти и не торопясь пошел следом. Он даже, кажется, знал эту девочку, она жила в том же подъезде, что и он. «Ну, и хорошо», – думал юноша: «Так даже еще и лучше». Он не знал, что хотел сделать. Не было никакого четкого плана. Он хотел бы, наверное, превратиться в удава, заглотить себя от самых ног, вместе со всей одеждой, черной курткой и портфелем и есть, есть, есть, чавкая и разбрасываясь соком, пока целиком себя не переварит. Но это он тоже не мог. Поэтому просто шел следом.

Девочка двигалась быстро, чеканя маленькие шаги, целеустремленно и не глядя по сторонам. Он тоже не смотрел по сторонам. Цель была понятная. Идти было легко.

Он понимал, что вот эта небольшая доля облегчения, когда все ясно, просто и понятно скоро закончится и снова начнется приступ пустоты и от этого старался насладиться каждой секундой.

Дорога до дома была недолгой. Они прошли по аллее, перешли проезжую часть, потом прошли по узкой тропинке мимо поликлиники и свернули во двор. Во дворе он немного ускорил шаг, чтобы успеть заскочить в подъезд следом за девочкой.

Дальше все было как в часах: щелчок стрелки – действие, щелчок стрелки – действие. Как только дверь захлопнулась за его едва проскользнувшей в проем спиной, он рванулся вверх, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Он настиг ее за секунду, как раз на техническом этаже, где не было ни одной квартиры и, ухватывая девочку сзади за плечи со скоростью кобры, так что она даже не успела повернуться, рванул ее за столб как раз грохнувшего откуда-то с верхнего этажа мусоропровода. Вырвавшийся из горла девочки полукрик-полувздох был поглощен звуком разбивающихся бутылок и мальчик сдавил ее рот грязной, с длинными пальцами, ладонью.

Было не важно что и как. Зубы мальчика захрустели от неистового сдавливания челюсти. Он даже не успел понять и почувствовать ее страха. Пытайте вы его потом с электрошоком, он бы и под страхом смерти клялся, что хотел съесть себя. Тонким лезвием, которым он еще утром стирал букву «о» в тетради по русскому языку, исправляя ее на букву «ё», мальчик кромсал ее шею, одновременно разрезая собственные пальцы почти до кости. Заливаясь ее кровью и захлебываясь собственной слюной он плакал, дрожал и усаживал обмякшее тело на пол. Он хватал ее за мертвое лицо, смешивая и растирая кровь, кусал за одежду, стараясь добраться до тонкой кожи, обнимал, так что едва не ломал кости и плакал, плакал, плакал. Время скомкалось в одно красное месиво, где проблесками мелькали то его обезумевшие глаза, то белые оскалившиеся зубы. Он не помнил, что делал. Может быть ел ее. Может быть пил кровь. Может быть душил. Не было действий. Было только воспаленный взрывающийся мозг.

Он встал, когда почувствовал облегчение. Выпустив из рук что-то вялое и безжизненное, даже не посмотрев вниз, он, ударившись плечом о стену, сделал нетвердый шаг в сторону лестницы. Ступил. Еще раз. Потом еще раз. Искусанные до дыр губы не слушались и не давали шептать. Изрезанные и сочащиеся красной мутью пальцы оставляли мокрый след гигантской гусеницы через все стены подъезда, пока он брел до собственной квартиры на пятом этаже. «Не важно», – думал он: «Так даже лучше, так даже еще быстрее». Не нужно будет ничего искать.

Он ввалился в квартиру и едва переступив порог, просто упал, с размаху, как мог бы упасть связанный пук тонких пластиковых двухметровых палок. Дверь тихо захлопнулась и он, облегченно выдохнув, уснул прямо там, на полу, в прихожей.

Ничто не тревожило сон мальчика. Ни один шорох в подъезде, никаких криков на улице, ни вой сирен, ни крики громкоговорителей, ничего не случилось с ним в его безмятежном и бездонном сне. Когда тело проснулось от боли, то он едва смог вспомнить. Куски реальности, как гигантские ледяные глыбы начали сыпаться ему в мозг, протыкая дыры в и без того уже истерзанной душе. Он снова заплакал.

Удушающий приступ осознания бытия, от которого он едва не умер на улице, оставил его. Он мог думать. Он мог жить. Не важно, что в новых обстоятельствах. Не важно. Главное жить как живут люди. Принимать решения, двигаться и не пытаться проглотить небо.

Мальчик встал, медленно и с облегчением прошел в ванную. Опершись руками о раковину, он посмотрел в зеркало. Распухшие с кровавыми подтеками губы, склеившиеся грязные волосы, разорванная черная куртка. Он потрогал зеркало и улыбнулся. Времени было немного. И впервые за последние безумные месяцы он понял, что может ухаживать за собой.

Перебинтовав слегка подернутые студенистой красной поволокой пальцы, он полностью разделся и посмотрев на свое истощенное голодом тело, пошел за бритвой. Стриг волосы аккуратно и с усердием, стараясь соблюдать линии и длину. Потом принес ножницы и так же аккуратно состригал ногти на руках и ногах, сталкивая их в крошечную кучку. Зашел в душевую, долго мылся, смывая грязь и кровь, наслаждаясь горячей, льющейся сверху водой. Ожидал, что в каждую секунду могут позвонить в дверь, потом начнут ее ломать, потом ворвутся в квартиру и с криками и матом, повалят его голого и мокрого на пол, будут избивать и может быть даже наконец-то забьют до смерти. И это было бы хорошо. Но ничего из того не случалось. Он вышел из душа. Чистый. Долго смотрел на себя в зеркало. Было странно. Странно и легко.

Потом пошел к шкафу, перебирал мокрыми забинтованными пальцами-палками чистую одежду, вдыхал ее забытый запах и наконец оделся. Куртки не было, и он натянул новую светлую толстовку. Улыбнулся себе в последний раз в зеркало, немного подышал перед дверью и надавив на ручку переступил порог.

Тишина.

В подъезде была тишина.

Накатившее вдруг беспокойство предательски толкнуло под ребра и мальчик, снова лишившись душевного равновесия, начал медленно спускаться на технический этаж. Шаги были едва слышимы в пронзительной непонятной тишине. Но он старался. Старался делать так, как решил.

Когда до стойки мусоропровода оставался метр, он вдруг осознал, что там пусто. Нет тела. Нет лужи крови. Нет ничего.

Он стоял и тупо смотрел на пустой, заплеванный старинными пищевыми кляксами угол и осознавал, что начинает задыхаться. И вдруг позади него хлопнула дверь. Застучали ботиночки и мимо промелькнула та самая девочка.

– Здравствуйте, – коротко бросила она и простучала дальше, к выходу.

Он отскочил и ударился затылком о стену.

Яркость воспоминаний накатила как смрадные воды из преисподней сознания. Он видел себя бьющимся в этом углу о стены, извивающимся и душащим самого себя, кусающим и рвущим собственную одежду. К глазам стала приливать темнота.

Чтобы не упасть он уперся ладонями в стену и пополз по ней к выходу. Морозный воздух ударил в лицо, отрезвляя и кидаясь на руки колющими иголками. Не разбирая дороги, скользя и подпрыгивая на поворотах он побежал к реке. Через проспекты, улицы, мимо оборачивающихся на него редких дневных прохожих, проносясь через замерзшие аллеи и скверы. Бежать было так легко, как никогда. Он нес себя к реке. Ему вдруг на мгновение показалось, что там спасение.

Обогнув прибрежный храм и только украдкой взглянув на его сверкающие в прозрачном небе кресты, он бросился к многоступенчатой лестнице. Семеня по ледяным ступеням, он рвался вниз. Ноги мальчика путались, не попадали на края ступеней и он едва не разбился несколько раз подряд. Соскользнув в последнем порыве на широкую каменную набережную, у самой воды он упал на колени и протянул руку к реке.

– А-а-а, – слабо прокричал он и это стало катализатором.

Разрывая на себе одежду и изворачиваясь, словно не имея костей он начал кричать.

– Я не! Я не могу! Нет! Не-е-е-е-е-т… нельзя, я не могу, не могу, не могу, нет жизни, нет смысла. Убей меня! Убей! У-у-у-у-бей ме-е-е-ен-я-я-я!!!!

Истеричные, разрывающие воздух завывания, скуление, вопли – высокий худой мальчик выворачивал себя наизнанку. Он кричал, кричал, кричал. Звал. Просил смерти. Протягивал руки. Рвал одежду на веревки и обматывал их вокруг своей шеи.

От храма, от моста, от дальнего конца набережной к нему уже начали бежать люди. Кто-то звонил по телефону и что-то кричал в трубку, кто-то кричал в сторону мальчика.

Ему показалось что он ослеп, что все стало черным и что вот-вот мягкие лапки смерти обнимут его и он сможет больше не мучится.

В эту секунду кто-то с размаху прыгнул на юношу и выдрав из пальцев затягивающуюся на шее веревку, прижал к заснеженному асфальту.

Он не мог шевелиться. Только открыл глаза и смотрел на сначала приближающиеся, а потом метущиеся вокруг ноги. Тяжесть придавившего его сверху тела наполнила изможденное туловище усталостью. Усталость. Он так давно не ощущал ее. Это было почти приятно.

– Ты че, малец, ты че? – тряс его за голову мужик лежащий сверху и сам дрожал то ли от холода, то ли от страха.

– Скорую, скорую, что вы стоите? Вы вызвали!? – кто-то кричал сверху.

– Едет скорая. Не орите вы еще тут! – нагнетали почти таким же криком в ответ.

Мальчик смотрел на людей снизу вверх взглядом умирающей лани, его глаза с полопавшимися в белках сосудами не выражали почти ничего.

И вдруг через топчущиеся вокруг разномастные ноги прошел тонкий силуэт. Худая и такая же высокая, как и он девочка-девушка подошла вплотную и опустилась на колени. Она легла щекой на снег прямо напротив его лица и прошептала:

– Ты сумасшедший?

– Нет.

– Зачем кричишь?

– Не могу больше.

– Тебе пусто?

– Да.

– Так сильно?

– Сильно.

– Я не думала… Что у кого-то еще так.

– У меня так.

– Пустота?

– Пустота.

– Тебе не помогут врачи. Они сейчас заберут тебя и не помогут.

– Я не могу больше.

– Я могу помочь. Хочешь?

– Да.

– Перестань кричать. Когда тебя отпустят, сядь. Когда врачи будут спрашивать, то скажи, что умерла кошка.

– У меня внутри умер я. И сгнил.

– Я понимаю. Я помогу.

– Откуда ты знаешь, что это можно исправить?

– Я там была.

– Тогда помоги. Я тебе верю.

– Я буду рядом. Я скажу, что мы вместе.

– Мне страшно.

– Страха больше не будет. Ты давно ел?

– Не помню.

– Тогда сначала я накормлю тебя.

– Я поем.

– Хорошо, – Сказала она и улыбнулась широко-широко.

Потом были люди.

Люди, скорая. Скорая, люди. Машина, тепло, вода. Храм, холод, снова люди. Слова, слова, слова.

Когда они остались вдвоем, то девушка стянула со своей шеи шарф и обернула вокруг его синего от удушливых веревок горла. Они шли по морозу, опираясь друг на друга и молчали. Поддерживали друг друга на ступеньках, цеплялись друг за друга ладонями если поскальзывались и иногда улыбались…

PS. Всем одиноким, познавшим пустоту и путь расторопши…