Читать книгу: «Сказкоплёт»

1. – Джон, пора вставать, Джон. Старик в белой одежде сидел у кровати, всматриваясь мудрыми глазами в моё лицо. Если в мире и было что-то неизменное, так это наш утренний ритуал встречи. День за днём, год за годом складывались в длинный, тёмный коридор бесконечных отражений повторяющегося цикла. Уроборос личного бытия, змея, вечно грызущая свой хвост, матрица без выхода и проводного телефона. Я знал, что будет дальше, поскольку проделывал одно и тоже действие 365 дней в году, год за годом. Простой завтрак, непременный чай с бергамотом, первая сигарета в череде последующих выкуренных и настанет время сказок, время умиротворяющей беседы и покоя, который не снился и мёртвым.

– О чём бы ты хотел послушать сегодня? – неизменный вопрос, висящий в воздухе и ожидающий ответа.

– Расскажи мне про мир света, про ангелов, что пахнут полевыми цветами, с голосами, точно мёд. Расскажи про принцессу, что ждёт в замке из облаков, про принца на скакуне из туманов, про росу, которую вдыхают сиреневые кролики. Поведай мне, старик, про мир, сотканный из солнечного света, тепла костров и любви демиурга, вдохнувшего жизнь в каждую клетку. Лицо старца осветила улыбка, от которой измученная душа Джона запела на той высокой, вибрирующей ноте, которую не смогло бы повторить ни одно человеческое горло. В прохладной комнате разгоралось духовное пламя, становилось теплее, хотя градусник и показывал неизменные 25 градусов по Цельсию. Мир становился ярче, краски приобретали внутренний свет, сгущаясь и распадаясь в уголках радостных глаз. У Джона на реснице бриллиантом чистой воды повисла слеза радости и полился рассказ, длинный, как жизнь и певучий, как голоса соловьёв в майскую полночь.

Джон откинулся в старом кресле, которое промялось по изгибам его аскетичного тела за долгие годы, как старый кожаный ботинок по форме ноги хозяина. Длинные руки скрещены на груди, худые пальцы слабо шевелятся в такт льющейся речи, серые глаза прикрыты тонкими веками. Мир остановился, время не имело значения, пока чуткий слух ловил льющуюся речь, словно губы пустынного странника, вдруг увидевшего родник. Каждое утро была новая сказка, новый урок доброты и милосердия, новая капелька света в этом мрачном бытие. Оставалось лишь сосредоточенно ловить каждое слово, жадно впитывать иссохшейся душой капли светоносной влаги, чтобы подготовиться к ночи.

Эти встречи поддерживали Джона, не давая сойти с ума в безумии ночи. О! Ночь та, страшна она, никогда не войдёт в нее веселье. Он давно проклял эту часть суток, смирился с её существованием и ждал, трепеща каждым нервом, как бабочка в руках юного и, пока ещё, неумелого энтомолога. Ночь пугает, заставляет прислушиваться к шорохам за окном старой кельи, ускоряет биение пульса жизни, который отдаётся в ушах, шумит в голове. Ночью всегда страшно, всегда холодно. Тоска всего мира конденсируется в комнате чтоб пролиться тёмным дождём, пропитать постель, запачкать мысли и желания. Никому не стоило этого ощущать, никому не надо погружаться в тьму, поскольку это неизбежно оставит следы, исковеркает и исказит восприятие.

Но ночь ещё не скоро, тьма пока прячется в тенях и ждёт своего часа. Сейчас только свет, только покой, настраивающий на новый день, полный приятных и простых дел человеческих. Мир ещё не готов к закату, твари божьи ещё не ведают о том, что светлое время скоротечно, оно ускользнет с потоком неумолимого круга солнца в небосводе и опять настанет мак, для которого не нужен источник. Мрак целостен сам по себе, ему не нужно топливо термоядерного синтеза для поддержания самости. Джон сидел в колонне света, бьющего из окна, и дышал ароматом весны из приоткрытой створки, прогоняя наваждения ночных кошмаров в закрывающиеся сундуки фрустрированной психики. Печати света на этих сундуках разгорались ярче с каждым вдохом, освещая задворки дремлющего сознания и бессознательного, прогоняя остатки ночи. Лёгкая улыбка заиграла на узких губах, вышедших словно из-под резца скульптора. Сказка подходила к концу, он всегда знал, когда настанет конец истории. Время снова начало свой ход, секунды потекли с привычной скоростью, свет постепенно переместился от кресла на стену и когда Джон открыл глаза, старика в белоснежных одеждах монаха неведомого ордена, уже не было комнате. Впрочем, как и всегда. Приходит незримо и уходит незаметно.

Деликатный стук в дверь прервал момент постмедитативного созерцания. Настало время приниматься за дневную рутину, ибо труд двоих лучше, нежели одного, потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Джон убрал посуду в раковину, накинул рабочую хламиду и вышел в коридор. Прохлада камня и сумерки окружили его, и он не сразу заметил брата Конни, рассматривающего чудесную мозаику распятия Христа, не побледневшую за столетия.

– Чудесная картина, брат мой, – негромкое замечание Джона отвлекло монаха от красоты.

– Воистину, Джон, – лёгкий кивок головы, руки смиренно перебирают каменные чётки, отполированные до блеска годами молитв и послушания, – настоятель попросил сегодня прибраться в саду и расчистить тропинки, чтобы удобнее было таскать обрезанную лозу. Джон вернул кивок и посмотрел в ярко-голубые глаза Конни. Мгновение созерцания было упущено, аскет отвернулся и шагнул в сумерки коридора, делая приглашающий жест рукой. Легкая поступь двух пар ног шелестела эхом, пока монахи шли за инструментами. Монастырь не любил шума, незримо поощряя неспешность, размеренность и тишину. Ведь монастырь суть отражение души настоятеля, а настоятель был стар, неспешен и мудр, сохранивший бодрость и ясность здорового ума в дряхлеющем теле. Обитель была точно такой же, старой, но полной деятельной жизнью, освещенный ускользающей красотой, со всякими потайными ходами, закоулками и уголками. Привычный, но не перестающий удивлять, строгий, но доброжелательный. Серые стены на самом деле полны красок, если знать куда и как смотреть. Непосвященному было бы трудно оценить всю красоту этого места, для этого необходимо было прожить тут несколько лет, смиряя дух, замедляя течение быстрой мысли и пытаться услышать голос Бога. Говорят, кое-кто даже услышал его в эхе своих мыслей.

Пила, топорик, волокуша и пара грабель составила нехитрый скарб, подходящий для уборки. Мужчины вышли из кладовой во двор и постояли минуту, осматривая окрестности. Территория была огромной, средневековые монархи благоволили и щедро одаривали монашеских братьев ломтями земли от общего куска территориального пирога и тропинки змеились в разные стороны, огибая вековые дубы, статуи и валуны, оставшиеся от последнего ледникового периода и ждущие часа, чтоб за них принялся местный скульптор, который подвизался украшать территорию. Прохладный воздух теплел под лучами солнца, бриллианты чистой воды постепенно таяли, превращаясь в легкую дымку, смягчающую очертания предметов. Мир пел голосами птиц, славя долгожданное тепло весны, оживления и размножения. Джон поудобней пристроил грабли на плече и прогулочным шагом двинулся за Конни.

Конни шёл неторопливым, размашистым шагом, слегка раскачиваясь, тем неторопливым ходом, который характерен для бывалого путника, истоптавшего немало обуви на пыльных дорогах мира. Звук шагов и ритмичные движения исподволь подчиняли своему ритму и вот Джон и сам не заметил, как двигается тем же шагом, в ногу и так же размеренно покачивается при каждом движении. Легкая улыбка заиграла на его губах и с легким сердцем он прошагал около пяти километров, любуясь окружающей природой и слушая немудрённую птичью мелодию. Становилось теплее, но до летней жары было ещё далеко, солнце пока не развернулось во всю свою яростную мощь.

Опушка леса, где они работали позавчера, встретила их тенистой тишиной, прохладой и деревом, которое рухнуло посереди тропы. Огромный ствол преграждал дорогу всем путникам, которые шли от сторожки привратника к монастырю по своим нехитрым делам, его нужно было распилить и убрать. Дрова тоже не помешали бы на кухне и в камине столовой, по ночам становилось ощутимо прохладно. Само собой, для братских келий дрова не предназначались, это монастырь, а не отель с несколькими звёздами. Шерстяное одеяло и вера греют не хуже, чем огонь в камине, в этом все монахи были солидарны. Инструмент недолго оставался на плечах и настало время молчаливой работы, где каждое действие и так было понятно без слов и объяснений.

Они не первый год работали вместе и научились понимать друг друга без лишних слов. Своеобразный язык из жестов и мимики, понятный им двоим, не раз выручал во время работы и отдыха, добавляя приятное разнообразие в монотонные монастырские будни и праздники. Часть ствола, лежащая непосредственно на тропинке, была распилена и расколота на поленья за несколько часов, оставалось собрать дрова и сложить их на волокушу. Конни вытер под со лба и посмотрел на небо, одновременно улыбаясь. Причина улыбки выяснилась через мгновение – в воздухе поплыл густой полуденный звон большого колокола, созывающий и приглашающий братию в трапезную. Этот звук означал лишь одно: дневным трудам приходит конец, настаёт время трудов духовных.

– Опоздаем же, – Джон улыбнулся в ответ, – зато повара будут довольны, дров осталось совсем мало. Возможно, перепадёт что-то вкусное к ужину, так как общеизвестно, что добрый повар – хороший повар.

– Я тоже проголодался, – монах вернул улыбку и развернулся к волокуше, которая была почти заполнена поленьями, – если поторопимся, суп ещё будет горячий. Обратно шли быстрым шагом в такт, таща поленницу каждый со своей стороны. Радостное настроение уступало место меланхолии, ведь день таял, как мороженное в Африке. Скоро настанет ночь, полная кошмаров, про которые забываешь утром, но помнишь само чувство страха. Но, пока ночь не настала, незачем огорчать братьев грустным лицом и глазами, в которых прыгает бес паники и страха перед темнотой.

Монастырь встретил гулом радостных голосов, со всех сторон кто быстро, а кто и неспешно, торопились монахи и послушники, наемные рабочие и постояльцы, которые откликнулись на колокольный звон урчанием пустых желудков и здоровым аппетитом, полученным за время физической работы на свежем воздухе. Взаимные приветствия, добродушные шутки и негромкий смех плавно перемещался с огромного двора в не менее большую трапезную. Волокуша отправилась к чёрному ходу, носильщики обменялись взглядами и кивками с помощником повара, который посветлел лицом, увидев, какую груду дров ему принесли, а мужчины присоединились к звуку ложек, стучащих по мискам, челюстям, которые хрустели свежим хлебом и приглушенному гулу голосов, присоединившись к единому организму, который насыщался и обменивался дневными впечатлениями и рабочими историями.

Время поста, а значит, сегодня обходились без кулинарных изысков, мяса и деликатесов, что не помешало блюдам быть сытными и вкусными. Хотя, голод всегда был лучшей приправой, но в кулинарных способностях брату Бина давно никто не сомневался, еда неизменно была сытной, ароматной и вкусной, хоть и отвечала самым строгим стандартам постящихся. Многие шутили, что наслаждаться такой едой – грех и монастырь на самом деле давно уже не постится по-настоящему, на что Бин с неизменной ухмылкой отвечал, что, если человек хорошенько проголодается, ему и черствая корка с водой покажется пирожным.

Началась трапеза с ароматной чечевичной похлёбки в деревянных плошках. Густая, ароматная, насыщенного оранжево-коричневого цвета, исходящая паром, подающаяся с большим куском монастырского хлеба, она отлично согревала в прохладной трапезной. Разговоры стихали и вскоре лишь редкие удары ложек о тарелки говорили о том, что в помещении есть жующие люди. Пахучее варево стремительно исчезало в мужских ртах, россыпь крошек украсила столы и губы, корочки опускались на самое дно, чтобы впитать в себя последние остатки супа и самые разваренные кусочки.

И вновь рокот голосов и похвал поварскому искусству начал растекаться под сводами столовой. Между сменами блюд было принято отдохнуть некоторое время и предаться легкой, непринуждённой беседе. В таких перерывах узы простой мужской дружбы крепли, связывая отдельные субъективные клетки в плотную целостность единого организма, суть которого заключалась в служении Господу по мере человеческих сил. Из кухни тянуло приятными запахами, которые заставляли поворачивать нос по течению воздушных струй и сглатывать слюну у уже насытившихся. Разговоры плавно перетекли к угадыванию следующего блюда по запаху, послышались смешки и добродушные подтрунивания, и дружеские подпихивания локтем в бок. Люди, простые, как камень, но лежащий в брусчатке мостовой, оживленно беседовали, рассказывая истории, делились последними новостями и слухами, радовались весеннему теплу и первым цветам, что распустились на солнышке.

Вторым блюдом подали макароны в густом томатном соусе с базиликом и чесноком. Представьте бледно-жёлтые, цветом, подобным воску в свечах, макаронины, облитые кроваво-красным томатным соком, густым, как патока, впитавшим в себя аромат базилика, морской соли и чеснока, которые горой лежали на каждой тарелке белой керамики с монастырским оттиском , который бежал по краю, макаронины, которые дымятся в прохладе, плавя своим теплом небольшой кусочек сливочного масла, венчающего горку, как снег на вершинах величественного пика, блюдо, расточающее великолепный аромат, напоминающий о лете и зное, и вы получите полное представление о том, что было подано. Столовые приборы замелькали с такой скоростью, как будто бы и не было супа, губы втягивали длинные трубочки из теста, приобретая красноватый оттенок от соуса, изо рта на секунду высовывался кончик языка, чтобы слизнуть томатную каплю и действие повторялось в своём идеальном совершенстве чарующего ритма повторения.

На десерт – неизменный травяной чай с мёдом. У монастыря была небольшая пасека, а травы собирали все, кто хотел и отдавали повару. Там, в кухонной лаборатории, подобно алхимику, мастер Бин готовил странные специи и разнообразные чаи, которые своим ароматом легко могли потягаться с ладаном и миррой. Братия постепенно расходилась по кельям, чай не возбранялось взять с собой. Наступало время для личных молитв, разговоров с богом, чтения и перевода книг и других духовных занятий, которые длились до вечерней мессы.

Джон решил почитать затрёпанный томик Томаса Аквината "Summa theologiae", который ему недавно посоветовали и углубиться в пять доказательств бытия Бога. Средневековый текст, устаревшие обороты речь и особенности схоластического мышления, несмотря на современную обработку и интерпретацию, всё равно были довольно сложны и требовали максимальной концентрации от читающего. Но, апологет писал хорошо, вера яростно пылала в каждой строчке и ответах на вопросы читающего, последовательно приводя к единственно верному выводу – Бог существует. Логика причудливо сплеталась с догматами веры и ссылками на других авторов, которые были общепризнанными в то время, рисуя горящий символ христианства в душе и убеждая слабого верой, укрепляя ум в противостоянии злу. Строка летела за строкой, оставляя бледный отпечаток на сетчатке, день догорал, незамеченный ход времени ускорялся. Глубокую задумчивость прервал колокол, собирающий на вечернюю мессу. Джон вздохнул, заложил страницу, потянулся, хрустнув спиной, и не спеша пошёл на службу.

Собор представлял собой темное, мрачное помещение, древние камни впитали запах ладана и воска, из окон, глазами святых и самого Спасителя, смотрели витражи, под сводами высокого купола прятались и шевелились тени в неверном свете свечей. Тихий шёпот разговоров затихал и вскоре полностью затих, когда вышел аббат. Процессия шагала к нефу, круцифер с огромным распятием впереди и дьякон с огромным евангелием в руках. Кадило и свечи постепенно заполняли храм благоуханием, входное песнопение звучало чисто, дрожа под куполом в страстном порыве веры. Антифон подхватили все присутствующие, рокочущие звуки разливались в темнеющем воздухе. Поклон в сторону алтаря, легкий наклона аббатской руке, совершающей крестное знамение, единогласица при произнесении «Аминь». Приветствие из послания Павла, ответ монахов и месса началась. Покаянное действе шло своим чередом, конфитер в полусвободной форме растекался мёдом, восхваляя Творца. Простительные грехи отпускаются.

Звуки «Господи, помилуй» означают начало второго акта. Приветствие Бога, мольба о милости и снисхождения, начатая кантором, подхватывается братией, чтобы грянуть в едином порыве. Молитва набирает силу, чтобы внезапно замереть. Теперь мы молимся в краткий миг тишины, каждый о своём, каждый – своими словами. Момент тишины оканчивается тихим голосом аббата, который начинает читать из Деяний Апостолов. Затем все вместе, под руководством кантора, грянули Ответный Псалом. Не успели мы утихнуть, как в нашу многоголосицу вплелся набравший силу голос аббата, начавшего чтение послания Павла, внося гармонию в общий строй голосов. Постепенно голоса утихли, монахи внимали каждому слову, как в первый раз, хотя каждый знал послания наизусть. Раскатистое "Аллилуйя" разлетелось, как стая испуганных птиц и настал момент провозглашения Евангелия. Читал дьякон, человек необыкновенно красивого и сильного гласа, который заставлял трепетать сердце, как выброшенную на сушу рыбу.

Поцелуй огромного тома Евангелия, вновь все вместе спели Вселенскую молитву, "Господь, услышь нашу молитву", тихие воззвания и сумятица голосов. Некоторые свечи уже погасли, дым и запах ладана рассеивается, служба близится к окончанию. Братья сидит с блестящими глазами, полными необоримого огня веры, пальцы перебирают чётки, губы шепчут положенные молитвы. За окнами темнеет, но тьма не может пробраться в сердца и души, пылающие ярко, как костёр в ночи. Тени, как неправильные мотыльки, метаются прочь от свечей, рисуя причудливые узоры на стенах и сосредоточенных лицах. Капли горячего воска сбегают с самых толстых свечей, застывая причудливыми желтоватыми реками на стенах и полу.

Шорох риз и монашеских одеяний ознаменовал окончание мессы, люди потянулись к выходу и начали расходиться по кельям. Джон остановился, чтобы посмотреть на ускользающий свет заката и насладиться последними мгновениями уходящего солнечного диска. В монастыре никто не жаловал ночь, но у него были с ней особые отношения, полные боли, страха, ночного пота и стиснутых зубов, чтобы его выкрики не тревожили никого более. Кошмар давно и плотно поселился в сердце, пустив отравленные корни везде, докуда мог добраться и каждую ночь неумолимо грыз сопротивляющуюся плоть в поисках новых очагов сопротивления, которые ещё были полны веры, участки, ведущие неравную борьбу с навью, неравный бой смертного человека с вечной тьмой, знающего, что проиграет и падёт. Вопрос лишь только в том, когда Джон сдастся окончательно и падёт перед своими страхами на колени, когда он отвернётся от Бога, а Бог отвернутся от Джона.

В небе засиял Люцифер, самая первая и яркая звезда, знаменующая время, когда Бог почти покидает землю и наступает время власти зла, что таится под кожей каждого доброго христианина, до поры до времени сдерживаемое добротой и смиренностью сильной молитвы. И, хотя, Писания говорят нам, что зло творится по воле Создателя и по Его попущению, легче от этого не становится. И не даёт он нам бремени испытаний, которые мы бы не смогли вынести, но многие и не выносят, быстро превращаясь из обычных людей в преступников, тать, прячущуюся от дневного лика Бога в тенях и ночи, ждущая заката, чтобы безнаказанно творить по наущению Дьявола. Предательский голосок уже зазвенел в голое, предупреждая о бесполезности сражения, о тщетности жизни и бытия, проявляя картины адских страданий, которые ожидали Джона в эту ночь.

Как всегда, ничего нового. Снова будет ночь с редкими моментами забытья, когда кошмары будут прерываться, чтобы придумать новую муку. Снова пот будет пропитывать простыни, а глаза – блуждать в темноте в поисках единственного фотона света. И снова света не будет, боль будет рвать мышцы и стягивать сухожилия в комок нервных судорог и тиков. Пройденный не единожды этап, с которым надо просто смириться и принять, как идущему долиной смертной тени не убояться зла.

2. Уютный свет свечи наполнял тёплым светом келью, разгоняя неверным светом тени по углам сознания. Джон молился с духовным жаром, могущим поспорить с теплом фитиля, взывая к Богу и умоляя избавить от мороков ночного наваждения и грядущих кошмаров долгой ночи. Но в ответ лишь звон тишины в ушах, гул горячей крови в голове и таящий воск в подсвечнике. Тьма полностью вступила в свои права, протянув свою ладонь над целым полушарием на срок, пока её не разорвёт линия неумолимого терминатора грядущего восхода.

Терпение мрака было неистощимо, он ждал, когда свеча истает, оставив после себя странную фигуру в наплывах воска и легкий аромат. Рано или поздно, это случится из-за нерушимых законов физики. Свет исчезнет и тени из углов заполнят комнату до потолка, жадно выискивая глазницами без глаз и носами без ноздрей скорчившегося человека. Тишина ночи наполнится неуловимым цокотом невесомых когтей, шорохом крыльев, подобных чёрному дыму и шёпотом глоток, что истлели столетия назад. Демоны всегда выходят по ночам, ибо противен им лик солнца, напоминающий падшим о божественном свете, что они утратили навсегда. Джон лежал на спине, смотря глазами в темноту и слушал, что рассказывают искушающие голоса. Были ли это демонические голоса извне или собственные порочные мысли – давняя загадка, которую исступленный разум давно отбросил в тщетных попытках отгадать.

Изредка темное окрашивалось всеми оттенками красного, наводящего на мысли о крови, огне и страданиях, гулко стучало в лоб, требуя впустить зло в разум, чтобы разрушить духовный чертог, оставив хаос и разрушения, покрытые пылью и тленом. Сотни уловок и тысячи хитроумных фокусов безуспешно пытались сломить сосредоточенность ума в попытках поработить душу, заставить страдать, преклонить колени перед злом, которое жило своей странной жизнью лишь по воле Господа, хоть и старательно скрывало этот постыдный факт биографии. Но несгибаемости спины Джона могла бы позавидовать корабельная мачта «Пекода», и каждая попытка разбивалась о несокрушимую волю и крепко стиснутые зубы смертного, что не желал сдаваться. Говорят, что Иисус всего сорок дней провёл в пустыне, искушаемый нечистым; сколько таких ночей было на счету монаха, не ведал даже он сам. Незачем считать часы пытки, которая всё равно задумывалась, как вечная.

Обитель давно была погружена в тишину, колокол не отбивал ночные часы, чтобы не мешать отдыху и сосредоточению тех, кто предпочитал молиться и в ночи. Лишь самый чуткий слух хищника мог бы уловить дисгармоничную симфонию дыхания многих тел, шелест бусин в чётках, что обегали бесконечные круги ночных молитв и редкое поскрипывание кроватей, когда кто-то из братьев менял позу. Но хищнику был интересен только один добровольно заточивший себя духовный странник, лишь его запах привлекал к себе неслышную тень, которая в стремительном рывке или долгими кругами пыталась овладеть бедной душой, томящейся в страдающем теле. Пытка повторялась в бесчисленных вариантах, а суть всегда оставалась неизменной: сломить, победить, побороть Джона.

Он не был ни самым верующим, ни самым добродетельным человеком. Обычный мужчина, чья жизнь уже сделала широкий шаг на пути к длинному закату, ни одарённый и особо не интересный. Больше делающий простую работу, чем думающий о смысле жизни и веры. Смотрящий вовне, а не в себя. Но его избрали для ночной пытки и не было ответов на его вопросы, непрестанно задаваемые равнодушной темноте. ему позволяли погрузиться в сон без сновидений, но лишь тогда, когда острота переживаний начинала притупляться и лишь для того, чтобы измученный мозг отдохнул, синапсы перезагрузились и пытка вновь обрела первоначальную яркость переживаний и страданий.

Бесконечное повторение, раз за разом в поисках мельчайшей трещинки, в которую могли бы вцепиться загнутые крючья когтей, расшатать и рвануть сияющую броню, защищающую мягкое сознание от жестокости мира. Попытки проникнуть не ослабевали, комната гудела в ритме сердца, качающего тревожную кровь по венам в быстром ритме танго. Неподготовленному к таким нагрузкам грозила бы смерть от массивного инфаркта, но оживший кошмар из преисподней заботился о своей жертве, оберегая её от такого простого выхода на тот свет. Стокгольмский синдром наоборот, не заложник испытывает чувство симпатии и привязанности к террористу, а сам агрессор притянут к жертве невидимыми нитями понимающей эмпатии и любви. Любви странной, горкой, как полынь и оставляющей рубиновые мазки боли на незаживающем полотне исполосованной души.

Неспешный звёздный круг продолжал своё вечное движение, неизменное в своей простоте небесной механики. Силы ночи таяли, уступая время и место разгорающемуся розовому свету зари, неохотно, скрежеща стертыми за тысячелетия зубами, но ещё имея силы для того, чтобы держать в своих лапах исковерканную душу. Новое разочарование, безумный шелест вздохов, обещающих скорое возвращение и свежие, изощрённые попытки проникнуть в суть разума напоминали Джону, что битва хоть и выиграна, но впереди долгая война на истощение и излом. Без пощады, жалости и сочувствия к побежденным, неумолчная, в тихую ведущаяся за каждую душу и разум – эта война исковеркала вереницу душ, которые были придуманы не для противостояния злу, сдавшихся, павших, уставших сопротивляться давлению мрака, который на этой войне всегда выходил победителем.

3. Мисер устало откинулся на кресло, вновь его рассказ не прошёл даже первоначальный отбор на конкурс, на почте висело письмо, но и так было понятно, что внутри: длинный разбор всех ошибок, неправильного использования слов и метафор, невнятный сюжет и пожелания удачи в следующих отборах. Длинная череда отказов уже не злила, как было раньше, а вырывала лишь обескураживающее недоумение "как так, ведь мамочка же говорила, что я гений и мне надо публиковаться". Вереница ироничных комментариев в личном блоге, жесткая критика на других писательских форумах, пожелания заново обучиться в школе и пройти хоть какие-то писательские курсы – всё это давно не вызывало желания спорить и аргументировать свою позицию, вступая в многочасовую перепалку с оскорблениями и гоготом зрителей, наблюдающих за отчаянными попытками оправдаться.

Он вздохнул и поплёлся на кухню, чтобы разогреть вчерашнюю пиццу и уткнуться в очередной бесполезный сериал. Привычный ритуал, чтобы затушить недовольство собой и обиду на окружающий мир. не признающий юного гения клавиатуры и бумаги. После пиццы будет пара пива и стакан виски, погружающие в сонные фантазии об успехе и признании, иллюзии отравленного этанолом мозга, бьющегося в костяной клетке, ищущего выход на свет. Эти фантазии и поддерживали нескладного, тощего юношу, который не пользовался популярностью у девушек, на плаву. Занавес от справедливой в своей жестокости реальности, волшебные очки, окрашивающие нехитрое бытие в волшебный розовый цвет, помогал не слететь с катушек в припадке агрессивного саморазрушения.

Ехидная реклама на пиратском сайте предложила посмотреть старенький "Книжный магазин Блэка", паренек вздохнул, откусил кусок пиццы и смиренно ткнул на первую серию. Ситком, хотя и был старым, да ещё и британским, через некоторое время полностью забрал всё внимание на себя. Некоторые шутки приходилось вбивать в поисковик, местами архаичная речь главных героев вызывала непонимание, но, в целом, юмор и алкогольные шутки были понятны и близки. На счету была четвёртая банка пива в длинной очереди выпитых ранее, Мисер хихикал в лёгком опьянении и на душе было спокойно и хорошо. Иногда реклама оказывалась полезной, хотя и вела, чаще всего, на сомнительные сайты со странными удовольствиями. Стыдно признавать, но герои вызывали сочувствие и понимание у смотрящего. Некоторые черты были близки и до боли знакомы, достаточно было просто посмотреть в зеркало или на свои комментарии на любимых форумах. Приятного было мало, но это было своё, родное и личное, выстраданное годами сетевых противостояний адекватной критике и троллям.

Прохладное, дешевое пиво, купленное по акции в ближайшем супермаркете, потоком вливалось в горло, серия летела за серией – типичные выходные одинокого, никому ненужного затворника, незаметно пролетающие в рутине 5\2. Снеки с истекающим сроком годности и продающиеся поэтому по красной цене и сетевая еда с доставкой составляли немудрённую закуску с пенному. Удивительным образом, это никак не отражалось на худосочном теле, покрытом родинками и шрамами разодранных в подростковом возрасте прыщей. Паренек льстил себе мыслью о том, что избыток калорий поглощается его гениальным мозгом, но всё дело было в неправильном режиме питания и частых попусках завтраков и обедов из-за нервного напряжения и переутомления.

Выходные окончились и пришла пора уныло плестись в офис, моргая красными глазами и запивая недосып кофе. Рутинная работа позволяла часто отвлекаться на просмотр сторонних сайтов, чем все беззастенчиво пользовались. Пока задачи выполнялись и прибыль росла, начальство закрывало на эти небольшие прегрешения глаза, лишь бы офисные хомячки на скромном довольстве не бунтовали в священной войне за право тратить рабочее время. Расправившись с утренними тасками, молодой человек перекусил прямо на рабочем месте парой снеков и просмотрел любимый форум. Новых тем не было, комментарии не предвещали никакой грядущей войны за своё мнение и чужую мамку, лишь ветка с обсуждением сказок неизвестного автора горела новым сообщением.

Значит, уже спиратили и выложили, как всегда – оперативно. Существовала целая субкультура пиратов, главной целью которых было находить самые защищенные книги и статьи и выкладывать их на всеобщее обозрение. Не обошли стороной и неизвестного автора великолепных, на всеобщий взгляд, сказок, изредка всплывающих сначала в платной части интернета, а затем, просачиваясь через даркнет, и на пиратских ресурсах. Сайты банились, хозяев периодически штрафовали, но выгода перевешивала, а информация. подобно многоглавой гидре, всё равно появлялась снова, радуя любителей халявы, которые стремительно расшаривали доступную информацию на всех ресурсах и файловых обменниках.

Сказки, по какой-то неведомой причине, появлялись позже всех, что не мешало пользователям активно обсуждать, петь хвалебные осанны и засыпать благодарственными комментариями, пестрящими стикерами и смайликами автора, хостера и всех причастных. Великолепные текстовые работы, которые уже пару лет активно лоббировали для включения в детскую программу по литературе, выдерживали самую жесткую и беспристрастную критику. Простые, понятные как пример для первоклассника, с которым он прибежал к отцу, написанные сочным, живым языком из ярких образов и поучительных, метафорических уроков: эти сказки учили читателей миру, доброте и всепрощающему состраданию – в общем, всем тем вещам, которых так не хватало этому холодному миру лицемерного равнодушия и порока.

Поленьев в конспирологические костры теории заговоров добавлял и тот факт, что ни один человек мире не осмелился утверждать, что именно он автор. Теории множились, критиковались бессмертным легионом анонимусов и стремительно мутировали под давлением аргументов и оскорблений. Периодически в общедоступную сеть просачивались самые дикие слухи из закрытых для простого юзера форумов и чатовок темного интернета и новостные сайты начинали пестреть заголовками и пересказами воспаленных ночных фантазий полубезумных цифровых пророков. Электронная пена вскипала, ударялась об молотки банхаммеров, самым буйным выдались профилактические чат-молчанки и общий градус паранойи на время стихал, чтобы вновь разгореться при появлении сказки, которая ещё не оставила цифровой след в поисковых машинах.

Следующий час пролетел в чтении сказки и комментариев наиболее активных критиков, растекающихся, подобно мёду по стеклу вазы. Хорошая история с поучительным концом, неизвестный мастер всегда держал марку и высокий уровень повествования. До конца рабочего дня настроение было подавленным, ведь молодой человек прекрасно понимал, что такого уровня мастерства не достигнет никогда даже наполовину. Оставалось лишь бессмысленно терзать клавиши домашнего компьютера в тщетных потугах написать просто хорошую историю, которую не завалят с ходу дурно пахнущей кучей негативных комментариев и ехидных замечаний. Снова мерцает вертикальная палочка курсора на белом фоне экрана, жаль, что она не Бузинная и магии, как у признанных авторов, не получится. Но попытки оставлять нельзя, сдаться – значит признать, что тролли были правы и что писать – это не его. Вдохновения, как всегда, не было. Избитые и кривые фразы ложились в ровные строчки черного цвет четырнадцатого размера, приобретая оконченный вид очередной теплой и коричневой кучки, которую видящие люди старательно обходили стороной. Сохранить, загрузить, провалиться в сон.

4. Утреннее пробуждение не добавило свежести, в голове привычно зазвучала симфония из тревоги и сожаления о загруженном накануне рассказе. Быстрый завтрак из тостов с джемом, кофе со сливками под новый ролик с обзором на автомобиль, цена которого равнялась стоимости неплохой квартирки в центре города, бритье и чистка зубов, выученный до щербинки путь на работу и вновь погружение в ежедневную серую рутину рабочего дня. На глаза попался новый рассказ, длинный, кошмарно-тягучий, ужасающе-тёмный в своей притягательности. Новая звезда всходила на небосводе, входя в созвездие талантливых авторов и плеяду создателей мрачного хорорра, заставляющего даже днем ощущать ледяные руки на шее и вниз, по хребту. Как писал один критик, страдающий, а может быть и наслаждающийся своей синестезией, рассказ пах лакрицей, насыщенный медово-бальзамический аромат с привкусом аниса и легкой шоколадной горечью на кончике языка заставлял по-новому переосмыслить традиционные подходы к созданию готической атмосферы и, безусловно, открывал новую страничку в современной сетевой литературе.

Хотелось радоваться чужому дебюту, но на душе скребся кот. Ужасный, беспородный, с вылезающей клочьями шерстью, подбитым глазом и без половины зубов, этот кот, тем не менее, обладал огромными когтями, которыми часто любил внезапно царапать по самым чувствительным участкам тела. Даже внутренний демон у него жалкий, самый доходной, немощный и убогий из всей глубины ада. Хуже были только черти, которые вселялись в полусумасшедших бабок, которых Мисер видел на сеансах группового экзорцизма в церквушке местных протестантов. Ноль амбиций, никаких сверхъестественных договоров и исполнения желании – только мелкое пакостничество, перманентное дурное расположение духа и поганое настроение. Подавив внезапное желание написать гадости в комментариях под рассказом, поскольку прекрасно осознавал, во что выльются его желчные слова, он принялся за текущие задачи, просматривая одним глазом глуповатые мемы и смешные видео на телефоне. Настроение постепенно выровнялось, зависть и ущемленное самолюбие были ненадёжно спрятаны под тонкое покрывало из текучки, смешных котиков и шуток уровня /b/.

Рабочий день тянулся дольше обычного, но объективно, приближался к концу. Сегодня писать ничего не хотелось, поэтому вечер прошел в поглощении жирной еды под фантастический фильм 2000-х годов. Умели же раньше снимать кино, без квоты на негров, геев и сильных женщин. Белый цисгенденый мужчина решал все проблемы, получал пули и новые шрамы, но всё равно поднимался в финальной битве с боссом, чтобы эпично победить под пафосную музыку. Эталонный альфа, пахнущий тестостероном, дорогим виски и сигаретой в зубах, с предплечьем, которое по толщине легко обгоняло рахитичное бедро, вызывало невольное восхищение и зависть. Снова в голову влетела мысль пойти в качалку и заняться собой, но она была быстро вытеснена куском острой курочки и глотком колы со льдом.

Финальные титры застали Мисера бодрствующим. Спать не хотелось и он пошлёпал босыми ногами к компьютеру. Сигарета в зубы, пока мелькала стартовая заставка и на первой затяжке экран уведомил, что все системы полностью готовы. Шустрая машинка, купленная в рассрочку полгода назад. не переставала радовать своего владельца удобством и скоростью. В закладках – один из любимых форумов, посвященных тайне личности "Сказкоплёта", общепринятый сетевой ярлык для неизвестного автора, понятный каждому непосвященному. Новые концепции и теории создавались и разрушались под аргументацией в тишине белых страниц, сотни виртуальных копий сломаны в тысячах холиваров, но, истины, того самого деанона, так и не было найдено на тысячах страниц постов и комментариев. С каждым разом закрученность выкладок и анализ сказок становился всё более хитроумным, сотни умов кипели в костяных котлах, предохранительные клапаны не успевали сбрасывать накопившееся давление, которое прорывалось вовне в полный бессильного гнева личных страничках.

Форум встретил непривычной тишиной и заголовком нового поста "Сказкоплёт и новая страшилка: мнения". Тред распухал на глазах, комментарии сменялись с бешенной скоростью, тролли набрасывали на вентилятор новые теории, пользуясь тем, что админка отдыхает и не успевает оперативно модерировать и банить особо жесткие высказывания и авторов. уже успела раскрутиться новая теория, что это один и тот же автор, пруфом висел семантический анализ и разбор последней сказки и нового рассказа, проведенный какой-то из нейросеток. Опытные пользователи затаились в режиме read only, присматривая за неофитами, строчащими тонны яростной копипасты.

Анализ был безошибочным, автором являлся один и тот же человек, сомнений ни у кого не было, кроме самых тупых. Негодование вызывало то, что прямо на глазах фан-сообщества рушился весь образ сказочника, который создавался долгими годами и тысячами комментариев. Отдельно страдали любители ужастиков, которые понимали, что скоро многие из их любимых авторов сдадутся и падут под мощью нового таланта, противостоять которому мало кто сможет даже из маститых корифеев ужаса и саспенса. Количество хороших текстов теперь удвоилось, завоевав новую, непаханую ещё целину с помощью плуга из метафор, сосущего ужаса и подпрыгиваний от резкого шума при чтении в темноте, когда из источников света оставался лишь экран монитора. На пробу, Мисер решил проверить эту теорию и перечитал рассказ заново, сидя в домашней тишине и пижаме. Вышло и правда, гораздо страшнее, чем он предполагал. Теперь комнатная тьма стала обретать очертания, к прямоугольнику света потянулись неосязаемые лапы и мир наполнился тревожным гудением, которое не было слышно, но ощущалось каждым застывшим в напряжении мускулом, каждым нервом, натянутым, словно канат над пропастью.

Пока выключался компьютер, решивший, что ему надо обновиться, в неверном свете монитора паренёк бегом промчался по прохладному полу, чтобы одним прыжком запрыгнуть в кровать и укутаться с головой под тяжёлым одеялом. Рецепт простой, но старый, проверенный поколениями трусоватых детей с богатой фантазией. Главное, чтоб ни одна часть тела, ни один кусочек кожи не контактировал с ночью и ужасами, которые щедрой рукой детской психики, которая всё ещё верила в магию, были раскиданы по дому. Они вздыхали, поскрипывали, скреблись и заставляли одежду на стуле принимать странные, гротескные формы, рассыпающиеся под первыми лучами солнца. Ночные гости, вытягиваемые из небытия силами подсознательного страха, идущего с нами, рука об руку с доисторических времён, всегда жили бок о бок с человеком. просто с возрастом рациональное всё сильнее брало под контроль разум, сказочное уступало место прозаическому, а ребёнок окончательно становился взрослым. А взрослые не боятся темноты, у них свои, взрослые страхи: медицинская страховка, внезапное увольнение, счета и так далее; страхи, которые знакомы каждому, так как страхом мы управляемся с пелёнок.

5. Жужжащий звук пилы, вгрызающейся острыми зубьями в поваленное дерево, настраивал на медитативный лад, и, хотя, тропинка, ведущая в монастырь, была расчищена, вокруг лежало много хорошей древесины, которую было жаль выкидывать. В этот монотонный в-ж-ж, который в своей мерности готов был соперничать с метрономом, перкуссией вклинивались звуки насекомых, трудолюбиво добывающих пропитание. Мир лежал и жил по своим простым правилам под ласковым куполом чистой голубизны, впитывая тепло светила и занимаясь нехитрыми делами. В свете дня ночные кошмары и призрачные грёзы казались плоским рисунком больного ребенка, искорёженные в своей неправильности, но не выходящие за границы бумажного листа, двумерные в своей глуповатой попытке напугать и вторгнуться в трёхмерный мир.

Напилили с избытком, часть поленьев раскололи на месте, а солидный кусок древесного мафусаила аккуратно сложили в поленницу с мыслью не тащить завтра пилу, а запастись клиньями и вернуться с большим колуном. Освежив пропитанные потом и пылью лица в ближайшем ручье, монахи уселись под раскидистым вязом и закусили сэндвичами, которыми их после завтрака снабдил ухмыляющийся Бин. Простой рецепт, как порадовать повара: возьмите добротную охапку хороших дров, расколите, притащите к кухне и аккуратно сложите.

– Сегодня управимся до обеда и не придётся так бежать, – Конни отвлёк Джона от раздумий, и он рассеянно кивнул, улыбнувшись.

– Говорят, сегодня будет что-то вкусненькое, – монастырские сплетни расходились быстрее кругов на воде, и Джон решил поддержать беседу услышанным утром замечанием кого-то из кухонных помощников. С севера свинцовым фронтом надвигался дождь, у линии горизонт стремительно темнел и, если прищуриться, можно было разглядеть водяные пальцы, которые небо жадно тянуло к земле в тщетных попытках обнять. Получалось только погладить ласковым дождиком, а иногда и жестко высечь ливнем и побить градом.

– Успеем?

– Конечно, ещё даже не пахнет грозой, но поторопиться стоило бы.

Мужчины поднялись, ухватились за отполированные сотнями рук рукояти волокуши и неторопливо потащили дрова к монастырю. Теплота утра постепенно сменялась прохладой, означающей скорый дождь. Ветер принёс озоновый запах грозы, смешанный с влажным ароматом земли и различных трав, которые успели стряхнуть оковы зимнего сна и стремительно распускались в краткий момент весеннего пробуждения. Первые капли забарабанили по их спинам в тот момент, когда повара помогали перетащить дрова поближе к печи. После обеда стремительно стемнело. Вкусного ничего не было, так как наступило время самого строгого воздержания и даже привычные и всеми любимые блюда были пресноватыми. Неизменный чай был без мёда, и братия уныло разбрелась по кельям для самосовершенствования.

Первоначально тихий, дождь стремительно перерастал в длинную ночную бурю, весенняя ярость которой славится в этом округе. Тишина длинной осени и укутанной в толщу снега зимы заставляла коренных жителей забыть о мощи весеннего пробуждения природы и погоды. Редкое ворчание грома постепенно перерастало в многоголосицу небесного хора, разливаясь в синеющем воздухе громкими раскатами перекатывающихся дубовых бочек исполинских размеров. Яркие вспышки молний оставляли быстро темнеющий отпечаток колеблющейся ветки дерева на сетчатке. Обычно тихий в это время монастырь постепенно наполнялся беседой сквознячков, тихим рокотом голосов стропил, перешёптываниями пыли в коридорах и капающим звуком ливня, который бесновался за запертыми дверьми.

Тьма набирала силу, в этом ей помогало плотное одеяло из чёрных облаков, тянущихся слепыми руками земле. Вечерняя месса прерывалась воем ветра, ударами водяных кулаков по крыше и взрывами недовольного грома. Боги, которые древнее христианского, словно вознамерились прервать таинство службы, постоянно и нечестиво вторгались могучими голосами в богоугодное песнопение. заставляя петь быстрее в попытке окончить молитвы побыстрей. Подавленное настроение монахов, как чума, расползалась по храму, заставляя сжиматься и поеживаться от холода, который шёл изнутри. Хмурая толпа быстро расползлась по комнатушкам, оставив после себя в церкви кислый запах страха и неуверенности. Лицо Бога сегодня было скрыто облаками, хотя он и не оставлял никого полностью.

Тревожный сон, прерываемый влажным грохотом ветра, постепенно забирал уставших от дневных трудов, ибо сказано, что тот, кто трудится, тот и пожнёт плоды трудов своих. Джон, лежащий на спине и смотрящий широк открытыми глазами во мрак, несмотря на усталость, не мог уснуть по-настоящему. Голос бури сплетался с искушениями ночных тварей подобно телам любовников на черных простынях. Эта ночь обещала тяжкие испытания, так как две силы навалились на монаха, а Бог лишь присматривал за душой прикрытыми глазами своего Сына, вырезанного из дерева и распятого на стене кельи. Гроза, подобно адской трехголовой собаке, яростно вцепилась в сознание огромными зубами, сочащимися ядом обмана и притворства. Даже привычная по сотням ночей тьма отступила, спрятавшись в самые отдаленные уголки воспаленного разума. Гром требовал поклонения, грозил шипящим голосом молний, ослеплял фотографическими вспышками и пытался утопить в безвкусной воде. Первобытный ужас вцепился загнутыми когтями в сердце, удерживая его бег, чтобы оно не лопнуло преждевременно. Страх свернулся клубком змей в колодцах зрачков и лениво шевелился, заставляя тело леденеть, несмотря на плотность тёплого одеяла из овечьей шерсти.

Напор усиливался, здание начало стонать голосами уставших перемычек, жаловаться тоскливыми голосами водосточных труб, плакать и завывать стропилами. Здание ощутимо раскачивалось, подобно старому судну, которое шторм застиг в открытом море. Мощь ужаса волнами ударяла в стены, чтоб проникнуть в комнату, прильнуть к телу и сжать в своих стылых объятьях трупа, что никак не мог истлеть. Джон лежал, натянутый, как грот, готовый сорваться с мачты в пучину безумия. Старые боги грома и ветра чувствовали слабину, понимали, что под безудержным натиском древней стихии не выдержит ни один шкот и белоснежный парус сознательной души сорвётся в глубину темных вод, чтобы никогда не всплыть. Словно почуяв близкую добычу, которая уже готова была скользнуть на крючок из лживых обещаний и лицемерных оправданий, буря завопила голосами тысяч погубленных душ, разгоняя ветер и воду до сумасшедших скоростей, чтобы выдернуть раскачанную пневму, подобно гнилому зубу.

Боги просчитались в своём гневе, забыли в своей гордыне, что не они одни в этом мире. Последний рывок ветра раскачал язык колокола и мощный, густой звон заполнил округу, напоминая языческим божествам, что они не одни во вселенной. Басовитый гул постепенно вытеснял шум грешных голосов из головы, даруя призрачную надежду и согревая кровь неверным светом одинокого уголька посреди снежного поля. На мгновение, состоящее из тишины между двух щелчков тикающей стрелки, стихия затихла, уважительно склоняясь перед могучим соперником. Для монаха этот момент растянулся в минуты покоя, который охватывает тело оцепенением засыпания, чтобы тут же прерваться вздрагивающим ощущением падения с высоты и болезненным возвратом к духовной битве.

6. Парень трясся в своей квартире, слушая, как беснуется непогода за балконом. Рекордная по своей силе гроза, как уверяли цифры с погодных сайтов, накрыла бетонные джунгли, заставив обитателей трусливо попрятаться в бетонные коробки, отгородиться от стены дождя прочной бронёй из камня, пластика и стекла. Громовые раскаты прыгали, как дикий зверь в лабиринте улиц, отражаясь эхом от кирпичных стен и неоновых вывесок. Мисер с детства боялся гроз, но уже не было родительской спальни, куда можно было стремглав примчаться в темноте и устроиться под защитой двух сонных тел в гнезде из одеяла и мягких подушек.

Теперь только страх и одиночество, подстегиваемые неизвестностью и бессонницей. Молоточек сердца ударялся о наковальню грудины, прерывая свой стук во время особо громких громовых выстрелов. Пот корочкой засыхал на бровях, превращая их в веточки ивы, покрытые изморосью. Тени от колышущейся занавески из-за невесть откуда дующего ветерка, метались в синем свете ночника, превращая комнату в первобытный цирк кошмаров и дремлющих инстинктов. Мисер тщетно пытался смотреть фильм, но набирающая обороты буря постоянно отвлекала его шумами природного мотора, выходящего в красную черту тахометра. Алкоголя, чтобы притупить страх, дома не было и сама мысль о том, что надо выйти и пробежать полсотни метров до ближайшего мини маркета заставляли тело скрутиться в тревожный клубочек и спрятаться в самую темную глубину из одеял и пуфиков. Снотворного в аптечке никогда не было, хотя он после каждой грозы клялся, что купит. Но, как это часто бывает с ночными клятвами, в свете дня они растворяются, исчезают, как сахар в чашке горячего чая.

Оставалось молча страдать, напряженно ловя грохот ливня в надежде услышать первые признаки затишья. Изредка телефон тихо гудел, требуя внимания к чатам, где шло оживленное обсуждение непогоды и новостным подпискам, хищно вываливающих последние новости и мелкие городские катастрофы: где-то подтопило из-за забитой канализации, там упало дерево на машину, сорвало крышу, отключился свет; типичный набор бед города, который вскоре начнёт зализывать полученные раны и подсчитывать ущерб. На фоне городских бедствий, собственные переживания казались не такими острыми, а дружелюбное общение со знакомыми и коллегами притупляли наиболее кошмарные моменты бессонной ночи. Тревога отступала, чтобы вновь внезапно выпрыгнуть из самого темного угла в синевато-белом блеске молний и огласить округу ударом небесного тамтама, призывающего на священную войну между небом и землёй.

Один за другим, друзья и знакомые желали спокойной ночи, чаты замолкали, и даже неутомимые администраторы новостных порталов выкладывали всё меньше новостей о текущей ситуации. Иллюзий общения и сопричастности рассеивалась, оставляя юношу один на один с астрафобией. Моменты тишины наполнялись гулом кровяного столба, барабанящего внутри костей черепа и разносящегося реверберациями под черепом, в котором оставалось так мало мыслей, да и те крутились вокруг грома и молний. Пальцы, сплетенные друг с другом, нервно отстукивали ломаный бит на костяшках, включившись своим стаккато в сводящий с ума ураганный ритм ночной бури. Глаза, не видящие происходящего на экране, уже давно смотрели внутрь темноты собственного разума, пытаясь разглядеть хотя бы лазерный лучик надежды. Но разум был пуст, всякая сознательная мысль выдавливалась и вымывалась небесной водой, оставляя лишь доисторический грохот парализующего волю ужаса жертвы, глядящей в зелёные глаза хищника перед собственной смертью. На одну секунду, ту самую, леденящую кровь секунду, сердце решило остановиться, прервав марафонский бег длиной в жизнь и взять таймаут.

Молодое тело расслабилось, откинувшись на подушку, в ушах – комариный звон возвращающейся жизни смешивался с мирным звуком капающей воды, означавшим лишь одно. Гроза утратила силы в попытках запугать до смерти и ушла дальше, изредка ругаясь на древнем языке, смысл которого уже никто давно не помнил. Усталое дремотное состояние быстро сменялось крепким сном, вымывающим остатки фобического страха из мозга. включенный телевизор продолжал показывать фильм, звуки которого смешивались с фазой быстрого сна, назойливо проникая в уютный мир грёз.

7. "Мной обнаружены параллели, позволяющие утверждать, что возраст Сказкоплёта превышает 500 лет.

Сказки археотипичны по своей природе, естественно, что все сказки похожи.

Немыслимо… Я не могу представить, чтобы один человек мог так долго и поэтапно писать такие прекрасные истории, выдерживая постоянный темп и уровень писательского мастерства.

Пробелы повествовании и повторяющиеся герои указывают на то, что на самом деле сказочный цикл непрерывен, но отсутствуют огромные фрагменты повествования, не позволяющие увязать всю историю в целостный gestalt. Мир никогда не сможет понять замысел автора, поскольку поиски недостающих историй не привели к значимому результату. Текущая экстраполяция позволяет заполнить пробелы лишь частично и без того уровня мастерства, на уровне ознакомительного пересказа без чёткой привязки ко времени, месту и героям".

Сеть услужливо подкидывала новости и значимые комментарии по теме сказок, пока Мисер завтракал и пытался окончательно проснуться. Ночь добавила морщин на помятом лице, оставила неприятный привкус во рту и ноющую ломоту в суставах, скрученных неправильным положением тела. Глаза уныло бегали по экрану смартфона в поисках интересных отрывков, которые могли отвлечь от удручающего состояния и пробудить дремлющее внимание. Одно и тоже, отрыгнутая травяная жвачка, неоднократно пережёванная жёлтыми зубами умственно-отсталой овцы, эта смесь уже не вызывала любопытства и интереса, а лишь навевала скуку и вызывала желание промотать страницу до конца и переключиться на что-то новенькое. Быстрый дофамин, самый современный наркотик, в избытке производимый обезьяньими мозгами в ответ на цифровой укол позитивной информацией, сегодня не желал выделяться в должном количестве, поэтому пришлось разгонять себя кофе.

Город встретил свежим запахом мокрого асфальта, умытыми окнами небоскрёбов и сияющей россыпью дождевых капель, висящих на веточках и травинках, бритых по установленному образцу газонах. Потоки чистой воды убрали улицы гораздо лучше муниципальных дворников, вяло махающих рабочим инвентарём в симулированном трудолюбии. Исчезли разноцветные, но вонючие окурки сигарет, аляповато-бесстыдная мишура оберток, белые, похожие на россыпь подросткового акне, точки плевков и комочков жвачки, неустанно жующейся в тщетной попытке скрыть неприятный запах изо рта. Определённо, улицы проснулись, неся в своих потоках группы сонных граждан, спешащих по утренним делам. Душные кишки подземки неутомимо поглощали и извергали ручейки синих и белых воротничков в перистальтическом движении стремительных поездов, которые не ведали усталости. Муравьями копошились ремонтники, восстанавливающие городские электрические нервы; человекоподобные термиты в жёлтых касках убирали ветки и поваленные деревья, лежащие в глубоком нокдауне после боксёрского поединка с залетевшим на ночь гостем; негромко спорил сосед в шикарном белоснежном халате, курящий тонкую иглу дамской сигаретки, склонившись над лобовым стеклом, покрытым замысловатой паутиной трещинок. Из мешанины реплик и ответов становилось ясно, что разговор шёл со своим страховым агентом, которого с утра уже задергали пострадавшие клиенты.

Город отряхивался, подобно старому серому псу, вылезшему по зову хозяина из прохладного ручья, фыркал автомобильными выхлопами, скребся дамскими шпильками по плитке, плевался одноразовыми стаканчиками из-под кофе и скалил белоснежные зубы в лицемерной улыбке. Обещал всегда больше, чем мог выполнить; предлагал услуги, в которых никто не нуждался; увиливал от своих обязанностей, если знал, что никто не заметит.

Рутина рабочих процессов ласково укутала белым шумом голосов, обволакивала мягкой упаковкой тасков и баюкала работников неоновым мерцанием мониторов. Ланч прошёл в обсасывании костей вчерашней бури в поисках вкусных мозговых тем, вялотекущий обед через четыре часа не добавил радости белым воротничкам. Рабочих задач оставалось мало и офисы, один за другим, погружались в тишину, прерываемую клацаньем мышек и пластиковой трескотнёй дешёвеньких клавиатур. Сотрудники постепенно погружались в просмотр сайтов, не относящихся к работе, лениво перекидывались несмешными мемами в рабочих чатах и тоскливо смотрели на часы в ожидании конца очередного дня сурка в веренице хомячкового колеса.

Казалось, пятьдесят девятая минута шестого будет длиться как минимум, час, но, нет, секунды объективно дотикали положенный шестидесятеричный круг и ручейки людей с расслабленными галстуками и кроссовками, сменившими надоевшие шпильки, торопливо потянулись к выходу, чтобы растечься в синеющем свете города. Мисер неторопливо поплёлся знакомым маршрутом, решив по пути зайти в супермаркет за холостяцким набором полуфабрикатов на ужин. Здание встретило гудящей вывеской, несколькими попрошайками при входе и полупустыми, как обычно бывает после каждой бури, полками. Все мы задним умом крепки. Скрипящее колесико тележки норовило увести её влево, серый бетон пола и потолка усмехался наплывами цемента и подозрительными потёками. В блестящую решётку пасти полетел знакомый набор продуктов: дешёвое пиво, чипсы, замороженные пиццы и гамбургеры, пара яблок и томатов (привет здоровому питанию), макароны, фарш и пара соусов в бутылках, чтобы отбить неприятный привкус холостяцкой стряпни.

Дом встретил недружелюбным запахом нечищеной пепельницы, которую парень в очередной раз забыл вычистить. Вздох, окна нараспашку, содержимое пепельницы – в мусорный пакет, плотно завязать и не забыть вынести утром. Жёлтый свет холодильника, лёгкий беспорядок из объедков и полупустых баночек с непонятным содержимым, пицца – в микроволновку со включенным режимом гриля, влажный шлепок соуса сверху и шипящий звук от выдернутого колечка первой пивной жестянки. Писать не хотелось, поэтому мозг погрузился в новый контент, который ютуб услужливо выдергивал из подписок и странных алгоритмов. Современный человек не выдержит и недели в лесу, ведь для еды нужна не только пища, но и доступ к широкополосному интернету, в идеале – без лимита и с высокой скоростью. Старое кресло приняло уставшую спину в объятья их привычных промятостей и бугорков, приглушённый свет монитора ласково заполнил тёмное пространство, обжигающе-горячий кусок пиццы, пахнущий сыром и пепперони, был запит ледяным глотком пива и сознание полетело по развлекательным видео, которые вытесняли из памяти весь прошедший день, чтобы набить его псевдоинтеллектуальным, трижды переваренным калом и нативной рекламой.

Желудок набит высококалорийным фастфудом, в жестяной банке шипит остатками пива первый ночной окурок; алгоритмы удержания внимания подкидывают всё более интересные и отупляющие искусственные поленья цифрового материала в топку цепенеющего восприятия, полузакрытые глаза воспалённо прикованы к многоцветью новенького монитора, а руки слепо шарят по столу в поисках свежей сигареты и зажигалки.

8. Давящие оковы самоизоляции всё туже сжимали сердце, закидывая черные цепи отчаяния в глубины психики, которая периодически отвечала апатией и снижением производительного тонуса. Костёр радости жизни угасал в худосочном теле, лишь изредка прорываясь искорками в ответ на вкусную еду или случайное внимание симпатичной девушки. Лишь в глубине, под стянутыми в гордиев узел чёрными якорными канатами одиночества ещё тускло светили редкие тёмно-оранжевые угольки оптимизма. Маловато оставалось вещей, которые могли бы по-настоящему обрадовать Мисера и истории Сказкоплёта входили в этот небольшой список. Хотя сам паренёк никогда бы не признался в этом вслух, мучительно завидуя таланту анонимного творца.

Очередная черная полоса, засасывающая имеющиеся небольшие островки светлого в его жизни, в этот раз решила поменять положение в психическом пространстве и протянулась не поперёк, как на шкуре зебры, а вдоль, образовав своеобразный бордюр, в обращенном цвете прямой трассы. Хандра вела себя как наглый кот, раскинувшись мощными лапами по участкам фрустрированной психики, роняя ценные предметы на пол и смотря на осколки, которые недолго переливались в свете жизненного солнца. Повсюду вонючие кучки токсичных отбросов, состоящих из негативных эмоций и переживаний, поцарапанные обои воспоминаний, яркий рисунок которых местами выдран безжалостными когтями сожаления и желания повести себя по-другому. Привычные ритуалы из комбинации витаминов, алкоголя и фастфуда помогали мало, депрессия лишь становилась похожа на чернильный океан, который просто откатывался волной цвета воронового крыла лишь затем, чтобы вернуться вновь, неся на гребне отчаяние и безнадёгу.

Как обычно, в ночи приходили мысли что пора всё бросить и изменить себя, чтобы красивые женщины обращали внимание и мужчины завистливо смотрели. Как обычно, все эти мысли и планы таяли утром быстрее, чем лёд в Сахаре. Хомячок в бетонной клетке, бегущий во вращающемся колесе в вечность. Утренняя пробежка снова осталась во снах, вместо неё привычный просмотр сайтов и коротких видео в тщетных попытках поднять себе настроение. Снова кофе с сигаретой, оставляющие мерзкий кисловатый привкус во рту, снова ежедневная рутина, состоящая из умывания, туалета, выбора рубашки и торопливого забега на работу, чтобы вечером опять зайти в знакомый супермаркет в поисках привычных деликатесов, на которые есть скидка. Молодой человек уже давно не выходил на свидания, оповещения с многочисленных сайтов знакомств игнорировались, поскольку писали ему девушки явно ниже среднего по всем, даже его невзыскательным стандартам, а иногда и стрёмные мужики в поисках гамморических утех на одну ночь.

Офис снова встретил гулом голосов, работа испанским галстуком стянула шею и барабанила пятками дедлайнов по спине и затылку, подгоняя неразумное стадо, норовящее спрятаться в курилке или около кофейных автоматов на полный рабочий день. Невкусный обед, разогретый в давно не чищенной микроволновке, казалось, впитал в себя запах всех блюд, разогретых ею с момента, как была сорвана мужской рукой девственная пленка упаковочного полиэтилена.

За час до окончания рабочего дня, Мисер успел расправиться о всеми задачами, с хрустом потянулся и выдохнул в потолок десяток отборных проклятий, понятных любому работнику обслуживающей сферы. Можно было быстро поскроллить любимые сайты, так как время работы – иллюзорно, а время отдыха – ещё иллюзорней. В ветку обсуждения Сказкоплёта кто-то выложил картинку, очень похожую на описание старой статуи, первая сказка, прочитанная Мизеру ещё матерью. Автор без юзерпика, вместо имени – набор символов нарушенной кодировки, одно единственное сообщение на форуме, то есть эта картинка и больше ничего. был в сети четыре часа назад, личные сообщения закрыты. Понятно. Очередной тролль. Но картинка врезалась в лобные доли, пробуждая десятки ассоциаций память, подобно запаху свежей выпечки, который возвращает в беззаботное детство, когда ты бежал в булочную и грыз корочку хлеба, выпеченного утром, роняя крошки, подобно Гензель и Гретхель из ещё более старой сказки. Именно такой представлялась сказочная статуя во времена, когда мир был больше, а из обид – сломанная игрушка и потерянная конфета. Юноша застыл, сверля монитор глазами, которые наполнялись светлой влагой и в моменте блестящая капля детской слезы, невыплаканной в прошлом, скатилась из уголка глаза.

Сохранить, отправить себе по почте. Редкое сокровище, которое нуждалось в том, чтобы его оберегать в недрах личного жёсткого диска и прятать вдали от чужих глаз. Сегодняшний вечер обошёлся без привычного фастфуда. Вместо привычной сетевой жрачки, Мисер зашёл к мяснику за небольшим стейком, в пекарню за позабытыми чувствами и половинкой домашнего хлеба и в овощной. Кружок сливочного масла едва успел растаять в горячих объятьях сковороды, как сверху на него навалилась мясная тяжесть, пахнущая солью, розмарином и чесноком. Кухня наполнилась ароматом жарящегося куска плоти, специями, запахом зелени и овощей, быстро нарезаемых в нехитрый салат. Тончайшая струйка растительного масла паутинкой полилась вниз, молотый перец чёрным снегом закружился в миске тонко нарезанных товаров зеленщика с тем, чтобы остановиться в ожидании нескольких тёмных капель бальзамического уксуса и кристалликов сладкого сахара, завершающих целостность гастрономической картины.

Мясо отдыхало. нежась в постели из жира, масла и фольги, а молодой повар рылся на полках в поисках бутылки вина, случайно купленного пару месяцев назад на экскурсии. Рубиновая струя ударилась о стенку бокала, распространяя воспоминания о палящем солнечном свете, жужжание ос, лакомящихся виноградным соком и веселые крики сборщиков, шутливо переругивающихся в дымке бескрайних полей. Нож в правой руке родил образ отца, бородатого мужчины с уставшими глазами, который учил, тогда ещё десятилетнего мальчугана основам этикета и поведения за столом.

– Вот так, вилку втыкаешь в мясо, правой рукой аккуратно проводишь черту перед зубцами, постепенно вдавливая острие в стейк. Прижми локти, не сутулься, не шкрябай ты так ножом по тарелке, нас мама убьёт, – папа сделал страшные глаза, пряча улыбку в усы, когда мама приносила миску с печёной картошкой и усаживалась за стол. Солнечный луч, заглянувший в распахнутое окно, ласково позолотил мамины кудряшки, уложенные по последней моде. Потеплевший взгляд отца, остановившийся на мгновение на лице жены, выражал слова любви красноречивей, чем все древние поэты, певшие сладкими голосами своим красавицам.

Великолепный ужин, полный счастливых воспоминаний, перебираемых, как бусины удивительно красоты в чётках мудрого старца, закончился сонной сытостью уставшего человека. Мятая постель приняла счастливое тело в прохладу простыней и мягкость подушек.

9. Яростная латынь утренней молитвы резала сонный мозг Джона, очищая от мороков ночного кошмара. Заря многотрудного дня тихо освещала старую келью тёплым светом грядущего жаркого дня. Сегодня было решено замостить дальнюю тропинку булыжниками, работа, требующая усилий всех братьев, соединённых в едином порыве. Сытный завтрак из яичницы с колбасой по случаю окончания поста, россыпь сыров, вымытых фруктов, блестящих алмазами воды, булочки с маслом и корицей и крепкий чай улучшили всеобщее настроение. Ровный гул сонных голосов прерывался всплесками смешков и хихиканья над добродушными и незатейливыми шутками простых мужчин, не ведающих о тьме, что давно поселилась в пустынных коридорах аббатства.

Грохот разбираемых инструментов, стук кирок, быстрые движения рук и скрип спин постепенно заполнял обитель звуками строительства. Камень откалывали в старой штольне, расположенной в нескольких километрах от комплекса зданий, мозолистые руки толкали тележки, крепко держа рукоятки тачек. Чтобы доставить булыжники к месту подгонки и укладки. Обедать решили позже, ланч привезут на таких же тачках повара. Работа спорилась, Джону нравилось махать кайлом в прохладе рукотворной пещеры, пока другие обливались потом на весеннем солнце, которое пекло немилосердно. Всё равно, через час, по справедливости, люди менялись, чтобы все понемногу делали другую часть общей работы. Поэтому, в ожидании момента, когда придётся управляться с гружёной тележкой, стоило побольше наколоть крупных и плоских плит, которые он же потом и будет тесать и укладывать.

Странное эхо, заполнившее тёмную выработку, навевало тягостные воспоминания о десятилетиях кошмарных ночей. Люди тревожили покой скалы и скала платила той же монетой. Око за око, зуб за зуб и не подставить левую щеку под удар, если никто не бьёт. Оставалось лишь стиснуть зубы в прохладной тьме, заполненной звериными огоньками свечей и прыгающими тенями и рубить породу. И, как всегда, когда ожидаешь назначенного срока, время, издевательски скрипя шестерёнками, замедляло свой ход, заставляя сомневаться в существование минут и часов. Грохочущий ужас вползал в каждую трещинку и щель, которые множились под ударами металла о камень, отскакивал от редкой, сорвавшейся искры, чтобы вновь приникнуть к прохладным стенам и стиснуть людские души ледяной рукой. Никто не замечал этого неспешного, плавного движения, порабощающего волю, лишь Джон, следящий за мраком уголком глаза, ощущал присутствие тяжелого, незримого духа, который обитал тут задолго до того, как обезьяны научились убивать острым кремниевым осколком.

Звонкий темп работающих вокруг мужчин разносился по закуткам подземелья, гулкими ударами пробуждая мелкую подземную жизнь, которая в тревожных движениях пыталась убраться подальше от раздражающего и пугающего источника неведомого шума. Но эти же звуки, распугавшие мелких животных, не знающих, что такое свет, привлекали и притягивали одного из древних богов, избравшего эти скалы и полости для своего обитания. Неслышно перелетая от свечи к свече, робко касаясь разгоряченных от тяжкой работы тел своими ледяными пальцами, сотканными из морозного пара, он забирался всё дальше вглубь. Где-то в темноте разливалась сладкой вибрацией особенная душа, закованная в оковы хрупкой плоти. Неведомый слепо растянулся по всем закоулкам длинными нитями, пытаясь отыскать манящий источник. О! Вот и он, одинокий мужчина, рубящий каменное тело в тщетных попытках убить. Тянущиеся щупальца обрели, наконец-то, цель и медленно колыхаясь, поползли к пышущему духовным жаром сердцу, чтобы поглотить тепло, которое будет греть неведомое создание долгими зимними ночами.

До слабого тела, которому суждено истлеть в тиши могилы, оставались считанные миллиметры, когда из самого мрачного угла на древнего уставились глаза, темнее беззвёздной ночи. Молчаливая схватка двух детей первородной тьмы, что не могут быть поняты человеком, длилась недолго. Пришелец властно заявил права на горячую душу тяжелыми мыслями, полными тысячами голосов странно умиравших жертв, неслышными скрипами ночных храмов, покинутых молчаливыми жрецами ещё тогда, когда искра разума едва теплилась в человеческих умах. Тяжёлый разум, не раз всматривающийся в широко открытые глаза бездны. Воля, что была плотнее окружающего их камня. Духовная пневма, суть которой была тень. Отростки цвета воронового крыла с сожалением начали втягиваться обратно в самую мрачную дыру.

Джон чувствовал миг нечеловеческого противостояния, но вряд ли до конца понимал, что происходит. Был лишь момент, когда позвоночный столб на краткий миг охватило чудовищное напряжение, от которого, казалось, лопнут позвонки, оставив парализованное тело один на один с равнодушным камнем, который не ответит на крики. Монах и сам был напряжённо предела, чутким слухом пытаясь уловить отзвуки битвы, что происходила прямо над головой. Он стоял, уставившись в темноту, вытянутый в струну мышечного тонуса и ждал хоть какого-то понятного знака. Но пространство вокруг лишь заполнял рабочий шум и выкрики товарищей, которые не подозревали о разыгравшемся прямо среди них сражении. Голос Конни окончательно вырвал сознание из чернильных грёз.

– Пора уже и на солнце попотеть, а то, я смотрю, ты тут прохлаждаешься, – он весело хлопнул друга по плечу и с грохотом уронил громоздкую тачку. Тепло человеческого присутствия быстро согрело стынущее сердце, Джон улыбнулся одними глазами и, хрустнув натруженной спиной, обменял деревянную рукоятку кирки на повизгивание колёс.

– Тебе не кажется, что тут кто-то есть, кроме нас и Бога? – простой вопрос, заставивший Конни вздрогнуть.

– Шесть качеств имеют демоны, тремя они подобны людям, а тремя – ангелам. Как люди, они едят, размножаются и умирают. Как ангелы, они имеют крылья, знают будущее и ходят из одного конца мира в другой. Кто знает, возможно один из них решил вздремнуть тут в прохладе и отлынивает от дьявольской работы, прямо как ты? Эхо мужского смеха ещё долго гуляло под сводами каменоломни, провожая Джона, который толкал гружёную тачку к выходу.

10. Серая змея тропинки с укатанным хребтом колеи прихотливо вилась, огибая древние валуны и причудливые статуи, ведя путника от входа в каменоломню до дальней тропы. Поскрипывание уставших досок, скрепляющих воедино тележку смешивалось с похрустыванием камешков под ногами и не отвлекало от тягостных мыслей, которые всё чаще посещали в свете дня. Джон явственно помнил ощущение присутствия двух врагов человеческих, затеявших краткую, но яростную битву за право обладанием его душой. Неужели Бог покинул его, оставив на съедение падшим нелюдям, которые когда-то давно послушали сладкие речи Искусителя и покинули Эдем? Кажется невероятным, но ведь сказано в Писании, что не даётся нам испытаний больших, чем мы сможем вынести, а, следовательно, это посильное искушение и терпимая боль.

Изгиб проторенной дорожки, усыпанной скатившимися с десятков тележек камушками, вывел к статуе Девы, одной из старейших в обители. Покорная, укутанная в складки ткани фигура просительно склонила голову к сложенным ладоням, моля Спасителя позаботиться об овцах своих и не бросать стадо на поругание зверям ночным. Вытесанная из единого монолита белого мрамора, который был подарен при основании безымянным жертвователем, за годы немой молитвы под злыми ветрами зимы и беспощадным солнцем лета, была белоснежной, как в первый день созидания. Прекрасное лицо не портила печаль, навечно застывшая в выбитых умелым резчиком линиях глаз и губ. Ослепляющий полуденный свет ещё сильнее выделял белизну чужого камня на фоне унылых серых скал, поэтому было сложно долго всматриваться в выражение лица Марии, которые через несколько ударов сердца начинали резать глаза, оставляя огненный отпечаток на сетчатке при каждом моргании.

– Ave, Maria, – начальные слова ангельского приветствия сами сорвались с пересохших губ, – gratia plena.

– Господь с тобою, – раздался весёлый бас из-за камня, стоящего неподалеку от статуи, брат Лусор бодро катил пустую тележку, – какая же красивая мать у Спасителя. Он весело подмигнул в ответ на улыбку Джона, прекрасно зная, что именно из-за таких шуток на грани суровый аббат постоянно накладывает на него очередную суровую епитимью, и так бывшую самой тяжкой во всем братстве и служащую неизменным предметом постоянных шуток. Как будто это его чему-то научит и заставит исправиться. В последнее время ходила хохма, что брат Лусор – это испытание для аббата, только он никак не может понять смысла урока. Естественно, шутили очень тихо, чтобы не получить такого же наказания и не стоять в одном ряду с самим предметом шутки, выполняя наложенные молитвы, поклоны или ещё чего хуже. Глупо полагать, что монастырь был полон шутников и всегда был полон беззаботного веселья и радости, отнюдь. Большая часть многотрудной жизни аскетов проходила в тишине и спокойствии, а старших братьев вполне походили на вырезанные статуи, но во время работы, вдали от строгих старцев и самого настоятеля, энергия, бьющая ключом в молодых мужских телах, находила выход и прорывалась ручейками здорового смеха над простыми шутками и побасёнками, в которых было мало грешного. Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царствие Божье.

Вот и дальняя тропа, с каждой привезённой тачкой камня тянущаяся всё дальше от материнской породы, которую выламывали монашеские руки. Тут тоже стучали молотками, работали лучшие каменотёсы и воздух посерел от пыли. Огромный паззл дорожки постепенно протягивался к выходу из монастыря, по кусочкам удлиняя очередную артерию, удобно связывающую обитель с внешним миром. Больше гостям не придётся уныло шлёпать по грязи раскисшей почвы, при хорошем ливне грозившей прочно ухватиться щупальцем тёмной жижи чернозёма за лодыжку нерасторопного странника. В отличии от старых, поколениями натоптанных тропинок, которые причудливым клубком вились по территории, эта дорожка задумывалась как идеально прямая, кратчайший путь от грешного невежества к Богу. Джон наклонил тачку, камни с шумом присоединились к братьям, лежащим в огромной куче в ожидании момента, когда их соединят в прочное полотно под ногами ищущих свет истины, и вытер пот со лба. Неподалёку находилась бочка с водой, окруженная жаждущими братьями и звуками обычной трепотни, пока никто не обращает внимания. Деревянная кружка ходила из рук в руки, утоляя жажду и охлаждая разгоряченные от работы лица. Утолив жажду, он забрал свою тачку и покатил её за новой порцией твёрдой пищи, которая должна была утолить голод стройки.

– Джон! Джон! Как будешь на каменоломне, скажи всем, чтоб бросали все дела и шли на ланч, – биновский помощник уже начал раздавать первые порции людям, стоявшим неподалеку. Джон кивнул и неторопливой походкой привыкшего к долгим переходам человека, двинулся обратно за гранитом. Налегке путь казался приятней и занимал значительно меньше времени и, вскоре, группы потянулись на запах еды. В этот раз, слова Бина по то, что голод – это лучшая приправа, оказались истиной в последней инстанции. Хотя, грех был жаловаться на ланч. Сэндвичи с рыбой, говядиной и сыром в сливочном соусе с дикими травами и брусничным морсом, в котором плавали кубики льда, были восхитительны. Еды было много, ближайшая рощица тенями укрыла толпу жующих аскетов, забывших на время о своей аскезе. Час отдыха и дремотного сна под куполом свежей зелени листьев позволил накопить достаточно сил для работы и вновь потянулись вереницы тачек и тележек с камнем, вновь застучали кирки и молотки, выбивая искры и странный ритм, объединяющий разнородную массу людей в единый инструмент, подчинённый цели.

11. Поиск по сохранённой накануне фотографии выдал результат, не вызывающий сомнений. Аббатство находилось в пятистах километров от родного города, прямых рейсов не было, но услужливый интернет легко проложил сложный маршрут с учётом расписания автобусов. Настроение портило лишь одно получасовое ожидание на предпоследней остановке, но решение уже было принято. Ближайшие выходные Мисер решил провести в поисках оригинала, так похожего на описание в старой истории. Завтрак пролетел в перечитывании истории, которую когда-то своими словами пересказывала по вечерам мама. Недостающие детали её рассказа быстро были заполнены строчками из интернета, который помнил всё. Энергичная прогулка на работу, трудолюбивая суета в кондиционированной атмосфере огромного офиса и неторопливая прогулка в закатной атмосфере отдыхающего города. Привычная рутина, бессознательно пролетавшая мимо мозга, погруженного в глубокий колодец депрессии с кофейным запахом вперемежку с синим туманом бесчисленных сигарет, наконец-то обрела смысл.

Он не верил в знаки, но если они сулили доброе – то верил. Возможно, цепочка случайных и не связанных на первых взгляд событий привели его к такому итогу. Провидение в своём милосердии разрешило ему один раз заглянуть за изнанку мира, прикоснуться к тайне Сказкоплёта или хотя бы своими глазами увидеть место, которое совпадало с одной из сказок. Даже эта незначительность наполняла подавленное состояние ламповым светом свечи, которая одиноко освещала тёмную пустоту одинаковых дней. Ожидание выходных не тяготило, как это бывало в школьном детстве, а наоборот, стимулировало синапсы на выработку небольших доз дофамина, того самого, который делал ожидание небольшого чуда гораздо приятней самого сюрприза.

Прохладный вечер Мисер провёл в исследовании монастыря, поиске дополнительной информации и попытках прогуляться по окрестностям, используя вездесущие гугл-карты. Территория была доступной, можно было посетить мрачный главный храм, посмотреть на окрестности из узких башенных окошек звонницы, прогуляться по дорожкам ухоженного сада и даже взглянуть на огромную кухню, но… Часть территории была недоступной, скорее всего, трак, производящий съемку, банально не мог туда проехать, оставляя огромное белое пятно неизвестности на откуп фантазии. В интернете были карты, успевшие устареть ещё до того, как трудолюбивый архивариус закачал их для ознакомительных целей. Так что выбора не оставалось, надо было ехать. Он вздохнул, закрывая длинную линию вкладок и полез на любимый форум, посвященный сказкам. Пост с фотографией не привлекал ничьего внимания и после суток простоя без комментариев, был автоматически удалён системой. Мысленно похвалив себя за предусмотрительность, Мисер погрузился в очередное бесполезное обсуждение, пытаясь выловить рыбку полезной информации в мутной воде холиваров и шуток про жирных мамаш.

Ничего нового не было. Трудолюбивые постояльцы этого и десятка других сетевых мест пережёвывали старую информацию, пытаясь выдавить привлекательный пост, собирающий валюту интернета: просмотры и комментарии. Трижды переваренная жвачка, отрыгнутая holy cow в попытке пережевать четвёртый раз, не несла смысла, а лишь вызывала разочарование и желание настрочить гневный комментарий, который быстро смоется потоком таких же постов. Наверное, на это и был расчёт у авторов данных опусов. Чёрный пиар в сети – это тоже пиар и всё такое. Превалирует не качество информации, а количество тех, кого она заденет и кто не поленится настрочить всё, что он думает о посте, авторе и всех его родственников до седьмого колена. Под этим острым, но коричневым соусом с характерным и легко узнаваемым запахом, глупеньким пользователям без баннерорезки втюхивалась реклама всякой ерунды, бесполезных курсов и прочее, что соизволит впихнуть очередная корпорация с ресурсами и бюджетами среднего государства.

Юноша вздохнул и открыл текстовый документ, хранящий пару сотен названий фильмов, которые хотелось посмотреть, но не было времени. Двадцать минут быстрого чтения аннотаций, достать сок из холодильника и снеки с полки, пока идёт заставка и можно потратить вечер под мерцание монитора и хруст закусок. Кино, создававшееся ещё в те времена, когда Мисера даже в планах не было, выгодно отличалось от современного, с квотами на бездарность, бесконечной нативной рекламой и сюжетом, более плоским, чем лист, на котором его отпечатали. Кровать за полночь обняла одеялом и приветствовала дружелюбным поскрипыванием укладывающееся тело. Сон быстро пришёл в гости к свёрнутому в калачик парню, для разнообразия одарив приятными и легкими, как утренний туман, сновидениями. Лишь под утро, в самую тёмную часть перед рассветом, длинные ресницы затрепетали и тонкие веки распахнулись, ища постороннего.

Сонное дыхание прервалось, сон разорвался на самом приятном моменте, разлетевшись углями костра на ветру и глаза невидяще уставились в потолок. В спальне явно ощущалось чье-то присутствие, это не был призрак больного воображения или ворох одежды, брошенный на спинку стула и принявший странные очертания, тревожащие ум, вмиг утративший опыт многолетней жизни и вернувшийся к детским страхам. Первобытные инстинкты, хоть и дремали, похороненные тысячелетиями цивилизации, но никуда не уходили, исправно передаваясь прихотливыми изгибами ДНК из поколения в поколение. Человек затаил дыхание, испуганно срывавшееся в тревожном ритме вдохов-выдохов, и прислушался. всматриваясь в чернильное облако, окутывающее квартиру и мир за окном. Красноватым пятном бился пульс в сетчатке, порождая практически невидимые призрачные сполохи на границе зрения, еле слышно доносился тихий шелест и что-то двигалось в темноте, ещё более чёрное. Ощущение невидимого движения подкреплялось поскрипыванием половиц, как будто кто-то большой и неимоверно тяжёлый старался изо всех сил, чтобы скрыть своё присутствие, но вынужден был перемещаться без ночника в незнакомой обстановке.

Рука автоматически потянулась к выключателю, как только мысль о свете пробилась сквозь заспанные слои мозга и не ударилась в ту часть сознания, которая сжалась, вереща от ужаса голосом, которого нет. Проклятый выключатель всё никак не нашаривался, ногти прочертили дорожку из еле видимых бороздок по стене и рука, вмиг утратившая контроль, упала на мягкость подушки.

– Он тут! Стоит! Прямо перед тобой! – испуганный визг подкорки, которая даже не обратила внимание на то, что тело полностью обездвижено и все равно не сможет применить первое правило встречи с неизвестным, а именно "ударь или беги". Простыня и одеяло зашуршали, как будто сотни тончайших нитей неторопливо обшаривали каждый сантиметр пространства, в поисках тёплой плоти, к которой они могли бы прилипнуть. Всё ближе и ближе пугающие звуки приближались к голове, единственному месту, не скрытым под непробиваемой бронёй одеяла, о магических свойствах которого известно каждому ребёнку. Мисер, и так застывший в параличе, который охватил каждую скелетную мышцу, постарался сжаться ещё сильнее, чтобы его не нащупали и не нашли. Может, случится что-то страшное, а может и нет. Неизвестность пугала больше всего, поэтому люди не любят темноту и всякие непонятные штуки. Шелест постепенно подбирался к голове, окружая её неприступным кругом странных звуков. Лоб, в бисеринках пота, вдруг накрыло ледяной тканью. Пронизывающий холод быстро начал проникать сквозь кости черепа, замораживая любую мысль. Вдруг охватила апатия и безразличие перед страхом смерти, глаза закрылись и шелестящий ритм усилился в странном, нечеловеческом торжественном крещендо, смысл которого был понятен. Победа! Виктория! Неведомое существо, казалось, праздновало, радуясь отнимаемому теплу и энергии жизни.

Последняя мысль была о белой статуе, до которой, увы, не суждено было добраться. Тихое сожаление, грустными колокольчиками перекатывающееся в груди вдруг взорвалось адреналиновым ударом яростного стука сердца, подкинувшим тело вверх. Мисер сел на кровати, открыл глаза и уставился на полоску восхода, осветившего просыпающийся мир. Момент осознания ночного происшествия, оказавшегося банальным ночным кошмаром, сменился желанием закурить. Босые ноги прошлепали на балкон, руки сами нашарили сигарету, щелчок зиппо, бензиновый привкус первой затяжки, никотиновый дым пробрался в лёгкие, слегка пощекотал и вылетел в форточку без активного участия сознания. Полусонные мысли плавали вокруг пережитого стресса, ужас которого уже растворялся, наотрез отказываясь принимать завершенную и осмысленную форму. Психика наотрез оказывалась ворошить палкой памяти в огромном улье растревоженных страхов и фобий. Окурок раздавлен в пепельнице, замерзшие ступни слепо тыкались в поисках тапок, а спать больше не хотелось.

12. Раннее утро субботы встретило прохладным каплями дождя, украсившего тёмными точками серый холст асфальта. Рюкзак уютно свернулся на спине, обнимая поскрипывающими лапами лямок узкие плечи, наушники в ушах. Трекинговые ботинки на тонких ногах торчат в своей огромной нелепости, лёгкая куртка болотного цвета и непромокаемый капюшон, отделяющий голову от небесной сырости и непрошенных взглядов. Юноша готов был отправиться до первой остановки, чтобы успеть на ранний автобус. В телефоне лежали купленные билеты, оставалось лишь показывать их при входе водителям и спокойно ехать. Технологии значительно упрощали жизнь в общем и путешествия, в частности. Поворот ключа в замке, быстрые перестук по бетонным ступеням и Мисер вышел во влажный воздух, пахнущий мокрым бетоном и цветущей вишней.

Оранжевая громада автобуса сонно примостилась около клетки автостанции, сыто мурлыкая дизельным мотором, до отвала накормленным топливом. Окна, в прозрачных потёках дождя, отражали последние, всё ещё горящие фонари, линии проезжавших автомобилей и ломаную линию зданий. Пасть дверей с пневматическим чмоканием раскрылась, открыв доступ к огромному желудку, набитому мягкими креслами серого велюра. Водитель вскинул глаза на вошедшую фигуру, коротко хмыкнул, просматривая электронный билет.

– Через десять минут отправляемся. Если куришь, то можешь покурить.

Рюкзак улёгся в кресло, Мисер вышел, щёлкнула зиппо и худое лицо осветилось огоньком сигареты. Водительская дверь лопнула, выпуская грузного мужчину лет пятидесяти, дешёвая пластмассовая зажигалка выпустила ворох бенгальских искр и дала прикурить небольшую сигариллу в уголке толстых губ.

– Жалко, кофе ещё не продают, – выдохнул облачком ароматного дыма водитель. Собеседник пожал плечами, раздавил носком бычок и скрылся в чреве автобуса. Минутная возня с застёжками и по ступенькам быстро скатился Мисер, торжественно держа в руках крышку от термоса, которая наполнила предрассветный воздух знакомым запахом обжаренных коричневых зёрен. Нос мужчины повернул голову, следуя за ароматным ветерком и наткнулся на протянутую руку.

– Вот это от души, паря, – большая рука, покрытая рыжими волосками, обхватила кружку с любовью, которой позавидовало бы разгоряченное тело красотки, – Джонни, Джонни Кавалло меня кличут.

– Мисер.

Узкая ладонь с хрупкими пальцами скрылась в волосатой лапе, пожавшей белые пальцы с удивительной и неожиданной мягкостью. От людей такого типа, как Джонни, меньше всего ожидаешь деликатного рукопожатия без переломов костей и боли в суставах. Водитель щёлкнул портсигаром, серебряная роскошь которого не соответствовала дешевизне зажигалки, опытные пальцы курильщика со стажем с удивительным проворством фокусника выудили пару сигарилл, одна из которых с легким кивком была тут же вручена недоумевающему молодому человеку.

– Кофе без сигареты – это деньги на ветер, удовольствие сомнительное и ненужное. Мисер удивленно вскинул русые брови, Кавалло захохотал, увидев лёгкую, удивленную улыбку пассажира.

– Мистер Кавалло…

– Ты где-то забыл уши, дружок? Меня Джонни зовут, – улыбка стала шире.

– Джонни, а можно вопрос?

– Ты его только что задал, – раскатистый и глубокий смех эхом вернулся от кондоминимума, стоявшего через дорогу.

– И тем не менее, – улыбнулся Мисер, – почему так вышло, что у вас дорогой портсигар, хорошее курево, а зажигалка такая дешёвенькая?

– А, ты не водитель, парень. Это старый прикол, водители, особенно те, кто ездит на дальняк, таксисты и дальнобои, в общем все мы любим прихватывать чужие зажигалки. Такая традиция. Ты не станешь настоящим дальновозом, пока не прикарманишь чужую зажигалку. Идём, покажу. Тем более, всё равно пора ехать.

Они поднялись в автобус и Джонни открыл бардачок, в котором помимо привычного водительского скарба россыпью лежало с десяток зажигалок.

– Понял?

– Коллекция про запас? – коротко хохотнул Мисер.

– Значит, понял, – водитель улыбнулся одними глазами, – а за кофе спасибо, до следующей станции хватит, а там уже будут открытые кофейни. Крышка от термоса перешла из рук в руки, парень откинулся на сиденье и уставился в окно, изредка шевеля пальцами в такт музыке, гремевшей в наушниках.

В полдень, съев пару вкусных хот-догов и запив нехитрый перекус банкой ледяной колы, он тепло попрощался с Джонни на курилке и двинулся на следующий автобус. Попутно голову посетила мысль о том, что самые вкусные хот-доги и самая сладкая кола по каким-то неведомым причинам именно на заправках и остановках. Интересно, в них что-то добавляют или просто голодным пассажирам самая обычная еда кажется вкуснее? Автобус, кряхтя мотором, меж тем, взбирался в гору. Горный серпантин вызывал здоровое опасения, особенно у сидящих справа, так как вид из окон обрывался в полукилометровую пустоту. Машины скользили по темной нити дороги, словно разноцветные костяшки на древних счётах и, несмотря на ёкающее сердце, из салона открывался прекрасный вид на окрестности. Туристическая остановка на вершине позволяла полюбоваться пейзажами, которые не искажала непременная тонировка на автобусных стёклах. Сладкая вата, попкорн и мороженое в комплекте, но по завышенной цене, классика любого проходного места. Рядом на огромной сковороде жарился арахис с солью, разнося густой запах раскалённых бобов по округе. Мигом к источнику урбанистического благовония образовалась небольшая очередь, собирающая завистливые и недовольные взгляды прочих торгашей. Бумажный пакетик, мигом пропитавшийся маслом, стоил удивительно недорого, поэтому юноша прихватил два, получив символическую скидку.

13. "Он приближается", странная мысль, всплывшая во рея ужина, заставила Джона вздрогнуть и пролить пару капель чая на рясу. "Кто?", но в голове лишь пустота, вмиг вытеснившая посторонние мысли, крутившиеся, словно белки в колесе. Сейчас неуловимые зверьки разбежались, спрятавшись в многочисленных потайных местах подсознания, оставив монаха наедине с самим собой. Хотя, нет, он был не совсем один, ибо сказано, что если соберутся двое, то Бог будет промеж них. Вечерняя трапеза завершалась, недавно полный зал постепенно пустел. Братья расходились, стремясь начать ночную молитву с личными обращениями к Богу и отдохнуть после трудной недели, посвященной укладке каменной дорожки. Джон тоже неторопливо пошагал в вечерний воздух двора, чтобы посмотреть на пламенеющую полосу заката, отделяющую беззаботность дня от ночи, полной противостояния с неведомым и опасным врагом.

Привычные и неторопливые слова монологичной беседы с Создателем, старые просьбы дать сил, чтобы пережить эту ночь, мольбы без ответа, которые всё равно успокаивали уставшую от постоянного давления зла душу, из последних сил держащуюся за тонкую, рассыпающуюся в прах ниточку надежды. Заключительные слова " Pater noster" и тихое "Amen" светлячками разлетелись по келье, не в силах разогнать тьму, обступившую комнату своим призрачным светом умирающей веры. Плотность одеяла укутала мускулистое тело, скрипнула пара пружин, и Джон забылся сном, неверным, как падшая женщина. Маховик тревоги постепенно раскручивался, тревожа покой звенящей струной звука на грани слышимости и тотчас, как зачадил и погас фитиль, который поддерживал еле теплившуюся жизнь крохотного огонька свечи, вцепился в сонное тело, лишённое защиты. Подобно ветхозаветной Далиле, что остригла волосы спящему Самсону, паника тяжёлым ударом разбила все щиты спокойствия и вмиг тёмные воды первобытного ужаса затопили маленькие островки безопасности, превратив образованного и разумного человека в скрючившееся, пускающее потоки слёз животное, мёртво лежащее на смятой кровати.

Переменчивый дух зла уже стоял в изголовье, смотря глазами, которых нет. Как рыбачащий апостол Андрей, спазм зацепил сердце, дернул крючьями безумной боли и отпустил, заставив биться о грудину. Дикая птичка в клетке из костей, раз за разом бьющаяся о прутья рёбер, роняла капли крови и слабела после каждой панической атаки. Тень руки проскользнула по простыне и невесомо, неслышно стала успокаивать несчастную добычу в стремлении продлить агонию жертвы, растянуть муку сладостной боли. Забившийся в начинающемся припадке Джон успокоился и задышал сильно, ровно. Блестящие дорожки слёз стремительно высыхали на измученном лице. Демон удовлетворенно кивнул, даруя несколько минут для сонных грёз, которые каждый раз обещали избавление от кошмара наяву и каждый раз бессердечно обманывали. Мучитель был терпелив, несмотря на мучивший духовный голод и пустоту, возникшую ещё в те времена, когда его с компанией таких же висельников изгнали прочь от божественного сияния, в благодатном сиянии которого пела каждая душа, заточив в узы ночи, которая сама жадно впитывала тепло своих новоприобретённых бастардов.

Падший проговорил несколько фраз низким голосом. Рычащие, булькающие и шипящие звуки, причудливо соединённые в непроизносимое человеческое горло сочетания не разбудили спящего человека. Демон слегка кивнул и в темноту поплыл поток странных звуков, творящих богопротивное колдовство. Магия снов, излюбленный инструмент, которым богоборцы проникали в герметически запертый сосуд души, навевая сомнения, чуждые мысли, греховные побуждения и расшатывали веру. Похотливые инкубы и суккубы, чаще всего охотно пользующиеся этим искусством, достигли наивысшего мастерства в смущении слабых на передок мужчин и женщин. Ночной гость не был ни тем, ни другим, являясь по сути своей воином. Поэтому его мастерство проникновения оставляло желать лучшего, но демоническое сознание не было сковано ограничениями тленной плоти и времени. Поэтому тёмный терпеливо, из ночи в ночь, подбирал ключи, перебирая огромную связку кошмаров и мороков в поисках подходящего. Время шло, новый кошмарный ключ воронённой сталью вошёл в замочную скважину души, провернулся и отправил разум Джона в ужасающий полёт на волнах ночного безумия. Уставившееся в потолок лицо побелело, покрывшись росой пота, а значит – воспалённые фантазии адской твари горячим потоком захлестнули спящего.

Сон снова обманул, как Искариот, из ласкового друга превратившись в инквизитора, который не слушал признания. Смысл пытки – пытка, смысл боли – боль. Нехитрая схема, целью которой было скрутить, сломать, заставить сдаться и пасть на колени, навечно отвернув своё лицо от Бога. Вновь сердце расправило крылья в тревожном полёте, разнося потоки кровь по телу в бессильной попытке согреть хотя бы жизненно важные органы. Ступни и ладони стыли, дыхание слабым облачком разносилось по комнате, воздух в которой заледенел от всё более реалистичной фигуры, стремящейся прорваться в настоящий мир, вырвавшись из стягивающих оков преисподней. Безликий кошмар, безглазо смотрящий в лицо Джона, тянул руки, стремясь в последнем порыве выворачивающихся суставов прорваться в комнату.

Холодный воздух вибрировал от напряжения, запах серовода и серы – запах Дьявола, слабым зловонием ползли по полу. Высокий гудящий рёв, который насильственно объединил звуки биения человеческого и демонического сердец в единый ритм, неслышимый, но мощный, как паровой молот, стал проводником из иного мира в сотворённую реальность, которая покрылась паутинкой тончайших трещинок в попытке удержать яростный напор бесновавшегося клубка ненависти и нечеловеческой злобы. Демон сам себя загонял в агонию непомерными нагрузками в желании освободиться и выпрыгнуть на волю, сея хаос и разрушения в эпилептическом припадке радости освобождения. А Джон и так агонизировал, стремясь уберечь свой разум от сатанинских козней, обещаний и грешных желаний странного и испорченного. Тяжесть извращенных фантазий, тысячелетиями копившихся в больном сознании, тяжело придавливала огромной наковальней, лежащей на груди. Келья наполнилась быстрой дробью стука, скрежетом жёлтых клыков и торжествующим хохотом беснующегося. Зеркало реальности готово было лопнуть, рассыпавшись осколками действительности и на краткий миг объединить два мира.

Демон замолчал, вмиг успокоившись, и сосредоточился на моменте перехода, который был кратким, как тишина между ударами сердца у марафонского бегуна. Тяжёлый взгляд вперился в распятие, раскинувшее спасительные крылья перекладин над головой монаха.

– Ну, и где твой бог теперь? – нечистый не мог удержаться от издёвки.

– Ты один, Джон, никто не поможет, спаситель не явится в смертный час, чтобы за ручку вытянуть тебя в рай. Смирись, я скоро приду во плоти, пожну тяжкой рукой твою душу и затоплю окрестности в вонючей крови мерзких святош. Камни этого монастыря станут вашими надгробными плитами, а ваши комнатушки – склепами огромного кладбища, уж поверь мне, я знаю толк в этих делах, – проклятый продолжал глумиться.

Торжество победителя ослепило его гордый разум, алчущие мысли утратили контроль за самым важным – ходом времени, но гордец решил потратить несколько драгоценных секунд перед прорывом на хвастливые речи, должные смутить жалкого человека. В темноте раздался крик петуха.

– Мой Бог всегда со мной, – хриплый голос с кровати звучал тихо и устало. Лежавший до сих пор Джон отвернулся от тускнеющего образа, который верещал и сыпал богохульными проклятьями на десятке давно мёртвых языков.

– Всегда со мной, – повторил он перед тем, как провалился в обычный сон измученного человека.

14. Утром снова посетил старец, окутанный сиянием белой одежды, новая история, полная добра и сострадания. Джон рассеянно слушал, не в силах прогнать тяжкие переживания ночи, которые свинцом придавили голову и грудь. Завтрак был съеден без аппетита, вялые челюсти болели и их до сих пор стискивали остатки кошмарного спазма. Утро не принесло привычного расслабления, новая история не успокоила, а лишь слегка притупила острие боли, которая ножом мясника разрывала внутренности. Суббота, крупных дел не было, оставались лишь мелкие обязанности по уборке в главном здании и мелочёвка на кухне, ведь сегодня была его очередь помогать поварятам. Принеси-подай, рутина, не требующая физических и умственных усилий, простая механическая работа, с которой справился бы и примитивный механизм. Череда мелких дел и тупой работы отвлекала от гнетущих мыслей и боли в груди. Постепенно настроение выровнялось, пройдя нулевую точку нейтральности к спокойной радости. Мелкие поручения постепенно съедали яблоко утренних часов, обнажая сердцевину обеда с ароматными косточками. По территории бродили знакомые посетители из соседней деревни, стайка туристов с неизменными фотоаппаратами и удивлёнными лицами, особняком стоял парень в больших ботинках, с рюкзаком и сосредоточенным лицом. Одинокая фигура, не примыкавшая ни к какой группе, просто сутуло стояло посередине небольшой площади и внимательно смотрела по сторонам. Явно что-то искал, просто не знал, где оно находится. Новичок, прельстившийся открыточными видами из интернета?

Джон прошёл мимо, на мгновение их взгляды скрестились и двинулся дальше, неся мешок с щепой для растопки главной печи на кухне. Спиной он чувствовал тяжёлый взгляд парня, но не стал оборачиваться, что-то подсказало монаху, что они ещё встретятся в течении дня. Гостевая трапезная сегодня была открыта, по случаю праздника, и повара торопились, готовя дополнительные порции еды и напитков. Посетители потихоньку расползались по закоулкам огромной территории, экскурсовод потащил свою группу показать новую дорожку, мощёную трудами жителей обители, послышались удивлённые охи и ахи, вызывающие лёгкую гордость за проделанную работу у монахов, которым случилось услышать обрывки лекции. Тем временем, воздух на кухне раскалялся, огромные кастрюли тускло светились в полумраке, полном суеты и приказов Бина, который как дирижёр, управлял своими работниками, творя симфонию вкусов и запахов. Запах готовящейся снеди смешивался с дымком, наполняя помещения лёгкой дымкой, от которой непроизвольно выделялась слюна. Что-то сегодня будет особенное. Посетители не связаны аскетическими правилами и обетами, поэтому им дозволялось есть гораздо вкуснее и главный повар не упустил шанса показать всё своё мастерство, стремясь поразить гостей чем-то новым и необычным.

Площадь опустела и когда Джон проходил её с вязанкой поленьев, парня уже не было. Сбросив ношу на кухне, он услышал своё имя и увидел Конни, который приглашающе махнул рукой. На ходу ему вручили ведро мыльной воды, щётку и скребок. Понятно, надо привести гостевую столовую в порядок после зимы, когда монастырь был закрыт для экскурсий. Пыльный пол уже постепенно приобретал выскобленную чистоту, пятеро послушников терпеливо скоблили и чистили помещение под руководством Конни и Джона, которые и сами не гнушались переломить спину в глубоком поклоне, отмывая пятна въевшейся грязи. Затхлый воздух помещения, запертого с осени, постепенно наполнялся запахом мыла, солнечным светом и весёлыми голосами будущих монахов, которые ещё не научились должным образом смирять юношеские порывы. Весной кровь бурлила даже у опытных старцев, что говорить о птенцах, лишь недавно покинувших родное гнездо в поисках своего духовного пути? К ним относились довольно снисходительно, поправляя мягкой рукой, терпеливо обучая основам монастырской жизни и порядков. Им лишь оставалось впитывать знания, подобно губке, трансформируясь из желторотых, шумных утят в величавых, полных достоинства лебедей, что поведут паству путём, который укажет Бог.

15. Монастырь встретил парня тяжестью каменных стен, серость которых слегка скрадывали солнечные лучи, сутолокой выходного дня, шумом экскурсантов и обрывками праздных разговоров. Все вокруг суетились, куда-то торопились, щелкали затворы камер в попытках запечатлеть окружающих и средневековую архитектуру. Повсюду маячили группки людей, на огромной территории сегодня не было места для уединения, кроме монашеских покоев и Мисер растерялся, застыв посередине небольшой площади, мощеной стёртыми за столетия плитами местного камня. Он внимательно смотрел по сторонам, ища глазами место, где могла бы быть статуя, прикидывая так и этак её расположение и случайно встретился взглядом с монахом, который тащил охапку щепок. Его лицо магнитом притягивало всё внимание к себе, и юноша на пару секунд забыл о истинной цели приезда, сосредоточившись на лице, покрытым ранними морщинами и странной мукой. Несмотря на это, глаза на измученном лице поражали живостью, ярким блеском и добротой, абсолютно не подходя плотно сжатым губам, острым скулам и сдвинутым бровям. Молодой человек несколько секунд смотрел вслед удаляющейся фигуре, застыв в странном оцепенении, которое сковало мозг и пытался ухватиться хотя бы за один из обрывков мыслей, которые стайкой пролетели сквозь голову.

Огромные двери храма тёмной пастью раскрывались перед ним. Стряхнув неподвижность, он направился в главный храм, с каждым шагом нависающий мрачной эстетикой готической архитектуры. Средневековый интерьер напрочь отрицал века моды, дизайнерских поисков, застыв старыми формами, как муха в янтаре. Пол, расчерченный разноцветными пятнами света, льющегося сквозь отмытые витражи, был выскоблен. Его девственность не пятнали следы пришельцев и Мисер постеснялся заходить внутрь, боясь испачкать огромные плиты пыльными ботинками. Ему хватило и вида сквозь двери, запаха ладана, окутавшего душным облаком и света нескольких свечей в глубине, которые колеблющимся светом освещали гранитные стены и высокие, стрельчатые арки, покрытые вычурными узорами и непонятными фигурами. Сводчатый потолок расчерчивали линии, продолжавшиеся от колонн и углов арок, рисуя меридианы и параллели карты неведомого мира. Мисер стоял на пороге, вдыхая запах благовоний и чувствуя, как прохладный ветерок слабым потоком конвекции охлаждает разгорячённое лицо. Странность и непохожесть этого места ни на что, виденное ранее, магически очаровывала ум, привыкший к прямоугольности бетонных коробок, украшенных стеклом и неоновым светом. Прямые линии колон, которые продолжались изгибом на потолке, казались неправильными в своих причудливых линиях, притягивали бегающий от элемента к элементу взгляд и гипнотически вели в хоровод пересечений и изгибов, который гипнотизировал сознание странной гармонией переплетённых линий и узлов.

Красота незнакомой архитектуры, пропорциями и формами соответствуя пропорциям Фибоначчи, странным образом действовала на течение мыслей, отсекая лишние ветки со ствола главного дерева. Клиповый поток, ранее наполнявший сознание белым шумом, ассоциативно перескакивающим с идеи на идею, каждая из которых моментально трансформировалась или забывалась в изломанной структуре современного мышления, теперь упорядочился, его ход замедлился, словно поток натыкался на высокие плотины, возведенные неизвестными архитекторами. Мисер отвернулся от магнетической красоты собора, поискал взглядом место для курения и устало опустился на деревянную скамью, прислушиваясь к новым ощущениям. Новый опыт надо было обдумать и никотин позволял на короткое время сосредоточиться на необычности происходящего intra. Личное одиночество имело неоспоримый плюс – вряд ли кто-то из шумной толпы, запрудившей площадь полчаса назад, получил такой опыт восприятия и новых эмоций, глубокими корнями прораставших в бессознательное. Стоило пожалеть несчастных, которые разменивали свою жизнь лишь на внешние атрибуты красоты и успеха. Как будто бы он сам не был таким этим утром. Ироническая улыбка ехидной змейкой проскользнула по губам, ноздри выдохнули табачный дым последней затяжки и парень, закинув рюкзак на одно плечо, двинулся дальше, ориентируясь на восторженные крики и стремясь держаться от них подальше.

Интуиция безошибочно подсказала, что лучшей стратегией будет одинокое созерцание вдали от сутолоки торопливых посетителей, которые стремились быстро увидеть максимальное число достопримечательностей, не пытаясь остановиться и всмотреться в то, что им показывали. Монастырь терпел людей, стремящихся быстрыми впечатлениями насытить свои мелкие души и личные блоги, благосклонно относясь лишь к одиночкам, которые всматривались в старые камни, ища истину, скрытую толщей веков. Одинокий путник быстро понимал огромную душу обители, чутко откликаясь на божественный зов, ведущий рукой пастыря отбившуюся овечку прочь от шумного стада. Белый шар солнца обнял окрестности, стиснув их объятиями горячего света и выходить из тенистой беседки курилки не хотелось совершенно. Мисер вытащил из рюкзака ещё прохладную банку пепси, стирая выступившую росу влаги и щёлкнул ключом, который с шипением выпустил таящее на жаре облачко углекислоты. Холодная сладкая жидкость, шипя колючими пузырьками, полилась в рот, проделывая путь к желудку. Приятная мелочь, которая скрашивает время отдыха. Сахар и кофеин сделали своё дело, разгоняясь по венам и пряча усталость под искусственной бодростью, смятая банка летит в урну, укладываясь на постель из разноцветных обёрток и окурков. Надо двигаться дальше, лямки на плечи, толчок ног, поднимающих тело с жесткого сиденья и новые тропинки, ведущие в неизвестность.

16. Дорожка под солнцем привела в сад, ухоженный трудолюбивыми руками монахов, издали похожих на муравьев в своих тёмных одеяниях, встречающий журчанием ручейков, теряющихся в высокой траве, тенистой прохладой дубовых крон и затейливо выложенными тропинками, лучше всего подходящих для неторопливой прогулки. Около входа лежал валун, причудливо отёсанный в округлую скамью. Несмотря на отсутствие спинки, сиделось на удивление удобно. Юноша расшнуровал ботинки, засунул мокрые носки вовнутрь и, связав шнурки, превратил обувь в странную сумку. Плитки странной формы холодили босые ступни, вышагивающие по лабиринту дорожек. В углу сада обнаружилась небольшая купель, которая на первый взгляд выглядела, как естественное озерцо. Но, присмотревшись, можно было рассмотреть, что берега обложены белым мрамором, предохраняющим их от эрозии, ступеньки, ведущие в прозрачную глубину дна и небольшие перила, которые предохраняли неосторожного купающегося от падения.

Желание искупаться, на мгновение промелькнувшее в голове, быстро испарилось, стоило Мисеру опустить руку в воду, которая обожгла ледяными прикосновеньями тёплую ладонь, вцепившись в неё тысячами острых иголок холода. Кожа быстро немела в прозрачных струях родников, питающих искусственное озерцо и юноша поспешно вытащил замерзшую руку из коварного плена. Возможно, летом вода успевала прогреться для купания, но сегодня явно не этот день. Полюбовавшись через невысокую ограду на ровные ряды огорода, кое-где уже покрытого зелеными пятнами пробивающейся зелени, Мисер увидел купол оранжереи. Дороги туда не было, скорее всего тропа начиналась за зданием, в котором выращивались травы и приправы для нужд обители. Кружить по незнакомой местности в поисках пути не хотелось, тем более что все парники были похожи, различаясь лишь в деталях и наборах произрастающих растений. Ботаника никогда его особо не интересовала, так что стоило выходить из сада и двигаться дальше в поисках тихих приключений и странных открытий. Знакомый камень у входа был пуст, он услужливо подставил крепкую спину для того, чтобы вновь натянуть ботинки. Юноша решил идти вдоль стены, некогда защищавшей от набегов разбойников и лихих людей богатую обитель, а теперь несущей лишь декоративное значение, до первой тропинки, которая уводит вглубь.

Спустя полчаса под немилосердными лучами он наткнулся на мощеную дорожку, которая вела к россыпь валунов и серых скал. Насколько хватало глаз, людей не было видно, поэтому решение последовать по этой тропе напросилось само собой. Прямая, как воля Бога, дорожка была первой ровной линией, как будто перенесённой с чертежа на местность. Бросающаяся в глаза странность просила странника исследовать её досконально и вот пыльные подошвы уже стучат по камням, которые недавно были вынуты из темного холода каменоломни и брошены выгорать под лучи светила. Иногда приходилось сходить с прямой, для того чтобы поближе рассмотреть изваяния, разбросанные окрест и находящиеся в различных стадиях завершённости. Но упорные мышцы ног трудолюбиво возвращали любопытное тело обратно, унося его всё дальше. Справа лежал огромный валун, закрывающий своей массой солидный кусок ландшафта и отбрасывающий огромную тень. Мисер шагнул в неё, оглянулся по сторонам и торопливо закурил, жадно глотая дым в тревожном ожидании недовольного окрика. На глаза попалась высеченная надпись. С трудом вспоминая университетский курс латинского языка и отвлекаясь на взгляды по сторонам, юноша прочитал «Сия обитель воздвигнута во славу Господню и для заточения… и… на границе миров». Имена были затёрты неаккуратными ударами зубила, явно торопливой рукой, оставившей выбоины по всей надпись в попытках скрыть нечто важное.

Никто не закричал, окурок, растёртый на фрагменты, был присыпан носком ботинка, парень задумчиво вышагнул из тени и обомлел. Прямо перед ним находился воплощенный в камень образ с сохранённой картинки. Белый камень ослепительно сверкал, заставляя болезненно щуриться, но ошибки быть не могло. Сошедшая из детской сказки картинка находилась прямо перед ним, стоило сделать десяток шагов, и рука притронется к теплоте Девы Марии. Образ матери, когда-то рассказывающей старую историю, накладывался на лицо, которое давно, в муках, произвело на светя Спасителя. Усталые ноги торопливо понесли юношу к статуе, вытянутая рука приближалась к плечу, стремясь прикоснуться к неземной красоте. Сантиметр, полсантиметра, миллиметр и вот расстояние между сверкающей белизной и кончиками пальцев тоньше человеческого волоса. Касание, казалось, вызвало беззвучный взрыв в голове, перемешав и спутав всё в огромный клубок ощущений. Немой рёв бури, высасывающей сознание соседствовал с кристально чистым перезвоном колокольчиков, мелодия которых могла бы растопить самое чёрствое и порочное сердце. Как будто невидимая рука нежно взяла за подбородок, развернула лицо вверх и вот стоит он, смотря в лицо, на фоне которого солнце – лишь жалкий фонарик на фоне прожектора. Мышцы обмякли, расслабившись с ощущением, сходным с тем, когда потягиваешься после сладкого сна, стократно усиленным божественным присутствием. Широко распахнутые глаза перестали видеть, устремившись взглядом в небесную высь, длинные пальцы в своей неподвижности стремились соперничать с неподвижностью плеча, которого они касались и, спустя миг, отпустили. Мир завертелся, обрушившись болезненным ударом земли в лицо и Мисер провалился в бессознательное состояние.

17. Жар дня постепенно вытеснялся прохладой сумерек. Дневные хлопоты были окончены, последний посетитель ушёл, попрощавшись и негромко щёлкнув калиткой. Время вечерней молитвы ещё не наступило и можно было просто посидеть, отдавая вечернему воздуху накопленный груз усталости и избыточного тепла. Джон откинулся на спинку, с наслаждением вытянул ноги и уставился в закат. Мысли о предстоящей ночи привычно шумели на задворках, настойчиво напоминая об ужасах предстоящей ночи, но прислушиваться к их голосам совершенно не хотелось. Дневная торопливость монахов постепенно замедлялась, движения становились всё более плавными и округлыми, взбудораженная обитель успокаивалась, приобретая привычный степенный и торжественный вид, которым и должна обладать по задумке архитекторов.

Вздрогнув от громкого удара колокола, созывающего на вечернюю молитву, мужчина встал со своего любимого места и неторопливо присоединился к такой же молчаливой толпе братьев во Христе, неспешно собирающихся для вечернего обращения к Богу. Спокойные голоса, тихо поющие осанну Господу, разливались, подобно неторопливым весенним водам, чтобы омыть пыльную душу и сделать её достойной обращения к Творцу. Монахи с глазами, светящимися духовной чистотой в отблесках свечей и лампад, негромко, но гармонично славили Деву Марию и её Сына под гулким потолком, который вторил эхом их же голосов. Душа наполнялась спокойствием, слушая дивные и мягкие переливы хора и даже Джону почти удалось забыть о предстоящих тяготах грядущей битвы с нечистым. Прекрасная служба, во всех отношениях. Вот и последнее «Аминь», гулко прозвучавшее в церкви, вот и последняя свеча догорела, оставив струйку дыма и крошечный уголёк фитиля. Время вечернего чая и отдыха.

Горячий чай и крошечные печенья из песочного теста, с избытком напечённые в огромной духовке – казалось бы, нехитрый ужин, но сладкое было нечастым гостем в монастырском меню, и хруст быстро наполнил помещение. Горсть выпечки, недавно вынутой из железного нутра, слегка теплое, крошащееся тесто не оставили никого равнодушным. Красное лицо Бина, развозящего на тележке порции, совсем побагровело от заслуженных похвал, он смущенно смотрел вниз и слегка дрожащей рукой отмерял равное количество десерта. Как много надо для счастья человеку, который и так ограничен во многом? Но этот вечер монахи решили посвятить не решению духовных загадок и противоречий, а слегка поддаться греху чревоугодия. Утро понедельника всё равно заберёт лишние калории трудом на свежем воздухе, так почему бы не поесть вдоволь редкого лакомства?

Атмосферу ужина, вроде бы, ничто не могло испортить, но, всё же, это случилось. В столовую торопливо забежал юный послушник, чьей обязанностью было в выходные и праздничные дни совершать вечерний обход территории в поисках оставшихся или заблудившихся гостей. Бледное лицо тряслось в панике, кто-то услужливо протянул кружку холодной воды, трясущиеся руки паренька, пролив изрядное количество на пол и грудь, всё же донесли сосуд до губ.

–Т-т-там человек лежит… – наконец выдавил он.

– Где? – несколько человек уже вскочили, расплескав горячий чай и не заметив ожогов

–Бе-белая статуя… – послушник устало опустился на скамью, кто-то пододвинул чашку горячего чая. Джон помчался вместе со всеми, гадая, кто же там лежит и что случилось.

Несколько минут быстрого бега привели толпу монахов к статуе белого камня и точно, тёмным пятном лежала тощая фигура с рюкзаком. Быстрое прикосновение пальцев к сонной артерии подтвердили наличие пульса, чуткие уши услышали лёгкое дыхание.

– Перегрелся, поди, – неуверенно буркнули в толпе.

– Ладно, подняли потихоньку и понесли, у кого есть фонарик, подсветите людям дорогу. Через полчаса бессознательного юношу занесли в лазарет, где уже хлопотал доктор. Ватка с нашатырём заставила веки затрепетать, подобно крылышкам ночного мотылька, парень пробормотал что-то и резко встал, поддерживаемый заботливой рукой.

– Где я? – голос слабый, охрипший от жажды.

– Вы в монастыре, голубчик, а вернее, в монастырском лазарете. – Что, кхм, что со мной, доктор? – парень откашлялся, ухватился за чашку с водой и жадно выпил.

– Думаю, тепловой удар, – доктор изучал голову и лицо нежданного пациента и озадаченно хмурился, – странно, что нет ни единого солнечного ожога, хотя вы минимум полдня пролежали на открытой местности, а на небе не было ни облачка.

– Согласен, – Мисер тоже нахмурился, прекрасно зная, что несколько часов на солнце заставляли его покраснеть, как вареный рак.

– В целом, я не нахожу у вас никаких повреждений, если вы не против, я задам вам несколько вопросов, а потом мы подумаем, как вас устроить на ночь, если вам некуда идти.

Юноша кивнул, соглашаясь с обоими предложениями.

– Тогда несколько простых вопросов, чтоб мы понимали, с кем имеем дело, хорошо?

18. – Какой сейчас день недели?

– Суббота

– Как вас зовут?

– Мисер

– Возраст?

– Двадцать два.

– Откуда вы приехали?

– Столица.

– У вас есть родственники, с которыми мы могли бы связаться, возможно, друзья?

– Я один в этом мире.

– Последнее, что вы помните перед потерей сознания?

– Я прикоснулся к статуе и… – юноша замер и замялся, почесав затылок, – возможно, вы подумаете, что я сумасшедший, но, кажется, я увидел Бога. Доктор поднял глаза, блеснув льдинками очков – Почему вы решили, что я подумаю о вашем сумасшествии? Это место полно верующих людей, которых так или иначе коснулась рука Господа, правда, никто не терял сознание на полдня, на моей памяти. Я доложу о ситуации аббату, а пока, если хотите, можете выпить чая с братьями, вас проведут.

Мисер пил самый вкусный чай из всех, что он пробовал, во рту таяло печенье, от которого пело сердце и голодный желудок с урчащей благодарностью встретил деликатес. Монахи бросали на него любопытные взгляды, но деликатно держались на дистанции, оставив непредумышленного посетителя наедине со своими думами. У аббата, в тиши кабинета, шёл напряжённый разговор.

– Говоришь, он дотронулся до статуи, потерял сознание и утверждает, что видел Бога? – глаза старика, скрючившегося в огромном кресле, испытывающе смотрели в побледневшее лицо доктора.

– Да, Ваше Преосвященство, – собеседник нервно сглотнул, прекрасно понимая, что последует дальше.

– Ты уже знаешь, что вера брата Джона держится на волоске, одна, максимум две ночи и его душа оторвётся от бренного тела и ты знаешь, к каким последствиям это приведёт. Он не должен сломать врата и вернуться в этот мир, сотня лучших экзорцистов в поте лица трудились, чтобы создать текущее положение дел, которое одинаково устраивает как Его Святейшество, так и Святейшего Инквизитора.

– Вне всяких сомнений, Ваше Преосвященство.

– Подготовь обоих, этой ночью мы попрощаемся с одним из них. Тяжелый взгляд настоятеля приковал вскинувшегося было монаха.

– Да, ты и я совершаем тяжкий грех, но не по своей прихоти, а лишь в стремлении спасти тысячи невинных жизней, которые отнимет заточённый под нами демон. Более пятисот лет кто-то должен проходить через это, иначе чёрная смерть покажется невинной детской шалость по сравнению с гневом закованного внизу. Наше дело требует отринуть христианское милосердие, возненавидеть врага своего и самого себя и впоследствии еженощно творить покаянные молитвы, раскаиваясь перед лицом Господа за дела наши. Ты ещё молод, но с возрастом ты поймёшь всю необходимость сегодняшней ночи.

Доктор смиренно кивнул, понимая, но не принимая сердцем сказанного. От него требовалось малое – усыпить Джона и нежданного гостя и передать спящих особой группе монахов, знающих, что нужно делать. Один из них обязательно умрёт, пополнив длинный ряд безымянных могил в потаённом месте монастырского кладбища. Все знали про эту легенду, но лишь единицам была доверена страшная тайна.

19. Легенда же повествовала о том, что давным-давно на этом месте в тяжёлой битве силами многих святых людей был скован и глубоко захоронен могущественный посланник дьявола, успевший выкосить тяжёлой рукой население нескольких стран. Это место было выбрано неспроста, поскольку тут граница между адским пеклом и реальным миром, сотворённым по воле Господа, была очень тонка. Заключенный на границе миров, не могущий прорваться ни в один из них, демон ужасно страдал и голодал, мучаясь от божественного присутствия и освященной стали цепей, которые сковывали его. При демоне был оставлен страж, силой веры удерживающий его под замком. Стражи менялись, но со временем, силы экзорцистов слабели, знания утрачивались, а подготовка ухудшалась. В самый мрачный период истории, когда пол в кельях содрогался под ударами взбесившегося демона, почувствовавшего, что свобода близка, на помощь пришёл раскаявшийся чернокнижник, поведавший о страшном ритуале переноса души из тела в тело. Задуманный, как средство бессмертия, ритуал имел побочный эффект, заключавшийся в том, что недавно перенесённая душа очень прочно связывалась с телом прочными нитями веры и помогала стражнику долго переносить ночные атаки.

Доктор вернулся в трапезную, жестом позвав Мисера. Парень встал, кивком поблагодарил за угощение и пошёл за единственным знакомым лицом. Недолгая прогулка привела в гостевой домик, где, как правило и останавливались люди, опоздавшие на автобус или испросившие благословения на ночёвку ради присутствия на особых службах. Рюкзак полетел в угол, чуть не свалив в полёте стоявшую на столе свечу. Юноша уловил укоризненный взгляд монаха, слегка покраснел и склонил голову, извиняясь. Через мгновение он уже остался наедине с мрачной комнатой, лишённой практически всех удобств. Он вздохнул и вышел на улицу, ища укромное место для того, чтобы покурить. За домом никого не было, ночную тьму на миг осветил сноп искр и язычок огня из бензиновой зажигалки, который оставил после себя красноватую точку сигареты. Не хватало только белой повязке на глазах, чтобы спародировать стоящего на расстреле.

После курения опять захотелось пить и Мисер вспомнил о кувшине, который стоял рядом со свечой. Вода имела странный привкус для человека, всю жизнь пившего обработанную городскую воду, но ничего неприятного. Он успел расшнуровать ботинки и кинуть их в угол, снять штаны и так, сидя на кровати и завалился на бок, слегка похрапывая расслабившимся ртом.

Джон же героически боролся с навалившейся сонливостью, вяло ворочая языком, выговаривавшим последние строчки «Отче наш». Его так и нашли, стоявшего на коленях и уткнувшегося лбом в пол. Посвященные в тайну ритуала бережно забрали самого ценного брата, заботливо неся его на руках, подобно отцу, который укладывает заигравшегося ребёнка. К тому времени в подземном зале прямо под алтарём собора, уже лежал Мисер. Рядом, прислонив к голове, лежал и Джон, соединивший своё дыхание со спокойным ритмом вздохов паренька. Тяжёлая поступь аббата, согнувшегося под тяжестью прожитых лет и огромной инкунабулой, не потревожила их сон.

Взгромоздив оккультное руководство на массивный пюпитр тёмного дерева и закатав рукава простенькой черной рясы, без креста и перстней, массивных украшений и символов, старичок казался одиноким и беззащитным. – Начнём же, братья? Утвердительный хор согласился с вопросом и властный голос, так не подходивший к маленькому стариковскому телу, полился, творя страшное заклятие, навечно вычеркнутое из всех гримуаров неустанными трудами инквизиторов, спаливших немало знатоков тайных строк и символов. Никаких чёрных козлов, пентаграмм и рассечённых ладоней, без редких ингредиентов и странных символов, порочащих поверхности, без богохульных выкриков и блудниц, застывших в ожидании оргии с бесами. Вся эта шелуха низкоуровневой магии давно была оставлена неразумным подражателям, которые думали, что оторвали настоящую власть. Лишь властные приказы на мёртвом языке, носители которого исчезли задолго до возвышения христианского бога.

20. Спящие одеревенело лежали, покорные неизбежному и не знавшие о той участи, что им грозила. Зал начал погружаться в темноту, которую не могли разогнать коптящие факелы, щедрой рукой развешанные по стенам. Прямые углы вдруг странным образом начали плыть и искажаться, стоило отвести от них взгляд. Казалось, незыблемость пространства начинала терять прочность, расплываясь под властным присутствием неведомого, призванного древними закорючками в старой книге. И всё же, призванный знал своё место, не рискуя напрямую разрывать реальность, а лишь слегка прогибал её своей силой тогда, когда на него не смотрели прямые взгляды. Остальные братья и нужны были лишь для того, чтобы смотреть в разные стороны и мешать прорыву древнего ужаса в наш мир. Аббат нараспев читал незнакомые слова, которые когда-то давно тростью вбивал прошлый настоятель, за каждую ошибку в произношении нанося град ударов тяжёлым набалдашником. Как следствие, ошибок не было.

Только призывы и шорох переворачиваемого пергамента терзали гулкую тишину огромного помещения. Факела практически перестали светить, окруженные кольцами присутствия чего-то страшного, абсолютно иного и нечеловеческого. Стоявшие спина к спине монахи своими взглядами отгоняли тёмную массу, прогибавшую потолок, двигавшую стену и вспучивающую пол, защищая троицу в центре. Руки старика зашевелились, творя знаки и символы, часть из которых до сих пор была в ходу даже в современной поп-культуре. Вот сжатый кулак, поднятый над головой, вот джеттатура или корно, знакомая всем рокерская коза, отгонявшая зло многие из них. Всё же человеческое тело имеет не так много возможностей к созданию новых жестов и приданию им смыслов. Тёмные облачка, одно прорвавшееся через пол, второе – с потолка, опустились на лбы спящих, обволакивая головы чёрной повязкой. Прикосновение зла не побеспокоило крепко спящих, наоборот, тела окончательно расслабились, лица обрели удивительный покой, а синхронно бегавшие в фазе быстрого сна глазные яблоки остановились.

Джон вдруг погрузился в детство, которое провёл, катаясь на стремительном скакуне по деревенским просёлкам. Его гордость, вызывающая завистливые взгляды друзей, неутомимый жеребец, белой молнией проносился по пыльным дорожкам, заставляя случайного прохожего закрывать рот и нос от облака поднятой пыли. С громким свистом и гиканьем, юный рыцарь летал по долине, представляя, как сражается с многоглавым драконом, вражеской пехотой и другими рыцарями, неизменно побеждая в простых фантазиях, навеянных народными сказками, которые ему рассказывала кормилица из ближайшей деревушки. Мир, простой в восприятии, строго делился на чёрное и белое, а черту рассекал лёгкий тренировочный меч. Отец, уже имеющий несколько дочерей, души в нём не чаял, нанимая лучших учителей и фехтовальщиков по всему графству. Сын платил успехами в турнирах, умными речами и красивым голосом, задушевно выводившим строки очередной рыцарской баллады, подслушанной у заезжего менестреля. Истории Джона, носившего тогда другое имя, не суждено было окончиться хорошо. Минута глупой похоти опорочила доброе и славное имя отца, бросив тень на весь род, наиболее радикальные аристократы требовали смерти и лишь богатые подношения и дары помогли умаслить негодующие сердца и заткнуть наиболее громкие глотки. Сошлись на компромиссном решении, и печальный юноша уехал в дальний монастырь, с глаз долой, из рода вон.

В дальнейшем, история повторяла сегодняшнее происшествие. Прогулка по тогда ещё дикой территории, белая статуя, касание и день беспамятства. Старый тюремщик уже сдавался, вливая последние крохи жизненной силы в еженощные битвы с набирающим силу врагом. Юнец, опоенные сонными травами, должен был лишь предоставить тело, а его душа, освобожденная из оков плоти, должна была отправиться прямой дорогой хрусталя и света на встречу с апостолом Петром в райские кущи. Но случилось непредвиденное, то, что было написано впоследствии современной латынью в древнюю книгу чёрной кожи. Более сильная душа воспротивилась силе перехода, поглотив знания и опыт старца, впитав все грехи его многострадальной жизни и за секунды поглощения освоив все тонкости противостояния коварному демону, бряцающему цепями под залом для занятий богопротивным искусством.

Так появился новый страж, с новым простым именем, который до сих пор перетекал из тела в тело, известный миру, как брат Джон. Столетиями монахи искали подходящее вместилище для мощного духа, творя раз за разом колдовство, чтобы удержать душу на месте и не дать разорваться нитям, которые всё туже сворачивали демоническую и человеческую воли. Силы обеих сторон пропорционально крепли, ходы становились хитрее, скорость реакции для достойного ответа уменьшалась. Сегодня приходилось быть не только крепким, как скала, но и течь, подобно воде, растекаясь по фронту атаки и контратаки на полях духовной битвы, длящейся веками.

21. Мисер тоже переживал калейдоскопическую смену детских воспоминаний, пролетавших мимо, как столбики в окне мчащего на полной скорости международного экспресса. Любимые игрушки, мгновенно превращающиеся в груду хлама, друзья, время с которыми пролетало быстрее стрелки секундомера, детские игры, после которых вчерашние друзья становились заклятыми врагами на следующие полчаса. Первая детская любовь к девочке с огромными глазами цвета ляпис-лазури, первая ревность. Сказки, напеваемые материнским голосом и странные истории отца. Череда совместных ужинов и пикников, барахтанье в тёплой воде речушки, которая протекала неподалёку. Велосипед, сначала трёхколёсный, а потом папа отвинтил помогающее колёсико, и малыш весело помчался без поддержки. Коленки, сбитые в кровь, царапины, оставленные соседскими котами, синяки и шишки после поединков на палках. Череда коротких клипов, пропитанных родительской заботой и любовью к единственному ребёнку. Больше врачи не позволяли иметь, опасаясь за здоровье мамы.

Растущая семейная реликвия, немного избалованный мальчуган, но имеющий представление о добре и зле, знающий, что такое «нет» и не устраивающий истерик по этому поводу. Радость постепенно сменялась подростковой меланхолией, разочарованиями и первыми крупными, на максималистский взгляд, неудачами. Успехи в школе, особенно по части языков, определили дальнейшую судьбу. Блестяще выдержанные вступительные экзамены, благодаря сотням оплаченных часов с высококлассными репетиторами, дали свои плоды. Десяток крупных университетов приглашали юное дарование изучать филологию на кафедрах, наперебой расхваливая условия жизни и рисуя дальнейшие перспективы. Наугад вытянув конверт, Мисер отправился на другой конец страны постигать грамматику и синтаксис древних языков и совершенствовать полученные навыки.

Редкие появления дома всегда были праздником. Глаза родителей лучились гордостью, слушая рассказы об успехах своего ребёнка, темы разговоров становились все более серьёзными, часто превращаясь в ночные посиделки на веранде. Мама любила нежный вкус розового вина, мужчины предпочитали крепкое пиво. Пепельница наполнялась окурками, строились планы на дальнейшую жизнь. Иногда мать робко спрашивала насчёт девушек, но сын шутливо отмахивался, отшучиваясь тем, что у него пока нет времени на такие глупости. Папа со смехом поддакивал, считая, что карьера важнее бега на свидания. Итог Мисер знал и пытался остановить распутывающийся клубок воспоминаний. Но сон не принадлежал ему.

Родители погибли мгновенно, сгорая в керосиновом взрыве разбившегося самолёта, врезавшегося на посадке в птицу. Отпуск по случаю двадцатипятилетия совместной жизни окончился черной трагедией, которая опустошила одинокого студента, оставив один на один с жестоким миром. Поддержка родных много значила. Помогая держать удары судьбы и только лишившись её, Мисер понял, как тяжело терпеть боль. Дальше жизнь пошла под плавный откос. С грехом пополам окончен университет, родной дом, травмирующий воспоминаниями – продан. На оставшиеся деньги он купил удобную квартиру, работать решил не по специальности, так как в сфере услуг платили больше и жирнее, чем никому не нужным филологам. Вдохновение, позволяющее ранее писать чудесные истории, испарилось в огне страдающей от горя души, потом были редкие попытки сетевого творчества, оканчивающиеся разочарованием и грустью. Лишь истории Сказкоплёта были отдушиной. Позволяющей держаться на плаву и не потонуть в захлёстывающих разум волнах отчаяния и депрессии.

22. Последний слог заклятия повис в воздухе, вернулся шелестящим эхом и выгнул спящих колесом. Позвоночники захрустели, удерживая расслабленные тела в непривычном положении. Чёрные ленты соприкасающихся голос задвигались, образуя восьмёрку бесконечности. Души начали смешиваться, пытаясь поглотить одна другую. Теперь Мисер понимал расклад, пелена красной полосой охватила сознание, стремящееся изо всех сил удержать рвущийся вовне поток жизненной силы и не дать чужому разуму захватить и подчинить новое тело, влиться в более крепкий сосуд костей и мяса и остаться там до следующей ночи колдовства. Джон, многоопытный, переживший не один переход, плёл свою паутину, постепенно перехватывая контроль за каждой группой мышц и всячески старался отвлечь противника историями своего детства и всякой ерундой, рассеивающей внимание.

Постепенно их воспоминания переплелись в единую нить, юноша прочитал полную историю монаха, с восторгом впитывая знания каждой эпохи из первоисточника. Языки и диалекты, слова, которые невозможно встретить ни в одном учебнике, полностью захватили вчерашнего студента, полностью утратившего контроль над собой. Джон тоже не терял время даром, пробираясь по нервам к мозгу и читая историю будущего вместилища, как открытую книгу. Они синхронно добрались до слоёв памяти, посвященных Сказкоплёту. Монах открыл непосвященному страшную тайну, которую тот вскоре должен был унести с собой в могилу – это он, Джон, самолично в беспамятстве писал каждую историю по утрам, а бурная фантазия и пылкое воображение облекали их в старца с белыми одеждами, цель которого была проста, как путь капли дождя – успокоить война после ночной битвы, дать ему сил и поддержки для следующей ночи и принести в этот мир немного света и добра.

Мисер, в свою очередь, открыл потаённые уголки памяти и признался, насколько сильно он любит и ценит эти истории, да монах и сам прекрасно видел всё загнанное стыдом в самые потаённые уголки памяти. Момент встречи мастера с многолетним опытом и верного почитателя в разгар битвы смутил обоих. Две души, только что яростно полосовавшие друг друга в яростной битве, вдруг остановились, смотря в самое сердце друг друга и восхищаясь чувствам, для названия которых в человеческом языке нет слов. Немой диалог, состоящий из образов, которые перетекали по светящимся нитям, еще секунду назад вгрызающихся в синапсы привёл врагов к прекрасному во всех отношениях решению, которое полностью устраивало обоих. Джон решил полностью впитать юную душу, а не так, как обычно – только знания и умения. Теперь тело Мисера должно было стать вместилищем двух душ, скрученных нитями, которые неустанно пряли три старухи. Нить жизни уже была сплетена, жребий брошен, а ножницы, могущие перерезать их общую жизнь, кто-то украл и спрятал так далеко, что даже древние боги не знали, как их отыскать.

Тело, бывшее до этого во власти монаха, немного уменьшилось в размерах, переход завершился. Парень открыл глаза, одиннадцать пар глаз уставились на него, ожидая первых слов. Хриплый голос произнес, обращаясь к аббату:

– Вам придётся добавить еще одну сноску к заклинаниям, одно тело может стать сосудом для двух душ, так что теперь мы одно, более сильное создание, которое будет ещё долго служить и охранять.

Настоятель кивнул, красивым почерком опытного переписчика внося дополнения и устало захлопнул книгу.

– Как же теперь нам к тебе обращаться? – спросил один из братьев.

– Да так же, как и привыкли, я давно был Джоном и незачем менять привычные имена, – он устало улыбнулся и добавил, – только теперь у меня появится ещё и фамилия.

– Какая? – нахмурился глава монастыря и по совместительству самый чёрный колдун в этом мире.

– Доу, Джон Доу.

Сегодня ночью топящийся заключенный был загнан в самый дальний угол силой перемещения и не будет тревожить монахов до ближайшего новолуния. Двадцать семь дней спокойного сна и привыкания к новой обстановке, завершение дел и обрубание концов.

0. Автобус мягко остановился у городской автостанции, парень снял наушники и вышел на воздух, где его ждал улыбающийся Джонни. Чай из термоса, встреченный с неприязнью признающего только чёрный аромат кофе, был с удовольствием выпит, сигареты потушены, а руки хранили тепло крепкого рукопожатия. Утром Джон и Мисер оформили документы у нотариуса, продав квартиру по приличной цене, быстро пролетели по супермаркету, сгребая самое вкусное в огромную тележку и с опозданием, которое уже ничего не значило, парень стремительно влетел в офис, щедро раскидывая сладкое всем сотрудникам. Тягостный разговор с боссом, наотрез отказавшимся подписывать увольнение, лёгкий хлопок дверью и дробный перестук ботинок по пустому коридору окончили самые важные дела.

На карточке была солидная сумма, часть из которой они потратили на покупку самого лучшего ноутбука, мышки и отличной гарнитуры, а также модема, сим-карты и открытия счёта, куда перекочевала половина стоимости квартиры. Остальная часть в виде анонимного пожертвования через цепочку даркнетовских серверов отправилась в самый бедный монастырь, ветхие здания которого уже давно нуждались в ремонте. Мисер ликовал, ещё до конца не осознавая, что теперь он сам стал участником не только долгой битвы, спасающей огромную часть населения от мучительной смерти, но и принял участие в написании истории, тянущейся более пятисот лет. Теперь он стал новым Сказкоплётом, а благодаря навыкам современного мира теперь ни одна сказка не пропадёт во мгле веков. Предстоит долгая работа по перепечатыванию недостающих фрагментов в единый документ, который они рано или поздно выложат по частям на анонимных форумах, раз и навсегда разрешив неутихающие споры. Общая надежда на то, что цельная сказка затопит холодный мир тёплой волной миролюбия и принятия, поддержит двоих в этом начинании.

Вечером они успели на самые странные похороны. Джону было неловко наблюдать со стороны, как хоронят его тело и вместе со всеми произносить «Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь.», Мисер занял пост наблюдателя, поскольку не знал всех тонкостей заупокойной службы, с любопытством впитывая новые впечатления. Тайное кладбище в дальнем и неприметном углу монастырского погоста приобрело ещё один холмик безымянной могилы, братья пошли к выходу, оставив двоих в одном теле наедине. Прощание было грустным, пара слезинок скатилось по щекам, последние слова про долину смертной тени были произнесены и Доу присоединился к монахам в трапезной для вечернего ужина.

Двадцать семь дней пролетели незаметно, в постоянных заботах нехитрого монастырского быта. С удивлением Мисер отметил, что теперь его тело не обгорает на солнце, мышцы постепенно набирали силу и выносливость от физической работы, которой постоянно нагружали молодого монаха. Вечера пролетали быстро, в тиши кельи, куда они уговорили настоятеля провести электричество. Медленно, но, верно уменьшалась кипа бумаг, содержащая солидный кусок утраченной истории, на рабочем столе ноутбука росли и множились электронные документы, дополняющие уже известные факты. И вот, первая ночь, когда демон должен явиться для схватки за этот мир.

Ночная молитва, призванная укрепить и без того прочную веру, отточить и так заострённый разум. Одеяло тяжело обнимало худое тело, Джон подсказал недоумевающему Мисеру, что при появлении тёмного станет очень холодно, поэтому они вместе потели, ожидая первой атаки. И вот, дыхание стало видимым белым паром, выходящим из рта, тревожные тени запрыгали в уголках глаз, сердце тревожно сжалось, ожидая острые крючки тревоги. Явился.

Пылающий гневом от вынужденного безделья, не размениваясь на хитроумные приёмы и выпады, падший ринулся в лобовую атаку, стремясь с ходу смять бастионы, выстроенные годами молитв и веры и прорваться к душе стражника, не дающей выползти в этот мир. Два ума, опытный, закалённый тысячами боёв и юный, который впервые познал тяжесть битвы, встретили атаку, молясь во всеоружии. Сказать, что демон удивился – это значит ничего не сказать. Хотя у него не было материального тела для того, чтобы извлекать звуки из гортани, беззвучный рёв разочарования пронёсся по келье и чёрным псом впрыгнул в каналы восприятия. Джон и Мисер синхронно улыбнулись одними губами, наблюдая за бессильными попытками прорваться сквозь сверкающую двойную броню. Час за часом огромная крылатая тень металась по комнате, пытаясь найти микроскопическую трещинку в монолите веры и знания, чтобы раскачать и вцепиться в неё, опять разломать реальность и наконец-то выпрыгнуть из межмирья. Но, тщетно. Рогатый убрался задолго до первого крика петухов, обещая вернуться и покарать, как обычно, не испугав две души, делящих одно тело.

Утром, записывая новую историю, Мисер вспомнил о впечатлившей его тёмной истории, которую он читал ещё в офисе. Джон мысленно улыбнулся и напомнил ему о Ричарде Бахмане, альтер эго Стивена Кинга, решившим попробовать себя в других историях и решивший доказать, что важен только талант, а не имя. Юноша усмехнулся и напомнил, что у Сказкоплёта никогда и не было имени. Весело пересмеиваясь, они продолжили записывать новую историю, которая скоро обязательно вынырнет в белый интернет из тёмных глубин закрытой сети. Конни, который ранее выкладывал эти истории, часто покидая монастырь для посещения интернет кафе, с радостным вздохом облегчения избавился от бремени этой обязанности и вернулся к вытёсыванию новых скульптур из старых камней.