Читать книгу: «Бежевый чемодан»

Эту историю Ваня мне изложил длиннющим сообщением в «Телеграме», за какие-то несколько минут до своей смерти. Нет, я, конечно, встречался с ним позже, но та встреча лишь окончательно убедила меня в сумасшедшей правдивости бреда, который я прочитал тем роковым утром. Некоторые из вас, знакомые с Иваном Коревичем, директором нижегородского «Химсекта», могут вместо этого назвать сумасшедшим меня, потому что не раз видели Ваню в полном физическом и умственном здравии, но, уверяю, вы поймёте, о чём я, прочитав его рассказ. Я только позволю себе преобразить последнее сообщение Вани, сделав текст удобочитаемым и художественно привлекательным.

Итак, ранним утром 11 ноября чёрное небо окутывало спящий город клубами непроглядной тьмы; зябкий ветер с пронзительным свистом закрадывался под одежду, леденя спину и руки, а с неба летели, кружась в безумном вальсе, хлопья чистого снега и ложились на асфальт шелковистой простынёй. Было мокро, холодно и гадко. Ваня стоял на перроне станции «Пушкино» и терпеливо ожидал электричку до Нижнего Новгорода, которая должна была прибыть в 5:44.

Луч прожектора разрезал плотный сумрак перрона, и поезд чинно остановился у платформы, прожорливо разевая тамбуры, словно гигантский червь с двумя рядами пастей вдоль всей своей продолговатой туши. Ваня с привычной утренней неохотой двинулся к дверям. Зеленоватое свечение из окон не внушало ему чувства уюта: света было непривычно мало, и вместе с тем за стеклом так всё было размыто, словно в действительности этот свет кто-то силой удерживал внутри. Выходящие из вагона пассажиры выглядели на удивление приветливо и улыбчиво для шести утра. Вместе с угрюмыми людьми перрона Ваня зашёл в сумрачный тамбур и, пройдя в салон, сощурился вдруг от невыносимого сияния: лампы били как само солнце, аж до боли в глазах; в вагоне при этом стоял фруктовый аромат, очень отдалённо напоминающий запах груши или персика, – настолько невыносимый, что его впору называть не ароматом, а вонью. Ваня приметил местечко в середине, напротив какого-то костлявого старика в костюме и пальто, и, прикрывая разболевшиеся глаза, чуть не побежал туда. Он решил, что слишком привык к темноте на улице, а из-за раннего подъёма глаза его плохо адаптировались к смене освещения.

Машинист объявил следующей станцией Дзержинск. Ваня сидел у окна, прижимая к себе свой портфель. Вагон оказался полупустым, как и полагается столь ранней электричке, зато немногочисленные пассажиры, видимо, ехали от самого Гороховца и ехали надолго, потому что полки над головами практически целиком были забиты разноцветными сумками и чемоданами. Иван со вздохом приник к стенке. Обычно тряска убаюкивает его в это время, но сегодня свет в вагоне настолько пронзительный, что сон как ветром сдуло. Большинство пассажиров беззаботно занимались своими делами или дремали, но кто-то с явной нервозностью оглядывал вошедших. Одна молодая девушка встретилась с Ваней взглядом, и лицо её свело трагической судорогой. Ваня недоумённо нахмурился и протёр глаза.

– Она сокрушается от того, что вы не заметили её знака, – услышал он прямо перед собой.

Голос принадлежал тому костлявому старику в костюме и пальто, с белоснежной сединой и морщинистым, истощённым лицом.

– Знака? – повторил Ваня.

– Когда вы вошли, она махнула рукой, призывая вас уйти, но вы этого не заметили. Теперь она рыдает о вас.

Старик, не поднимая головы, глядел на свой кнопочный телефон в трясущихся руках и зачем-то постоянно листал список контактов.

– Почему? – вздохнул Ваня и снова приник к стенке, закрыв глаза.

Свет слепил даже через сомкнутые веки, поднимая самые жуткие ощущения из глубин души.

– Потому что этот поезд, оказывается, проклят. Никто его не покинет живым.

С резким гудением за окном пронеслась цепочка огненных квадратов, вновь сменившись тьмой. В этой тьме иногда мелькали конусы холодного света, пленившего фасады кирпичных домов, разноцветные детские качели и чёрные изломы раскидистых ветвей. Эти конусы неспешно пробегали мимо под невыносимо ровный стук колёс электропоезда.

– Что? – переспросил Ваня, пытаясь поймать взгляд старика.

Тогда тот и поднял голову, убрав телефон в карман.

– Вы не волнуйтесь, молодой человек. Всё бывает в первый раз. Жертвы «Кристалла» тоже не знали о своей скорой судьбе…

– Нет-нет, вы сказали… никто не покинет живым?

– Да, точно так.

Старик кивнул и улыбнулся. Что-то в его облике – то ли эта улыбка, то ли тряска рук, то ли морщинистое, как орех, лицо – придавало ему зловещий вид.

– Вы до Нижнего едете? – спросил старик, видя замешательство собеседника.

Ваня вздохнул и закрыл глаза, показывая, что не желает отвечать. Почему-то ему казалось, что свет становится только ярче, хотя он давно должен был привыкнуть к нему.

– Ладно, – шепнул старик, выпрямился и стал с шумом вдыхать воздух, точно медитируя. И то ли он намеренно пытался досадить случайному пассажиру, то ли носовая перегородка у него была столь сильно искривлена, но вдыхал он с таким шумом, что очень скоро, когда за окном стали проплывать платформы Дзержинского вокзала, Ваня потерял всякое терпение и встал, собираясь пересесть на другое место.

– Подождите! – сказал старик, отчаянно схватив Ваню за рукав.

– Отпусти, а?!

В это время электричка остановилась и несколько человек поднялись со своих мест, направившись к тамбурам. Ваня услышал отрывистое урчание, что-то мелькнуло впереди, хрустнуло, и все пассажиры, кто собирался уходить и вышел в проход между скамьями, вдруг грохнулись, как брошенные куклы. Только почувствовав на щеке что-то горячее, Ваня запоздало увидел струйки зловонной крови, тут и там выстреливающие из мёртвых тел. Он не мог пошевелиться от охватившего его ужаса, в его разинутый рот мог бы влететь целый рой мух. Один мужчина в пальто лежал прямо перед ним, в растекающейся багровой луже, с пробитой насквозь головой. Вдруг лужа потекла в обратном направлении: кровь стала наслаиваться саму на себя, оттягиваясь к мёртвому телу, не оставляя ни капельки на полу, а затем, собравшись в один дрожащий шар, вошла в ту дыру на виске, откуда вытекла секундами ранее – и рана исчезла. Мужчина вдруг быстро поднялся, потёр себе висок, отряхнул пыль с пальто и, улыбнувшись, точно ребёнок солнечному дню, направился в тамбур. Ваня же не мог пошевелить и мускулом от объявшего его кошмарного чувства, кроме как мышцами шеи, поворачивавшей голову вслед за восставшим мертвецом. А мертвец остановился у дверей, оказавшись в очереди на выход – в очереди из таких же, как он, оживших трупов.

Ваня обессиленно грохнулся на скамью перед стариком, всё продолжавшем свою странную и чудовищную, в такой-то ситуации, дыхательную гимнастику. Мертвецы неторопливо вышли из вагона, вместо них сюда зашёл десяток других людей – мрачных и сонных, задумчивых и серьёзных. Только у одного-двух Ваня заметил улыбку или намёк на радость в лице; он снова обратил внимание на рыдающую на весь вагон девушку, отчаянно машущую вошедшим. Никто не обращал внимания на её знаки.

– Дзержинск. Следующая остановка… эх, «Калининская», – прозвучало по громкой связи. Хотя Ваня не был уверен, что действительно слышал вздох.

На скамью впереди уселась какая-то женщина и угрюмо уставилась в телефон. Рядом с рыдающей девушкой сел молодой парень, и та принялась трясти его за рукав, о чём-то слёзно умоляя, но парень отмахивался от неё, как от сумасшедшей. Двери с шумом захлопнулись, и роковой поезд двинулся дальше.

Глаза Вани, которыми он в упор буравил старика, не уменьшились, но выражали они уже не столько ужас, сколько нечеловеческое напряжение. Он подался вперёд всем телом и сжал горло тщедушного старика.

– Посто…

Но пальцы Вани только впились сильнее. Нужно было уничтожить убийцу на месте!

– Что вы делаете? Остановите это кто-нибудь! – послышалось со всех сторон.

Какой-то мужик вскочил со своего места, чтобы крепкой рукой прекратить расправу, но та рыдающая девчушка с визгом бросилась ему наперерез. Ваню снова оглушило урчание, и, когда он поднял на одно лишь мгновение глаза, такой убийственный страх сковал его тело, что он не мог даже отвести взгляда и его крохотные зрачки вынуждены были впитывать ужас, представший перед ним: высоко висящая в воздухе сумка, от которой к земле тянулось нечто длинное, изломанное и тёмное, вроде конечности насекомого, но толщиной с человеческую ногу и оканчивающееся блестящим остриём, вонзённым в линолеум пола. Ещё четыре такие же конечности раскинулись в воздухе словно листья пальмы; одна из этих кошмарных лап опиралась на полку с ручной кладью, а две другие держали на весу трупы несчастных мужика и девушки, пронзив их головы. Это невообразимое нечто, кошмарное создание, которое Ване не могло явиться даже в самых бредовых снах, оглушительно заурчало, резко сбросило тела и одним неуловимым движением вдруг свернулось на полке, оказавшись самой обыкновенной синей сумкой.

Старик откашлялся и вместе с Ваней под визги перепуганных пассажиров стал наблюдать, как только что разбрызганная кровь возвращается в головы убитых, а те встают и как ни в чём не бывало, с поразительным спокойствием и жизнелюбием на лицах, возвращаются на свои места. Девушка с неловким смехом вытерла слёзы и достала зеркальце смыть растёкшуюся тушь.

Несколько человек, поражённых до глубины души произошедшим, вскочили, с безумным ужасом глядя на смертоносную синюю сумку, и уже побежали к дверям, как вдруг ещё несколько таких же тварей, маскировавшихся под чемоданы и пакеты, раскрыли свои чудовищные отростки-лапы и с громким хрустом искололи беглецов.

– Видите? – прохрипел старик, обращаясь к Ване и трясущейся рукой потирая своё горло. – Никому не выбраться.

Ваня издал панический стон и бросился к форточке. Одна из тварей дёрнулась и уже пустила длиннющую лапу с острой, как копьё, оконечностью в его сторону, когда старик бросился на Ваню всем своим небольшим телом и придавил к скамье, одновременно пытаясь закрыть ему рот.

– Тише!

Несколько быстрых стуков, похожих на удары топора по дереву, ледяными когтями отозвались в спине Вани и болезненными мурашками побежали вниз по ногам. Одна тварь, сердцевина которой была бежевым чемоданом, ростом более трёх метров (если вообще возможно говорить про их рост), перекручиваясь и ступая по полу то одной лапой, то четырьмя остальными, подобралась к скамье, где лежал Ваня, медленно запустила в его сторону смертоносные колья и чуть подалась всей тушей вперёд, словно прислушиваясь или принюхиваясь к чему-то. Старик крепче сжал рот Вани и знаком приказал ему молчать. Несколько напряжённых секунд, показавшихся Ване кошмарной вечностью, он смотрел в упор на это исполинское, раскинувшее лапы, словно паук, создание, затаившись в его тени, и слушал стук вагонных колёс и бешеный бой своего сердца. Ваня закрывал глаза, молясь, чтобы оно поскорее выскочило из груди, избавив его от этого ужасающего рукоподобного облика. Вечность, целая вечность тишины, когда каждый человек в вагоне дрожал при мысли издать хоть звук! и вот тварь торопливо отпрянула, с громким стуком прокрутилась в конец вагона и скрючилась на полке в обычный чемоданчик, как уже давно поступили её сородичи.

Только тогда старик отпустил Ваню.

– Они не трогают тех, кто входит, – сказал он, поднимаясь и поглаживая свои морщинистые бледные руки.

Ваня безмолвно лежал, уставившись неподвижными и немигающими глазами на просвечивающий сквозь решетчатую полку над головой ряд мешков и сумок. Там, наверху, ткань временами подёргивалась и какая-то мутная жидкость скапливалась плёнкой в просветах, что теперь вселяло в Ваню невыразимый ужас. Сердце долбило до боли в груди и помутнения в глазах, но сил не было ни на одно движение. В нос бил нестерпимый фруктовый смрад.

– Я думал, вам конец, – шепнул с соседней скамьи парень с сумкой на поясе, глядя на Ваню, наверно, такими же безумными от страха глазами, какие были у него самого.

– Нам всем давно конец, – тихо рассмеялся старик.

За окном в полосе слабого холодного света показалась продолговатая платформа, а за ней – розовое здание «Корунда». Машинист усталым голосом объявил остановку «Калининская».

Старик озабоченно поглядел через плечо, слыша чьи-то всхлипы. Девочка лет шести рыдала, практически не сдерживая криков, а мать её судорожно сжимала в объятиях, пытаясь успокоить и теплом, и словами, но слышно было, как голос женщины всё больше наливается паникой из-за тщетности попыток.

– Пожалуйста, Аня, родная, тише, тише! Скоро всё закончится, только не рыдай, не издавай звуков, прошу!.. Аня, Аня, ну пожалуйста!!!

Ещё несколько человек показались в тамбуре, и парень с соседней скамьи стал энергично показывать, чтобы они ни в коем случае не заходили в вагон. Но кто же в здравом уме столь ранним утром сочтёт эти бессмысленные взмахи руками за предупреждающие символы?.. Угрюмые люди входили в вагон и только бросали озадаченные взгляды на рыдающую девочку и причитающую, сходящую с ума от горя мать, пока та не выдержала и не закричала:

– Не входите!!! Здесь монстры, вас всех убьют!!!

Один человек застыл в дверях, поражённый искренним ужасом в голосе женщины, но его тотчас протолкнули вперёд замученные холодом люди.

– Су-умки, су-умки!!!

Как только двери в тамбур захлопнулись, вагон захлестнула тьма гигантских существ с чёрными конечностями. Кошмарная мясорубка, отмеченная хрустом и кровяным зловонием, продлилась минуту, и после этого крики исчезли и не было практически никого в вагоне, кто не сидел бы с загадочно-блаженной улыбкой на лице, читая книгу или ленту в соцсетях, или переписываясь, или дремля.

Ваня сжал свой живот. Его бы вырвало, если бы не смертельный ужас при мысли о том, что издаваемые им звуки вновь привлекут этих демонических тварей. Старик сочувственно посмотрел на Ваню и отвернул голову лишь когда заметил, что парень с сумкой на поясе аккуратно поднялся, намереваясь пересесть к ним.

– Тихо, без резких движений, – посоветовал старик.

Парень кивнул и осторожно, словно вор, приземлился рядом со стариком. С полки послышалось урчание, и из одного пакета показался ненадолго отросток дьявольской лапы.

– Не переживай, оно только почувствовало движение, – успокоил парня старик. – Поживёшь ещё немного.

– То есть, «ещё немного»?!.

– Если зашёл в этот вагон и позволил дверям тамбура закрыться за собой, то твоя судьба решена. Я еду от самого Гороховца и уже успел увидеть многое. Ни одному смельчаку, как бы он ни старался, не удалось покинуть поезд живым.

Ваня, тяжело дыша и держась за спинку, сумел наконец подняться и сесть.

– Знаете ли, они не похожи на мертвецов, – слабо возразил он, указывая на ту девушку, что когда-то давно жестами просила его не заходить в вагон. Сейчас она с закрытыми глазами и тенью улыбки на лице слушала музыку.

– Да, они как живые…

– Так чего же?

– Но вы готовы биться об заклад, что душа у них жива? – спросил старик, глядя Ване прямо в глаза.

– Какая, к чёрту, душа? Они живые, они функционируют… Может, мы вообще все под какой-то галлюцинацией?

– Хотите, называйте это не душой, а как-нибудь ещё. Вот вы, например, воспринимаете всё, что с вами происходит, чувствуете это, владеете своим телом. Это самосознание. А вы уверены, что, если вас «отключить» от тела, оно упадёт, как мёртвое?

Ваню передёрнуло от внезапно вернувшегося к нему неописуемого ужаса.

– То-то же.

«Игумново». Единожды убитых твари больше не трогали, и те беспрепятственно выходили из поезда. Новые жертвы заходили в вагон, но оставшиеся в живых – если предсмертное дрожание обречённой жертвы можно было назвать жизнью – больше не пытались делать им каких-либо знаков.

– Но может всё-таки это не совсем смерть? – не сдавался Ваня. – Они улыбаются…

– Любой улыбнётся, когда перестанет ощущать проблемы. Быть живым человеком со своими целями, радостями и страхами, друзьями и врагами, а затем превратиться в куклу, которой не интересно ничего, кроме происходящего в моменте, и которая всегда улыбается своим пустым подобиям мысли – это ли не смерть? Ни стремлений, ни страхов; ни эйфории, ни огорчений; ни чувств, ни эмоций.

– Что это за твари? – спросил парень с сумкой на поясе, указывая на мешки и чемоданы сверху, величественно-чудовищные в своей неподвижности.

– Не знаю. Они любят свет, но у них нет зрения. Они слышат крадущуюся поступь беглеца, но не могут ощутить наш разговор. У них нет обоняния, и в то же время они безошибочно определяют друг друга. И при этом достаточно разумны, чтобы до поры до времени не выдавать своего присутствия.

– Они любят свет… – повторил Ваня, с ужасом щурясь на лампы в потолке, сияющие словно само солнце.

– Откуда они взялись? – дрогнул голос парня с сумкой на поясе.

Старик громко высморкался в платок и ответил:

– Если бы я видел, я бы, может, успел уйти. Они были здесь с самого начала. Вот так лежали на полках рядами, как безобидные вещи.

– Должен быть какой-то способ сбежать! – Ваня исступлённо схватил старика за рукав. – Как-то их обмануть, обвести вокруг пальца…

– Пробуйте, – только и улыбнулся старик.

– А вы?

– Не буду. У меня есть чем заняться перед смертью.

В ответ на изумлённый взгляд Вани старик снова достал кнопочный телефон и продолжил листать список контактов, а через несколько минут, найдя наконец кого-то определённого, позвонил и принялся беседовать с тем человеком как ни в чём не бывало. Ваня удручённо уткнулся лбом в оконное стекло, разглядывая едва заметные на фоне ночного неба верхушки сосен и далёкие некрупные силуэты полуразрушенных цехов, с раздражением и жутким страхом слушая, как невозмутимо старик названивает то одному, то другому знакомому и беседует с ними так, словно они увидятся ещё сотни раз… Иногда Ваню подмывало с криками ужаса вскочить и раздолбить стекло, но он осознавал, что в глазах этих адских существ наверху будет выглядеть лишь безгранично медленной гусеницей, поэтому Ваня продолжал неподвижно и трепетно смотреть в окно, сгорая в безумии от этого страшного ощущения дамоклова меча над своей шеей.

Станции пролетали одна за одной, и поезд поглощал всё новые и новые жертвы. С каждой остановкой лилась кровь, тишину разрезали визги, а перед глазами Вани мелькали чудовищные изломанные отражения, одним своим видом раскалывая его сознание и, как тряпкой, стирая остатки разума. Пролетело «Доскино», и сердце заколотилось сильнее. «Они любят свет» – эта фраза, маленькая лодочка в океане его безумия, звенела в ушах Вани разными голосами и с разной громкостью, настойчиво, словно в горячечном бреду. И, когда за окнами мелькнули перила и тёмные леса 429 километра – единственной станции, которую пропускал этот поезд, – Ваня сжал свой портфель, готовясь к тому, что сделает в следующую минуту.

Резкий жужжащий звук – и вагон погрузился во мрак.

Ваня вскочил и как ужаленный понёсся к выходу, видя перед собой лишь слабый огонёк лампочки в тамбуре. Оглушительное урчание сжало душу когтистой лапой, за спиной что-то застучало, вновь завизжали люди. Не помня себя, Ваня раздвинул двери и вылетел в тамбур, с разбега грохнувшись о стену.

Что-то ещё несколько секунд колыхалось во тьме вагона, пока всё вдруг не утихло.

Рядом зажужжали моторы, и в глаза вновь ударил ослепительный свет вагона. Сквозь стекло раздвижных дверей Ваня наблюдал за тем, что происходит внутри, но никаких изменений ему в глаза поначалу не бросалось: всё те же пассажиры с идиотскими улыбками, всё тот же старик, названивающий своим знакомым, и парень с сумкой на поясе, сидящий рядом с ним. Только потом, когда этот парень повернул голову, Ваня заметил на его лице тот же омерзительный изгиб губ, что и у остальных.

Когда сбоку в слабой полосе света показалась платформа, Ваня с готовностью подошёл к дверям. Машинист назвал «Кондукторскую», и поезд остановился. Ваня увидел за стеклом мрачные утренние лица людей и закрыл глаза, думая, какими словами предупредить всех о том, что за чудовищные убийства происходят в этой электричке: то, что осталось от его разума на грани невыразимого безумия, уже не способно было формировать связные предложения. Механизмы зашипели…

…но двери не разошлись! Люди неторопливо разбрелись по сторонам.

Не может быть! Похолодев, Ваня бросился к дверям тамбура и увидел, что с противоположного конца вагона мертвецы уже выходят наружу. А здесь, в одном-единственном тамбуре из всех в этой проклятой электричке заклинило двери!

Ваня панически бросился к дверце, что соединяла вагоны, открыл её и чуть не рухнул с подкошенными ногами, увидев перед следующей такой же дверкой обычный красный рюкзак. Чуть потёртый и дырявый, запачканный местами, но простой рюкзак цвета лепестков тюльпана.

– Следующая остановка – «Сортировочная», осторожно, двери закрываются, – прозвучал усталый голос по громкой связи.

Прошипели двери вагонов, и Ваня обречённо повернул голову к ускользающей от него платформе, жадно впитывая глазами зрелище располосованного асфальта, чёрных грузовых вагонов, конусов холодного света фонарей и какой-то белой высокой фигуры, стоявшей в центре одного из них. Электричка двинулась дальше, с каждой минутой приближаясь к мирно дремлющему Нижнему Новгороду, который даже не подозревает о том, что за кошмар несётся к нему со стороны проклятого Дзержинска.

Мерный стук колёс казался Ване роковой дробью церемониальных барабанов, и под каждый удар он, не чувствуя ног, стекал по стенке всё ниже и ниже. Как он ни вертел головой, с лицом, искривлённым от омерзения и трепета, обжигающий свет всё не оставлял его красных от напряжения, увлажнённых глаз. В любом положении тела – он колол и колол, пронзая до мозжечка, до самого основания спинного мозга и причиняя невыносимые муки. Ваня смотрел на плавающие во тьме силуэты деревьев и низких домов, и эта тьма виделась ему защитницей-матерью по сравнению с отвратительным всепоглощающим светом вагона. Ваня всхлипывал, терзаемый болью и ужасом, ужасом перед неизвестным, неумолимым и убийственным, что словно обольститель смерти ждало его впереди, за раздвижными дверями. Пустой, облитый белым сиянием коридор, что в глазах несчастного Вани оплетён был бесчисленными и острыми, как у гигантских пауков, лапами. Они мерцали перед его взором даже тогда, когда он прикрывал веки, – живые колья, пронзающие тебя даже в бредовых грёзах. От них нет спасения. Они достанут и разорвут на части там, в коридоре, и сзади, в дверях, и кровь Вани брызнет адскими фонтанами на эти проклятые заклинившие двери, предрешившие его судьбу!..

С воплем отчаяния Ваня бросился в вагон:

– Хватит! Убейте уже меня!!! Я не хочу это терпеть!

Но вопреки его мужественной решимости, один лишь громогласный «уур-р», с вопросительной, казалось, интонацией, словно облил тело Вани ледяной водой и превратил его в охваченную предсмертным ужасом статую.

И ни одна сумка не шелохнулась. Ни один чемоданчик не устремился к лёгкой добыче, как это сделал бы любой земной хищник.

Ваня возопил громче прежнего, и тут старик дёрнул его за руку, усадив напротив себя.

– Возьмите себя в руки! – отругал он Ваню. – На вас вон люди странно смотрят.

– Что?.. – только и пискнул тот.

А эти люди – эти такие разные ничтожные существа, старые и молодые, в разноцветных одеждах, с разными лицами и причёсками, объединённые сейчас лишь одним пусто-осуждающим выражением глаз, смотрели на полоумного Ваню и качали головами.

– Я не хочу… – прошептал он.

Его плечи затряслись в истошных рыданиях, и старик сочувственно потрепал голову Вани. Возможно, он думал о том, как же жалок и хлипок перед лицом своей погибели этот молодой человек, который иному мог бы показаться исключительно храбрым мужчиной. Ваня не знал и даже физически не мог помыслить о том, что происходит в голове старика. Разум Вани напоминал жалкую овечку, оцепеневшую в надежде, что зубастые челюсти волка, склонившегося над ней, не коснутся её жертвенной плоти, и, как потом писал Ваня, он даже не понимал, рыдает ли от того, что организм его пытается этими слезами излечиться от нечеловеческого безумия, или от того, что уже окончательно сошёл с ума.

– Знаете, – проронил наконец старик, – я понял, что человеку становится легче, когда он ощущает, что не одинок в своих страданиях. Я хочу, чтобы и вы знали: вы не одиноки.

Линолеум пола покрыт был тёмными пятнами, но их неспешный рост замедлился после этих слов.

– Я зашёл в эту электричку, когда она стояла в Гороховце и ждала отправления. Я шёл по пустой платформе и видел лишь истощённые, как у скелетов, лица машинистов в их кабине, словно кто-то их держал в плену. А затем я зашёл внутрь и сел сюда, на своё излюбленное место, удивившись, но не придав значения тому, что в первый раз на моей памяти все эти вечно пустые полки оказались напрочь забиты всякой кладью, тогда как в вагоне не было ни живой души. Вскоре ещё несколько человек разбрелись по углам, и наш состав тронулся. Как это было давно, какие глухие ощущения… Я только помню разумом, что испытал неимоверный ужас и едва не лишился сердца, когда увидел этих существ на первой остановке, но возродить в себе эти дьявольские чувства уже не способен. Наверное, это и к лучшему. Как и вы, я вжался в своё место на этой жалкой скамеечке, рыдал своими скупыми старческими слезами и трясся от страха. Человек только тогда подавляет инстинкты и мужественно встречает погибель, когда осознаёт её и готовится к её приходу. Ну кто, скажите мне, будет ждать свою гибель в обычной междугородней электричке? Я испытал всё то, что разрывает сейчас ваш разум на части: ощущение незримого взгляда всемогущих владык твоей жизни, боязнь сделать лишний вздох и проронить хоть слово, это… непередаваемое словами давление самой судьбы на своих плечах. А затем – тоска о смерти, что исходит из самого нутра, и сумасшедшее её вожделение, когда безумие охватывает твой разум и переворачивает все страхи и желания.

Незадолго до этого подавленного состояния, до этой «депрессии», мне удалось тайком вызвать полицию. Когда я вот этой самой рукой нажимал на кнопку звонка, я горел тем последним лучом надежды посреди своего расколотого разума, каким горели вы, когда воспользовались темнотой и побежали прочь. Но всё изменилось за эти пару остановок, и, когда двое измученных ночной сменой полицейских вошли в тамбур, держа руки на дубинках и пистолетах, я обезумел окончательно. Как сейчас помню: я маню их взмахами руки; они доверчиво заходят внутрь… На следующей остановке они вышли и с счастливым видом отправились куда глаза глядят.

Глаза Вани, измученные дьявольским светом, напряжением и безумными картинами, давно выплакали последнюю влагу и уже досыхали. Он сидел, облокотившись на колени, и тупо смотрел в мокрое пятно на полу, слушая холодно-безразличный голос старика.

– Я не жалею о своём поступке, – говорил тот. – Они отмучились гораздо меньше меня. А я… я давно принял свою судьбу и отношусь к ней, как к благословенной данности – как к дару, который вам, молодой человек ещё предстоит осознать. Я в один момент понял, что есть нечто за гранью нашей жизни, что незримо манит нас и сулит счастье, недостижимое в реальности.

– Тогда почему бы вам не пойти? – глухо откликнулся Ваня.

– Я хочу ещё насладиться этим ожиданием великого.

– Идите, не ожидая.

Ваня не понимал уже, о чём говорит. Слова сами слетали с его уст, а несмыкающиеся глаза давно не видели ничего, кроме ослепительных лучей.

– Я пойду. Я… пойду. Я… – Старик сглотнул ком, и пальцы его заёрзали по кожаному покрытию скамьи. – Я не хочу это ощущать. Нет, не хочу! Не надо смерти, пожалуйста!

Голос его вдруг заскрипел точно поломанная скрипка, руки задёргались, словно в борьбе с невидимым врагом. И затем старик встал, чинно поправил своё пальто и легонько поклонился.

– До встречи, молодой человек. Всего вам хорошего.

Ваня взглянул на него пустыми глазами и автоматически кивнул. Стоило старику ступить в проход, как с душераздирающим хрустом его тело вознеслось к потолку, пронзённое чудовищной лапой. Ваня не ощутил ничего – ни ужаса, ни радости, ни простого омерзения, которое испытает любой здоровый человек, узрев такую картину. Казалось, его организм потерял способность к вызову каких-либо эмоций и чувств, и только далёкий отголосок непонятной тревоги терзал Ваню изнутри. А потом исчезло и это чувство.

Поезд проехал 435 километр. Весь тот кровавый кошмар, что воцаряется за секунды до остановки, прошёл мимо глаз и ушей Вани. Он не видел омерзительных длинных теней, не слышал урчания и хруста, шлепков кровавых капель и предсмертных воплей. Точнее слышал и видел – не придавал этому значения. И, когда Ваня, ощущая какое-то непонятное ему уверенное спокойствие, огляделся, в вагоне по-прежнему тихо сидели улыбчивые пассажиры, а за окном неспешно проплывали во тьме склады и заводские цеха. Судя по времени, именно тогда он и написал мне это сообщение. Он изложил всё спокойно и обстоятельно, словно рассказывал, как со своей женой ездил в деревню и ремонтировал беседку – бесстрастно, даже немного скучающе, как обычно ощущает себя человек, занимающийся не совсем любимым делом. Читая его сообщение, я не мог уложить в своей голове, как возможно с неподдельной серьёзностью описывать такие чудовищные вещи (если, конечно, они не выдуманы), и при этом сохранять приподнятое настроение духа и оптимизм в письме. Ваня сообщил, что собирается не торопясь обзвонить всех знакомых и в последний раз поболтать с ними по душам. А затем, видимо, для большей убедительности он решил мне позвонить…

Мне потребовалось потом немало усилий, чтобы найти записи с камер. Я вынужден был поднять все свои связи, вплоть до правительства, и прилично раскошелиться, чтобы мне дали одним глазком и всего раз взглянуть на то, что сейчас составляет государственную тайну. Сохранилась видеозапись всего с одной камеры, в четвёртом вагоне, но, видимо, то, что случилось там, произошло и во всём поезде. В 6:42 по московскому времени, за пять минут до назначенного прибытия на вокзал и ровно в ту секунду, когда Ваня разбудил меня своим звонком, всё ослеплённое безумным светом пространство вагона взорвалось лесом паучьих лап и гейзерами крови. Именно поэтому я знаю, как звучат голоса этих тварей и разрываемая ими плоть, – потому что, спросонья ответив на звонок Вани, я сам услышал это омерзительное урчание вместе с безумными разноголосыми воплями и погибельной трескотнёй.

Помню, я вскочил как ужаленный и, ни о чём не сказав жене и детям, помчался на вокзал. Такси добросило меня за десять минут, и мне повезло выскочить на площадь перед пригородным вокзалом ровно в ту минуту, когда мой друг Ваня выходил из здания, бодро размахивая портфелем и насвистывая какую-то песню. Я остановил его и стал трясти за плечи, требуя объяснить, что значил этот звонок.

– Какой звонок? – сказал он, хлопая глазами.

– Десять минут назад, я слышал твой крик и какую-то резню! – говорю я ему.

– Ого… Это точно мой номер был? Мне кажется, кто-то разыграл тебя.

– Ты…

Я остолбенел от ужаса. И главной причиной этого ужаса было то, как непривычно и холодно вёл себя Ваня. Так, словно мы были лишь давними, но очень неблизкими знакомыми. Я стал лихорадочно обдумывать варианты у себя в голове.

– Что у моей дочки на правой ноге сзади? – спросил я его.

Он удивлённо вскинул брови и как ни в чём не бывало ответил:

– Родинка в виде запятой.

И, видя моё явное замешательство из-за правильного ответа, Ваня, мой вечно угрюмый и занятой друг, с какой-то загадочной и совершенно непривычной для меня улыбкой положил руку мне на плечо и сказал:

– Слушай, тороплюсь на работу. Заходи в два часа дня на чай, с удовольствием поболтаю с тобой.

И он направился прочь, не дождавшись моего ответа, да и вообще какой-либо реакции от меня. Я пытался всё это переварить в голове – включая то, что Ваня позвал меня на обед, чего не делал никогда! – и моя голова набухала от перенапряжения.

А знаете, чего ещё не было никогда? Никогда раньше я не испытывал такого омерзения и леденящего ужаса, как в это мрачное, пасмурное утро, когда после ухода Вани я оглядел тёмную площадь и мне в глаза бросились эти кошмарные безразличные улыбки, о которых он писал. Верхние зубы неестественно сияли мне со всех концов площади Революции, изо рта каждого пассажира, побывавшего в дьявольском поезде. И не только: контролёры, сотрудники охраны, даже сварливые тётки из пекарни «Купеческой» – все вокруг уже были заражены этим сверхъестественным безумием!

Но сразу после этого я обратил внимание, что воздух вокруг начисто провонял грушами. Настолько невыносимый аромат… Минутой ранее я испытывал лишь головную боль и тошноту, словно все обонятельные рецепторы мои отмерли разом, но теперь, когда эта благоуханная вонь ослабла, я учуял её в привычном смысле, и голова моя, как у собаки, взявшей след, сама повернулась в сторону Вани. Я с ужасающей ясностью понял, что до безумия отвратительный смрад исходит от его портфеля.