Читать книгу: «Я и мой путь»

Глава 1

Осень во двор пришла без предупреждения — раз, и уже листья лежат мокрой кашей под подъездом, и с неба не поймёшь, то ли дождь, то ли просто сыро всё вокруг. Я стою на балконе в Никитиной толстовке — своей не нашла, куда-то заползла — и смотрю, как фонарь внизу пытается осветить вот этот вот маленький кусочек асфальта и в целом справляется. Почти.

Сигарета зажглась не сразу. Ветер, зараза. Пришлось отвернуться, прикрыть огонёк ладонью — привычный ритуал, я его уже на автомате делаю, даже не думаю. Просто выхожу, закуриваю, смотрю вниз.

Внизу ничего особенного. Мужик выгуливает таксу, такса делает вид, что очень занята нюханьем бордюра. Две девчонки прошли с пакетами — наверное, из магазина. Кто-то хлопнул дверью машины, уехал. Обычный двор, обычный вечер, ничего не происходит.

Хорошо так, в общем-то.

Я затянулась, выдохнула — дым смешался с паром дыхания, и вместе они растворились в темноте быстрее, чем я успела за ними понаблюдать. В квартире тихо, только компьютер у Никиты что-то бормочет — он включает его фоном, когда работает, говорит, что так лучше думается. Я так не умею, мне надо или тишина, или музыка, но не голоса. Голоса меня отвлекают.

С работой нормально. Вообще-то даже хорошо — заказов хватает, деньги приходят в срок, без нервотрёпки. Никита рядом, уже восемь лет рядом, и это само по себе какое-то чудо, потому что я умею выматывать людей, это мой настоящий талант. Ланс вон торчит носом в стеклянную дверь балкона — вижу его силуэт, тёмное пятно с ушами — он явно думает, что я зачем-то ушла без него и это несправедливо. Сейчас дышит на стекло, запотевает стекло.

Всё есть. Всё нормально.

И вот именно это «нормально» последнее время как-то не очень ложится.

Я смотрю на соседнее окно через двор — там горит свет, синеватый такой, мониторный. Кто-то сидит за компом. Играет, наверное, или смотрит что-то. Я сама так провела последние несколько вечеров — сидела, открывала браузер, шла на «Спектр Миров» и просто... смотрела. Как другие стримят.

Это не то чтобы плохо. Некоторые стримеры реально классные, и чат живой, и всё такое. Но на третий вечер подряд я поймала себя на том, что сижу и думаю не «как интересно», а «хм». Просто «хм». Закрыла ноутбук, и пошла на кухню пить чай, которого не хотела.

Зудит что-то. Вот это слово — зудит. Не болит, не мешает, просто где-то под рёбрами есть такое ощущение, что я что-то не делаю. Что-то, что должна делать или хочу делать — я даже не знаю точно, что именно. Просто зудит.

Я стряхнула пепел вниз, в темноту, проследила взглядом — долетел ли, но конечно, не видно. Ланс за стеклом шевельнулся, сменил позу, снова уставился на меня. У него такая морда, что сразу понятно: он лично обижен. Не вообще обижен, а конкретно на меня, конкретно сейчас.

Рога у меня от холода немного чешутся — это всегда так осенью, я уже привыкла. Потёрла один о открытую оконную створку, полегчало.

На «Спектре» вчера смотрела одного — играл во что-то шумное, орал, чат орал в ответ, и всё это было очень... общим. Они там все вместе что-то переживали. Даже завидно немного стало, я не буду врать. Не ему завидно, не просмотрам, а вот этому — что есть место, которое твоё. Куда люди приходят именно к тебе. Не потому что надо, а потому что хотят.

У меня нет такого места.

Сигарета догорала. Я смотрела на огонёк — он уменьшался, и огонь уже обжигал пальце через фильтр, это такой знак, что пора заканчивать.

А потом — не знаю почему, честно, может просто так совпало, или я уже давно к этому шла и просто не замечала — я вдруг подумала: а чего, собственно, нет-то?

Не громко подумала. Почти себе под нос. Даже не уверена сначала была, что вслух сказала или просто внутри. Но сказала.

— Хочу попробовать стримить.

Звук ушёл в холодный воздух и растворился там вместе с последним дымом. Таксу внизу уже увели. Фонарь моргнул и продолжил светить на свой кусочек асфальта.

Ланс за стеклом шевельнул ухом.

* * *

Дверь на балкон скрипнула, и я даже не успела обернуться — Ланс уже ткнулся мне мордой прямо в колено, едва не сбив с ног.

— Эй, эй, тихо! — я поймала его голову обеими руками, не давая смести пепельницу с тумбы. — Ты чего влетаешь так резко, паразит?

Он, конечно, никакого ответа не дал. Просто завилял хвостом так, что вся задняя часть туловища ходила ходуном, и уставился на меня снизу вверх таким взглядом, что ни один человек на свете не смог бы устоять. Ланс умел это. Видимо, специально тренировался.

Я машинально почесала его за ухом. Пальцы сами нашли то место, от которого он всегда зажмуривался и начинал делать вид, что никакого удовольствия не испытывает, — только сам же придвигался ближе, навалившись всем весом на мою ногу.

Шерсть у него была мягкая и тёплая, совсем не как осенний воздух, который уже нормально так кусался. Я села в кресло и продолжила чесала его за ухом, и сигарету кинула в пепельницу другой рукой, и я почему-то вдруг уставилась на него очень внимательно.

Вот кто ни разу в жизни не парился ни о чём таком.

Ланс хотел гулять — и шёл к поводку, садился рядом и смотрел, пока не возьмут. Ланс хотел есть — орал до тех пор, пока миска не наполнялась. Ланс хотел, чтобы его почесали, — приходил и тыкался мордой, как сейчас. Никакого «а вдруг не получится», никакого «а что люди скажут», никакого «ну ты вообще уверена, что оно тебе надо». Захотел — пошёл. Простая система.

Я бы тоже так хотела.

— Ты счастливый, — сказала я ему вслух. — Ты вообще не в курсе, что такое сидеть и думать, чего ты хочешь.

Ланс на это дело лизнул меня в запястье и требовательно ткнулся ещё раз — чеши, мол, не останавливайся.

— Да-да, поняла тебя.

Я смотрела на него и думала, что вот так надо. Вот это — правильный подход. Не «сначала разберись в себе, потом действуй», а просто — захотел, и пошёл. Ланс никогда не ждал, пока звёзды сойдутся в правильное созвездие. Он просто шёл и орал, пока не получал своё.

Может, это и есть вся мудрость.

Потом он что-то увидел.

Я даже не сразу поняла что — просто его уши встали торчком, голова дёрнулась в сторону соседней крыши, и через секунду он уже лаял. Громко, с чувством, с абсолютной уверенностью, что делает что-то очень важное и правильное. Голубь — не голубь, кот — не кот, какая-то тень, случайный шорох — Ланс не разбирался. Главное, что там что-то было, и это что-то надо было немедленно оповестить об ошибке своего существования.

Я засмеялась.

Прямо вот неожиданно для себя — просто засмеялась, потому что он орал с таким видом, будто от этого зависит судьба вселенной. Стоял, упёршись лапами в в стену балкона, и самозабвенно облаивал осень.

— Ланс. — Я повернула его морду к себе. — Ланс, перестань.

Он бросил — примерно через десять секунд, когда сам решил, что враг повержен. Посмотрел на меня с видом победителя и снова завилял хвостом, явно ожидая похвалы.

— Защитник ты мой, — сказала я. — Настоящий рыцарь.

Он был доволен. Напряжение — то самое, которое весь вечер сидело где-то под рёбрами и не давало нормально дышать — немного отпустило. Не исчезло совсем, но стало как-то легче. Как будто Ланс случайно сбил давление на пару делений, просто потому что явился и заорал в темноту.

Я посмотрела на пепельницу: сигарета там догорела до фильтра, пока я удобно сидела в кресле и занималась всей этой философией с собакой. Бросив последний взгляд за окно, я развернулась в сторону двери.

Всё.

Хватит стоять тут и думать. Надо просто — как Ланс. Пришёл, сказал. Не придумав сначала идеальный план, не взвесил все за и против, не проговорил в голове все возможные варианты развития событий. Просто — вот я, вот что я хочу.

— Я хочу стримить.

Это смешно, наверное. Это дурацкая идея, наверное. И, может быть, даже ничего не выйдет — наверное. Но вот оно, желание, живое и тёплое, как собачья морда в ладони, и я устала от него прятаться.

— Ладно, — сказала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. Ланс глянул на меня. — Пошли.

Я открыла балконную дверь и шагнула внутрь. Ланс следом за мной вбежал и сразу рванул в спальню к стулу у моего компьютера.

* * *

Ланс ворвался обратно в квартиру раньше меня — боком протиснулся через дверь балкона и сразу понёсся в спальню, цокая когтями по паркету. Я зашла следом, прикрыла дверь. Осенний холод остался снаружи.

В комнате было тепло. Лампа над столом Никиты давала тот самый жёлтый свет, который я не замечаю, пока не вернёшься с холода, — и тогда он сразу становится заметным, почти плотным. Никита сидел за компьютером в своей обычной позе: чуть ссутулившись, одна рука на мыши, на экране что-то скроллилось. Ланс уже добежал до своей лежанки у батареи и крутился на ней, устраиваясь. Всё как всегда. Осенний вечер, лампа, тихое жужжание вентилятора системника.

Я стащила тапки у порога, поставила их криво и не стала выравнивать.

Прошла мимо Никиты к холодильнику, достала воду, отпила прямо из бутылки. Поставила обратно. Закрыла дверцу — магнит в виде смешного краба клацнул. Потом встала у кухонного стола, оперлась об него и уставилась в потолок.

Мысль была простая. Нормальная. Я крутила её в голове все время, пока курила, и она не казалась глупой. Снаружи.

Теперь, когда тепло и лампа и Никита в двух метрах, она казалась немного другой.

— Слушай, — сказала я в потолок, — я думаю попробовать стримить.

Произнесла это ровно так, как говорят про покупку нового чайника или запись к врачу. Между делом. Не глядя на него.

Пауза.

Я слышала, как Никита перестал скроллить. Не сразу — секунды через две. Потом щелчок: мышь легла на стол.

Я всё равно смотрела в потолок. Там было пятно от неудачно прихлопнутого комара — темнее общего фона, почти черное и бросалось в глаза. Я его знала наизусть.

— Стримить? — переспросил он.

Не с той интонацией, с которой переспрашивают, когда не расслышали. С той, с которой переспрашивают, когда расслышали хорошо и хотят убедиться, что правильно поняли.

— Ну да.

Я наконец опустила взгляд. Никита повернулся на кресле и посмотрел на меня — спокойно, без той лёгкой усмешки, которую я ожидала. Он просто смотрел. Без иронии, без «окей, и что дальше», без «ну-ну».

Это было, если честно, хуже иронии. Ирония — это когда тебя не воспринимают всерьёз, и тогда не надо ничего объяснять. Можно отмахнуться, засмеяться, сказать «да ладно, шучу». А тут он смотрел серьёзно, и это значило, что придётся отвечать по-настоящему.

Ланс заурчал с лежанки — не лай, просто звук, который он издаёт, когда устраивается окончательно.

— Что именно хочешь стримить? — спросил Никита.

Вот и всё. Четыре слова. Простой вопрос, нормальный вопрос, единственный логичный вопрос, который вообще можно задать в ответ на «хочу стримить».

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что ответа не было.

Нет, я не то чтобы совсем не думала. Я думала про стримы. Про то, как это бывает: человек сидит, играет, говорит что-то в микрофон, чат пишет всякое. Я думала про то, что хочу что-то своё. Что устала от чужих идей и чужих проектов, которые не становятся твоими, сколько в них ни вкладывайся. Я думала про балкон, сигарету, и про то, что вот это — вот прямо это — хочу попробовать.

Про игру — не думала. Ни секунды.

— Ну, — сказала я.

Никита ждал. Не торопил, не помогал — просто ждал.

— Ну, игры. Наверное.

— И какие?

Это уже был другой вопрос. Хуже.

Я отлипла от стола, прошла к дивану и плюхнулась на него боком, подтянув колени. Ланс приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл.

— Я не знаю, — сказала я. Честно. — Я не... в общем, я не думала вот прямо до этого.

Никита кивнул. Без комментариев.

Это было, наверное, самое неудобное «я не знаю» в моей жизни. Потому что когда говоришь «хочу стримить» — это звучит как план. Как будто ты что-то обдумала. Как будто пришла с готовым ответом, просто ещё не озвучила.

А на самом деле я дошла только до слова «стримить», и дальше была просто темнота. Пустое место. Не страшное, не тревожное — просто пустое. Как документ, в котором написан заголовок, и больше ничего.

За окном проехала машина, мазнула светом по стене.

— Понял, — сказал Никита и снова взялся за мышь. Не чтобы прекратить разговор — я знала, как он прекращает разговоры, это выглядит иначе. Просто потому что ответ был получен, и он его принял.

Я сидела на диване и смотрела на лампу.

Вопрос был задан. Теперь он был и моим тоже.

* * *

— Ну, не знаю, — говорю я. — Что-нибудь.

Это звучит так себе, я понимаю. Даже не звучит — расползается, как мокрая бумажная салфетка. «Что-нибудь». Гениально. Восемь лет жить с человеком, который хорошо умеет слушать, — и вот итог: «что-нибудь».

Никита ждёт. Он умеет ждать, это его суперсила и иногда его главная подлость, потому что молчание у него никогда не давящее, а такое... просторное. Залезай, мол, разбирайся. Я в нём разбираюсь.

— Может, игры, — говорю я.

Он кивает. Не «о, отлично, игры, давай», не «ну и в какие», просто — кивает. Типа, услышал, записал, жду дальше.

— Правда, я не играю. Ну, только если градостроительный симулятор — немного, и то редко. — Это звучит немного оправдательно, и я это слышу, и мне от этого хуже.

— Знаю, — говорит он.

Ну вот. Знает. Конечно, знает: мы живём в одной квартире, он слышит, как я матерюсь в монитор в два часа ночи, когда у меня опять город не функционирует из-за пробок и перенаселения. Это называется «в курсе».

Я смотрю куда-то в сторону подоконника. Там стоит Никитина кружка — давно пустая, с засохшим чаем по донышку. Надо было убрать ещё в обед. Не убрала.

— Просто хочется что-то своё, — говорю я наконец.

И вот тут что-то происходит. Не снаружи — внутри. Слово «своё» падает куда-то в грудь и остаётся там, тяжёлое и немного горячее. Своё. Именно это. Не «хочу быть стримершей», не «хочу денег», не «хочу аудиторию» — хочу что-то, что будет моим. Где я буду не гостем, не участником, не демоницей, которая зашла в чужую идею потестить.

Но это легче почувствовать, чем объяснить. Тем более вслух. Тем более сейчас, когда за окном уже совсем темно, а я только что докурила и руки немного замёрзли.

— Своё — это понятно, — говорит Никита. Без иронии. Просто констатирует.

— Ну вот. — Я делаю неопределённый жест рукой. — Своё.

Мы молчим. Я думаю о том, что «своё» — это хорошее слово, правильное, но оно как контур без заливки. Рамка. А что внутри — непонятно.

Я пробую накидать внутри своей головы хоть что-то. Ладно, стриминг. Игры — окей, я играю. Буду играть на камеру. Буду... что? Смешно комментировать? Нормально играть? Учить людей? Им есть чему у меня учиться вообще?

И тут приходит то, что я не очень-то люблю вспоминать.

Девять лет назад я купила мольберт, краски и кисти, посмотрела двадцать уроков, нарисовала штук пять кривых набросков — и забросила. Мольберт до сих пор лежит в папином гараже рядом с моими роликами и коньками, которые там ещё дольше — со времён, когда я хотела изучать трюки и фигурное катание

До этого — стихи. Даже не знаю, почему решила, что смогу. Написала три штуки, перечитала через неделю, удалила, потому что было стыдно перед самой собой.

Потом ещё и курсы по дизайну. Два месяца, пять оплаченных занятий — и ни одного проекта в портфолио. Преподаватель был хороший, материал нормальный, но в какой-то момент я перестала открывать ноутбук в отведённое время. А потом стало неловко возвращаться к этому.

Это такой мой фирменный маршрут. Загораюсь — иду — буксую — исчезаю. Как будто у меня внутри встроен выключатель, и кто-то его щёлкает ровно тогда, когда становится чуть сложнее, чем в начале.

— Ты о чём думаешь? — спрашивает Никита.

— О том, что я всё бросаю, — говорю я. Без предисловий. Он и так знает.

Он не говорит «нет, это не так» или «ну зато ты попробовала». Я ему за это благодарна примерно каждый раз, когда он этого не говорит.

— Ага, — говорит он.

Я злюсь. Не на него — это важно. Злюсь на себя, на эту кривую схему в своей голове, которая умеет хотеть и совершенно не умеет держаться. Злюсь на то, что сижу здесь и не могу нормально ответить на простой вопрос — что именно ты хочешь стримить? — потому что любой ответ сразу же оборачивается в большой вопрос: а ты точно доведёшь?

— Блин, — говорю я.

— Да, — соглашается Никита.

— Это обидно. Что я даже сформулировать не могу.

— Почему обидно?

Я смотрю на него. Он уже пересел на диван, положил ноги на журнальный столик и просто смотрит, будто ничего не происходит.

— Потому что я уже взрослый демон, — говорю я. — Мне как будто уже должно быть понятно, чего я хочу. А тут это — «ну, что-нибудь, наверное, может, игры».

Он чуть улыбается. Одним углом рта.

— Взрослый демон, — повторяет он.

— Не смешно.

— Немного смешно.

— Никита.

— Ну, немного же.

Я выдыхаю. Долго, через нос, как будто это помогает. Не особо помогает, если честно. Желание есть — «хочу стримить, хочу что-то своё» — а внутри него темно и пусто, и фонарик я дома забыла, и карты нет.

Но слово «своё» всё ещё там. Никуда не делось. Лежит в груди и не уходит, и это, наверное, что-то значит — что хотя бы оно не расплылось, не испарилось, пока я тут объясняла.

* * *

— Ну, разберёшься, — сказал Никита.

Просто так. Без интонации вопроса, без «ну, когда-нибудь, наверное» — просто факт, как «чайник закипел» или «завтра пятница». Взял кружку, потянулся за пакетиком, всё как обычно.

Я смотрела на него секунд пять, наверное. Или десять. Он не заметил, потому что смотрел на чайник — ждал, пока тот доберётся до нужной температуры, у него там какой-то свой ритуал с температурой воды под разный чай, я давно перестала следить.

Он не смеялся.

Это странно звучит — «он не смеялся», как будто я ждала, что засмеётся. Не ждала. Просто... бывает, знаешь, когда говоришь что-то вслух и сам слышишь, как это звучит по-идиотски? Вот я только что сказала человеку, что хочу стримить. В тридцать с хвостиком, с двумя рогами и крыльями, которые я убираю под куртку в метро, потому что иначе жмут сиденья. Хочу стримить. В интернете. Играть в игры перед камерой.

Никита спросил: «что именно?» — и не стал ждать ответа, которого у меня всё равно не было. Просто налил чай.

Я не знаю, как он это делает. Серьёзно. Это какой-то навык, которому нельзя научиться по туториалу — не давить, не спрашивать лишнего, не предлагать бросить, когда очевидно, что идея сырая. Он просто... существовал рядом и делал чай.

— Садись, — сказал он, кивнув на табуретку.

Я села. Ланс немедленно это заметил — у него радар на «хозяйка присела и, возможно, будет неподвижна ближайшие десять минут», — вылез из своего угла, покрутился, ткнулся носом мне в колено и устроился у ног. Выдохнул. Закрыл глаза.

Хорошо ему.

За окном осень делала своё дело — мокрые крыши, размытые фонари, где-то внизу кто-то ехал на велосипеде в дождевике, потому что в этом городе всегда найдётся человек, которому всё равно. Я смотрела на это и думала ни о чём конкретном, просто смотрела.

Никита поставил передо мной кружку. Горячую, с ободком, который я когда-то разрисовала маркером — полукруглые рожки, маленький хвост. Смешно и немного стыдно, но он её не выбросил, так и стоит в шкафу рядом с нормальными.

— Спасибо, — сказала я.

— Угу.

Мы помолчали. Ланс во сне дёрнул лапой — наверное, гонял кого-то в своих собачьих снах, что-то очень важное облаивал. Я взяла кружку двумя руками, грела пальцы. Чай был горячий и пах чем-то с бергамотом, терпким, как первый глоток.

Вот так мы и сидели. Город за окном, дождь по стеклу, собака у ног. Жизнь шла, как шла.

И именно поэтому этот вопрос никуда не делся.

Я не знаю, чего ожидала. Что он рассосётся сам, если я помолчу достаточно долго? Такое бывает — говоришь что-то на эмоциях, потом приходит трезвость, и кажется, что само собой сдуется. Стримить. Ага. Следующая остановка — профессиональный космонавт.

Но не сдувалось.

«Что именно?»

Простой вопрос. Честный. Никита не вложил в него ничего лишнего — ни иронии, ни скептицизма, ни того осторожного тона, каким люди спрашивают о вещах, которые считают плохой идеей. Просто спросил. И именно поэтому я не могла от него отмахнуться, потому что когда человек относится к твоей дурацкой идее серьёзнее, чем ты сама, — это неудобно. Это значит, что теперь надо отвечать.

Что именно?

Я не знала. Правда, не знала — ни игру, ни формат, ни то, зачем мне вообще это, кроме смутного ощущения «хочу что-то своё». Своё — это не профессия, не план, не бизнес-модель. Это просто... что-то, где я буду не потому что надо, а потому что выбрала.

Я смотрела в кружку. Запах чая с бергамотом поднимался вверх

Обычно я от таких вопросов убегаю. Не буквально — я не встаю и не ухожу в другую комнату, хотя иногда хочется. Просто нахожу способ не додумывать до конца. Переключаюсь. Говорю себе «потом». Потом превращается в никогда, никогда — в ещё одну вещь, которую я начала и не закончила, и это становится частью общей картины: вот демонёнок, у которого много идей и ноль завершенных.

Но сейчас было странно.

Сейчас мне не хотелось переключаться.

Может, потому что Никита сказал «разберёшься» — не «бросишь» и не «ты всегда так». Просто «разберёшься», как будто это дело решённое и вопрос только в деталях. Может, потому что Ланс лежал у ног и дышал тепло, и было это всё такое обычное, такое конкретное — кружка, дождь, собака, — что вопрос на этом фоне тоже стал конкретным. Не пугающим. Просто... висящим.

Я не знала ответа.

Но впервые за долгое время мне не хотелось от него убегать.

Глава 2

Ночью я не спала.

Ну, не совсем не спала — я несколько раз провалилась во что-то тёмное и безымянное, но каждый раз подскакивала обратно с одной и той же мыслью, которая крутилась в голове, как трек на репите в плеере. "Что стримить?" Вот и весь вопрос. Два слова, и в каждом какой-то подвох.

В полтретьего я лежала и смотрела в потолок. Крылья я подвернула под себя, как всегда делаю, когда не могу устроиться нормально, — и они ныли, но мне было лень менять позу. Ланс сопел где-то в районе моих ног, время от времени дёргал лапой — видимо, гонял кого-то в своих собачьих снах. Везёт ему.

Кулинарные стримы, думала я. Ну, а почему нет? Готовлю я нормально, Никита не жалуется. Можно снимать, как я что-то делаю, болтать. Люди смотрят такое. Я уже почти убедила себя, но тут всплыло воспоминание о том, как три года назад я купила формы для выпечки, книгу с рецептами и красивый фартук — и всё это до сих пор лежит где-то на антресолях в первозданном виде. Формы, наверное, уже покрылись пылью. Фартук, может, и нет — он в пакете.

Идея умерла, даже не успев оформиться.

Стихи? Я фыркнула в темноту. Нет. Даже думать не буду. Следующий.

Просто болтовня — стримы «поговорим о жизни». Это же просто, да? Сиди и разговаривай. У меня есть мысли, мнения, я умею говорить. Иногда слишком хорошо умею, если верить Никите. Можно болтать о чём угодно — о демонской природе, о городе, о том, почему в супермаркетах всегда кончается именно тот йогурт, который тебе нужен. Это же контент?

Но я представила себе: сижу одна перед камерой, и меня никто не смотрит. Просто пустой чат и я, говорю в пустоту. Что-то в этом было невыносимое. Не страшное, а именно — невыносимое. Как кричать в колодец.

Рисование, вспомнила я. Можно рисовать на стримах. Люди рисуют. Это всегда красиво смотрится — как что-то возникает из ничего, как линии складываются в образы. Только я не рисовала уже... сколько? Шесть? Семь? А может, и все девять лет... Мольберт где-то лежит. Я даже помню, где именно — в папином гараже, рядом с другими моими увлечениями. Я его не вытаскивала с тех пор, как поняла, что рисунки выходят хуже, чем мне хочется, и это злило меня больше, чем само рисование радовало.

Я перевернулась на другой бок.

Ланс что-то пробурчал во сне и переложил морду на мою лодыжку.

В итоге я встала в начале восьмого, потому что лежать было уже невозможно — голова гудела от бессмысленного ночного кружения, и ни одна идея не то что не казалась хорошей, а вообще не казалась живой.

---

За завтраком Никита читал что-то в телефоне и методично ел яичницу. Ланс сидел рядом с его стулом с таким выражением морды, которое примерно означало: "я умираю, дай кусочек, ну дай, я умираю, смотри, я умираю".

Я поставила чашку на стол и начала:

— Так. Я думала всю ночь.

— Вижу, — сказал Никита, не отрываясь от телефона.

— Не надо вот этого. — Сурово посмотрев на него продолжила. — Я серьёзно думала. У меня были варианты.

— И?

— Кулинарные стримы, — сказала я. — Нет. У меня есть нераспечатанные формы для выпечки, это знак. Рисование — я лет так девять не доставала свой мольберт, это тоже знак. Просто болтать — не знаю, о чём болтать, и это проблема, потому что вроде всегда есть о чём, но стоит мне представить пустой чат...

Я замолчала. Никита отложил телефон и посмотрел на меня — без иронии, без смеха, просто посмотрел.

— Пустой чат — это страшно, — сказал он.

— Это невыносимо, — поправила я. — Страшное я могу. Невыносимое — другое.

Он кивнул. Снова взял вилку.

Я обхватила чашку обеими руками, хотя кофе уже почти остыл.

— Ещё просто разговоры о жизни, — добавила я. — Но это как будто... я не знаю. Слишком легко провалиться. Нет структуры. Я буду говорить полчаса, потом мне станет скучно, потом...

— Потом исчезнешь, — тихо сказал Никита.

Не в укор — просто как факт. Я знала, что он не имел в виду ничего плохого, и всё равно почувствовала, как это слово попадает точно в то место, которое болит.

— Да, — сказала я. — Потом исчезну.

Мы помолчали. Ланс осторожно положил голову на колено Никите — тактика переключилась от умирания к состраданию.

— Мне нужна игра, — сказала я вдруг. — Или что-то, на чем могут фокусировать внимание. Что-то, на что можно смотреть, пока я болтаю. Структура извне, понимаешь? Не я придумываю — оно само идёт, а я реагирую.

— Это умно, — сказал Никита.

— Я иногда бываю умной по утрам.

— Иногда.

Я кинула в него кусочком хлеба. Он поймал — привычка, рефлекс — и скормил Лансу, который, конечно, немедленно сожрал.

— И вот тут у меня всё застряло, — сказала я. — Потому что в какие игры я играла последний раз... мобильные три-в-ряд. Это не то, что люди смотрят.

— Может, и смотрят, — сказал Никита задумчиво.

— Никита! Да ну тебя, ты специально что ли?

— Ладно, не смотрят, — согласился он. — Слушай. — Он помолчал немного, как будто что-то взвешивал. — Я играю в "Мир Танков" не один год. Гордиться тут не чем... То еще издевательство...

Я уставилась на него.

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Двенадцать лет. Я помню, как выглядела игра, когда там ещё не было половины механик. Я помню патчи, которые всё сломали, и патчи, которые починили. Я помню карты, которые убрали и вернули. — Он говорил ровно, без хвастовства, просто как человек, который перечисляет факты. — Если тебе нужна игра, в которой рядом есть кто-то, кто знает всё изнутри, — это вариант.

Я молчала секунды три.

— Никита, — сказала я. — Я не умею играть в танки.

— Знаю.

— Совсем. Я даже не знаю, куда там нажимать.

— Знаю, — повторил он с такой же спокойной интонацией.

— И тебя это не пугает? Это же командная игра, а я буду просто всех подставлять.

Он пожал плечами, с непониманием на лице — давая понять, что его это не беспокоит.

— Значит, будет чему учиться.

Вот так. Просто: "значит, будет чему учиться". Как будто это очевидно. Как будто то, что я не умею, — это не приговор, а просто стартовая точка, ноль на шкале, откуда идут в одну сторону.

Я почувствовала что-то неловкое и тёплое одновременно — примерно как когда спотыкаешься на ровном месте, а тебя кто-то подхватывает за локоть прежде, чем ты успеваешь упасть. Никакой драмы, просто рука рядом.

— Это будет катастрофа, — сказала я честно.

— Наверное.

— Я буду делать всё неправильно.

— Поначалу — да.

— И на меня будут орать в чате.

— Возможно. — Он взял телефон обратно. — Но там буду и я.

Вот тут Ланс решил, что хватит ждать, и запрыгнул мне на колени — точнее, попытался запрыгнуть. Мы сидели напротив друг друга. И он ткнулся сначала в мою ногу, потом развернулся, обошёл меня с другой стороны и утвердился лапами у меня на коленях с таким видом, словно это он тут хозяин положения и это его завтрак.

— Ланс, — сказала я.

Он посмотрел на меня снизу вверх огромными тёмными глазами.

Я почесала ему за ухом — он немедленно прикрыл глаза и навалился всем весом, как будто я обязана его держать. Я держала.

И вот, пока я сидела с тёплой собакой на коленях, с остывшим кофе, с Никитой, который листал что-то в телефоне с видом человека, который уже сказал, что хотел, и теперь спокойно ждёт, я поняла, что, в общем-то, уже согласилась. Не объявила об этом, не приняла официального решения, не взвесила все за и против. Просто — согласилась. Где-то между «значит, будет чему учиться» и вот этими вот — лапами на коленях, мокрым носом, тыкающим в ногу, — утром, которое ещё не стало катастрофой.

— Ладно, — сказала я. — Покажи мне, что это вообще такое.

Никита отложил телефон. На этот раз он улыбнулся — не широко, просто уголком рта.

— После завтрака, — сказал он.

— После завтрака, — согласилась я.

Ланс засопел, будто ставил точку.

* * *

Никита включит мой компьютер — просто вот так, как будто это был его и это нормально. Может, для него нормально. Я не спрашивала.

— Садись, — сказал он, хлопнув по подушке моего стула рядом с собой.

Я села. Ланс немедленно попытался влезть между нами, получил вежливое «лежать» и обиженно убрался на своё место у батареи — но смотрел с таким выражением, как будто мы его предали.

— Значит, смотри, — Никита открыл игру, и экран заполнился чем-то, что я могла бы назвать «интерфейсом», только если бы не знала, что это слово обычно означает что-то понятное. Там было много. Очень много. — Это ангар. Здесь у тебя стоит техника. Вот это — прочность, вот это — бронирование.

— Угу, — сказала я.

— Бронирование — это сколько брони на танке. Чем больше, тем сложнее тебя пробить снарядом. Понимаешь?

— Понимаю, — соврала я.

Никита посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Он посмотрел обратно на экран.

— Ладно. Давай иначе. Представь, что танк — это такой... ходячий щит. У щита есть толщина. Если снаряд сильнее, чем толщина щита — он проходит. Если слабее — рикошет, тебе ничего не делают.

— А, — сказала я. — Это я поняла.

— Отлично. Теперь углы. Если щит держишь прямо — его легче пробить, чем если его подставить под углом. Понимаешь?

— А должна? Нет, конечно, — с досадой сказал я.

— Ты говоришь так, будто это самое простое и элементарное для понимания. — Закончила свою мысль я.

Он не вздохнул. Не поморщился. Просто полистал что-то в браузере рядом и показал мне картинку — схема, угол, стрелочки. Потом объяснил про угол бронирования ещё раз. Потом ещё раз, уже без картинки, просто словами.

На третий раз я поняла. Или мне так показалось.

— Окей. Засвет, — продолжил он.

— Засвет — это когда светло?

— Нет. Засвет — это когда тебя видят на карте. Ты засвечиваешь противника или противник засвечивает тебя. Видишь — значит, ты в засвете. И тебя видит вся команда противников.

— Как в прятках?

Никита помолчал секунду.

— Да, — сказал он. — Как в прятках. Только с пушками.

— Понятно.

— Есть зона засвета — радиус, в котором ты можешь видеть врага. Если он дальше — не видишь, даже если он едет прямо на тебя.

— Подожди. Он едет на меня, но я его не вижу?

— Если он дальше зоны — да.

— И я просто... умираю от невидимки?

— Ну, — Никита чуть улыбнулся, — грубо говоря.

— Это звучит нечестно.

— Добро пожаловать в «Мир Танков».

Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Потолок был белый и ни в чём не виноватый. В отличие от игры.

Значит, есть броня, которую надо держать под углом. Есть зона, за которой тебя убивают невидимки. Есть ещё, кажется, очки прочности — это сколько раз тебя надо ударить, чтобы ты умер. И ещё что-то про пробитие. И про типы снарядов. И про...

— Ты нормально? — спросил Никита.

— Да. Просто думаю.

— О чём?

— О том, что ты двенадцать лет в это играешь, а я пытаюсь понять это за двадцать минут.

Он пожал плечами.

— Никто за двадцать минут не понимает. Я тебе даю основу. Остальное — практика.

— Практика, — повторила я. Слово звучало как «ты будешь много раз умирать». — Ладно.

Никита переключил что-то в меню, и экран поменялся.

— Тренировочный режим. Там нет живых игроков — только боты. Можно ездить, стрелять, привыкать к управлению. — Он развернул клавиатуру и мышку чуть в мою сторону. — Бери мышь.

Я взяла мышь.

Это была обычная мышь. Я умею пользоваться мышью. Я пользуюсь мышью каждый день — для работы, для всего. Мышь — это не проблема.

Проблемой был танк, который почему-то сразу поехал не туда.

— Подожди, — сказала я, — а где перёд?

— W вперёд, S назад, A и D — повороты.

— А куда смотреть?

— В экран.

— Я смотрю в экран, просто там всё как-то... вращается.

— Это потому что ты одновременно двигаешь мышью и жмёшь клавиши.

— Нельзя разве?

— Можно, просто тогда башня крутится отдельно от корпуса.

Я остановилась. Потом попробовала снова — медленно, только клавиши, без мыши. Танк поехал вперёд. Это было почти как победа.

— Хорошо, — сказал Никита, — теперь направо.

Я нажала D.

Танк поехал направо — и немедленно упёрся во что-то.

— Это забор, — сообщил Никита.

— Я вижу, что забор.

— Просто сдай назад.

Я нажала S. Танк не сдал назад. Или сдал, но не туда — я не очень понимала, куда смотрит его перёд в данный момент, потому что башня к этому времени смотрела куда-то вбок. Я нажала ещё раз. Потом ещё.

Танк стоял смотря в забор. Гордо. Неподвижно. Как монумент.

Никита молчал. Я смотрела на экран. На экране был забор, занимавший примерно девяносто процентов обзора.

— Ну, — сказал Никита.

Пауза.

— Бывает, — закончил он.

И что-то во мне лопнуло — не плохо, а вот так, как лопается что-то сжатое, когда его наконец отпускают. Я засмеялась. По-настоящему, не вежливо — просто потому что это было смешно: я, демонесса с намерением стать стримером, застряла в заборе в первые тридцать секунд тренировки.

— «Бывает», — повторила я сквозь смех, — ты серьёзно?

— А что я должен был сказать?

— Не знаю! Что-нибудь!

— Ты нормально вырулила в целом, — сказал Никита совершенно серьёзно. — Двигалась правильно. Просто угол не рассчитала.

— Я врезалась в забор.

— Со всеми бывает.

— Ты врезался в забор в тренировочном режиме?

— ...Давно это было, но уверен что у меня тоже такое бывало. — сказал он, и я снова засмеялась.

Ланс приподнял голову от батареи и посмотрел на нас с видом существа, которое не понимает шутки, но готово составить компанию если дадут что-то вкусное. Никита подошел к нему почесал его за ухом, и он снова улёгся — довольный.

— Ладно, — сказала я, вытирая угол глаза. — Попробую ещё раз.

— Медленно, — сказал Никита. — Не надо никуда торопиться. В тренировочном режиме некуда торопиться.

Я взяла мышь снова. Подумала. Потом медленно нажала S — сдала назад от забора, — потом A, — развернулась, — потом W, — поехала вперёд.

Танк поехал. Без забора. Просто вперёд, по карте, как будто так и надо.

— Вот, — сказал Никита.

Я не ответила. Смотрела в экран и думала, что объяснять мне, не злясь и не смеясь, — это такая странная вещь. Я ждала чего-то другого. Не знаю, чего именно — раздражения, наверное. Или того фирменного «ну как ты не понимаешь» тоном, которым обычно говорят люди, которым что-то кажется очевидным.

Его не было.

Я переспрашивала про засвет три раза. Он объяснял три раза — каждый раз чуть иначе, как будто искал слова, которые подойдут именно мне. Это было... непривычно. Хорошо непривычно. Как когда ждёшь холодного, а оказывается тёплое.

Танк на экране наехал на небольшой холм и замер на вершине. Вид открывался на всю тренировочную карту — маленькую, пустоватую, с несколькими деревьями и руинами чего-то неопределённого.

— Красиво, — сказала я.

— Это Завод, — ответил Никита. — Одна из карт. В боях она обычно не такая тихая.

— Представляю.

Я представила — и это было странновато: вот эта карта, вот этот холм, и где-то здесь едут люди, которые играют двенадцать лет, а то и больше. И они видят здесь правильные позиции: откуда лучше настреливать, а откуда засвечиваться. А я пока вижу просто холм и красивый пейзаж карты.

Ничего. Буду видеть больше. Наверное.

— Ещё раз про бронирование, — сказала я. — Значит, если я еду передом — меня сложнее пробить, чем если боком?

— Обычно да. Зависит от танка — у некоторых слабое лобовое. Но в целом — да.

— И поэтому надо держать нос к врагу?

— Нос к врагу, — подтвердил Никита, — и не подставлять борта.

— А зад?

— Зад? Это вообще беда. Там брони нет вовсе.

— То есть убегать нельзя?

— Убегать можно, но это риск. Лучше отступать передом — медленнее, зато живёшь.

Я кивнула. Это звучало как жизненный совет, если подумать.

— Ладно, — сказала я, — попробую поездить ещё немного.

— Ездий. Я рядом.

Танк пополз с холма вниз — медленно, осторожно, потому что я ещё не понимала, как он реагирует на уклон. Потом свернул за руины. Потом нашёл ещё один забор и вовремя затормозил.

Я почти ждала аплодисментов за то, что не врезалась.

— Хорошо, — сказал Никита. Не «отлично», не «молодец» — просто «хорошо». Ровно. Как данность.

И я почему-то подумала, что, может, это и есть то, с чего надо начинать. Не с победы. Не с первого места. Просто с — хорошо, что не врезалась. Хорошо, что попробовала. Хорошо, что спросила в третий раз и не стало стыдно.

Может, это и есть «начало».

* * *

Никита уходит — говорит, что полчаса максимум, магазин за углом. Дверь щёлкает. Я остаюсь одна с открытым клиентом, пустым боем и полным ощущением, что сейчас я снова всё сделаю не так.

Ну и ладно. Зато никто не видит.

Жму «В бой».

Первые секунды — я вообще не понимаю, где нахожусь. Карта называется «Побережье», и вроде бы это должно означать что-то красивое, но всё, что я вижу — куча одинаковых домиков, моя голем-машина стоит как дура посреди перекрёстка, и сзади кто-то уже что-то делает. Я разворачиваюсь. Медленно. Очень медленно. Пока разворачиваюсь — в меня прилетает снаряд, потом ещё один. Полоска здоровья падает.

— Окей, — говорю я вслух, просто чтобы слышать хоть какой-то голос. — Окей, двигаемся.

Двигаемся. Въезжаю в куст. Зачем-то. Никита говорил, что в кустах можно прятаться — они дают маскировку. Я сижу в кусте и жду. Из куста ничего не видно. Потом меня находят и убивают.

Матч закончен. Я на предпоследнем месте.

Жму «В бой» снова.

Второй бой получается ещё хуже, потому что я уже думаю, что немного понимаю, что делаю — а это, как выясняется, опаснее, чем вообще ничего не понимать. Я еду куда-то по флангу — Никита говорил про фланг, — нахожу позицию, стреляю. Попадаю. Один раз. Потом поворачиваю не туда, теряю обзор, выезжаю на чужую линию огня и горю в течение пяти секунд.

Матч закончен.

Третий бой я начинаю с тихим, почти медитативным спокойствием. Я знаю, что сейчас умру. Я просто хочу продержаться чуть дольше и понять, от чего именно умру в этот раз. Умираю от артиллерии. Прилетает с неба, я даже не успеваю понять что происходит.

Матч закончен.

Я откидываюсь на спинку кресла. Потолок у нас обычный, белый, с маленькой круглой люстрой. Которую я покупала потому что она управляется с пульта. А потом Ланс его четыре месяца, смена зубов — и, конечно, мой пульт погибает в этой схватке.

Потом думаю о скетчбуках.

У меня их три. Стоят на полке в комнате, я их вижу боковым зрением, если повернуть голову. Большой чёрный, средний в клетчатой обложке и маленький бежевый с тиснёным цветком на обложке — этот я вообще купила в какой-то канцелярии, потому что он был красивый. Все три девственно чистые. Ну, не совсем — в большом есть три страницы: скомканное лицо, два абстрактных пятна и что-то, что должно было быть руками, но стало похоже на водоросли. После этого я закрыла его и поставила на полку.

Рисование длилось три месяца. Точнее — первый месяц я покупала материалы и смотрела ютуб про технику, второй — пробовала и злилась, третий — уже почти не открывала скетчбук, просто иногда брала в руки и ставила обратно. Потом сказала себе «не моё» и успокоилась.

Со стихами было по-другому. Там я продержалась полгода — это мой личный рекорд. Даже публиковала иногда в закрытый аккаунт, куда подписалось человек восемь, включая двух ботов. Стихи были... ну, я не знаю, какими они были. Мне казалось, что иногда получается что-то настоящее. Потом я написала одно, перечитала его через три дня и поняла, что это беспомощно. Не плохо — именно беспомощно, как будто я тянусь за чем-то, до чего не дотягиваюсь, и это видно. Удалила аккаунт. Сказала себе «никому не нужно» и успокоилась.

Курсы дизайна я вообще оплатила. Это был жест доверия к себе — я думала, что если заплачу деньги, то точно не брошу. Прошла два урока. На третьем задание показалось слишком скучным. На четвёртый я не зашла. Потом ещё раз, потом ещё — и в какой-то момент просто перестала думать об этом, и доступ истёк через три месяца, и я получила письмо «ваша подписка завершена», которое немного кольнуло, но недолго.

Каждый раз был момент. Это я сейчас понимаю — лёжа, вернее сидя, в кресле и глядя в потолок. Каждый раз был конкретный момент, когда стало трудно, и я уходила. Не громко, не со скандалом — просто тихо разворачивалась и меняла маршрут своих интересов. Потому что трудно, потому что не выходит, потому что выходит, но недостаточно хорошо, потому что непонятно зачем.

Я поворачиваю голову. Скетчбуки стоят на полке.

Я умерла в трёх боях подряд, даже не набрав ничего приличного ни в одном из них.

Что если здесь так же?

Мысль оформляется медленно, без спешки — как оседает пыль. Что если я загорюсь, потащу Никиту объяснять мне механики, куплю микрофон, поставлю студийный свет — и через три месяца тихо закрою клиент и поставлю его на полку рядом со скетчбуками?

— Что если я снова брошу? — говорю я в пустую комнату. Вслух. Потому что иногда нужно произнести это, чтобы понять, насколько это страшно.

Оказывается — довольно страшно.

Не то чтобы катастрофически. Но неприятно. Как смотреть на себя в зеркало сразу после сна, когда ты ещё не успел стать нормальным.

Я не хочу снова говорить себе "это не моё" или "мне не нравится". Я уже столько раз произносила эти слова, что начинаю подозревать: а вдруг "не моё" — это действительно просто способ не разбираться с тем, что вызывает дискомфорт? Возможно, я действительно ухожу от сложного, а потом придумываю красивое объяснение, чтобы не чувствовать себя демоном без внутреннего стержня?

Потолок молчит. Что характерно.

Что-то тёплое тычется в мою руку.

Ланс пришёл неслышно — он иногда так делает, появляется из ниоткуда и сидит рядом, как будто всегда здесь был. Сейчас он стоит у кресла, морда на уровне моей кисти, и смотрит на меня своими тёмными глазами с абсолютным собачьим пониманием происходящего — то есть с нулевым, зато искренним.

— Чего тебе, — говорю я.

Он толкает нос под мою ладонь.

Я почёсываю его за ухом. Он жмурится. Хвост работает медленно, солидно — не бешеный помпон, а такой степенный маятник.

— Ты бы тоже бросил, — говорю я ему. — Если бы умел что-нибудь бросать.

Ланс облизывает мне запястье и смотрит с выражением, которое у людей читалось бы как "прекрати грузить себя этой ерундой, а лучше меня гладь".

Я смотрю на экран. Клиент всё ещё открыт. Гараж, моя голем-машина стоит там, ждёт.

Страх никуда не делся. Он сидит где-то в районе грудины и не собирается уходить — потому что я не придумала ни одной причины, по которой этот раз должен быть другим. Я та же. Паттерн тот же. Три месяца или полгода — и я снова буду объяснять себе, почему это «не моё».

Но сидеть с этим страхом невыносимо. Это хуже, чем умирать на Побережье от артиллерии.

Я выпрямляюсь. Ланс отходит, устраивается рядом с ногой.

Жму "В бой".

* * *

Я горела.

Не метафорически — ну, не только метафорически. На экране мой «Рейнджер» в очередной раз медленно и торжественно превращался в груду металлолома где-то в кустах на карте «Побережье», и система бесстрастно сообщала: «Уничтожен». Секунды три я смотрела на надпись. Потом на статистику. Потом снова на надпись.

Третий бой подряд.

В первом я выехала не туда и словила арту в борт ещё в первую минуту. Во втором пыталась делать всё правильно — ехала за кем-то, пряталась за домиком, — но в итоге оказалась одна против двух и ничего толкового не сделала. Третий был просто стыдом. Я тупо встала на горке и меня снесли.

Нулевой урон. Три боя. Нулевой урон.

Я откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Ланс засопел у моих ног — он уже минут сорок спал, свернувшись калачиком на своём коврике, и выглядел совершенно безмятежным. Хорошая жизнь у собаки. Лёг — поспал. Никаких танков.

Из коридора послышались шаги, потом звук открываемого холодильника, потом опять шаги. Никита появился в дверях с кружкой чая и глянул на экран. Потом на меня. Потом снова на экран.

— Ну как?

— Горю, — сказала я.

Это прозвучало как-то слишком ровно. Без эмоций. Просто констатация факта. Никита, кажется, почувствовал что-то такое в моём голосе, потому что не засмеялся и не сказал «ну бывает». Просто кивнул и поставил свою кружку на стол.

— Сильно?

— Три боя, нулевой урон.

— Ого.

— Ага.

Пауза. Я снова посмотрела на экран — там уже мигало предложение выбрать бой. Я его закрыла.

— Никит.

— М?

Я не сразу поняла, как сформулировать. Это был не совсем игровой вопрос — или совсем не игровой, если честно. Я смотрела на статистику своего аккаунта: ноль боёв, ноль побед, ноль урона. Потом вспомнила, что у него там — двенадцать лет и тысячи и тысячи боёв. Целая жизнь в одной игре.

— Как ты играешь в одно и то же двенадцать лет? — спросила я наконец. — И не бросаешь?

Никита не ответил сразу. Это был хороший знак — значит, не собирался отделаться первым, что пришло в голову. Он взял кружку, сделал глоток, поставил обратно. Ланс во сне дёрнул лапой — наверное, его сны были интереснее, чем мои бои.

— Не знаю, — сказал Никита наконец.

Я повернулась к нему.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Он чуть пожал плечами. — Просто нравится. Иногда надоедает — тогда не играю пару недель. Потом опять нравится.

Я ждала продолжения. Продолжения не было.

— И всё?

— И всё.

— Ты не думаешь... — я запнулась, подбирая слова, — ...зачем? Что ты из этого получаешь? Что ты хочешь доказать или там достичь?

Никита смотрел на меня с лёгким удивлением — не обидным, просто таким, как будто я спросила что-то, что ему никогда в голову не приходило.

— Нет, — сказал он. — Не думаю. Просто играю.

Я замолчала.

Просто играет. Двенадцать лет — просто играет. Когда надоедает — делает паузу. Потом снова. Без смысла, без большой цели, без ответа на вопрос «зачем». Я попыталась представить себя на его месте и не смогла. У меня всегда был смысл — или я его искала, или я его придумывала, или я решала, что его нет, и уходила. Рисование: хотела научиться делать красиво, не получалось быстро, значит, не моё. Стихи: казалось, что если не гениально, то и незачем. Курсы дизайна — там вообще была конкретная цель, конкретная программа, конкретный момент, когда я поняла, что это не то, чего я хотела на самом деле, и бросила.

Смысл. Мне всегда нужен был смысл. А когда он не находился или оказывался не тем — я исчезала.

Я не сказала этого вслух. Просто сидела и смотрела на тёмный экран монитора, где отражалась я сама — рога чуть набок, крылья сложены, вид немного потерянный.

— Садись, — сказала я.

Никита поднял бровь.

— Покажи, что я делаю не так.

Он пересел на соседний стул — тот, что обычно стоит у стены и используется как вешалка для его толстовок. Кинул толстовку на кровать, придвинулся. Я включила новый бой.

— Смотри на мини-карту, — сказал он. — Куда идёт основная масса?

— Вот сюда, — я ткнула пальцем в экран.

— Значит, ты идёшь туда же. Пока ты одина — ты уязвима. В кулаке — другое дело.

— Я пробовала идти за другими. Они все разбегаются.

— Разбегаются, потому что каждый читает карту по-своему. Ты смотри не на тех, кто уже едет, а на тех, кто будет там через полминуты.

Я не очень поняла, но кивнула и поехала.

Карта называлась «Калиновка». Открытое поле, деревня посередине, два направления. Никита не говорил много — бросал короткие фразы, пока я ехала: «Кусты справа, встань», «Не высовывайся, у него засвет», «Дай ему выехать первым». Я слушала и делала. Или пыталась делать.

Где-то на пятой минуте я нанесла урон. Первый за вечер. Триста единиц — ерунда, но система показала попадание, и я непроизвольно выдохнула.

— Есть, — сказал Никита.

— Три сотни. Негусто.

— Первый урон всегда самый сложный.

Это прозвучало странно торжественно, и я хмыкнула. Но не стала спорить, потому что внутри было что-то похожее на облегчение — маленькое и осторожное, как огонёк зажигалки на ветру. Три сотни урона. Бой я всё равно проиграла — нас раскатали на правом фланге, пока я возилась в деревне, — но я дожила до восьмой минуты и что-то сделала.

— Ещё, — сказала я.

Никита не ответил — просто остался сидеть рядом.

Мы сыграли ещё три боя молча — не в смысле совсем без слов, но без лишних. Он подсказывал только тогда, когда видел, что я зависаю и не знаю, что делать. В остальном просто наблюдал. Я чувствовала это краем зрения — он не нависал, не давил, просто был рядом, и от этого почему-то было легче. Как будто наличие другого человека рядом убирало часть давления с тебя самой.

Второй бой — восемьсот урона. Выжила до конца, но команда проиграла.

Третий — полторы тысячи и победа. Не моя лично победа — я была одной из пятнадцати, — но я сделала что-то полезное.

Четвёртый — снова горела. Выехала не туда, опять. Но уже не так быстро.

Ланс проснулся, потянулся с хрустом, встал и уткнулся носом мне в колено. Я почесала его за ухом, не отрывая взгляда от экрана.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— Ну. — Я пожала плечом. — За то, что объяснил. За то, что сел рядом.

Никита помолчал секунду.

— Ты нормально это делаешь, — сказал он. — Для первого дня.

— Для первого дня это звучит как «для инвалида неплохо».

— Нет, — он покачал головой, и я услышала в его голосе не снисхождение, а что-то другое. — Ты не бросила после третьего боя с нулём.

Я открыла рот. Закрыла.

Потому что именно это я обычно и делала — бросала, когда долго не получалось. Именно это. Рисование: три месяца, потом кончились силы объяснять себе, зачем продолжать. Стихи: полгода тетрадок, потом один плохой период — и всё, тетрадка легла в ящик и не вышла. Дизайн: курс, задания, проекты — и момент, когда я поняла, что мне это не нравится, и это стало достаточным основанием уйти.

А здесь — три боя с нулём. И я не ушла. Я спросила Никиту, как он выдерживает двенадцать лет, и пока не получила ответа, который мне бы подошёл. Просто нравится. Иногда надоедает. Потом снова нравится. Никакого смысла.

Может, в этом и есть что-то, о чём я не думала.

Я посмотрела на экран. Предложение выбрать следующий бой. Ланс ткнулся носом в мою руку — настойчивее, явно намекая, что пора бы и погулять.

— Ладно, зверь, — сказала я. — Пять минут.

Я встала, потянулась. Кости хрустнули. Крылья развернулись немного сами по себе — всегда так, когда долго сижу согнувшись — и я их свернула обратно.

Никита уже шёл за поводком.

Я смотрела на паузу на экране — «Вы хотите выйти из сессии?» — и думала не о танках.

* * *

К восьми вечера моё левое запястье начало ныть.

Это был хороший знак, как ни странно. Ныло — значит, я держала мышь так долго, что тело успело об этом забыть, а потом вспомнить. Несколько часов в тренировочном режиме, карта за картой, одна и та же ошибка в разных декорациях: я выкатывалась на открытое место, меня расстреливали, я смотрела на экран смерти и думала *ну конечно*.

Лучше не стало. Но я уже знала, куда ехать. Это было что-то.

Никита сидел рядом за своим компом — делал что-то своё, не смотрел. Он вообще умел это делать: быть рядом, но не маячить над душой. Я оценила это часа три назад, когда в очередной раз влетела в засаду и сказала вслух что-то непечатное, а он даже не поднял голову.

Я закрыла клиент. Потянулась, хрустнула шеей.

— Хочу попробовать стрим, — сказала я.

Никита поднял глаза. Не удивился — ни капли, что меня почему-то слегка укололо. Как будто он знал, что я скажу это именно сегодня, в восемь вечера, после нескольких часов позорных поражений.