Читать книгу: «Протокол Эльдорадо»

Книга первая. Последняя капля

Глава первая

В которой контрафакта нет, а контрафактом живут

В две тысячи сто двадцать первом году, при Галактической Сертификации и Едином Протоколе Безопасности, контрафактного топлива в обитаемой Вселенной, как сообщала корпоративная сеть, не осталось ни капли. Каждый бак теперь знал, что в нём налито, и каждая струя плазмы при горении честно докладывала бортовому ИскИну свой состав, происхождение и номер лицензии, а тот передавал дальше — на серверы Корпорации, где всё это сверялось с реестром за одну сороковую секунды.

Это была официальная версия.

Топливо, между тем, продолжали бодяжить, подкрашивать и выдавать одно за другое — как разбавляют вино, молоко и оливковое масло с тех самых пор, как ими торгуют. Человечество вынесло заправки на орбиты газовых гигантов, научилось переливать изотопы через половину Галактики и выправлять бумаги каждому отдельному грамму — а отучить себя от тихой радости долить в дорогое дешёвого так и не сумело. Вопрос оставался один: сумеет ли дешёвое сойти за дорогое.

На станции Сильвестр-7 всем этим заправлял человек по имени Вася — и, в сущности, больше никто.

Сама станция официально звалась орбитальным топливно-транзитным комплексом, а по-людски — Развязкой, потому что когда-то, при первых хозяевах, и была просто развязкой грузовых маршрутов в глуши у Нептуна. С тех пор к ней приросло всё, что липнет к месту, где останавливаются усталые люди с деньгами: топливный терминал размером с небольшую луну, ремонтный док, три гостиницы убывающей честности, игорный зал, кабак и второй кабак — для тех, кому в первом уже не наливают в долг. А поверх всего этого хозяйства клубилось облако мелких личностей, которые ничего не строили и ничем не владели, а просто жили на станции, как держится на крупной рыбе мелкая, но совершенно необходимая ей прилипала.

Вася был лучшей прилипалой Развязки.

Враньё было у Васи не ремеслом даже, а чем-то вроде дыхания — невольным и постоянным. Он привирал не одной Корпорации да заезжим капитанам, которых надувать сам бог велел, но и своим, и приятелям, и вовсе без корысти, для одной красоты, потому что голая правда казалась ему чем-то почти неприличным. На Развязке его за это не корили, а просто держали ухо востро: Васю любили, Васе наливали, но кошелька при нём не забывали, и даже Лазарь, души в нём не чаявший, в долг ему не давал — не из жадности, а чтоб не вводить человека в искушение.

По бумагам он значился вольным наладчиком — это такая профессия, которой нет, но без которой не обойтись. К терминалу он приписан не был, дока не держал, изотопов не качал и ни в одном реестре не упоминался, кроме штрафного. Зато стоило капитану заявиться с дешёвым палёным топливом в баке и надеждой проскочить сертифицированную трассу, где на въезде досмотр нюхает струю и при первом подозрении глушит двигатели «ради сохранения гарантии», — и капитан шёл искать Васю. Вася находился.

Вся его снасть помещалась в нагрудном кармане — пузырёк мутноватой жидкости с напёрсток, заткнутый разбухшей деревянной пробкой. Три капли в бак, и грошовая плазма принималась светить так благородно, так породисто, с такими ровными фирменными метками, что досмотр умилялся и пропускал борт, как родного. Что именно он капает в чужие баки, не знал никто — включая, по чести говоря, самого Васю: рецепт достался ему от предшественника заодно с долгами и репутацией, а вникать в химию Вася полагал делом лишним — как ни к чему знать анатомию курицы тому, кто торгует яйцами.

И вот что важно понять про Васю прежде всего остального: вором он себя не считал — и не притворялся, а искренне не считал. Воры, по его твёрдому убеждению, сидели наверху: это они выдумали брать с живого человека деньги за невидимую метку в струе плазмы, это они объявили честное дешёвое топливо «несертифицированным» и заставили полгалактики переплачивать за ту же самую энергию с фирменной наклейкой. А Вася — Вася просто пристроился. Нашёл в чужом заборе щель, залез в неё и сидел тихо, никому особо не мешая и беря по-божески. По его меркам это было не воровство, а здравомыслие, и дурак тот, кто до щели не додумался, а сообразив — постеснялся ею воспользоваться.

Делянка была его. Выслуженная. Честно занятая — тем, что он первым сообразил её занять.

Дурные вести на Развязке разносил Лазарь — не по злому умыслу, а по роду занятий: кабатчик первым узнаёт всё и первым же соображает, как на этом заработать. Заведение его, без вывески и без названия, помещалось в бывшем складском отсеке и держалось на одной синей лампе над входом: кому надо, тот знал, что это и есть Лазарь. Внутри пахло пережжённым синтетическим жиром и грошовым куревом, под низким сводом сизый дым стоял слоями, не находя, куда выйти, а сам хозяин — тощий, желтолицый, с руками в застарелых ожогах, памяти о двадцати годах у корабельного камбуза, откуда его в конце концов списали за длинный язык, — протирал стакан тряпкой, которая пачкала надёжнее, чем мыла. Стакан был чист давно. Тряпка возила по нему просто для порядка, пока единственный живой глаз Лазаря обмерял вошедшего.

Вася вошёл сытый и довольный, с фишками капитана Жмыха, ещё тёплыми в кармане, и устроился на своём месте — у стойки, спиной к стене, лицом к двери, как садятся люди, которым важно видеть, кто входит.

— Тебе как обычно или сегодня по случаю? — спросил Лазарь, не поднимая глаз от стакана. И, не дожидаясь, чем Вася разживётся, выложил то, ради чего поманил его взглядом ещё от порога: — Комиссия к нам идёт, Вася. С самого верха. Узел переписывать набело — по всем бумагам, с выравниванием цен. На той неделе стыкуются.

Вася опустил кружку на стойку так бережно, будто она до краёв полна и вот-вот плеснёт, — хотя была ещё пуста. Лицо не дрогнуло — годы ремесла не велят выдавать при чужих ничего. А под рёбрами в это время сытый, обжитой, понятный мир качнулся и поехал вниз, как ползёт груз с накренившейся палубы — медленно, потом сразу.

Потому что комиссия с бумагами означала порядок, а порядок означал, что трубу, у которой Вася кормился двенадцать лет, вычистят, перемерят, оклеят ярлыками и подпустят к ней лишь тех, у кого они есть. Человеку из щели в прямой, прозрачной, безупречно сертифицированной трубе места не полагалось вовсе. Запрет Васю кормил — Вася на запретах и жил. Убивало его другое.

Убивал его порядок.

Глава вторая

В которой Развязка ждёт начальство

Неделя до стыковки минула на Развязке так, как проходит всякое ожидание начальства: все деятельно готовились, то есть нервничали и портили настроение друг другу.

Хозяин топливного терминала, Поликарп Поликарпович — человек таких объёмов, что в дверной проём входил по частям, и с голосом, под который удобно объявлять мобилизацию, — заперся в пультовой и сочинял речь вслух, на весь ярус. Сквозь переборку прорывались обрывки — про независимость, про то, что Развязка поила и грела этот рукав Галактики, когда никакой Корпорации и в проекте не было, и что он, Поликарп, скорее заварит все вентили разом, чем ляжет под корпоративную наклейку. Речь набирала мощь и величие. Мешало ей одно: всякий, кто хоть раз видел, как Поликарп торгуется за поставку прокладок, понимал, что хозяин уже прикинул, почём пойдёт его доля, и готовит не манифест, а рекламный проспект — чтобы продаться подороже и под овацию.

Хозяин ремонтного дока, сухой и быстрый армянин, известный на станции как Тертый, речей не сочинял — он считал. Доку сертификация сулила лицензионные поставки, калибровочные таблицы и поток клиентов, которых сейчас распугивал серый статус станции, и Тертый, не дожидаясь, успел дважды прикинуть, как на дверях встанет фирменный значок, и трижды пересчитать, во что обойдётся отказ. Хозяин гостиницы был доволен лишь наполовину и оттого кособочился. И только Лазарь не радовался вовсе — а потому единственный на всей станции сохранял свежую голову.

Вася же всю неделю ходил и слушал.

Это он умел, как никто: ходить и слушать, оставаясь невидимым, по праву прилипалы. К пятнице он знал положение дел лучше самой комиссии, которая ещё только тащилась к станции на казённой тяге, и оно его не печалило и не пугало, а раззадоривало, потому что за всеми воплями про независимость и ужасами про выравнивание цен Вася разглядел одну простую и сладкую вещь — большие деньги. От них у него, как у старого пойнтера над стойкой, повело верхнюю губу.

Складывалось у него так. Корпорация едет давить станцию и заводить сюда свою фирменную метку. А метка — это что? Метка — это присадка, та же невидимая добавка, что заставляет плазму светить как надо. Выходит, Корпорация двенадцать лет торгует тем же, чем барыжит Вася, — только оптом и с лицензией. А раз ремесло одно и разнятся лишь объёмы, то к большому промыслу не грех пристроить малый: показать большому человеку из комиссии, что вот, дескать, имеется на станции скромный умелец, делающий ту же магию даром, без серверов, без реестров, в кармане, в детском пузырьке, — и большой человек, если не дурак, сыщет умельцу тёплый угол в новой, расчерченной по линейке жизни.

С этим открытием Вася и пришёл к Лазарю — не таясь, потому что от собственной хитрости его распирало — какая уж тут скрытность.

— Я к нему сам пойду, — объявил он, усаживаясь. — По-хорошему. Своему человеку всегда можно занести, а этот, нутром чую, свой.

Лазарь долил ему, посмотрел поверх стакана и отозвался не сразу.

— В позапрошлую навигацию заходил сюда один. Тоже свой, тоже нутром чуял. Понёс наверх большому человеку контрабандный маршрут — выгодно подсказать, доля малая. Большой человек его взял, спасибо сказал, а наводчика сдал патрулю в тот же час: чтобы не оставалось свидетеля, который тоже себе на уме.

— Так то дурак, — не смутился Вася. — А я двенадцать лет на этой трубе и ни разу не попался. Меня съесть — это, Лазарь, талант надо.

— Талант к тебе и едет, между прочим, — отозвался кабатчик и отвернулся к следующему стакану.

Останавливать Васю в азарте было то же, что заворачивать вентиль Поликарпа голыми руками, и Лазарь руки поберёг.