Читать книгу: «На пределе фантазии»
© Ильдар Низаев, 2026
ISBN 978-5-0069-1454-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
На пределе фантазии
Не жил я, а жить хочу
И лишь страданья
и мученье
Как никому, а мне уроду;
И жить пытаясь по иному,
и суть свою черкая на бумаге
Я убегал тем самым,
что ни на есть обманом,
в далёкую планету
Своих фантазий,
что излагал в уме
Но разве знал, наивный,
про ту, иную
Иную жизнь, там вдалеке…
Появление на свет
Стоны роженицы разнеслись по коридорам этого серого, унылого, ветхого двухэтажного здания, именуемого в Уркмантуре роддомом. Двери и окна во всех палатах и парадной были открыты из-за знойной жары, стоящей в это время года. Так что стоны были хорошо слышны и за пределами здания, уносясь в пустыню, которая была повсюду. Встрепенулся даже верблюд, проходивший мимо со своим хозяином-стариком, – тот шёл впереди, держа скотину за уркмантурскую уздечку, проходящую промеж ноздрей двухгорбого. Хозяин обернулся на обеспокоенного верблюда, тут же получив от последнего смачный и увесистый плевок во всю физиономию; слюна упала на песок, быстро скатившись по лицу старца, и лишь на усах и бороде остались небольшие остатки. Веткой ударив плеваку по шее, старик громко ругнулся по-своему, вытер остатки слюны рукавом халата, поправил покосившуюся набок тюбетейку, потянул уздечку посильнее и быстро, и с большим усердием, повёл своего верблюда дальше.
Но вернёмся к стонам и зданию, откуда они раздавались. Это строение, несмотря на свою ветхость, было лучшим зданием во всём Уркмантуре, – не зря же уркмантуряне оборудовали его под роддом. Пациенток в нём было всего трое, и одна из них уже была в процессе. Вот и последний стон роженицы унесся по коридорам, и свободно вылился через открытые окна и двери в пустыню – к тому самому верблюду со старцем. Но на этот раз, находясь уже на приличном расстоянии от источника шума, он лишь краем уха уловил дошедший до него звук, и вильнул хвостом, – то и была вся его реакция. Хозяин же ругнулся в очередной раз, проклиная не то своего верблюда, не то издающую те стоны, или даже того, из-за кого они были.
– Ещё… Ещё… А теперь тихонько… Вот он! Умничка, – произнес врач-акушер, поднимая вверх дитя, наконец-то появившееся из лона роженицы, и переставшее доставлять боль своей матери.
Вторя словам доктора, по коридорам разнёсся крик новорожденного. Но тот старец и его верблюд уже вряд ли услышали эти крики, находясь совсем далеко; тогда как акушер и две медсестры продолжали привычно заботится о матери и её малыше.
– Кто это: девочка, мальчик? – придя в себя, тихо спросила женщина.
– Мужик, – ответил доктор.
– Мальчик, мальчик! – подтвердила медсестра, обтирая младенца.
– Можно?…
– Конечно. – После всех нужных процедур медсестра обернула дитя в простынку, и подала его матери.
Но в этот момент у новорождённого закружилась голова, всё поплыло; и не успел он ещё надышаться, привыкнуть к краскам этого мира, его звукам, живым существам в белых халатах, стоящим вокруг, как его стало уносить куда-то вверх. И это произошло так быстро, что палата, в которой он появился, как и люди в ней, остались лишь маленькой, белой, суетной точкой где-то далеко внизу, а повсюду оказалась тьма и непонятный холод, от которого, впрочем, малыш не мёрз. Но тот всё равно неуклонно сковывал, притупляя всю чувствительность нежного обнажённого тельца.
– Где это я? – проворковал малыш.
– Рано! – нечто ответило ему, и всё потухло.
Абсолютная темнота, безмолвие, и – никаких ощущений. Что то будет дальше?…
Носик чем-то зажат, а во рту трубка. Свет ослепил глазёнки младенца; прищуриваясь, он приоткрыл их: над ним зависла прозрачная призма, и сквозь неё он увидел белый-белый потолок и стены, едва уловимые контуры углов комнаты и слегка приоткрывшейся двери, откуда доносились какие-то голоса. Сам малыш находился под куполом, но даже и под ним ощутил что это – совсем другое место; не то, где он появился впервые. Едва родившись, кроха чуть не потерял жизнь – сознание покинуло его, пульс стал реже биться, и тогда уркмантурские врачи решили экстренно отправить новорожденного в областную, – Ашкентскую больницу, где условия и врачи были лучше.
Дверь в палату открыли, и, как-то не соответствуя той атмосфере порядка и ухоженности, присущей современной Ашкентской больнице, заскрипели шарниры, на которых она держалась.
– Надо смазать или поменять навесы! – заметил главный врач, вошедший в палату с обходом.
– Я прослежу, чтобы это исправили, – ответил вошедший следом дежурный врач.
– Так, и кто у нас тут?
– Этого ребёнка нам доставили с Уркмантура. Патология в лёгких: врожденная диафрагмальная грыжа, – ответил дежурный врач, подходя к столу, где под куполом лежал малыш.
«Что это вы на меня так глазеете?» – подумал малыш, увидев зачем-то склонившихся над ним дяденек, загородивших свет.
– Что скажете – нужно оперировать?…
– Пока ребёнок очень слаб: его поддерживает только аппарат. Но если его состояние улучшится, что вполне может произойти, тогда операция возможна.
– Анализы повторно.
– Возьмём.
– Посмотрим, есть ли смысл медлить…
– Понятно.
В этот момент в палате что-то запищало.
«Эй, дяденьки, вы куда!» – огорчился малыш.
– Сестра!
– Я здесь! – Вбежала в палату медсестра, ожидавшая за дверью.
– Быстрее! Каталку!
– Бегу!
– И пусть операционную готовят! У нас тут тяжёлый случай… – последние слова главврач выговорил с тяжёлым вздохом.
«Что это они?» – не понимал малыш, лишь краем глаза видя суету у соседнего стола, где были аналогичный купол и аппаратура, когда крохотный младенец воспарил над куполом.
«Ой, кто это?» – от лёгкого испуга новорожденный округлил глаза. «Девочка… А откуда я знаю, что бывают девочки?!»
Невероятно любопытный малыш потянул головку чтобы посмотреть, что находится в районе его собственных ступней:
«Точно, девочка!»
«Полетели вместе!»
«Да я как-то высоты побаиваюсь… Может, не надо?… Здесь спокойнее».
«Ничего, привыкнешь, полетели!»
В палату быстро закатили каталку, а за ней вошло ещё несколько человек в таких же белых халатах, как и предыдущие. Люди переложили в неё младенца, подхватили аппаратуру, и выкатили каталку из палаты. Дверь закрылась.
– Может, тебе надо с ними?…
– Нам вдвоём будет интереснее! – не унималась девочка.
– Давай в следующий раз!
– Ну, как хочешь… А двери больше скрипеть не будут! – произнесла крохотуля. Подлетев к навесам, она провела по ним рукой, и исчезла в стене.
А малыш остался один на один со своими мыслями и впечатлениями о первом дне, проведенном в Ашкентской больнице. Веки его сомкнулись, унося в сладкий детский сон. И пока он спал, глубокой ночью, его тихо забрали в операционную.
Операция прошла успешно: выпятившиеся в грудную клетку органы вправили на место, сделали пластику диафрагмы, – патология была исправлена, и теперь жизни малыша с этой стороны уже ничего не угрожало.
Был яркий солнечный день, когда, после пятимесячного пребывания в больнице, наконец-то полностью выздоровевшего малыша забрали. Белые стены Ашкентских зданий и сухой серый асфальт лишь прибавили торжественности моменту. И вдруг с неба повалили малюсенькие снежинки, – точно так, как летом каплет сквозь лучи солнца дождик. Снежинки падали на асфальт и одежду людей; едва коснувшись, они таяли.
– Последний снег уходящей зимы, – сказал один из прохожих, посмотрев на небо.
Родители ещё крепче укутали малыша, быстро спускаясь по лесенкам парадного входа больницы; с пересадкой добрались на автобусе до вокзала, где и сели на электричку, шедшую через Уркмантур.
Они вернулись в родной посёлок посреди пустыни, и жизнь их пошла своими неспешными шагами. Время шло, и малыш подрастал. Данное ему при рождении имя было: Прокл; быть может, немного необычное и даже странное… Ну, да что поделать – таков оказался его удел.
* * *
Детсады в Уркмантуре были. В один из них по будням и отдавали подросшего на несколько годочков Прокла, а вечером забирали обратно. Сами же родители были заняты каждый своим: отец бурил скважины в песках пустыни в поисках воды; мать же работала на фильтровальной фабрике, где и определяли дальнейшее предназначение той самой драгоценной жидкости. Фабрика пускала воду по городскому водоканалу, а также на технические нужды двух заводов, что имелись в Уркмантуре, – по добыче золота и по производству стекла. А ещё эта фильтровальная фабрика выпускала сладкую газированную шипучку в стеклянных бутылочках, так нравившуюся Проклу. Когда он пил её, исходящий из напитка газ щекотал полость носа, уходя дальше, под лобную кость, и это приводило его в состояние, близкое к эйфории. В садике этим напитком угощали раз в день.
«Как вкусно! Только мало…» – подумал Прокл, допивая последний глоток шипучки.
– Так бы и пила газировку весь день! – произнесла девочка, стоявшая за спиной Прокла – она была из одной группы с ним.
– Когда вырастем, пойдём вместе работать на фильтровальную фабрику? – предложил Прокл обернувшись, и заворожено уставившись на белокурого синеглазого ангелочка.
– Да, вот тогда мы точно будем весь день пить газировку… Но не с тобой, – мы уже с Васильком договорились, что будем работать там главными начальниками! – ответила синеглазка.
– Василёк! Василёк!
– Кто-то меня зовет? – Крупный и упитанный мальчишка, с довольно увесистыми кулачками для детсадовского ребёнка, появился рядом с ними.
– Я просто разговаривал со Светиком… – немного заикаясь, ответил Прокл.
– Ты пиявка. Сморчок! – произнёс Василёк, шагнув к Проклу и толкнув его, отчего тот упал на песок. – Разговаривал он! Теперь болтай тут с кем хочешь, понял?!
– Понял!
– Пошли, Светик, лучше на качелях покатаемся! Что здесь интересного?
– Ничего! Тут и нет никого… Качели – это клёво! Побежали! – ответила синеглазка, радостно помчавшись к качелям; неуклюже передвигая ногами, Василёк потопал за ней. Там они быстро упросили качавшегося ребёнка, и заняли его место.
– Да, наверное не получится работать на фильтровальной фабрике вместе со Светиком, – сидя на песке с пустым стаканчиком в руке, рассудил Прокл, рассматривая игровую площадку детсада, на которой находилась их группа.
– Детишки, всем собраться! Идём обедать! – прокричала воспитательница, появившись на площадке.
Детвора сбежалась в кучу и, взявшись парами за ручки, последовала в столовую детсада. Сегодня давали фасолевый суп с гренками, – объедение, на второе было пюре с котлетой, и сладенький компот на третье. Славно отобедав, детишки отправились на тихий час. Ложась в свою кроватку, Прокл уже и не вспоминал о неприятном инциденте на игровой площадке; он уходил, уплывал в страну грёз, ярких и красочных детских снов.
Первое детство, куда ты бежишь?… Когда ещё ты только научился ходить и говорить, всё еще вокруг так красочно и ярко… И даже серый Уркмантур, старенькие его дома, некрасивые заводы, обнесённые высоченными заборами с колючей проволокой и – хозяйка пустыня, куда не глянь, – все это совсем другое в глазах ребёнка, яркое дополнение к волшебной стране, в которой он живёт. Но впереди перемены в волшебной стране: она, если очень сильно захотеть, может быть там же, где и ты. Куда бы ни поехал, и где бы ни находился.
Стук колёс поезда ритмично отбивал чечётку. А за окнами мелькали густые леса, поляны, болота, озёра, реки и горы; незнакомые города, деревни и станции…
– Прокл, вставай! Пора обедать, – разбудила мать, доставая из пакета копчёную колбасу, овощи и хлеб, а потом и ещё что-то; отец тем временем принёс горячий чай в граненых стаканах, с подстаканниками, какие встречаются в поездах.
Проснувшись, Прокл слез со второй полки плацкартного вагона и, перебравшись на нижнюю, уселся у окна.
– Мы уже в горных краях. Здесь много леса, и нет пустынь, – произнёс отец.
Прокл уставился в окно; он вспомнил Уркмантур, где прошло его детсадовское детство. Теперь он уже совсем большой, пора идти в первый класс, – и эти перемены ждали его в совершенно других краях. Родители решили переехать из жаркого пустынного Уркмантура в далёкие горные края: в Горноград, где ландшафт был совсем другим, где была настоящая зима, – с морозами, сугробами и ёлками.
Поев колбасы с овощами и хлебом, запив сладким чаем с печеньем, Прокл прихватил с собой яблоко, и снова забрался на верхнею полку. Лёжа на животе, он с хрустом стал его поедать, наблюдая, как меняется мир за окном вагона.
Горноград
Первое сентября, школьная пора, – ряды разноцветных цветов и детские лица, не вполне понимающие всю торжественность момента, но уже осознающие грядущие изменения, которые уготовила им жизнь. В глазах искра, радость, страх – всё вперемешку. Как будто в одно мгновение исчезло беззаботное детство, а впереди школа, знания, учебники, учителя, уроки, классная доска, чтение, правописание, школьная форма, указка, пенал, ручка, карандаш, линейка и ещё то многое, что до этого было знакомо так мало. Ну а после перемена, за ней другая, а потом последний урок и – домой; а ещё: выходные и двор, куда ты выходишь гулять, новые друзья и – вот оно детство. Никуда не делось, лишь обогатилось школой.
Школа Прокла находилась на небольшой горе, а гора эта была вблизи городского пруда. Часть окон школы выходила на сам пруд, – вода в нём была чистейшая, и по нему, от одного берега к другому, ходил речной трамвайчик, а ещё катались на лодках и катамаранах. Посередине пруда был небольшой островок, и на нём рос маленький лесок с забавными деревцами, несвойственно для осенней поры усыпанными распустившимися цветками. Прокл любил те уроки, что проходили в классах с выходящими на пруд окнами. Он сидел на заднем ряду, прямо у окна. Сам урок проходил мимо ушей, зато островок и речной трамвайчик были в его мыслях. Он представлял себе, как играет на острове, лазит по деревьям, дожидается у берега прихода трамвайчика и садится на него, плывёт по пруду, а потом обратно на островок. Эти фантазии быстро разлетались, прерываясь очередным звонком на перемену.
После учебного дня Прокл шёл домой вместе с одноклассниками, живущими с ним в одном дворе. Его дом находился далеко от пруда, ближе к центру Горнограда, так что путь его совсем не проходил мимо водоёма, находившегося в черте города. Придя домой Прокл обедал, и потом выходил во двор. Там он ещё мало кого знал, но стоило дождаться хотя бы одного из одноклассников, как начинались игры; случались и знакомства с другими детьми во дворе. Так пролетела осень, и наступила зима. Все оставалось по прежнему: школа, двор… Вот, только, видневшийся из школьных окон пруд заледенел, и покрылся снегом; по нему уже не ходил речной трамвайчик, не катались на лодках и катамаранах, а островок стал лишь еле заметной снежной горкой.
Зима, холодная и снежная, прошла в валенках, в толстом зимнем пальтишке и шапке ушанке; не то, что в Уркмантуре, – там такое одеяние было бы экзотикой. Была и новогодняя ёлка, как в школе, так и дома, а также куча сластей и мандаринов. Потом – живительная весна со звонкой капелью, журчанием ручейков, щебетом прибывших с зимовки птиц. А за ней и зелёное лето, последний урок и – на каникулы, ура!
Прокл вприпрыжку бежал домой, размахивая портфелем. Был солнечный и тёплый день. Сегодня они договорились с друзьями, что пойдут на пруд. Поэтому Прокл спешил; забежав домой, он быстро поглотил все, что было на обед, переоделся и выбежал во двор.
Он был первым, остальных ещё не было; мальчик уселся на качели, с нетерпением оглядываясь по сторонам: так где же приятели, обещавшие поход на пруд?… Наконец они появились: Лёха, Саня по кличке Мятый, – из-за фамилии, и Андрей-Ходуля; а Ходуля потому, что его походка в действительности напоминала ход на больших цирковых ходулях. Впрочем, как и его рост – мальчик был на голову выше своих товарищей.
– Привет Прокл!
– Здорово Мятый, Лёха!
– Привет!
– Ну, что пойдём?
– А куда?
– На пруд конечно!
– Понятно и так, Мятый. На какое место?
– Пошли на Бабьи Титьки.
– Какие-какие титьки?
– Увидишь, Прокл. Так там одно место называется.
– Да пошли уже!
И дружная четвёртка отправился в путь. Всю дорогу они рассказывали друг другу байки, шутили и смеялись, радовались наконец-то начавшимся каникулам. Показывали Проклу город и те места в нём, где он ещё не бывал.
И вот потянуло свежим воздухом – пруд был уже рядом. Впереди болотце, с болотной травой и каштанами, а прямо по нему протоптана тропинка, кое-где местами, где особенно сыро, обложенная досками. Друзья резво вышли на тропинку и, преодолев болотце и небольшой лесок из кустарников и деревьев за ним, вышли на полянку прямо вблизи водоёма.
– Вот тебе и Бабьи Титьки! – чуть не хором сказали друзья Проклу.
– Вот видишь эти два холмика, они и есть…
– Похоже.
Действительно, здесь вдоль берега стояли два практически одинаковых холмика, уходя в воду лишь краешком. Сильно бросающимся отличием было то, что верхушка одного холмика была с затоптанной залысиной, без растительности, другая же была полностью покрыта травой.
– Ну, и как вода?
– Ещё холодная!
– Сейчас посмотрим… Раков ловить пойдёт, по колено зайти можно!
Прокл подошёл к воде и посмотрел на друзей, которые, закутав штанины до колен, стояли в воде.
– Прокл, заходи! Научим раков ловить!
– Сейчас!
Ещё раз осмотрев всю водную гладь пруда, он не нашёл там ничего, что так восхищало его со школьных окон. Был остров, и, как оказалось, не один; но оба они были пусты, и лишь на одном красовалась пара маленьких кустарников. А где речной трамвайчик? Его в помине нет… А катамараны, лодки? Всего одна какая-то, да и то – скорее всего, на ней кто-то рыбачит.
– А речной трамвайчик, он ещё не ходит?
– Что?
– Трамвайчик!
– Куда ходит? – удивились друзья.
– Да здесь, прямо по пруду?!
– Ты что, с дуба рухнул?
– Ребята, да над ним подшутил кто-то!
– Точно!
– Да у нас в городе вообще трамваев нет!
– Тем более тех, что по воде ходят!
Тут стоящая в воде троица засмеялась хором. Прокл ощутил глупое смущение и покраснел. Больше никаких вопросов; пока – это уж точно.
– Трамваи я видел и катался на них, когда мы ездили в большой город. Но и там они ходили по земле, по рельсам!
– Я тоже видел! А что тебе ещё сказали, Прокл?
– Да ничего. Вон, лодки-то хотя бы плавают!
– Лодки-то конечно.
– А скоро и на катамаранах плавать будут.
– На катамаранах? – произнёс Прокл. – Хоть это мне не показалось…
– Ну, хватит уже о лодках!
– Давай раков ловить.
– Прокл, снимай штиблеты, закатывай штаны и в воду!
– Хорошо, парни!
Прокл быстро стянул обувку, закатал штаны, и по примеру товарищей зашёл в воду.
– У-ух, холодно!
– Ничего, привыкнешь.
– Теперь смотри.
– Смотрю.
– Да не так! Нагнись как я. Смотри – вода прозрачная.
– Вижу.
– И что видишь?
– Да ничего.
– Камни видишь?
– Да.
– Вот под ними и надо смотреть.
– Как?
– Потихоньку.
– Прокл, ты осторожно камень приподними…
– Приподнял.
– И что?
– Пусто!
– Ищи другой.
– Ай, что это там!
– Где? – спросил Ходуля, подойдя к Проклу. – А-а, рак. Сейчас я его!
Нагнувшись, Ходуля достал из воды рака, схватив его за панцирь. Рак извивался хвостом, щупальцами, усами, и всё норовил ущипнуть руку Ходули клешнями.
– А вот и первая добыча!
– Ты раков-то видал?
– Не-а, первый раз. А что мы будем с ним делать?
– Кушать.
– Еще нескольких поймаем, и пожарим на костре, – ответил Ходуля. Махнув рукой, он закинул рака на берег, подальше от воды. – Потом найдём, никуда не денется.
Охота на раков продолжалась. Через полчаса и на счету Прокла был один рак, пойманный собственными руками. Рак изловчился больно ущипнуть руку мальчика, но Прокл всё же удержал его и выкинул на берег. Всё дело было в особенности хвата за панцирь, – этот урок Прокл усвоил. Тем временем Лёха, Ходуля и Мятый успели выкинуть на берег с пяток раков каждый, а то и больше.
– Может, хватит?
– Давай костёр разводить.
– Пора.
Выйдя на сушу, все занялись поисками дров. Дрова нашлись, да и спички тоже. Попытки с двадцать первой костёр всё же разгорелся – опыта в таких делах у юнцов было ещё маловато.
– Ну, наконец-то!
– Да спички просто сырые, и дрова тоже!
– Горит… Раков-то собрать надо.
– Пошли Прокл, соберём! – предложил Лёха.
– Пошли.
Найдя их на полянке, хватая сразу парами, они сносили тех ближе к костру в одну кучу. Раки были еле живые и никуда не расползались. Костёр тем временем хорошенько разгорелся, и дрова перестали добавлять. Через некоторое время раки уже лежали на раскалённых углях, постепенно краснея.
– Доставай, Мятый!
Мятый выталкивал готовых раков из костра палкой. Дав немного поостыть, ребята брали их в руки, вырывая у них съедобные хвосты и клещи.
– Бери, Прокл!
– Ничего сложного нет. Делай, как мы.
Прокл взял рака, и проделал с ним то же, что и ребята. Наконец очистив часть хвоста от оболочки, он вкусил белого мясца.
– Вкусно!
Такого Проклу есть ещё не доводилось.
– Ещё бы!
– Зря мы тут, что ли, мокли!
Закончив трапезу, ребята стали собираться. В костре уже тлели последние угольки, в небе запорхали ночные мотыльки, хотя до ночи ещё было далеко; солнце опустилось, и грело уже не так тепло, как днём.
– Идём, что ли, по домам?…
– Кушать так охота, – добавил Андрей.
– Да уж, это сколько надо раков съесть, чтобы наесться! Особенно тебе, Ходуля.
– Много. Пошли, завтра во дворе встретимся!
– Пошли.
И все направились обратно в город, по домам. Прогулкой и ловлей раков мальчишки нагуляли хороший аппетит, а та горсть крохотного рачьего мяса, что они съели, лишь раззадорила желудок. Дойдя до своего двора ребята быстро распрощались, добравшись до дома пропахнувшими костром и ужасно голодными.
С привычкою мечтать
Лето пролетело; большинство дней Прокл провёл с друзьями у пруда. Они ловили раков, купались, а если везло, и вблизи оказывался свободный понтон, то плавали на нём, отталкиваясь от дна длинными шестами, и часто удирая от шпаны, которая, при виде сопливого экипажа, так и норовила забрать судно или пойманных ими раков. В эти моменты адреналин зашкаливал: это были настоящие, рискованные погони. Часто шпана была сама на понтоне, и тогда это и вовсе напоминало пиратский абордаж, – если, конечно, им удавалось нагнать Прокла и его друзей. Были случаи, когда уносить ноги от захватчиков приходилось по суше.
В тех же неприятных случаях когда их всё-таки ловили, мальчишки получали подзатыльники и весомые удары коленом чуть пониже спины, а также лишались всех раков, если таковые имелись.
– Да вы что, пацаны! Мой брат Сачок недавно вернулся, слыхали наверное?… Возьмите раков, забирайте! Не бейте только меня! – так обычно выходил из положения Мятый.
– А я – с ним! Пожалуйста, не бейте, я о вас знаю! Слышал, вы сильная банда, – раки ваши! – как всегда извивался Лёха.
А вот Прокл и Ходуля так не умели, да и брата Сачка у них не было. Уж больно глупо-наивно-простые они были, поэтому им больше всех и доставалось. Но даже такие деньки не так уж сильно портили картину весёлых, интересных, забавных, впечатляющих, захватывающих, познавательных летних каникул. За это лето Прокл повзрослел, познал дружбу, узнал про всякие плохие штучки в человеке, чем непременно наделён последний. Штучки – это корысть, зависть, предательство, обман и всё то, сталкиваясь с чем в других, человек взрослеет, и с пониманием того, что это есть, и от этого никуда не деться, он живет.
За этим постепенным взрослением Прокл очень сдружился с Андреем-Ходулей. Может, потому что он был таким же простаком как и Прокл, а может, всё дело в этих самых штучках, – кто его разберёт…
– Поехали!
– Далеко?
– Садись на багажник! – вместо ответа сказал Ходуля.
И они мчались по городу: Прокл на багажнике, – раз своего велосипеда нет, а Ходуля за рулём. Они, словно путешественники, добирались до отдалённых и незнакомых мест этого небольшого городка, вновь открывая и изучая их. Так и прошли последние недели летних каникул. Дальше Прокл с Ходулей уже редко виделись, так как во время учёбы Ходуля практически не выходил во двор.
И вот – осенняя и школьная пора. А там и зима; уроки и домашние задания. Научившийся наконец-то хорошо читать Прокл тут же пристрастился к книжкам, и был записан в библиотеку.
Всё реже выходя во двор, он стремился в библиотеку; брал книгу, за ней другую, он был поглощён новой страстью. Ведь там – неведомые миры, герои, приключения. И всё это так захватывало Прокла когда он читал, что, будь то сказка, быль, приключения, фантастика, детектив, – он всегда себя ощущал центром происходящего, воплощаясь в действующем персонаже. Отрываясь от чтения, в первые минуты мальчик путал вымышленный мир с реальным: мог попросту забыть своё настоящее имя, присвоив имя героя, и созерцать не маленькую комнатушку, где он только что читал, а, к примеру, таинственный замок средневековья. И лишь потом постепенно приходил в себя.
– Ого! Замок Нон-барона…
– Прокл, иди ужинать, – прокричала из кухни мать.
– Да графиня… Тьфу! Да, мама!
Он шёл, торопливо поглощал свой ужин. А последние минуты перед сном вновь был с книжкой, уносясь в невероятные приключения, события, баталии. Борьба добра и зла, – в книгах было так чётко определено где первое и где второе… А в реальной жизни, – где оно, различие?… Отрываясь от чтения, Прокл задумывался над этим вопросом. Где та явная грань отличия плохого от хорошего? Её нет, или так просто не увидишь; она – внутри каждого из нас. А то, что внутри нас, может ли оно быть правильным?… Путаясь в этих вопросах, Прокл совсем сбивался с толку. Мечты же – они так просты, в них нет предела, нет границ, там ты можешь всё; за них нет никакой ответственности, и это так удивительно… Как отказаться от такого!
– Парня со двора сегодня хоронили, – с кухни тихо донеслись слова отца, недавно вернувшегося с работы. Прокл уже находился в своей комнате, в постели.
– Кого? – спросила мать.
– Того долговязого, что всё с нашим на велике катался.
– Ходуля, что ли? Андрей, вроде…
– Да, его.
– Как, что случилось? Вот вроде только…
– Бабки у подъезда шептали, что рак у него обнаружили. Начались осложнения, его увезли в больницу. Там он и умер, от рака. Врачи и сделать ничего не смогли.
– Вот беда-то какая у людей…
«Какие такие раки?» – подумал Прокл, не поняв всего смысла произнесенного. «Что он их, зимой, что ли, ловил? Пацаны говорили, их можно только летом ловить, а зимой они спят… В больнице-то как эти раки оказались? Ничего не понятно… Ну, да завтра всё сам узнаю», – решил про себя мальчик.
Зима прошла. Ещё много книжек прочитал Прокл за это время, и заимел ещё большую привычку – мечтать. А про Ходулю он так и не разобрался, что с ним и как он. А может, и не хотел, попросту выдумав для себя, что тот просто уехал, как однажды они с Уркмантура. Может, скоро и обратно приедет; и они будут вновь рассекать на велике, а летом вместе ловить раков, а не таскать их зачем-то по больницам… Но Ходуля так и не приехал.
Наступило ещё одно лето, каникулы, пруд, раки, – всё это, но уже без своего длинного друга. И мальчик ощущал это всем своим существом. Больше не было такого понимания и доверия ни в ком: ни в Мятом или Лёхе, ни в остальной детворе, с которой он играл. Так и пролетели летние каникулы, и Прокл уже смирился с мыслью, что, скорее всего, больше он Ходулю не увидит. Наступила осень, зима. А потом весна и лето, и снова зима; а там – и ещё пара школьных лет.
«Пиратики, пиратики
летели на воздушном шарике.
Кинжалы и мечи
остры, как и все их клинки»
Сочинил однажды Прокл, вдохновлённый очередной книжкой. Для стихов он завёл специальную тетрадку, и это четверостишие было его первым произведением, продолжение которого обязательно должно было последовать. Но, как он ни мучился, рифм и слов для продолжения путешествия воздушных пиратов так и не нашёл. Впрочем, мальчик и сам не понимал – откуда у него на языке завертелись пиратики на воздушном шарике, и что они будут делать дальше.
Тогда он задумал от стихов сразу перейти к написанию прозы: приключенческого романа «Космический найдёныш», – так он решил назвать его. Может, там и вылезут эти самые пираты на воздушном шаре; тогда уже там он и решит, что с ними дальше делать. «Звездолёт обрушился на чужую и неизведанную планету, и останки разнесло по большой степи. Длинноногие инопланетные существа обнаружили ещё живого мальчика – единственного, кому посчастливилось выжить…» – так начал Прокл свой роман; а дальше длинноногие приютили и вырастили этого мальчика, и найденыш научился бегать со скоростью ветра. И вот, по всей задумке, где-то уже должны были появиться те самые пираты, но всё не появились…
– Пиратики, пиратики, на воздушном шарике! Ха-ха-ха! – как гром среди ясного неба прозвенело в ушах Прокла во время перемены. Тетрадку, где был написан стишок про пиратов, и сразу следом «Космический найдёныш», он всегда хранил в портфеле, но никогда не доставал в классе. Тем более, что она резко отличалась от школьных тетрадок – вся обложка была разрисована змеями, чудищами и уродцами, которых так любил придумывать Прокл. Видимо по ошибке, вместо тетрадки по математики, он кинул на парту эту, а сам поспешил в другой угол класса, где одноклассник хвастался коллекцией марок.
– Пиратики-пиратики! – ещё раз ударили по уху выкрики любопытного насмешника.
В момент покраснев и разозлившись, Прокл кинулся к насмешнику:
– Отдай, чертила! Не твоё!!
Но это не остановило наглеца: носясь по рядам и прячась за спины одноклассников, которые то и дело задерживали Прокла, он продолжал читать, щедро добавляя от себя и смеша всех интонацией:
– Папа, папочка, когда мы прилетим на планету? А там и правда есть океан? Зря я удочки из дома не прихватил. Вот бы рыбы наловил, со спиннингом! Когда потом обратно прилетели бы, вот мамка нажарила б! Ха-ха-ха! – И весь класс вторил нахаленку.
– Отдай тетрадь, а то всю рожу раскрошу!
– Тэкс, тут чевой-то про существа… А-а, вот! Длинноногий, понимаешь, инопланетянин… ка-ак взбзднет!
Наконец добравшись до шутника, Прокл выхватил тетрадь, попытавшись другой рукой ударить обидчика. Но тот увернулся, быстро перескочив на другой ряд.
– Да там и читать-то больше нечего! Успокойся!
– Да пошёл ты! Козёл! – выкрикнул Прокл. До боли сжав тетрадь в кулаке, он пулей вылетел из класса. Разъярённый, ворвался в школьный туалет, разрывая бедную тетрадь на части. Мелкие обрывки он покидал в унитаз, и стал терзать большие куски, превращая их в жалкое крошево, и также бросая следом. Разорвав и кинув в унитаз последнее, Прокл дёрнул за верёвку, и смыл бумажный сор в канализацию.
– Тварь! Твари!! – злобно шипел Прокл, ударяя об стену совсем ещё детскими кулачками.
Потом, помыв руки как после чего-то грязного и успокоившись, он вышел из туалета. Настроившись на продолжение насмешек, он покорно направился к классу. Но не успел и дойти, как обнаружил, что всё обошлось – последний урок отменили из-за отсутствия учителя. Мальчик увидел, как одноклассники покидают класс, шумно благодаря отсутствующего педагога за неожиданно раннее окончание учебного дня.
Последней вышла красавица Нэля, – первая девчонка в классе, о дружбе с которой мечтали все её одноклассники мужского пола, да и сам Прокл исключением не был. Она шла рядом с тем шутником, который читал секретную тетрадку Прокла. Шутник болтал о чём-то, размахивал руками, и явно приводил Нэлю в восторг – та смеялась звонко, и так божественно приятно для мальчишеского слуха… Но на этот раз её смех жгуче резанул Прокла. Она обернулась, словно почувствовав его боль, и посмотрела на него как-то ехидно, – так показалось мальчику; улыбнулась, отвернулась, и продолжила свой путь, в очередной раз звонко засмеявшись на реплики своего попутчика. Это было для Прокла ударом молнии. Он встал как вкопанный, сердце заколотилось, кулаки сжались от непонятной обиды, отчаяния и злобы. Простояв ещё так с пару минут и несколько успокоившись, он добрался до раздевалки, накинул пальто, и за плечи школьный рюкзак, и побрёл домой, дав себе слово никогда больше не сочинять всякие глупости на бумаге.
Долг чести
Прошли школьные годы. Прокл повзрослел, и в его жизни наступил тот самый момент, когда пора отправляться в места, где все ходят в одинаковой форме, с песней и в строю; туда, где в повседневности присутствуют все прочие атрибуты армейской жизни. Да – стране нужны солдаты.
Ранним майским утром Прокл проснулся от дребезжания будильника.
– Что, уже? – Казалось, вот только что уснул после своих проводов в армию, а он уже затрезвонил, этот чёртов будильник…
Быстро одевшись, и стараясь никого в квартире не разбудить, Прокл добрался до кухни, и утолил жажду после вчерашней попойки рассолом из трёхлитровой банки с огурцами. Закинув старый, потёртый рюкзак за плечи, – в нём ему уже было приготовлено в дорогу, он вышел на улицу и направился к вокзалу, где, в ожидании призывников, уже стоял состав. Освежающий майский воздух ударил в ноздри, выветривая остатки похмелья и наполняя лёгкие воздухом последней гражданской свободы.
– Вот и ещё один счастливчик! – сказал человек в военной форме.
– Что?
– Имя, фамилия? – спросил военный.
– Прокл, Мечтающий.
– Хорошо, есть такой. Проходи в вагон, сынок, – посмотрев в свой список, ответил военный. – С собой спиртное, наркотики?…
– Нет.
– Это мы ещё обязательно проверим… Проходи. Так, а это кто у нас? Кто такой, фамилия? – продолжил военный своё обращение, но уже не к Проклу, а к парню, которого буквально тащили к составу на руках его товарищи. Видать, на проводах он хорошенько перебрал.
– Синий я, Иван Синий! – пробухтел неловкими губами новоиспечённый призывник.
– Есть такой, заходи! Как там тебя?… – обратился военный ко всё ещё находящемуся в тамбуре Проклу.
– Прокл.
– А-а, точно. Вот ты и бери за ручки своего будущего сослуживца, и – в вагон!
– А мы?…
– А что вы?
– Давайте мы своего друга в вагон и проведём! И попрощаемся заодно.
– Вот здесь и прощайтесь. Ну, а коли тоже в армию хотите, то милости просим в наш вагон!
– Нет уж! Спасибо, товарищ генерал, мы уж как-нибудь здесь, на гражданке!
– Во-первых, майор. Ну, а во-вторых, до встречи! – ответил военный, поднимаясь в вагон за Мечтающим и Синим.
Вскоре зашипели струйки воздуха, весь состав сдвинулся, ударяясь буферами о друг друга, и поезд тронулся. Провожающие галдели и махали руками, догоняя окна, за которыми находились их родные. Слёзы матерей, напутствия отцов и друзей, обещания любимых девчонок верно дожидаться весь срок службы – всё как и положено в таких случаях, но Проклу уже было всё равно: забравшись на вторую полку плацкартного вагона, он быстро уснул под умиротворяющий стук колёс о рельсы.
* * *
– Подъём! – оглушающим воплем пронеслось в сознании, – как суровый приговор, начало другой жизни. Быстро соскочив с кровати, Прокл стал быстро напяливать на себя военную форму.
– Быстрее салаги! Ещё десять секунд, и я должен всех наблюдать в строю! – ударил по ушам громкий бас сержанта, шагающего неторопливыми, мерными шагами по проходу меж кроватей; руки его были небрежно засунуты под ремень, который пребывал в незатянутом положении, и посему находился куда ниже, чем было положено по уставу.
«Салаги» в торопливом угаре стали выбегать в строй, на ходу поправляя форму, застёгивая пуговицы, и засовывая кончики кое-как намотанных портянок в сапоги.
– А ну-ка, стадо мастодонтов… Смир-рна!
Руки по швам и вытянув подбородки, рота новобранцев выполнила команду строгого сержанта, с грустью вспоминая мамину стряпню, девчонок, вино и свободный воздух гражданки, – здесь даже дышалось как-то по-иному.
– Рота! Вспышка с тыла! – прокричал другой сержант, вошедший в расположение.
Как стояла, рота упала на пол, укрыв затылки руками.
– Очень медленно! Рота! Встать! Вспышка с тыла! – скомандовал заново первый сержант. И, для лучшего усвоения плохо пройденного материала: – Рота! Встать! Вспышка с фронта!
Урок торопливости, столь нужный в армии, усваивали ещё с десяток раз, а в промежутках особо нерадивым ученикам досталось пара лёгких тумаков, что, впрочем, даже помогло им в обучении. Потом сержанты провели инструктаж на тему: военная форма, как носят и в каком виде она должна пребывать; отсутствие щетины на лице, окантовку волос сзади, белоснежную подшиву на воротничке: всё это тоже было проверенно сержантами. А после – утренняя пробежка, с натиранием мозолей на непривычных ступнях молодых бойцов о грубую юфть новеньких армейских сапог.
– Рота стой! – скомандовал сержант.
Толпа молодых бойцов остановилась в три ряда, тяжело дыша после изнурительной пробежки, и уставилась благодарными глазами на своего неутомимого сержанта, который после бега даже не покраснел, и уж точно не покрылся потом, как остальные.
– Пять минут перекур, потом в роту – умыться перед завтраком. Разойтись! – продолжил сержант.
Бойцы разошлись, в основной своей массе двинув в курилку. Прокл подошёл к деревьям, что росли вдоль дороги между казармами и плацем, и встал там, рассматривая одну из рот, чеканно марширующую по плацу.
– Ты кто?
– Прокл.
– Ты кто?!
– Рядовой Прокл, солдат! – не зная уже, что и отвечать на вопрос деловито подошедшего к нему старослужащего, отрапортовал Прокл.
– Кто ты?…
– Человек! – выкрикнул Прокл, и подумал: «Чего тебе надо, рыжий, мерзкий шкет?…»
– Запах ты мерзящий, а не человек! Понял?! – пояснил рыжий старослужащий.
Прокл промолчал в ответ.
– Закурить есть? – продолжил Рыжик.
– Нет. Не курю, – ответил Прокл.
– Ну, ты совсем наглый! Ещё и не курит… Боксёр, что ли?…
– Нет.
– Стреляйся тогда, рыба бескостная! Молись, чтоб не в мою роту попал, а не то – кирдык тебе пришёл. Понял?! – Одновременно с последним словом Рыжик взмахнул ногой, намереваясь наподдать Проклу по пятой точке, но тот умудрился подставить руку, и сапог лишь проскользил по кисти. Удар получился несильным, и боли практически не было, но дискомфорт в душе остался.
– Стреляйся, дух! – напоследок многозначительно предложил Рыжик. Отстав от Прокла, он побрёл к своей казарме.
Бывшие в курилке бойцы наблюдали за всем, делая выводы для себя и размышляя: а как бы поступил в такой ситуации каждый из них. Громогласно рассуждая, они покидали курилку, направляясь в казарму.
– Надо было ему рожу разбить, к чёртовой матери!
– А я бы его просто послал!
– У тебя же были сигареты, нам вчера по пачке выдавали, – подойдя, сказал Проклу Иван Синий.
– Но я же – не курю, – ответил Прокл. Достав пачку, он протянул её Синему. – Бери, тебе нужнее!
– Спасибо друг! А то, что там кто-то кому-то набил бы – это всё работа на публику… Не бери в голову!
– А я и не беру! – ухмыльнулся Прокл.
– Пошли быстрее, а то и умыться перед столовой не успеем…
– Ага.
Пропустив вперёд Синего, Прокл посмотрел в сторону дальних казарм. Там Рыжик уже подошёл к своему бараку. Перед дверью стоял здоровенный детина, – скорее всего, тоже старослужащий, он встретил Рыжика затрещиной. В ответ тот шустренько достал пачку сигарет из внутреннего кармана, и вручил её детине. В благодарность тот загнал Рыжика в казарму пинком.
«Такие вот дела, – подумал Прокл. – В армии одна и самая главная истина: каждый желает напрячь другого, и никуда от этого не деться. А может, и не только в армии…»
– Рота! Строится!
– Рота! Шагом марш!
– Рота! Окончить приём пищи! Встать!
– Рота! Строится! Шагом марш! Песню за-апе-евай!
И потом ещё много-много раз «рота строится», «рота отбой», «подъём», «рота, вспышка с тыла», «с фронта», «упали-отжались», «бегом марш», «гусиным шагом пошли», «на турниках повисли», «подтянулись», «на брусья перешли», «делай раз, делай два», и – долгожданный отбой. Так и пролетела учебка молодого бойца перед присягой, до которой теперь оставалась лишь одна ночь.
– Прокл, ты спишь? – спросил Синий.
– Эй, запахи бесплотные! Ещё один шум, и вся рота мне всю ночь рептилий на кроватях сушить будет! – прогнусил в ответ полусонным голосом сержант. – Отбой была команда!
– Что надо? – немного погодя ответил шёпотом Прокл.
– Тебя в какую часть приписали?
– В сорок девятую.
– Меня тоже!
– Ну и хорошо, давай спать, – желая спать и уже зевая, предложил Прокл; да и кроме того, опасаясь, что из-за них всем грозит сушка рептилий – одно из тяжёлых физических упражнений, некогда придуманное пытливым солдатским умом. Заключается оно в том, что солдат, вытянув всё тело над кроватью, опирается на обода кровати руками с одной стороны, и ногами – с другой; так и висят до тех пор, пока сержант не отменяет сушку, или совсем не иссякают силы.
– Сегодня мне один черпак из сорок восьмой сказал, чтоб все, кого направили в сорок девятую часть, стрелялись – там всех душками фигарят! Блин, чего только не скажут!
– Спи! Душками какими-то… – Так и не поняв, о чём это болтает Иван, Прокл ушёл в царство морфея, – в армии путь туда короток, как нигде.
Душка-часть
– Я, Мечтающий Прокл Саннович, торжественно клянусь, и присягаю своей Родине… – чеканил присягу Прокл, отныне – рядовой.
– Встать в строй!
– Есть!
– Я, Васечкин Василий Васильевич, торжественно клянусь…
– Встать в строй!
– Я, Пипкин Пётр Адольфович…
– Встать в строй!
– Я, Синий Иван Борисович, торжественно клянусь…
– Встать в строй!
– Я! Я! Я! – звенело в ушах у Прокла, пока последний из бойцов учебных рот не прочитал присягу, торжественно клянясь в верности Родине.
– В этот торжественный и знаменательный день я поздравляю вас, вы приняли присягу, и теперь вы солдаты и защитники своей Родины! – продолжил генерал, – командир дивизии. Он говорил ещё много, с чувством, толком и расстановкой, пока наконец-то не закончил заготовленную речь, отдав уже принявших присягу бойцов в распоряжение их командирам.
– Рота смирно! Напра-во! В расположение шагом марш! – скомандовал ротный учебной роты Прокла.
Это был тёплый летний день: самые первые деньки лета и последний учебный день. Присяга была принята, и завтра всех должны будут разобрать по местам, где им предстит служить. После присяги не было никаких занятий, строевых, физической зарядки; весь день отдыхали, потом был обед, ужин, и, наконец, отбой.
– Рота подъём! – влетело в сознание как удар об колокол, в котором ты случайно уснул, приводя в чувство и возвращая к действительности. Как стали ненавистны Проклу эти два слова всего за месяц!
Рота строиться! Разойтись! Умываться! Строится! В столовую шагом марш! Рота встать, окончить приём пищи! В расположение шагом марш! Рота строится! Рота! В столовую шагом марш! Рота встать! Обед закончен, пора и в роту…
– Рота строится! – команда последовала, как только рота пришла из столовой. В расположении помимо ротного и командиров взводов, появился ещё один офицер. Это был толстый, очкастый великан в звании лейтенанта.
– Рядовой Синий! – прозвучала команда ротного, держащего в руках список.
– Я! – ответил тот.
– Баклушин! Пипкин! Петров! Сидоров! Мечтающий! Обдолбаев!
– Я! – ответил каждый.
– Выйти из строя!
– Есть!
– Вы отправляетесь для дальнейшего несения военной службы в сорок девятую часть! – пояснил ротный, и продолжил: – И поступаете в расположение лейтенанта Титькина, командира третьей роты сорок девятой части.
Синий с Обдолбаевым ухмыльнулись – их явно позабавила фамилия теперешнего ротного; что, впрочем, он заметил, и сурово нахмурил брови.
– Названным рядовым ровно минута забрать свои вещи из тумбочек, и построится в одну шеренгу перед ротой! – скомандовал Титькин.
Бойцы метнулись к своим тумбочкам, похватали вещи и выстроились, как было приказано. И едва последний из семи встал в строй, Титькин скомандовал:
– Рядовые Синий, Баклушин, Пипкин, Петров, Сидоров, Мечтающий, Обдолбаев! Направо! Из расположения на улицу – шагом марш!
– Удачи, парни! – шепнул Синий оставшимся в роте бойцам.
– Разговорчики прекратить! – обрубил Титькин. И, как только бойцы вышли на улицу, рявкнул: – В два ряда становись, за мной шагом марш!
Пройдя весь плац, бывший самым большим в дивизии, на котором же и состоялась присяга, они дошли до тёмно-серого, унылого четырёхэтажного здания; если бы не окна, что отожествляли это здание с казармой, больше оно напоминало бы склад с боеприпасами, или даже бункер.
– На четвёртый этаж шагом марш!
Казарма показалась ещё унылее и мрачней из-за плохой освещённости. У тумбочки стоял дневальный, и весь он был какой-то потрепанный и убогий, в зашмыганной и грязноватой форме. Открыв рот, солдат хрипло прокричал:
Бесплатный фрагмент закончился.
