Читать книгу: «Свет там, где его нет...»

Глава

СВЕТ ТАМ, ГДЕ ЕГО НЕТ.

Глава 1.

Фотограф и француженка.

Город стоял на воде, как всегда стоял — не вопреки бездне под собою, а благодаря ей. Город пах распадом и близкой переменой, и этот запах, неотличимый от запаха Невы в осенний шторм, въедался в камни фасадов, в штукатурку парадных, в само существо людей, выросших под небом, которое никогда не было по-настоящему высоким, но зато было своим.

В Ленинграде, в конце восьмидесятых, когда всё вокруг было либо серым, либо дефицитным, жил-был фотограф по имени Лёня. Лёня был человеком весёлым, но не потому, что жизнь его баловала, а потому, что иначе бы он просто не выжил. Лёня был из породы людей, наделённых особым зрением: способностью улавливать в случайном кадре что-то большее, нежели просто мгновение, — тот изломанный свет, что всегда прячется за видимым, как вода прячется за гранитом набережной. Он носил потёртый кожаный пиджак, который достался ему от дяди-архитектора вместе с привычкой смотреть на мир как на чертёж, требующий расшифровки, и вечно улыбался, даже когда у него не было ни копейки.

Лёня работал везде, где только можно: снимал свадьбы, похороны, демонстрации и случайных прохожих на Невском. В редакциях его любили за то, что он всегда приносил фотографии вовремя и никогда не спрашивал про гонорар. А если и спрашивал, то так шутливо, что обижаться было невозможно.

Однажды в середине мая, когда Ленинград на несколько дней всё же решался выпустить солнце из-за туч — как будто город проверял, не разрушит ли этот свет его особую, сырую атмосферу, — Леонид стоял у Гостиного двора. Он ловил в объектив туристов, влюблённых и старушек с авоськами. Все они были тенями на стекле. Все они были частью города.

Вдруг к нему подошла девушка. Она появилась оттуда, откуда в этом городе всегда появляется что-то чужеродное, — из ниоткуда, из-за угла, из другого воздуха, с веснушками и очень серьёзным лицом.

— Вы говорите по-французски? — спросила она с таким акцентом, что Лёня сразу понял: француженка.

— Я говорю по-фотографски, — ответил Лёня. — Это универсальный язык. Хотите портрет на фоне колонн?

Девушка засмеялась — смехом человека, которому впервые объяснили что-то очевидное на непонятном языке. Её звали Мари — имя, странно звучавшее в этом городе, где каждый звук имел свой особый вес. Она была студенткой-филологом из Парижа, приехала в Ленинград изучать русский язык, намереваясь в дальнейшем продолжить стажировку в Смоленске.

— В Смоленске? — удивился Лёня. — Там же ничего нет, кроме крепостной стены и тоски.

— Тоска — это тоже интересно, — серьёзно сказала Мари. Наверное, в Смоленске тоска не декоративная, как здесь, а первобытная.

Они разговорились. Мари рассказала, что в Смоленске ей дали комнату в общежитии, где соседи по коридору каждый вечер пьют чай с водкой и обсуждают политику. Лёня рассказал, что у него есть друг в редакции «Смоленской правды», который иногда печатает его снимки.

— А вы женаты? — вдруг спросила Мари.

— Я женат на своей камере, — ответил Лёня. — Но она мне изменяет с каждым новым объективом.

Мари снова засмеялась. Через неделю они поженились. Не потому, что были влюблены, а потому, что так было проще: Мари нужен был статус, чтобы задержаться в России, а Лёне — повод съездить в Смоленск. Брак как деловое соглашение, как договор двух посторонних людей о временном союзе — это тоже было частью городского устройства, частью той негласной философии выживания, которую Ленинград вырабатывал в своих жителях веками.

Глава 2.

Смоленск, или Школа первобытной тоски.

В Смоленске оказалось ещё тоскливее, чем Лёня предполагал. Смоленск встречал особой сыростью — не той благородной балтийской сыростью, что пропитывала Ленинград и делала его похожим на затонувший корабль, поднятый со дна и поставленный на сваи. Смоленская сырость была другой: земляной, древней, идущей снизу, из самой почвы, помнившей кривичей и литовские рати, польские гарнизоны и наполеоновские пожары. Асфальт здесь был не столько твёрдой поверхностью, сколько абстрактным понятием, а воздух пах мокрым сукном, щами и чем-то неуловимо-казённым. Лёня, привыкший к строгой, но всё же столичной красоте Ленинграда, первое время чувствовал себя так, будто его сослали в декорации к малоизвестной драме о тяжёлой жизни.

Крепостная стена, огибавшая город, была не просто стеной — она была памятью, овеществлённой в камне. Лёня снимал её утрами, когда туман ещё не успевал рассеяться и башни выступали из белой мути как зубы какого-то спящего существа.

Город был серый, дождь шёл почти каждый день, а в общежитии пахло щами и мокрыми носками. Мари учила русский язык и читала Достоевского в оригинале. Что-то в этом было логичным: читать Достоевского именно здесь, в городе, который никогда не притворялся столицей, — читать его в подлиннике, продираясь сквозь синтаксис, устроенный наподобие лабиринта без выхода. Они выходили на улицу. Дождь, разумеется, шёл — он шёл здесь с такой методичностью, будто кто-то наверху выполнял план по осадкам. Леонид накидывал на «Зенит» полиэтиленовый пакет и охотился. Он охотился за тем, что не имело названия, но всегда узнавалось в кадре.

— Ты всё превращаешь в символ, — сказала однажды Мари.

— Нет. Я всё вижу символом. Это разные вещи.

Быт их с Мари был аскетичен и подчинён строгому расписанию коммунальных удобств. Комната в общежитии пахла не просто штукатуркой, а какой-то метафизической безысходностью. Плюс подгоревший лук. Надежда выветривалась быстрее.

— Ле-о-нид, — Мари старательно выговаривала его имя, сидя на скрипучей кровати с томиком Чехова. — Объясни мне, почему в вашей столовой «борщ» — это просто горячая вода со свёклой и одной капустой? Где мясо? Где... душа?

Лёня, который в этот момент пытался приладить самодельный софтбокс из ватмана и фольги к своей вспышке «Луч-70», лишь хмыкнул.

— Душа, Мари, в этом борще не тонет. Она в нём варится. Медленно и со вкусом. Это философия. Ты читай своего Чехова, там про это всё написано. В «Крыжовнике» герой мечтал о собственной усадьбе с крыжовником. А тут у нас мечта — чтобы в щах плавало что-то, кроме лаврового листа. Потому что мы едим не еду. Мы едим идею еды. Это разные вещи.

Мари смотрела на него с недоумением, смешанным с ужасом.

— C'est horrible.

— Не то слово. Но ты не переживай. У нас тут есть универсальное лекарство от всех бед.

— Водка? — с видом знатока предположила Мари.

— Фотография! — торжественно объявил Лёня. — Пойдём. Я покажу тебе Смоленск без щей.

Они вышли на улицу. Дождь, конечно же, шёл. Лёня накинул на камеру полиэтиленовый пакет — высший пилотаж советской уличной съёмки.

— Смотри, — он указал на старушку у подъезда. — Видишь? Она стоит так, будто охраняет вход в рай. Или в ад. Тут уж как посмотреть.

Он сделал кадр.

— А вот! — Лёня резко развернулся. — Инженер! Классический смоленский инженер после смены. Видишь его лицо? Это же «Герника» Пикассо в одном лице! Усталость, разочарование и лёгкая надежда на завтрашний аванс.

Он снова щелкнул затвором.

Мари молчала, кутаясь в свой не по погоде лёгкий плащ.

— Ты всё превращаешь в шутку, — тихо сказала она по-русски, с сильным акцентом.

— А что остаётся? Если я начну плакать, линза запотеет. А это брак.

Глава 3.

Немки, щи и развод.

Но однажды всё изменилось. В Смоленск приехала группа иностранных студенток. Они шли гурьбой, громко смеясь и куря длинные сигареты с таким видом, будто им принадлежит как минимум половина планеты. Их джинсы были идеально синими, а голоса — звонкими и свободными. Это были они — студентки из ГДР. Одна из них отделилась от группы и подошла к киоску «Союзпечать». Высокая, светловолосая, с улыбкой, которая могла бы растопить ледники Арктики и с глазами цвета балтийского неба. Аннет появилась из ГДР — страны, которая существовала как тень другой страны, как отражение в мутном зеркале.

Лёня сразу понял: это судьба. Или, по крайней мере, отличный сюжет для новой серии фотографий.

— Guten Tag, — машинально сказал Лёня по-немецки, сам от себя не ожидая.

Девушка обернулась.

— Вы говорите по-немецки? — её русский был почти безупречен, с едва заметным акцентом, который делал каждое слово чуть более весомым, чем оно было на самом деле.

— Я говорю на языке света и тени, — Лёня привычно перешёл на свой фотографский жаргон, но глаза его уже оценивали экспозицию: фон (серый киоск), объект (Аннет), свет (пасмурно, но глаза горят).

— А я говорю на языке кофе и свободы, — парировала она. — У вас можно купить хороший кофе?

Лёня посмотрел на витрину киоска. Там сиротливо лежали пачки цикория «Здоровье» и пыльные карамельки «Раковые шейки».

— Кофе — это конспиративная легенда для встреч с иностранцами. На самом деле мы тут пьём квас и строим светлое будущее.

Аннет рассмеялась. Смех у неё был заразительный.

— Вы забавный. Вы фотограф?

— Я летописец эпохи дефицита. Леонид.

— Аннет. Очень приятно. Девочки! — крикнула она своим подругам. — Тут есть человек, который знает немецкий!

Вся компания окружила их. Лёня мгновенно стал центром внимания. Он шутил, рассказывал анекдоты про Брежнева и Штирлица (которые немки воспринимали как фольклор), показывал контрольки из папки, предназначенной для редакций. Он чувствовал себя королём этого серого города.

Мари стояла чуть поодаль. Её лицо из недоуменного стало каменным. Она видела, как этот мужчина, её муж (пусть и фиктивный), которого она делила тарелку водянистого борща с этим утром, теперь сияет ярче единственного фонаря на их улице.

Вечером произошёл разговор, неизбежный, как смоленский дождь.

– Tu es un charmeur, – сказала Мари по-французски, что в её устах звучало как приговор.

– Я просто был вежлив! – возмутился Лёня на русском.

– Ты флиртовал! С целой группой! На моих глазах!

– Мари, это моя работа! Я должен быть обаятелен! Это как у тебя склонения и спряжения!

— Это не работа! Это... это предательство!

Лёня вздохнул и сел на кровать. Пружины жалобно скрипнули.

– Слушай... Наш брак был сделкой. Ты получила Достоевского без перевода. Я получил... ну, честно говоря, я получил головную боль и гастрит от столовых. Давай разведёмся цивилизованно? Пока мы ещё можем смеяться над этим?

Мари посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах читалась вся тоска смоленской осени и разочарование иностранки в суровой русской действительности.

– Ты прав, mon cher. Это была плохая сделка для моего сердца.

Развод оформили быстро. В местном ЗАГСе тётенька с перманентом посмотрела на них с пониманием:

– Не сошлись характерами?

– Не сошлись борщами, – буркнул Лёня.

А через неделю он уже сидел с Аннет в той самой столовой. Она ела котлету с макаронами с таким видом, будто это был деликатес из ресторана «Максим» в Париже.

– Unglaublich, – говорила она с набитым ртом. – Это так... первобытно.

– Это мы, – согласился он.

Леня смотрел на неё и понимал: вот оно. Ради этого стоило ехать в Смоленск и разводиться с француженкой. И тут его осенило: нет никакого желания возвращаться в Ленинград к очередям за молоком и серому небу. Хочется туда, где Аннет ест котлету как произведение искусства.

– Знаешь что? – сказал он вдруг серьёзно. – Я тут подумал... Когда вы закончите свою стажировку... Может быть... я мог бы поехать с вами? В Германию?

Аннет перестала жевать и посмотрела на него поверх тарелки:

– А что ты там будешь делать?

Лёня усмехнулся и погладил свой «Зенит»:

– То же, что и здесь. Искать свет там, где его нет.

Она смотрела на него долго. Так смотрят на человека, которого не понимают, но чувствуют, что понять его будет интереснее, чем не понять.

Глава 4.

Германия, или Страна без изнанки.

Германия встретила Лёню неоновым светом рекламы «Aldi» – светом, не имеющим тени, светом, от которого не спрячешься в подворотне, потому что подворотен здесь не было. Это был свет, не знающий ничего о той тьме, что живёт за вещами, – прямой, функциональный, как инструкция по эксплуатации бытового прибора. Свет сопровождала абсолютная по сравнению с гомоном советских общежитий тишина. Тишина была непривычной, почти оглушающей после смоленских вечеров под гитару и споры о преимуществах социализма.

Они поселились в небольшом городке под Ганновером, в квартире Аннет (точнее, в квартире её родителей, которые большую часть времени проводили на Майорке). Квартира была стерильно чистой, мебель – функциональной до безобразия (Ikea тогда ещё не была так популярна в России, но Лёня уже интуитивно ненавидел этот стиль), она была устроена с той особой немецкой тщательностью, которая кажется уютной ровно до тех пор, пока не начинаешь понимать, что за ней стоит не душа, а инструкция к душе. Из окна открывался вид на газон соседа герра Мюллера — подстриженный с геометрической точностью, который тот поливал каждое утро с методичностью ритуала. Леонид наблюдал за ним из окна и думал о ритуалах: о том, что ритуал отличается от привычки не повторяемостью, а смыслом, который повторяемость в него вкладывает.

Первые месяцы Лёня пребывал в состоянии перманентного шока вперемешку с эйфорией свободы, которое сам называл «культурной слепотой».

– Смотри! – кричал он Аннет вечером первого дня в местном супермаркете «Rewe». Он тыкал пальцем в полки. – Десять видов йогурта! Десять! У нас в Ленинграде был один вид кефира! И то не всегда!

Он набирал целую корзину продуктов, о существовании которых в СССР знал только из журнала «Наука и жизнь». И ходил потом вдоль стеллажей с видом человека, попавшего в храм чужого бога: всё красиво, всё понятно, всё не имеет к нему никакого отношения.

Дома он долго стоял перед плитой, пытаясь разобраться в инструкции к ней (написанной микроскопическим шрифтом на трёх языках).

– Was machst du da? – спросила Аннет, заглядывая ему через плечо.

– Пытаюсь включить эту инопланетную машину! Она хочет знать мой ДНК или благословение парткома?

Аннет отобрала у него инструкцию:

– Здесь написано: повернуть ручку на цифру «3».

Лёня с благоговением повернул ручку. Плита загудела дружелюбным басом.

Жизнь налаживалась. Лёня купил себе подержанный Nikon F3 (ощущение от него было как от вождения иномарки после «Запорожца»). Он пытался найти работу фотографа: носил портфолио по редакциям местных газет (Kreiszeitung), предлагал услуги свадебного фотографа (здесь это называлось Hochzeitsfotograf).

Но реальность оказалась жёстче немецкого асфальта без единой ямки. В одной газете седой редактор герр Шмидт долго листал его снимки смоленских демонстраций и портреты инженеров у проходной завода «Искра».

– Gut, – сказал он наконец безэмоционально. – Но это... как бы сказать... слишком драматично для нашего читателя. Наш читатель хочет видеть фото цветущей яблони и довольных пенсионеров на скамейке в парке.

– А что за яблоней? – спросил Леонид.

Герр Шмидт посмотрел на него с вежливым непониманием.

В другом месте ему прямо сказали:

– У Вас нет разрешения на работу. Мы не можем Вас нанять официально.

Лёня возвращался домой подавленный. Аннет работала переводчиком в какой-то инженерной фирме. Она приходила уставшая, но всегда находила силы его утешить:

– Не грусти, Леня. У нас есть деньги на жизнь. А твоя фотография... она никуда не денется.

Лёня кивал, но внутри у него всё кипело. Он был не просто фотографом из Ленинграда. Он был художником! Летописцем эпохи! А здесь его искусство оказалось никому не нужным товаром без чека.

Однажды вечером он сидел на кухне и пил немецкое пиво, которое казалось ему безвкусным по сравнению с ленинградским «Жигулёвским», безупречным технически и безупречно пустым по существу. Он листал немецкий фотоальбом про природу Шлезвиг-Гольштейна и чувствовал себя полным ничтожеством.

В кухню вошла Аннет:

– О чём грустишь?

Лёня ткнул пальцем в глянцевую страницу:

– Вот об этом! О том, что я больше не могу быть собой! Здесь все счастливы! Все улыбаются! Где трагедия бытия? Где конфликт? Что мне снимать? Как герр Мюллер стрижет свой газон?

Аннет села рядом и взяла его за руку:

– Может быть... может быть, тебе стоит просто посмотреть вокруг? Не искать трагедию там, где её нет? Может быть... красота в порядке тоже существует?

Лёня посмотрел на неё долгим взглядом человека, которому предложили заменить Достоевского на книжку-раскраску для взрослых. Но потом он заметил морщинку усталости у неё на лбу и то, как она машинально теребила край своего домашнего свитера. Лёня продолжал смотреть на Аннет, на её аккуратный пробор, на руки, которые в России казались бы слишком тонкими для местной жизни, а здесь выглядели просто нормальными. И вдруг он понял: его личная трагедия никуда не делась. Она просто сменила декорации с серого Смоленска на стерильную Германию, вместо водянистого борща – Bratkartoffeln с луком. И главным персонажем этой трагедии была женщина, сидящая сейчас рядом с ним...

– Ты права, – неожиданно для себя сказал он по-русски. – Красота в порядке тоже существует.

Он встал, взял свой Nikon, который сиротливо лежал на столе, и подошёл к окну. Герр Мюллер, как по расписанию, поливал свой идеальный газон из блестящего шланга. Солнце садилось, и в его лучах капли воды на траве сверкали, как бриллианты на витрине «Товаров для новобрачных» в Ленинграде.

Лёня сделал кадр. Просто так, для очистки совести.

– Was siehst du? – спросила Аннет, заглядывая в видоискатель через его плечо.

– Я вижу, как капитализм борется с сорняками. И побеждает. Сорняков нет.

Аннет улыбнулась и поцеловала его в небритую щёку.

Глава 5.

Охотник на свадьбах.

Жизнь потекла своим чередом. Лёня так и не стал штатным фотографом в местной газете. Его снимки «слишком драматичной советской действительности» не вписывались в концепцию местной газеты. Но он нашёл свою нишу.

Оказалось, что немцы, при всей своей любви к порядку, обожают экзотику. А что может быть экзотичнее для бюргера из Нижней Саксонии, чем угрюмый русский с фотоаппаратом?

Свадьбы он начал снимать случайно — и обнаружил в них то, чего не ожидал: бездну под поверхностью праздника, ту самую изнанку, которой, казалось, не было в этой стране. Местный Hochzeitsfotograf - человек в отглаженном костюме - расставлял людей по линейке и командовал «Lächeln!» – и получал идеальные снимки, где все похожи на манекены из универмага «Kaufhof». Люди вешали фотографии на стены и через двадцать лет не могли вспомнить, кто там изображён. Леонид действовал иначе.