Читать книгу: «Исход 2»

Глава 1 - Путник

- Анцель -

Посреди бескрайних полей, что тянулись почти до самого горизонта, двигалась одинокая фигура. Мечтательный мужчина брёл сквозь золотое море пшеницы, слегка касаясь её кончиками пальцев. Он шёл с закрытыми глазами, ощущая, как её верхушки щекочут руки, как закатное солнце согревает лицо и шею, и ощущал босыми ногами силу земли, которая подарила ему так много хорошего в этой жизни.

Благодарность. Это чувство ощущалось в пульсе самой земли, по которой он ступал. Анцель никогда не был достаточно религиозным или суеверным, однако именно здесь, на полях Северной Залии, он ощущал, как чувство магичности этого мира проникало в него. Он был преисполнен благодарности этому месту за богатые урожаи, за преданных друзей, за любимую семью. И он ощущал благодарность в ответ. Как будто пшеница и сама земля не просто поддерживали его в этот момент, а ласкали — подобно матери, что заботилась о единственном сыне.

— Анцель! — послышалось издалека. — Иди скорее, они начинают.

Он медленно открыл глаза, наслаждаясь красотой, с которой солнце щедро раскрашивало это волнующееся золотое море. Плывущие по его поверхности красно-огненные краски лишь добавляли глубины, будто это и правда был настоящий океан — колышущийся, живой, неукротимый. Анцель глубоко вдохнул, стараясь наполнить лёгкие до предела, вобрать силу этого места, чтобы навсегда ею пропитаться, чтобы не утратить свою способность поддерживать его в ответ. Ради всех, кто был ему дорог, и ради всех, кто полагался на него.

— Иду! — выкрикнул он и, улыбаясь, побрёл обратно в деревню.

Спокойствие золотого моря, медленно погружающегося в вечерний сумрак, уступило место свету десятков костров, разгорающихся на большой поляне. Люди стояли в предвкушении праздника.

— Идёт! Идёт! — послышалось отовсюду.

— Друзья! — громко произнёс Анцель. — Вы каждый год совершаете одну и ту же ошибку, доверяя этому дураку, — он указал на себя, — произносить речь в канун Нового года.

Все заулыбались.

— Вы все знаете, как я люблю это место. Вас всех. И что за двенадцать лет я так и не научился говорить коротких речей.

Послышался смех.

— Поэтому сегодня я не стану вас утомлять. Каждый и так знает, что у меня на сердце. Давайте сегодня просто праздновать!

Толпа взорвалась ликованием.

Анцель поклонился людям и зашагал по краю поляны, наблюдая, как красиво одетые в сарафаны девушки закружились вокруг огней, втягивая юношей в хоровод. Музыка ударила упругой волной, наполняя пространство энергией и силой, создавая настоящий водоворот из звука, смеха и искрящейся радости.

— Кто ты такой?! — внезапно толкнула его в грудь женщина. — И что ты, чёрт возьми, сделал с моим мужем?

Она разразилась смехом, не сдержав своих неуклюжих попыток выглядеть серьёзно.

— Устал, родная, — сказал Анцель, обнимая её. — Каждый год одно и то же. Я болтаю о нашей Залии и о том, какие вы все молодцы, что трудились целый год. А потом они начинают танцевать прямо посреди моей речи, не дождавшись окончания. Может, я теперь буду суровым и немногословным? Что думаешь?

— Ммм… — хитро прищурилась она. — Нет! Я люблю когда ты болтаешь. Меня это успокаивает. Давай я буду суровой и немногословной, а ты будешь продолжать радовать меня своим голосом.

— Хм… — прищурился Анцель. — Суровой, говоришь?

Он начал щекотать её, и она заверещала, как ребёнок, неуклюже отбиваясь и заваливаясь вместе с ним на землю.

— Щекотушки-и-и-и-и! — из тени выскочила маленькая девочка и набросилась сверху, пытаясь не упустить веселье, так бесцеремонно начавшееся без неё.

Анцель с супругой, похоже, только этого и ждали. Как только девочка оказалась между ними, они коварно объединили усилия и начали щекотать её сразу с двух сторон. Девочка залилась таким смехом, что казалось, он перебивал даже звенящую в воздухе музыку.

Спустя несколько минут они просто лежали втроём на траве, вглядываясь в ночное небо.

— Танцевать не пойдёшь? — тихо спросила супруга.

— Я лучше проведу этот вечер с тобой, — нежно улыбнулся Анцель. — Пусть народ гуляет. Обойдутся один день без меня как-нибудь.

Она заботливо провела рукой по его волосам, затем обняла дочь, успевшую уже уснуть к этому моменту.

— Пойдём тогда. Пока кто-то не попросил тебя произнести ещё одну речь.

Анцель улыбнулся и осторожно взял девочку на руки.

Ночь продолжала вибрировать яркими ритмами и вспышками огней, наблюдая, как люди кружатся в её лоне, позабыв об опасностях и хаосе, что начинались за границей колышущегося кокона из света костров.

Из темноты, за деревней, наблюдал путник.

Глава 2 - Земля песков

- Сёстры -

Яркое солнце беспощадно раскаляло мечущийся по улицам песок. Люди прятались от гнева светила, укутываясь в плотную ткань и старались не выходить из-под навесов без острой необходимости. Рамадия никогда не славилась гостеприимством. Близость к пустыне делала жизнь настолько суровой, что это место привлекало только два типа людей: местных, которые настолько боялись своих богов, что даже под страхом смерти не решились бы покинуть родные земли; и работорговцев, которые воспринимали эти края как свою игровую площадку.

Земля без законов, без правил, без пощады. Идеальное место, чтобы заниматься тем, что в остальном мире считалось не только недостойным, но и бесполезным. Зачем рабы, если машины давно закрывали большую часть базовых потребностей? Хотя, конечно, так считали не все. В современном мире рабство стало формой искусства. И настоящие художники искали возможности доводить людей до таких граней опыта, которые было сложно симулировать в виртуальной реальности. Все искали идеальный трип. А рабы стали холстом и красками для сюрреалистической реальности эпохи после Исхода.

Рядом с пыльным городом раскинулся целый лагерь огромных шатров — странная смесь высокотехнологичных каркасов с натянутыми поверх шкурами. Местные славились своими причудами: с одной стороны, они боготворили технологии, с другой — не могли отпустить своё почти шаманское видение жизни. Всё должно было соединяться с древней магией. Здесь даже простой бойлер для воды нередко был весь обвешан амулетами и исписан рунами, значение которых почти никто уже не понимал.

Однако, это было больше, чем просто пристанище для идущих через пустыню скитальцев. Этот лагерь был по-настоящему знаменит: главный рынок рабов в восточных пустошах, куда стекались буквально все — от искателей приключений до настоящих баронов, поставивших торговлю плотью на почти корпоративный уровень. Вот только здесь не приветствовалась эстетика, какую можно было встретить в Нексусе или даже у корпоратов Синдиката. Эти люди были себе на уме. Удивительная гармония показной жестокости, чёткой организации, почти армейских порядков — и при этом всё… абсолютно всё было пропитано магией и суевериями. И чем богаче становился человек, чем больше власти он успевал стяжать, тем глубже погружался в недоступный обычному человеку мир. Рай для шарлатанов, пророков и тех, кто действительно был способен на необычные вещи. Здесь каждый находил своего слушателя или покровителя — если, конечно, был готов заплатить цену за ошибки в своих прогнозах.

Рамадия славилась не только лагерем рабов, но и «Аллеей пророков». Километры крестов вдоль пустынной дороги были увенчаны трупами тех, кто пришёл сюда, объявляя о своих силах, и не сумел их проявить. Напоминание всем тем, кто решит открыть рот и заявить о своих талантах: здесь ты либо отвечал за свои слова, либо становился высушенной на палящем солнце мумией, что вечно стерегла вход в этот пустынный оазис.

Вокруг главного шатра начинался нешуточный ажиотаж. Главные торги этого месяца: лучший товар, что удавалось доставить практически со всего материка. Семь дней яростного торга — настоящая битва среди тех, кто искал самые изысканные вещи. И публика собиралась под стать. Количество охраны вокруг было таким, что можно было бы предположить: здесь проходит военный совет местных племён, решивших выступить единым фронтом против общего врага. На расстоянии нескольких сотен метров от главной торговой арены располагались десятки небольших кемпов, связанных с тем или иным богатым торговцем. Наёмники всех мастей, банды, решившие наняться в услужение тем, кто платил стабильной монетой, и небольшие частные военные подразделения — настоящий цирк для глаза опытного военачальника. Однако здесь любили контраст и разнообразие. Для этого не было никакой логичной причины, кроме тщеславия и глупых суеверий. Местные бароны предпочитали выдумывать знаки отличия для своих миньонов. Поэтому даже те, кто прошёл военную подготовку в настоящих войсках, были вынуждены носить особые знаки или даже цвета, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к дому того или иного барона. Унизительная вещь для истинного воина. Но гордость легко усмирялась размером жалования, какого никогда не получишь на официальной службе. Поэтому все эти бравые солдаты, головорезы и просто джентльмены удачи выглядели настолько разномастно, что каждый раз казалось, будто в город приехал карнавал.

К главной сцене сейчас было приковано внимание всех почётных гостей этого сезона.

— Я смотрю на вас… — начал распорядитель аукциона. — И вижу людей, которые силой взяли у судьбы своё по праву! Я смотрю на вас… и вижу тех, кто достоин топтать почву моей священной Рамадии, потому что в вас есть сила! Конечно, половина из вас безбожники… — толпа засмеялась. — Но что с вас взять… вы платите как настоящие «радо». А потому — к чёрту приличия! Сегодня мы будем вместе поклоняться лишь одному Богу — Деньгам! И мы будем приносить ему в жертву то, что он ценит сильнее всего — жизни людей!

Толпа взорвалась одобрительными криками. Владельцы аукционов умели подстегнуть тщеславие своих клиентов. Здесь торг был формой настоящего искусства, которому действительно учились.

— Итак! Начнём с простого разогрева. Здоровые, чистые, из Северной Залии — девочки, которых мы тщательно отобрали и проверили. Прекрасные, как нежный бутон девственницы из плодородных земель безбожного Запада. Первая партия!

На сцену взлетели пять открытых коконов. Они висели в полуметре над землёй, поддерживая узниц в вертикальном полулежачем положении. Их руки и ноги были прикованы к парящему ложу. Тела покрывали белые ленты, заменявшие бельё, и у каждой на лбу был нарисован знак красного ромба — символ рабства.

Толпа притихла, вглядываясь в предметы торга. В наступившей тишине можно было слышать лишь шорох одежды и звуки глазных имплантов, настраивавших зум, чтобы получше рассмотреть девочек. Это тоже было одним из удивительных парадоксов этих земель. Никто толком не мог этого объяснить, но некоторые считали красивым использование новых технологий, сделанных с эстетикой старых. Системы оптического зума уже давно не издавали никаких звуков — всё было бесшумным, отточенным до совершенства, — и потому люди специально заказывали импланты, имитирующие различные щелчки, вращения, навешивали побрякушки, словно люди из племён, что обвешивались ракушками. В этих землях границы между прошлым и будущим не существовало вовсе. Местные жили посреди эпох, и, похоже, всех это устраивало.

— Начинаем с двадцати тысяч единиц за партию! Кто больше?!

Толпа начала торговаться, перебивая друг друга, крича, выхватывая оружие, чтобы пригрозить оппоненту. Весь этот цирк был почти ритуалом. Никто всерьёз не стал бы проливать здесь кровь, ведь тогда и его, и всех его приспешников сожгли бы заживо в назидание остальным. Но показать себя было признаком приличия. Тут не ценили манеры: Рамадия считала жестокость и буйный нрав признаками яркой энергии — качеством истинного «радо». Хотя большинство из них, конечно, «радо» не являлись. Так могли назвать себя лишь коренные уроженцы, прошедшие все семь обрядов взросления. Плоть от плоти этой дикой земли. Но даже гости знали, что хозяева любят, когда чужеземцы подражают им. Это было выгодно одним и приятно другим. Поэтому торг превращался в настоящее шоу.

— Я отрежу твои уши, собака! — кричал мужчина, почти двух метров в высоту.

Его смуглая кожа и особые белые линии вокруг глаз выдавали уроженца Трабии — группы островов на юго-востоке, с которых непрерывно шёл поток уникальных по составу препаратов, создаваемых из эндемичной флоры. Эти вещества ценились даже дороже, чем аксонит высшей пробы. Они не просто продлевали жизнь и делали тело крепким — эти эликсиры буквально пробуждали спящие энергии в организме, позволяя легче раскрывать психический потенциал. В отличие от пыльцы из Зоны, что несла скорее трансцендентный опыт, эликсиры Трабии пробуждали потенциал на куда более грубом, почти животном уровне энергии. А поскольку трабийцы умудрялись жить совершенно обособленно и не пускали чужаков, им удавалось сохранять полную монополию на свои секреты. Здесь, в Рамадии, их товары особенно ценились.

— Да что ты сделаешь, островитянин? — возразил ему толстяк, сидящий на левитирующем в двадцати сантиметрах от земли кресле. — Ты на твёрдой земле, ты тут один. Махай своим ножом сколько влезет — я заберу этих девочек. Сорок три тысячи пятьсот единиц!

— Сорок три тысячи пятьсот — раз! Сорок три тысячи пятьсот — два! Сорок три тысячи пятьсот — три! Продано уважаемому барону Гати! Поздравляем вас с выгодной покупкой. Пусть эти малышки послужат вам на радость.

— Уж послужат — так послужат, — облизнулся барон. — Я их досуха выжму.

Девочек затрясло при виде этого огромного монстра. Он был настолько жирным, что не мог передвигаться самостоятельно без своего кресла. Но его властный вид и жестокие глаза не оставляли никаких иллюзий о том, что он будет пассивен по отношению к ним. Даже если бы он не надругался над ними сам, он нашёл бы способ куда более изощрённый, чтобы они пожалели, что родились на свет. К сожалению, о судьбе рабов ходило немало слухов по всей территории материка. И, к сожалению… слухи чаще оказывались правдой.

Высокий трабиец гневно убрал кинжал в ножны и гордо отвернул голову от ненавистного оппонента. Толстяк лишь издевательски пялился ему в висок. Девочек увезли со сцены, чтобы доставить в его личный кемп.

— Надеюсь, вы разогрелись! — загадочным тоном начал распорядитель. — Потому что сейчас… вас ждёт нечто совершенно уникальное. Нечто такое, что редко встретишь в этих благословенных землях — да хранят пустынные боги наш дом.

На сцену выехала новая капсула, закрытая матовым белым стеклом. Многие даже привстали со своих подушек, чтобы присмотреться. Одни попытались отсканировать тепловую сигнатуру, другие пробовали разные оптические режимы, чтобы пробиться сквозь дымчатое стекло. Всё, что они видели, — это человек, который дёргался, пытаясь вырвать ремни, удерживавшие его внутри.

— Эта сцена видела самых разных людей. От Залии до восточных гор — мы продавали их всех. Мы даже продали пару кадарцев однажды, — толпа засмеялась. — Да… да… бесполезные рабы. Я честно вернул вам деньги, когда они покончили с собой. В Рамадии мы ценим силу слова, вы знаете. Но сегодня у нас уникальный случай. Мы поймали ту, что выросла в закрытом городе. В оазисе из куполов, что чурается нашего с вами мира. Дочь гордой Доминии — к вашим услугам!

Кокон внезапно стал прозрачным, открывая тело девушки, переплетённое белыми лентами. Она вырывалась с такой яростью, что огонь в её глазах, казалось, мог бы расплавить ненавистное стекло и спалить всех окружающих дотла. Казалось, что кокон не удерживает её, а защищает всех присутствующих от этого дикого зверя. Её лица было не разглядеть из-за специальной маски, скрывавшей его. Лишь горящие глаза и белые, почти серебристые волосы, взъерошенно торчавшие от её постоянных попыток освободиться.

Она смотрела на всех присутствующих с таким вызовом и такой энергией, что вся толпа буквально вскочила со своих мест, с пеной у рта начиная торговаться, взвинчивая цену до таких высот, что даже распорядитель не успевал повторять ставки.

— Восемьдесят тысяч! — кричали из толпы.

— Восемьдесят пять! Я принесу её ярость моим богам в жертву!

— Девяносто. Эта львица будет жемчужиной моего гарема. Не смейте спорить — я сожгу ваших детей за дерзость.

Никто больше не обращал внимания на пустые угрозы. Эта битва стала вызовом для престижа каждого. Все понимали, что в этой девчонке нет абсолютно ничего необычного, кроме возможности прославиться победив остальных. Да, она была яростной — это ценили и уважали, — но в остальном она была просто очередной девчонкой, которую можно было изнасиловать, убить или запытать, заряжая камни. Но в остальном… просто женщина, которой не повезло оказаться на этом аукционе.

— Двести пятьдесят тысяч единиц, — отчётливо прозвучал негромкий голос. — И моя личная благодарность каждому, кто не станет тратить время на дальнейший торг.

Толпа замолчала.

В дальнем углу сидел невысокий человек с чётками в руках и внимательно вглядывался в глаза каждого, кто уставился на него. Его пальцы остановились, накручивая чётки на ладонь, и он сменил позу на более расслабленную.

— У меня есть личный интерес в этой девочке, — спокойно произнёс он. — Позвольте мне её забрать.

Несмотря на его учтивый тон, никому и в голову не пришло попытаться проявить ответную дерзость. Хасана Саппо знали даже собаки, никогда не покидавшие пустынных деревень. Он был не просто истинным радо, но и негласным хозяином аукциона. Хотя он не управлял им в буквальном смысле. У него не было права предварительного выкупа, он даже не всегда знал, какой товар привозят. Но если нужно было решить конфликт или навести порядок, вопрос решался только через него. Он был архитектором Аллеи Пророков и гарантом того, что правила соблюдаются даже в таком диком месте, как Рамадия.

— Двести пятьдесят тысяч — раз! Двести пятьдесят тысяч — два! Двести пятьдесят тысяч — три! Продано уважаемому радо — Хасану Саппо, да хранят его здоровье и покой все боги и демоны океана песков.

Капсула вновь стала непроницаемой, и двое охранников потащили её за сцену. Хасан подскочил с ловкостью кошки и быстро проследовал через весь зал под тяжёлыми взглядами толпы. Он никогда не ходил с охраной. У него даже личной армии не было. Честно говоря, мало кто понимал, как он вообще делает то, что делает. Но люди бесследно исчезали всякий раз, как ему переходили дорогу или нарушался порядок. Самые суеверные даже считали, что он заключил сделку с демонами, чтобы обрести силу. Но большинство в это не верило. Многие сходились на том, что он просто умел скрывать свои дела лучше других. И всегда держал слово. Поэтому вместо договоров здесь можно было заплатить Хасану за то, что он примет обещания с двух сторон. Если обещание было нарушено, можно было сразу попрощаться с жизнью. Поэтому Хасан стал не просто арбитром, но и реальной властью в этом городе.

Капсула распахнулась, и девушка увидела невысокого мужчину, стоявшего перед ней. Он расслабленно всматривался в её глаза, совершенно не обращая внимания на почти обнажённое тело. Казалось, он видел что-то в глубине, слегка прищуриваясь и то и дело едва заметно подёргивая веком.

Он отстегнул маску, давая ей нормально дышать.

— Твоё имя, дитя, — учтиво и без угрозы произнёс он.

— Эли, — с опаской произнесла девушка.

Глава 3 - Хаос

- Анцель -

Анцель лежал, вглядываясь в лицо супруги, озарённое утренними лучами. Редкий момент, когда в такой час вся деревня позволяла себе отсыпаться. Никто не гремел инструментами, не смеялся на улице. Каждый наслаждался заслуженным отдыхом по завершении года. Малышка ворочалась во сне. Она всегда становилась буйной под утро. Сражалась с кем-то во снах, а потом рассказывала о чудовищах, которых она побеждала. Анцель думал об этом, и улыбка невольно натягивалась на лице. Как один человек может быть так счастлив? В такие моменты было страшно моргнуть, чтобы случайно не проснуться из этой удивительной грёзы.

Девочка толкнула маму во сне, и она инстинктивно закрыла её руками, прижимая к себе, создавая ощущение безопасности. Малышка успокоилась, даже не проснувшись. Супруга Анцеля медленно открыла глаза, расплываясь в блаженной улыбке.

— Опять воюет… — прошептала она.

— Вся в мать. — улыбнулся Анцель.

Она провела свободной рукой по его волосам, ощущая ту же незримую магию счастья, что милостью Бога нисходила на них уже который год. Даже урожаи за последние пять лет были обильнее, чем за прошлые десятилетия. Казалось, с появлением Эммы в их жизнь пришло нечто большее, чем просто желанное дитя.

Половицы у входной двери скрипнули.

Анцель вытянул голову, удивлённо глядя на дверь.

— Кого там черти несут в такой час? — прошептал он.

— Может, Хаган опять хочет тебе показать свои новые идеи? Он вообще спать перестаёт, когда ему очередной план в голову приходит.

— Ей-богу, лучше бы Хаган пил. А так мало того, что сам не пьёт, не спит и не развлекается, так ещё и другим спать не даёт. Горе-изобретатель.

Супруга погладила его по щеке и тихонько засмеялась.

— Будь с ним помягче. Он прекрасный кузнец, нам повезло с ним. Просто увлекающийся.

— Может, всё-таки уйдёт, — заговорщицки подмигнул Анцель. — Глядишь, совесть проснётся в первый день нового года.

*В дверь осторожно постучали.*

— Нет, — наморщил нос Анцель. — Похоже, не в этом году всё-таки.

Супруга резко схватила его за руку, не дав подняться.

— Хаган никогда так осторожно не стучит, — взволнованно сказала она. — Он всегда лупит в двери, вообще не думая о том, заняты другие люди или нет. Мне почему-то тревожно, Анцель.

— Опять твои предчувствия. Ну кто ещё там может быть, кроме наших, Агнес?

Он отмахнулся от её руки и начал нехотя одеваться.

— Иду… иду! Надеюсь, оно того стоит… — ворчал он, медленно шаркая к двери.

В дверь снова осторожно постучали.

— Анцель! — она приподнялась на подушке, кивнув головой в сторону ручного серпа, что висел прямо возле двери.

Он скривился от недоверия и снова махнул рукой, открывая дверь. На пороге стоял незнакомый ему человек в плаще. Его взгляд выражал такую глубокую усталость, что даже только что проснувшийся Анцель под этим взором ощутил неподъёмную тяжесть на плечах.

— Найдётся ли в этом доме возможность передохнуть… для уставшего от долгой дороги путника?

Анцель смотрел на него с удивлением. Он вообще не выглядел как местные селяне. Разрез его глаз слегка отличался, лицо было более смуглым, а черты выдавали чужестранца, о которых он никогда не слышал ранее. Но говорил он на чистом залийском, без малейшего акцента.

Анцель повернулся, чтобы посмотреть на жену, которая закутывала дочку в одеяло, прижимая ближе к себе.

— Наша деревня всегда чтила законы гостеприимства, — сказал Анцель. — Я могу пока разместить тебя в амбаре. А если кто-то из наших решит пустить тебя в дом, тогда сможешь остаться подольше.

— Хм… — опустил глаза путник. — Я мог бы остаться и в амбаре. Мне нужно всего две ночи, и я уйду. Не хочу мешать жизни деревни. Я не доставлю проблем.

Чужеземец мельком взглянул на Агнес, которая пристально смотрела на него из глубины дома.

— Ну хорошо, — кивнул Анцель. — Дай мне минутку.

Он прикрыл дверь, взял со стены нож и подвесил его под одеждой. Затем обернулся к супруге и, подмигнув, вышел на улицу.

Агнес инстинктивно сжала рубаху на груди, защемляя кожу. Она всегда так делала, когда ощущала опасность. Большая часть её предчувствий никогда не была слишком точной. Но каким-то образом она всегда знала, когда может случиться большая беда. Так она ощущала себя перед смертью бабушки, а затем и матери. Ей говорили, что это семейное, что их прабабка была такой же. Но от этого не становилось легче. Она чувствовала, что что-то не так, но не понимала, откуда ждать опасности.

— А ты откуда к нам пришёл? — постарался спокойно произнести Анцель. — И куда вообще направляешься?

— Я странствую. Не всегда знаю, как называются места, где я останавливаюсь. Просто ночую и ухожу, никому не доставляя проблем.

— А живёшь на что? Если ты не фермер, значит воин или торговец?

— Я странник. Дорога — мой дом. Я не привык долго жить рядом с людьми. Такой уж я.

Анцель остановился, пристально глядя на него.

— Если человек не сеет, не нанимается на работу и не торгует, то он либо вор, либо бежит от чего-то.

Чужеземец поджал губы в осторожной улыбке. Затем вытащил из своей сумки узкий слиток золота длиной с палец.

— Держи. За твоё беспокойство. Этого хватит, чтобы твоя семья могла продержаться полгода. Не сея, не нанимаясь в найм, не воруя.

Анцель ошарашенно смотрел на золото, которое прежде ему доводилось видеть лишь в виде редких крупиц, изредка продаваемых в городе. Даже для него, как для старосты деревни, это было настоящее состояние.

— Я… я не могу принять так много, — он смущённо протянул слиток обратно. — Я нарушу законы гостеприимства. Я не суеверный, но если мне однажды понадобится приют, я не хочу, чтобы судьба припомнила этот поступок и меня выгнали холодной ночью на улицу просто потому, что у меня не окажется денег.

— Хм… — задумчиво посмотрел на небо чужеземец. — Судьба даёт тебе дар, а ты отказываешься. Не боишься прогневить богов отказом от даров? Потом могут и не предложить вновь. Или того хуже — поставить в такие обстоятельства, что придётся умолять, но они уже не дадут так легко.

Анцель сморщился, как от кислой клюквы.

— Я не суеверный, я же говорю. Я верю, что добро возвращается, что нужно быть честным. Но в богов… ммм… нет. В богов я не верю. Не боги сеют и не они жмут. Не они кормят мою семью и защищают деревню. Люди. Всё делают люди. И если они порядочны по отношению друг к другу, то и вокруг порядок. А коли начинают каждый только о себе думать — жди беды. Поэтому я предпочту относиться к другим так, как хотел бы, чтобы относились ко мне. Даже если это потребует отказаться от таких больших денег. Совесть дороже.

— Ну что ж… я уважаю твой выбор.

Странник убрал слиток обратно и проследовал за ним в амбар.

— Можешь разместиться тут. Вода — в колодце. Еду я тебе принесу в полдень. Но я попрошу тебя уважать мой дом и моё пространство. Кроме амбара никуда не заходи. Жена этого не оценит.

Он молча кивнул в ответ и уселся на сено.

— Скажи… а в демонов ты тоже не веришь? — спросил странник.

Анцель обернулся, стоя в дверях, и с недоверием посмотрел на него.

— Я думаю… — неожиданно серьёзно начал он. — Думаю, что нам всем нужно чего-то бояться, чтобы сохранить порядок. Не опуститься до животных. Поэтому мы и придумали чертей, демонов, богов. Они — как темнота вокруг: держат нас ближе друг к другу, заставляют доверять только самим себе. Потому что люди нам понятны, а они — нет. Поэтому, наверное, все эти суеверия помогали людям выживать. С этой точки зрения они, может, и полезны. Но не более.

— Ты мыслишь как учёный, не как фермер. Почему ты живёшь так, как живёшь?

— Мне ничего не нужно, кроме моей семьи. Я счастлив быть на своём месте. Нет. Не нужна мне наука и жизнь в городе. Мне здесь хорошо. Меня Анцель зовут, кстати. А тебя как?

— Иво, — кивнул странник.

— Странное имя.

— Древнее. Народ позабыл его давным-давно. Означает «тот, кто живёт долгую жизнь».

— Хорошее значит имя, Иво. Отдыхай. Скоро подкрепишься.

— Я не ем до захода солнца. Не утруждай себя. Мне достаточно воды и хлеба после заката. Я не стану для вашей семьи обузой.

— Ну… как скажешь.

Анцель вышел сбитый с толку. Ощущения от этого человека были противоречивыми. С ним хотелось говорить, расспрашивать его о странствиях, о том, что ему довелось увидеть. Он поймал себя на мысли, что в нём зародилось любопытство к тому большому миру, в котором все живут и о котором Анцель почти никогда не думает. Было забавно ощутить это противоречие, но он быстро смахнул его, вспомнив улыбку своей дочери и заботу жены. Вся вселенная с её тайнами меркла перед теплом и светом, что ждали его в этом простом, небольшом доме, который он построил своими руками. Всё это не имело никакого значения.

Жена встретила его на крыльце. Тревога в её глазах заставила его улыбнуться. Он облокотился на перила и с улыбкой сказал:

— Он чудаковатый немного. Но точно не вор и не разбойник. Золото мне предложил, можешь себе представить?

— Думаешь, он богат? — с недоверием спросила Агнес.

— Ну, судя по тому, как легко он был готов расстаться с целым слитком, я думаю, у него есть ещё.

— Если он может снять любой дом в этой деревне, зачем ему тогда наш амбар?

— Да я ж говорю… он немного чудаковатый. Спрашивал, верю ли я в богов и демонов, а потом сказал, что ест только после заката солнца. Не знаю… наверное, просто в его краях все такие. И, похоже, он не очень общительный, поэтому и бродит туда-сюда. Кто знает, может, у него горе какое случилось, и он просто бросил всё, распродал и теперь скитается, не находя покоя. Не выставлять же его на улицу.

Агнес задумчиво приобняла его за плечи.

— У тебя доброе сердце. Всегда было. За это я и полюбила тебя, наверное. Но за ним надо приглядывать. Анцель, мне правда неспокойно. Я знаю, ты не веришь в такое, но, пожалуйста, будь внимательнее. Умоляю тебя. Ради меня и Эммы.

— Обещаю, — он крепко обнял Агнес, вдыхая аромат её густых волос.

— Анцель! Анцель! — к ним бежал бородатый здоровяк с пудовыми кулачищами.

— Помяни чёрта… — выругался себе под нос Анцель. — Здарова, Хаган. Что опять стряслось?

— Я придумал. На этот раз точно получится.

Анцель, едва сдерживая улыбку, посмотрел на жену, и она предательски кивнула ему — идти с Хаганом. Он глубоко вздохнул и сделал шаг навстречу, чтобы не пустить его в дом.

— Пошли, пошли. Покажешь мне, что у тебя там получилось.

— Да всё получилось. Мы сможем орошать поля водой из реки — она сама будет течь, я только потоки перенаправлю. Я клянусь, в этот раз всё получится. Как тогда — не будет. Честно.

— Надеюсь, дружище, потому что ты затопил полдеревни, и они не потерпят этого дважды. Каким бы хорошим кузнецом ты ни был.

Он приобнял его за плечи и отправился вглубь деревни.

Агнес стояла на крыльце, пытаясь успокоить мечущееся в груди сердце. Желание защитить дочь, всё ещё спящую в их постели, мужа, свой дом, который она с таким трудом обрела… всё это проносилось в её разуме, заставляя дышать всё быстрее и быстрее, пока она не сорвалась с места и не зашагала к амбару.

Она замедлила шаг, подходя к стене дома. Выпрямила спину, постаралась успокоиться, и осторожно прильнула к небольшой щели. Странник просто сидел на сене с закрытыми глазами. Агнес его поза показалась странной. Он сидел на плотно сбитом тюке, положив руки на колени, с прямой спиной. Но от него так и веяло чем-то царским. Как будто это и не амбар был вовсе. Она задумалась об этом на секунду, отвлёкшись на жучка, ползущего по стене, и кожей ощутила его взгляд. Он заметил её глаза. Она отпрянула и сразу же собралась внутри, чтобы не дать смущению взять над собой верх. Агнес уверенно шагнула к двери и вошла в помещение.

Она стояла на пороге, придерживая дверь полуоткрытой. Её уверенность дала сбой под его пристальным взглядом, но она решила не отступать.

— Чего вы ищете здесь? Почему выбрали именно наш дом?

— Так совпало. Это была не моя воля. Просто судьба.

— Вы верите в судьбу?

— Верю. Она не раз доказала мне своё существование. Я, можно сказать, её ученик.

— Как это? Как можно учиться у судьбы, она же не спрашивает ни о чём, просто проявляет план, который боги нам уготовили.

— Хм… план… — задумался странник. — План — это то, что люди хотят видеть в судьбе. Порядок, чью-то волю. Нам хочется мыслить с точки зрения логики, которой, как мы верим, руководствуются боги. Так мы оставляем себе шанс, что, возможно, на них можно повлиять. Убедить. Умилостивить. Но судьба — это хаос.

Агнес непонимающе посмотрела на него.

— Как судьба может быть хаосом? Это же порядок вещей, который разворачивается, хотим мы этого или нет. Разве нет? Может, мы не хотим его принимать порой, и тогда судьба нас тащит, но… это же всё равно нечто заданное заранее.

— Твой приход сюда — это порядок или хаос?

— Не поняла?!

— Твоё решение войти в эту дверь было продиктовано порядком в твоей голове или хаосом в твоём сердце?

Агнес изменилась в лице. Она ощутила себя обнажённой перед его проницательным взглядом, и стало очень неприятно внутри.

— Я хозяйка этого дома, — решительно сказала она. — Я должна понимать, кто у меня в гостях. Поэтому да… я решила проверить, кто у меня ночует.

— Что ж… тогда, наверное, ты и впрямь живёшь среди порядка, и для тебя судьбы никакой нет.

Агнес сглотнула, ощущая, что ей не одурачить ни его, ни тем более себя.

— Просто скажи, зачем ты здесь, и всё.

— Я долго шёл. Мне нужно пару дней отдохнуть, и я покину эту деревню. Ты никогда не увидишь меня вновь. Я не буду выходить из амбара. Я не съем больше нескольких кусков хлеба, и я не заговорю ни с твоей дочерью, ни с другими жителями деревни. Я не доставлю проблем.

Агнес стояла как вкопанная. Как будто самый важный вопрос так и не был задан. И без этого ответа она никак не могла уйти. Она попыталась сделать шаг наружу, но застыла на пороге, глядя на него боковым зрением.

— Ты веришь в предчувствия? В то, что можно угадать, что будет?

— Нет. Невозможно угадать, что будет. Ты либо знаешь, либо нет. Гадает ум. Сердце знает наверняка.

Агнес испуганно посмотрела на него.

— Но как понять, что знает сердце? Если это просто предчувствие.

— Сердце — это книга, в которой уже написано всё, что произойдёт. Проблема в том, что ты пытаешься читать её своим умом. А они говорят на разных языках.

— Ты же сам сказал, что предначертание — это хаос. Как он может быть записан заранее?

Незнакомец усмехнулся, пристально вглядываясь в неё.

— Вселенная — это непрерывное изменение, она не статична. Это всегда точка возможностей. Бесконечный настоящий момент. Сердце ближе к этому моменту, чем ум. Вселенная — это непрерывный хаос возможностей. Как чувства. Ты же любишь свою дочь?

Агнес аж вытянулась по струнке, гордо вскидывая голову, словно ей нужно было прямо сейчас защищать семью.

— Конечно!

— Хм… — ухмыльнулся незнакомец. — Если бы я попросил тебя описать свою любовь… ты бы смогла выразить её целиком?

— Ну… нет, наверное. Но я смогла бы описать её как-то.

— Твоё описание — это как детский рисунок, пытающийся выразить нечто запредельно глубокое, как материнская любовь. Так же и чувство порядка, судьбы — это лишь концепция, пытающаяся сделать хаос понятным. Твои предчувствия — это ощущение того, что уже созрело к проявлению. Но как оно проявится, в каком масштабе, с какой силой, зависит от того, насколько ты хорошо читаешь книгу хаоса в своей душе. Судьба не однозначна. Ею можно управлять, скользя по мировым потокам.

— Но как это сделать?!

— Я не учитель, а ты не ученица. Я не могу тебя научить.

Странник замолчал и снова закрыл глаза. Агнес смущённо смотрела на него, не понимая, как продолжить этот разговор. Внутри всё перепуталось ещё сильнее, и она вышла, закрыв дверь. Что-то тянуло к этому человеку — желание узнать больше, разобраться в своих ощущениях. И было непонятно, чего бояться сильнее: грядущей опасности или его слов, говорящих о сокровенном.

Глава 4 - Напиток пустыни

- Сёстры -

Эли жадно вгрызалась в хорошо прожаренную куриную ногу, засовывая в набитый рот виноград и тут же запивая всё это вином. Она не могла понять, то ли это голод, то ли еда и правда здесь казалась настолько вкуснее, чем дома. Она ела так яростно, будто в любую секунду придётся сражаться за свою жизнь, и непонятно, когда появится возможность поесть снова. Хасан наблюдал со стороны, расслабленно сидя на подушках. У входа в шатёр стояло всего два охранника.

Она несколько раз покосилась на два ножа, лежащих на столе. Ум оценивал шансы на побег, пока тело проверяло границы возможного, растягивая рот и желудок.

— Это не твоя последняя трапеза, девочка, — слегка улыбнувшись, произнёс Хасан. — Не спеши, это вредно.

Эли уставилась на него с настолько набитыми щеками, что кусочки курицы торчали из её рта, подобно щупальцам какого-то чудовища. И она сама, перемазанная жиром, выглядела скорее как мифический зверёк, чем человек, которого только что освободили из плена. Хотя освободили ли?

Она задумалась лишь на секунду, а затем с силой гидравлического пресса начала размалывать еду, не желая пасовать перед тривиальными ограничениями вроде размеров щёк.

Хасан засмеялся и налил себе кружку с дымящимся чаем. Пока он наблюдал за тем, как ароматный напиток лился из богато украшенного чайника, Эли спрятала нож под одежду, которую ей любезно позволили надеть.

Несмотря на расслабленную атмосферу и уже почти набитый до предела живот, Эли не могла перестать думать. Этот мужчина, лежащий на подушках, внезапное хорошее отношение — было слишком очевидно, ради чего всё это делалось и что будет происходить с ней этой ночью, и внутри предательски заскреблось желание принять свою судьбу. Может, это было бы даже лучше… просто не подвергаться непрерывному унижению, насилию и жестокому обращению, которое она пережила, пока её везли сюда торговцы плотью. Может быть, он не такой уж и плохой человек. В конце концов, все эти животные, что торговались за её тело, враз притихли, когда он сделал свою ставку. Это мог бы быть её шанс — на передышку. Всего-то надо было разделить с ним своё тело… всего-то… Что-то внутри вспыхнуло вновь — желание скорее умереть, чем сдаться. Эли давно не ощущала такого раздрая внутри.

— Как ты здесь оказалась?

Эли подавилась вином, допивая последний бокал. В голове пронеслось сразу столько воспоминаний, что ей потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться и начать отвечать.

— Захватили во время движения между станциями. Я обслуживала щиты. Мы переезжали во время ремонта, и они выскочили из ниоткуда. Перебили военных и взяли в плен четверых.

— Женщин?

— Нет. Трое ребят и я. Что стало с мальчиками, я не знаю. Меня накачали чем-то сразу, как связали, поэтому я даже не знаю, сколько времени провела в дороге до первой остановки.

— Хм… И почему же инженеры Доминии вышли с такой маленькой группой защиты обслуживать самое ценное, что у них есть, — «систему 2911»?

Эли вытянула лицо. Этот человек знал о Доминии явно больше, чем мог бы знать обычный житель пустыни.

— Это был срочный ремонт. Нужно было заменить неисправный модуль. Счёт шёл на часы, и мы не могли ждать подкрепления. Мы решили просто действовать.

— Но ведь у вас тоннели между каждой станцией по всему периметру. Вам не нужно выходить наружу. Вы великолепно продумали свою систему защиты.

Эли сглотнула.

— Весь базовый ремонт осуществляется из тоннелей. Нам почти никогда не приходится менять внешние модули. Только если один из куполов выходит из строя и его нужно срочно обновить. Тогда его отключают, и мы стараемся успеть как можно быстрее.

— Почему не вывести войска, чтобы защитить критически важную точку в момент наивысшей уязвимости?

Эли постаралась выдержать его пронзительный взгляд.

— Потому что у Доминии нет уязвимостей. И на этой лжи держится вся наша безопасность. Не на куполах, не на наших опытных рейнджерах — на сказке о том, что мы неуязвимы и что любые попытки будут лишь тратой времени и драгоценных ресурсов. Иначе такую маленькую страну, как наша, давно бы захватили.

Она решила не играть с этим человеком. Он знал намного больше, чем демонстрировал, и лишь в качестве игры цедил известную ему информацию, чтобы проверить её.

— Хм… забавно… твоя история звучит для меня странно. Но я не ощущаю лжи. Как минимум ты абсолютно веришь в то, что говоришь.

— Потому что это правда. Вы явно знаете о нашей стране куда больше рядового варвара из внешних земель. Мне нет смысла вам врать. Моя жизнь в ваших руках, и проще сразу говорить как есть. Может, у меня что-то путается в голове из-за наркотика, на котором меня держали, но я не думаю, что мои воспоминания настолько исказились.

— Забавно. — Он вытянул губы трубочкой и издевательски улыбнулся. — А я думал, что твоя жизнь сейчас в твоих руках. И эти руки потирают нож, который ты спрятала за пояс. Похоже, я не вполне владею тобой, Эли. Хотя и заплатил за тебя немалые деньги. Немного несправедливо, ты не находишь?

— Вы знали, что покупаете, когда смотрели на меня. Вы знали, что делаете, когда положили этот нож передо мной. Вы либо хотите показать, насколько легко готовы взять меня силой, либо просто любите играть со смертью. Может, у вас без этого не встаёт?

Хасан засмеялся, одобрительно покачивая головой.

— Иди сюда. Оставь своё вино, я угощу тебя настоящим напитком пустыни.

Эли встала из-за стола, ощущая, как вино начинает бить в голову. Она пошатнулась, хватаясь за нож.

— Вы что-то подмешали мне?! — она растерянно вытащила кинжал, прижимая его ближе к груди.

— Нет, девочка. Просто ты не умеешь пить.

Хасан спокойно сидел, глядя на её неуклюжие попытки сохранить самообладание. Она стояла посреди шатра, удерживая руки крест-накрест перед собой, выставляя нож. Но от её загадочного хозяина не исходило никакой угрозы. Она не могла ощутить вообще никаких импульсов. То ли алкоголь сделал её настолько нечувствительной, то ли он и правда пока не собирался ничего с ней делать. Эли присела и на четвереньках подползла к лежащим напротив него подушкам. Она положила кинжал прямо возле коленей, гордо вглядываясь в лицо Хасана.

Он улыбнулся и протянул ей чашку с ароматным, дымящимся напитком. Запах был таким пряным и согревающим, что внутри возникло ощущение домашнего уюта, почти материнского тепла. Она даже забылась на мгновение, втягивая носом этот пленительный запах, и губы сами жадно прильнули к загадочному напитку.

Первый глоток ощущался как бархат, скользнувший по горлу, согревая тело до самого желудка. Второй — как шёлк, когда аромат начал раскрываться в уже согретом рту. Затем она ощутила тонкую игру пряностей, что заискрились в груди, и вот тогда ударил жар. Спустя минуту после первого глотка в груди разгорелся настоящий пожар. Эли никогда не ощущала такой остроты. Она не жгла язык и губы, не вызывала неприятной изжоги в животе. Это был жар, который вырывался из каждой поры кожи. Она выпучила глаза, её прошибло потом, и губы сами вытянулись в трубочку, вдыхая воздух, чтобы остудить разгоравшиеся внутренности.

Хасан захохотал так, что чуть не свалился с подушек, а затем демонстративно отпил несколько глотков и радостно причмокнул, демонстрируя полный контроль над напитком. Даже его лоб оставался сухим.

Эли не могла продемонстрировать такой же стойкости, но её опьянение улетучилось почти сразу, и ум начал работать кристально ясно. Она спонтанно улыбнулась, и тело начало хохотать — то ли от накопившегося стресса, то ли от силы напитка; она уже ничего не могла понять. Всё было настолько сюрреалистично и одновременно реально опасно, что находиться на этой грани было сродни психоделическому опыту, где ты уже не понимаешь, где начинается и заканчивается граница миров.

— К нему привыкаешь, — мягко улыбнулся Хасан. — Истинный напиток пустыни.

— Зачем пить что-то настолько горячее, если тут и так жарко?

— Ну так если ты станешь жарче, чем сама пустыня, разве тебе не станет немного прохладнее в ней?

Она наклонила голову от удивления, словно пытаясь осмыслить эту необычную мысль. Она казалась и логичной, и нелогичной одновременно.

Хасан снова засмеялся.

— Зачем вы меня выкупили?! — необычно серьёзным тоном спросила Эли.

— А ты как думаешь?

— Вам, похоже, не нужна ни наложница, ни служанка. У вас мало охраны — значит, вы не боитесь ни врагов, ни тем более меня с ножом. И, видимо, вы меня выкупили не для того, чтобы было с кем попить чаю.

Хасан улыбнулся.

— Я ценю редкие вещи, — сказал он, вглядываясь ей в глаза.

— Я для вас просто вещь? Для забавы?

— Тебе нечем меня позабавить, девочка. Я видел в этой жизни такое, что лишило бы жизни десяток человек за одну секунду пережитого страха. Пустыня удивляла меня так, что сотня богачей отдала бы свои состояния ради одной секунды подобного опыта. У тебя нет ничего, чем ты способна меня удивить. Однако… ты выросла в месте, к которому я не имею доступа. У тебя нет знаний, которые я мог бы считать ценными сразу. Ты не офицер и не Архонт. Тебя даже пытать нет смысла, чтобы выведать секреты. Но тебя вырастили в их культуре. Ты — продукт их воспитания, их видения мира. И это ценно. Я хочу изучить то, как ты видишь мир. Это даст мне ответы на многие вопросы. Тебе даже не придётся предавать свою родину. Просто будь собой. Я пойму всё, что мне надо понять, а тебя никто не посмеет тронуть. Прекрасная сделка для той, кто угодила в рабство, ты не находишь?

— И что конкретно мне надо будет делать? Что это вообще значит — быть собой?

— Будешь мне помогать. Научишься кое-чему в процессе. Расслабишься, ощутив свою нужность, своё место, новую цель. Ощутишь, что я делаю тебя сильнее. Что я ценен для тебя своими знаниями. И тогда ты откроешься по-настоящему, дав мне то, что я хочу понять о твоей загадочной родине.

— И вы вот так просто мне это всё говорите?

— Да. Так просто.

Эли ощущала его полное превосходство над собой. И в то же время в нём было что-то притягательное — почти магическое ощущение тайны и глубины. Она могла поклясться, что сейчас ей и правда хочется у него чему-нибудь научиться. И это было не влияние вина. Ей захотелось понять, почему он хочет разобраться в Доминии. Возможно, так она сумеет её защитить.

— По рукам?

Она осторожно вытянула ладонь. Он резко плюнул себе на руку и сжал её так, что заставил Эли подпрыгнуть от неожиданности. Затем засмеялся и вытер руку о штанину, оставив Эли смотреть на испачканные ладони в недоумении.

— Ха-ха… варварские обычаи, — подмигнул он. — Привыкнешь.

Она растерянно вытерла руки о штаны и снова посмотрела на нож. Хасан протянул ей вторую чашку.

— Первый урок. Я не могу иметь дело с тем, кто не способен пить напиток пустыни.

Эли сглотнула при виде дымящегося чая. От одного взгляда грудь и лицо вспыхнули жаром. Она несколько раз глубоко вздохнула и приняла чашку, с вызовом глядя ему в глаза.

Хасан одобрительно улыбался.

Глава 5 - Боль

- Ник -

Ник напевал что-то себе под нос. Он даже не мог вспомнить, где слышал эту мелодию, но она так легко отзывалась в голове, словно он слушал её целый день. Плечи сами стремились двигаться в такт мелодии, и он пару раз с трудом удержал себя, чтобы не станцевать прямо на лестничной площадке. Сегодня был отличный день, чтобы праздновать. Танцевать прямо на улице и вообще чувствовать жизнь так полно, как только возможно. Прекрасный день для него и малыша Санни. Ник засмеялся себе под нос, подумав о нём как о малыше.

Он пробежал четыре лестничных пролёта и уже поднимался на пятый, когда услышал знакомые звуки. Его улыбка и азарт мгновенно сменились тяжёлым грузом реальности, который вновь лёг на плечи, заставив позабыть о танцах. Из квартиры Санни раздавались крики его матери. Ник перешёл на шаг, и каждая ступенька, казалось, утяжеляла его ноги на несколько килограммов.

— Ну почему именно сегодня это должно было случиться? — подумал он. — Десять утра, а она уже напилась.

Ник встал перед дверью и упёрся руками в колени. Он зажмурил глаза и попытался сосредоточиться на дыхании, просто успокоиться, прежде чем войдёт в эту дверь, чтобы в очередной раз сделать невозможное — успокоить его мать посреди очередного запоя. Он выпрямился, сглотнул и толкнул, как всегда, незапертую дверь.

Серьёзность происходящего изменилась в одно мгновение, стоило ему увидеть Санни. Он стоял в слезах, пытаясь вразумить её, нёс что-то сквозь рыдания о том, что он её любит, что она не должна быть с ним настолько жестокой, что это несправедливо.

Ник видел его сквозь дверной проём. Его руки были сложены у груди, и казалось, он умоляет её успокоиться. Ник медленно шёл по коридору, наблюдая валяющиеся повсюду бутылки и несколько пакетиков с «Красной вуалью» — новым наркотиком, который разжигал в людях такую страсть, что он мгновенно заполонил улицы. Вот только если мешать его с алкоголем и не использовать сразу для секса, это зелье направляло страсть в самые тёмные уголки разума.

— Ты слабый кусок говна, который вывалился из меня, — кричала мать. — Ты вообще не должен был появиться. Я травила тебя таким количеством таблеток, а ты, сволочь, всё равно отожрался на моих соках. Мразь!

— Мам… пожалуйста… пожалуйста… успокойся… — рыдал Санни.

— Смотри, какой ты отожрался… урод… Высосал из меня всё… молодость… счастье… Да лучше бы ты сдох в той больнице. И кем ты стал… слабак… кому, нахрен, нужна твоя доброта… лучше бы выбивал долги из людей, приносил бабки в дом… ничего не можешь, скотина!

Она продолжала унижать его всё жёстче и жёстче. Ник подошёл к дверному проёму, и Санни заметил его боковым зрением. Он попытался осторожно покачать головой, не привлекая внимания матери. Он явно сигналил, чтобы Ник не входил. Мотал головой, глядя на него, затем начинал мотать сильнее, будто не хотел соглашаться с матерью, и снова смотрел прямо на неё.

— Говори свои последние слова, сучонок… Надо было сделать это много лет назад!

Эти слова, как молния, прорезали восприятие Ника. Мир в ту же секунду раскололся на «до» и «после»: он внезапно осознал, что происходит, и тело само сжалось, подобно пружине. Ник сделал шаг в помещение и увидел его мать. Она стояла в одной заблёванной майке, настолько растянутой, что, к счастью, она опускалась ниже бёдер. Белья на ней не было. Вся картина выглядела настолько омерзительно, что Ник, вероятно, даже не постеснялся бы скривиться — вот только дробовик в её руках не оставил ему ни секунды на проявление каких-либо эмоций.

Она повернула голову, и её перекосило дьявольской ухмылкой. Казалось, безумие окончательно затмило ей разум. Она снова перевела взгляд на Санни и постаралась прицелиться ему прямо в грудь. Ник рванул вперёд, не думая ни об оружии, ни о собственной безопасности, просто ринулся на неё с одним-единственным желанием — спасти. Санни попытался дёрнуться вперёд, выставить левую руку, пытаясь показать матери, что она не должна стрелять. Что ни он, ни Ник ей не угрожают, что всё будет хорошо. И она нажала спусковой крючок, позволив жуткой ухмылке перекосить её и без того искажённое алкоголем лицо.

Руку Санни начало разрывать от выпущенной пули. Каким-то образом разум Ника даже успел подумать об этом, видя происходящее боковым зрением. Похоже, патрон был усиленный, потому что бицепс Санни лопнул, как арбуз. В этот момент Ник уже набрал такой импульс и такую ярость, глядя на её перекошенное лицо, что врезался плечом ей прямо в грудь, снося её на балкон.

Следующая секунда не наступила. Время замедлилось. Потекло, как вязкий, упругий поток сквозь реальность. Ник вжался в перила, прижимая грудь изо всех сил. Он смотрел, как она падает вниз, расплываясь в ухмылке. Её глаза выражали такое безумие и какое-то экстатическое счастье, что Ника пробрал настоящий ужас. В этом было что-то дьявольское, настолько низкое и тяжёлое, что у Ника чуть не отнялись ноги.

Она пролетела пять этажей, разукрасив асфальт своими внутренностями. Ник поднял глаза, посмотрев на город. В этот момент его пугало лишь одно — обернуться к визжащему за спиной Санни. Нику показалось, что веки тяжелеют, словно он не спал уже несколько дней. Он с трудом поднялся и, всё ещё удерживаясь за перила, позволил себе посмотреть назад.

Санни стоял прямо, как солдат на плацу. Его рука свисала ошмётками, держась на нескольких жилах; кровь сочилась, но он без эмоций, с удивлением смотрел Нику в глаза. Голова то наклонялась набок, словно изучая его, то снова выпрямлялась и смотрела поверх него. Словно это и не он был вовсе.

— Брат, ты как? — выдавил из себя Ник.

Санни уставился на него с недоумением. Казалось, он не узнаёт его.

— У тебя шок, или что?! — заорал Ник.

Губы Санни начали шевелиться, не издавая при этом ни звука. Ник заковылял к нему, желая поддержать, помочь, сделать хоть что-то, но, как только он прикоснулся к нему, Санни издал такой нечеловеческий визг, словно звуковая колонка превысила предел своих возможностей и засвистела, разрывая мембраны.

Ник в холодном поту вскочил на своей кровати, несколько раз махнув кулаками от страха. Комната оставалась пустой. Очередной кошмар.

Они не прекращались уже третий месяц. Ник взял со стола курительную трубку и запалил остатки травы. Дым мягко успокаивал. Это было единственное, что помогало ему прожить день. К сожалению, ночи он не контролировал. С тех пор как пропала Юми, в голове всё перепуталось. Его воспоминания, причём самые тяжёлые, начали прокручиваться в сознании, как трёхмерные фильмы, снова и снова, втягивая разум в непрерывное ощущение вины, скорби и страха. Наркотики слегка притупляли этот эффект. Они позволяли быть постоянно онемевшим внутри, не ощущать груза, который он нёс на себе.

Он докурил остатки, сполз с кровати в одних трусах и начал засыпать маленький чайник остатками травяного сбора, который Юми делала для себя. В эти мгновения он мог забыться даже больше, чем от курительных смесей. Цвет, которым сбор окрашивал вливающийся кипяток, и аромат, достигавший носа, наполняли его знакомыми чувствами, будто она всё ещё была рядом, могла появиться в любую секунду и просто обнять. Было так приятно утонуть в этой фантазии, погрузиться в единственное приятное воспоминание, которое у него ещё оставалось.

Ник обнял кружку с горячим чаем, стянул с кровати одеяло и завернулся так плотно, как только смог. Глаза были красными от плохого сна и постоянного курения. Он вдыхал аромат чая, думая о том, куда он пойдёт сегодня. За три месяца он обошёл все места и тайники, что ему были известны. Прошерстил весь её компьютер в поисках зацепок, но всё было без толку. Было очевидно, что её похитили. Возможно, уже убили. Но он не мог просто принять это. Ему нужно было знать наверняка. Нужно!

Эти размышления начали погружать его разум в очередное воспоминание о том, как он нашёл Юми после её инцидента. Ник залпом выпил кружку, судорожно снова хватая трубку. Наркотик действовал всё хуже и хуже. Кошмары засасывали его разум уже даже наяву. Он забил её так плотно, как смог, и сделал самую глубокую затяжку, на которую только был способен. Задержал дыхание, зажмурив глаза, пытаясь утопить в этом дыме все свои воспоминания, все кошмары, что копошились под кожей. А затем выдохнул, словно желая отпустить всю накопленную боль.

Но боль никуда не ушла. Лишь тело стало более вялым, а разум замедлился настолько, чтобы не успевать осознавать все те обрывки прошлого, что скользили сквозь сознание, то и дело рассекая его, подобно осколкам.

*В комнату постучали.*

Ник отупело смотрел в стену. Он даже не пытался скрыться от незваных гостей, не думал о том, чтобы сидеть тихо, будто его нет вовсе. Он просто плыл в онемении и безразличии настоящего момента, пытаясь найти комфорт в отрицании реальности, пока сила веществ ещё могла ему в этом помочь.

Дверь распахнулась. Чёрт! Он опять забыл её закрыть. На пороге стоял отец, оценивающе глядя на окружавший Ника беспорядок. Он молча зашёл, сел на кровать и начал потирать ладони, явно готовя себя к серьёзному разговору.

— Она ведь умерла… так? — внезапно прохрипел Ник.

Винсент опустил голову, давая себе время, чтобы ответить.

— Мы не нашли её. Ни следов, ни тела. Камеры возле клуба тоже ничего не зафиксировали. Мы видели, что она дошла до дальней улицы, свернула — и потом всё. Я уже тебе миллион раз эту запись показывал. Город всё ещё был под осадой. Они контролировали большинство систем, а потом стёрли всё, когда уходили. Возможно, она попалась патрулю или бандам. Если бы она была жива, она бы уже дала сигнал. Если бы это были местные, они бы уже попросили выкуп — все знают, что она жила в моём клубе. Я боюсь, что её ликвидировали во время комендантского часа и просто кинули к остальным телам. В городе тогда был настоящий хаос.

Ник схватился за трубку, снова пытаясь прикурить. Винсент резко влепил ему пощёчину, выбив трубку в дальний конец комнаты.

— При мне хотя бы этого не делай, — сквозь сжатые зубы процедил Винсент.

Ник устало пялился в стену, не желая продолжать разговор.

— У меня к тебе предложение, — с волнением начал Винсент. — Давай ты уедешь? Давай… я помогу тебе обустроиться на новом месте, где всё не будет напоминать о прошлом. Хочешь — в Нексусе, хочешь — устрою тебе поездку хоть до самого Кадара. Ник! Я не стану учить тебя, как жить, ты сам решаешь, что с собой делать, но, пожалуйста, дай мне шанс помочь тебе. Ты сдохнешь здесь. Я не хочу найти тебя в собственной блевотине после передоза. Дай мне шанс всё исправить.

— Ты не виноват… отец. Это всё я… я проклят. Сначала мама, потом Санни, потом Юми похитили банды, а теперь она снова пропала… Я как чума… все возле меня сначала страдают, а потом гибнут.

Лицо Винсента дёрнулось от такого напряжения, что костяшки на его руках захрустели. Он молча встал и, пошатываясь, подошёл к двери.

— Если ты захочешь принять мою помощь… я всегда буду рядом, сын. Просто попроси.

Он вышел, аккуратно закрыв дверь.

Ник лёг на пол, чтобы дотянуться до трубки, и снова попытался её прикурить. Дым наполнил лёгкие. Он прикрыл глаза, желая раствориться в нём, но картины прошлого стояли за закрытыми веками, словно стражники. Как будто теперь ему вообще было не скрыться от тяжёлых воспоминаний. Он разочарованно открыл глаза, больше не понимая, где искать выход. Перед ним стояла Юми. В своём привычном шёлковом халатике, розовых трусах с нашитыми плюшевыми мишками и с дерзкой улыбкой на лице. Ник внезапно понял, что он сходит с ума. Его это даже не удивило.

— Ты вернулась… — обречённо прошептал он, глядя куда-то сквозь неё.

Она не ответила. Лишь встала на четвереньки, с любопытством заглядывая ему в глаза.

— Ты же умерла… так?

Она просто моргала с удивлением, всматриваясь в него.

Ник сделал ещё одну затяжку и выдохнул дым ей в лицо. Завихрения просачивались сквозь её голову, как через голограмму.

— Так и знал… ты её дух. Ты пришла меня наказать за то, что я всех потерял.

Он зажмурил глаза.

— Тебя, маму, Санни… а сколько, наверное, тех, о ком я даже не думаю… Может, мне просто закончить это самому. Избавить отца от страданий.

Ник снова открыл глаза и увидел Санни с оторванной рукой, мать, покрытую такими гематомами, что она была похожа на живого мертвеца, и Юми с распухшим от ударов лицом. Все выглядели именно так, как он нашёл их в самые страшные моменты своей жизни. Они смотрели на него с любопытством.

— Я понял… вы просто ждёте меня…

Он открыл ящик. Вытащил оттуда пистолет и, улыбаясь во весь рот, приставил его к виску. Слёзы покатились по щекам. Губы затряслись, и он попытался в последний раз перед всеми извиниться.

— Простите меня… простите…

Ник коснулся спускового крючка, и избитая до полусмерти мать подскочила, ударив его ногой по локтю с такой силой, что рука врезалась в стену, выронив оружие. Ник сжался от боли. Его голова прояснилась на мгновение, и он с недоумением посмотрел на эту троицу. Санни подошёл, хватая его оставшейся рукой за подбородок, и Ник ощутил теплоту его пальцев. Санни по-дружески провёл рукой по его щеке, а затем со всего размаху ударил в челюсть с такой силой, что сознание померкло на несколько мгновений, и он начал заваливаться на пол.

За секунду до того, как отключиться полностью, он увидел Юми. Она снова была цельной, красивой, сияющей. Смотрела на него без единой эмоции. Ник ударился головой об пол, опрокинул чайник и с радостью отпустил последние следы контроля.

Больше ничто не имело значения.

Глава 6 - Юми

- Ник -

— Всё готово, Сияющая, — поклонился Маккарти.

— Сколько она провела там? — Светоч ответила мягким женским голосом.

— Сто дней, как вы и приказали. Ни света, ни звука, никаких контактов или допросов. С момента поимки она не имела никакого взаимодействия ни с кем. Полная сенсорная депривация.

— Спасибо, командующий. На этом всё. Я войду в комнату одна.

Маккарти почтительно поклонился и вышел за дверь.

Светоч стояла в помещении, залитом мягким матовым светом. Она приглушила освещение до еле видимого и открыла дверь в камеру. Что-то зашуршало в глубине. Фигура человека проползла по мягкому полу в угол, забиваясь изо всех сил лицом в обивку, лишь бы не видеть слепящего сияния, исходившего из дверного проёма.

Светоч вошла в комнату, оставив двери открытыми, и села, скрестив ноги, возле стены.

— Ты предприняла немалые усилия, чтобы остаться со мной наедине, — сказала Сияющая. — Правда… в прошлый раз я была не в теле. Теперь же у нас есть возможность побыть вдвоём осознанно.

Фигура в углу попыталась развернуться, прикрывая лицо руками. Свет всё ещё жёг глаза. Юми выглядела сейчас как животное, словно дитя-маугли, выросшее среди лесной подстилки. Она пригибалась, опираясь всеми четырьмя конечностями, крутила головой, будто хищник, полагавшийся скорее на слух, чем на зрение. Слова внезапного гостя резали уши не меньше, чем свет, казавшийся нестерпимо ярким.

Она рванула, преодолевая первые два метра на четвереньках, затем переходя на бег, лишь бы успеть добежать до двери быстрее, чем успеет среагировать это существо. Свет в проёме повысил свою яркость так резко, что её будто ударили в лицо световой волной. Она сжалась прямо на бегу, закрывая лицо руками, и врезалась головой в косяк, на минуту потеряв ориентацию.

Свет вновь снизился до минимума.

— Ты теперь в моём мире. Здесь тебе некуда бежать. Поэтому оставь свою импульсивность и поговори со мной. В конце концов, ты проделала такой путь ради моих секретов.

Юми перевернулась на живот, собрала под себя руки и ноги и сжалась, закрывая ушибленное лицо ладонями.

— Я хочу поблагодарить тебя, — продолжала Сияющая. — Признаюсь, я не ожидала, что получу такое удовольствие от твоей маленькой революции. Я очень давно не получала такого… кхм… как вы там говорите — драйва? Да… пожалуй. Все чувства работали так ярко, эти люди… которые бежали на меня с такой ненавистью в глазах. И их лица… когда они умирали… это было таким настоящим, таким живым. Я не испытывала ничего подобного много десятилетий. Ты напомнила мне кое о чём важном. Спасибо тебе, Юми Амада.

Звук собственного имени как будто вернул ей толику человеческого облика. Она выглянула сквозь пальцы, слегка разворачивая голову. Глаза понемногу привыкали, и она смогла разглядеть Светоча, сидящего в дальнем углу.

— Что ты такое? — прохрипела Юми.

— Ты мне скажи. Ты же почти выпотрошила меня в прошлый раз. Нашла что-нибудь интересное?

— Только ваши грязные секреты.

— Нет. Чип — это не наш секрет. Для нас он не представляет такой уж большой ценности. Для своего хозяина… пожалуй, да. Те, кому ты передала это устройство, скорее всего, уже мертвы. Синдикат не славится милосердием.

Юми прослезилась. В голове мелькнул Ник и вся та недосказанность, которая осталась между ними.

— Ты ИИ?

— Нет. Мы перестали заигрывать с искусственной жизнью после Исхода. В эти игры предпочитает играть Синдикат. Но их попытки обречены. Мы это понимаем. Они — нет. Поэтому мы позволяем им играть, подпитывая ложные надежды. Я живая плоть, как и ты, Юми Амада.

— Бред. Я просветила тебя с ног до головы. Это просто конструкт, которым ты управляешь. Где ты? Сидишь где-то в шлеме? Запертая в шикарном особняке? Молясь пожить подольше? Трясёшься в страхе, что нечто может сократить твою драгоценную жизнь?

— Кхм… думаю, ты сама знаешь, что никакого шлема нет. Ты же слышала слухи об Облачных Палатах. Или ты не веришь в них?

— Сервер для человеческих мозгов, который управляет Вечным городом? Я никогда не покупалась на эту байку. Это невозможно.

— Это неизбежно, Юми Амада. Это всегда было неизбежно. Стоит начать менять себя, возжелать более стабильной и долгой жизни, как неизбежно приходишь к выводу, что необходимо избавиться от биологической плоти. Душа не имеет срока, но плоть… да… она подвержена времени. И потому ты начинаешь урезать всё больше и больше, пока не останется минимальный субстрат, в котором душа может удерживаться. Который будет легко обслуживать, сохраняя дольше на этом свете.

— Хочешь сказать, ты и правда мозги в банке?

— Нет. Часть меня, конечно, находится в Облачной Палате, но это не я. Так же, как и этот аватар, не является мной. Я — нечто иное. Это начинаешь понимать только тогда, когда живёшь в разных телах. Но у всего есть цена. За долгую жизнь я плачу пресностью. Аватар не способен передавать опыт так, как это делает тело. Кхм… если бы не аксонит в нашем мире, думаю, никто в Консорциуме не захотел бы продолжать свой вечный цикл.

— Мда... нами правят мозги в банке, медленно расходящиеся на плесень от скучной жизни, и всё, что их поддерживает, — это возможность впитывать чужие переживания через камни. Это звучит жалко. Даже разочаровывает.

— Это и правда разочаровывает. Однако не сразу. Никто не жалеет первые двадцать–тридцать лет. Потом… да… что-то меняется внутри. Нам тоже нужна эволюция. Трансформация. Иначе мы вымрем.

— Не тяните. Порадуйте всех нас при нашей жизни.

— О нет, Юми Амада. Ты не поняла. Ты хотела узнать наш секрет. Я могу сказать его тебе. Скоро мы заменим остатки плоти, и тогда обретём возможность не зависеть от сети, от аватаров, от времени. И вся полнота чувств снова будет доступна.

— Поздравляю… — устало сказала Юми и уткнулась обратно в ладони.

— Рано. Поздравишь после того, как поможешь нам этого добиться.

Юми от неожиданности подняла голову, прищурив глаза.

— Я лучше сдохну, чем помогу кому-то вроде вас. Вы от меня не получите ничего! Слышишь?!

— Нам не требуется твой интеллект, Юми Амада. Только твой мозг. Ты не ценнее других жителей Нексуса. Но ты привлекла наше внимание. Я сочту это знаком судьбы.

Светоч поднялась, включила свет на максимальную яркость, заставив Юми снова забиться в свой угол, и вышла, закрыв дверь.

Юми лежала на полу, свернувшись в клубочек. Слёзы потекли с новой силой. Ей как никогда не хватало Ника.

— Проснись! — прозвучал голос матери. — Проснись!

Ник вздрогнул, очнувшись на полу посреди полного хаоса. Комната Юми была перевёрнута вверх дном. Буквально всё, до чего могли дотянуться человеческие руки, было либо разбито, либо скомкано до неузнаваемости. Ник не помнил, как сделал это. Лишь пистолет у виска оставался единственным ярким воспоминанием в его мозгу. И мать.

Он зажмурил глаза, пытаясь разобраться в произошедшем, но за уставшими веками стояла непроницаемая чернота. Ник посмотрел на свои руки и ужаснулся. Запястья были покрыты синяками, словно от ударов. Тело ломило, и он обнаружил несколько гематом на рёбрах и ногах.

Глаза попытались найти курительную трубку. В этом хаосе было сложно сказать, уцелела ли она вообще, и он принялся ползать по комнате в поисках заветного избавления. Справа возник образ Санни, который с разбегу ударил его по рёбрам, пробив прямо через прижатый к телу локоть. Ник сжался от боли и перекатился на спину. Он тяжело задышал, глядя в потолок.

— Да что вы от меня хотите… — устало выдавил он.

Голова развернулась, и он увидел край трубки, торчащий из-под кровати. Ник попытался подползти, чтобы ухватиться за неё руками, но Юми с силой сдавила его запястье. Пальцы свело судорогой. Ник зажмурил глаза сильнее, не желая поддаваться этим галлюцинациям.

— Да дайте мне умереть… что вам от меня надо, всем?

Он сжался в позе эмбриона, натягивая простыню с кровати, чтобы ощутить хоть какую-то безопасность. Тело затрясло. И он ощутил лёгкие прикосновения на плече. Ник выглянул из своего импровизированного кокона и обнаружил сидящую рядом Юми. Она с любопытством смотрела на него, медленно стягивая с себя одежду.

— Что… ты… делаешь? — ошарашенно прошептал он, ощущая, как слёзы потекли по щекам.

Она стянула с него бельё и взобралась, глядя ему прямо в глаза. Чем больше она двигала телом, тем пристальнее становился взгляд, тем ярче Ник ощущал её тепло, упругость мышц и огонь жизни, который она всегда разжигала в нём. Призрачная надежда снова начала оттаивать в груди от её жара. Захотелось вновь поверить, что это была не галлюцинация… что, может, она всё-таки жива.

Юми начала двигаться ещё более интенсивно. Её голову закрутило в неистовом вращении… казалось, это был не оргазм, а нечто больше походившее на припадок. Всё её тело пробило судорогой, она закатила глаза и уставилась прямо в потолок. Затем начала двигаться ещё более яростно, прижав его запястья к полу.

Ник моргнул от пота попавшего ему в глаза и лицо Юми переменилось на лицо матери. Она больше не выглядела избитой. Её глаза светились любовью и добротой, точь в точь как на той старой фотографии. Ник испытал отвращение к происходящему, попытался вырваться, но всё было бестолку. Она с такой силой удерживала его руки что он не мог пошевелиться. Лишь ощущал как всё внутри начало сопротивляться.

Она влепила ему пощёчину. Затем ещё одну. Ник заорал, попытавшись её скинуть, и видения исчезли. Внутри возникла такая злость и отвращение к самому себе, что он зашвырнул трубкой в стену. Стало совершенно невыносимо оставаться в этой комнате. Он с трудом собрался, умыл болезненно похудевшее лицо и вывалился на второй этаж клуба. Свет и музыка неприятно ударили по всем органам чувств, и он, морщась и закутываясь поглубже в куртку, побрёл через танцпол, постоянно замечая боковым зрением три фигуры, скользившие сквозь толпу. Ник завернулся в воротник и уставился прямо себе под ноги, стараясь не замечать больше вообще ничего, пока не понял, что вышел на улицу.

Стоило поднять глаза, ощутить широту уличного пространства и небо… как ноги подкосились от неожиданного головокружения. Он чуть не рухнул, схватившись за угол стены. Свежесть воздуха и высота зданий, уходящих вверх, пошатнули его маленький привычный мирок, сформировавшийся за несколько месяцев в этой комнате.

Ник глубоко продышался и без всякой цели побрёл по улице. Ему хотелось, чтобы до него докопался кто-то. Любая уличная шпана, что не узнает в нём наследника семьи Кросс. Кто угодно, достаточно дерзкий, чтобы забить насмерть и прекратить это медленное гниение, в котором он пребывал всё это время. Может, тогда эти духи не смогут ему помешать. Может, тогда он наконец обретёт покой.

Он двинулся подальше от центра, в сторону менее благополучных кварталов, демонстративно засунув кошелёк наполовину в грудной карман. Он шёл, вообще не обращая внимания на происходящее: всё было похоже на череду фотографий, которые сменялись одна за другой. Ник даже не ощущал, что идёт — казалось, он просто обнаруживает себя через разные промежутки времени на всё новых улицах, во всё более злачных местах.

За спиной послышались шаги. Затем — ещё одни: минимум двое или трое двигались по пятам, держась на расстоянии десяти метров. Ник не оборачивался. Шёл, присматривая подходящую подворотню, чтобы создать для них уют безнаказанности.

Тело само резко свернуло в один из переулков — он даже не успел этого осознать. Просто выполнил поворот под девяносто градусов на полном ходу, чем сам себя удивил.

Как только четверо парней зашли за угол следом, Ник потерял контроль над своим телом. Его будто отшвырнуло на заднее сиденье машины, за руль которой вторгалась иная сила. Ник с разбега ударил первого парня в колено, ломая ногу так жёстко, как это вообще было возможно. Другие даже не успели выругаться, а он уже начал вбивать им костяшки пальцев в кадык и выдавливать глаза. Жестокость, с которой он действовал, чёткость и отрешённость были совершенно невозможными. Он ощущал полное безразличие внутри, однако тело действовало яростно. При этом внутри этой ярости оставался покой и чёткая, почти компьютерная логика происходящего. Он понимал, что всё, что сейчас происходит, больше напоминает сцену в кино, продуманную до мелочей — до углов и градусов, с которыми он наносил удары. Он же при этом просто смотрел, и ему снова захотелось утонуть в самом себе. Уйти в небытие, отдавая собственное тело этой новой силе, что проявлялась через него.

Но ему снова не дали. Как только он попытался отпустить контроль, что-то хлестнуло его, и разум опять стал нестерпимо ярким. Ник сидел на земле, с руками по локоть в крови, окружённый четырьмя изуродованными трупами. Он снова был за главного в своей оболочке. Сейчас он уже не сомневался. Его проклятие вышло на новый уровень. Теперь вокруг него буквально гибли люди без всякой видимой причины. И это проклятие, похоже, не давало ему причинить себе вред. Эта ирония показалась ему болезненно жестокой. Самой извращённой шуткой, какую он только мог себе представить.

Рядом снова появилась Юми, с любопытством всматриваясь в его лицо. Её руки были окровавлены по локоть, и она улыбалась, как будто сделала что-то хорошее и ждала одобрения.

— Да что ты такое? — выкрикнул Ник, выражая полное бессилие. — Демон? Я проклят?!

Юми смотрела на него, не зная, как реагировать. Её мимика была похожа на реакцию ребёнка, который пока не понимает, что от него требуют.

— СКАЖИ ЖЕ ЧТО-НИБУДЬ!

Юми на секунду будто задумалась. Посмотрела с недоумением в стену и словно попыталась впервые сказать нечто осознанно.

— Й… йу… Й… ва… Ева. Ева! Ева! — она засмеялась.

Ник смотрел на неё, ощущая странное дежавю. Как будто всё это уже происходило… или как будто он каким-то образом знал, что она такое, но сознание отказывалось подобрать нужные слова.

Усталость навалилась на него, и он почувствовал, что теряет сознание. Ник принял эту слабость как благословение, которое могло позволить ему ускользнуть из этой жестокой реальности. Из самого себя.

Глава 7 - Клятва

- Анцель -

Анцель смотрел на причудливые системы, которые соорудил Хаган, и, недоумевая, чесал голову. Ему так не хотелось обидеть этого искреннего и доброго человека, что он всячески пытался придумать более осторожную формулировку.

— Ну… кхм… вообще интересно, конечно. Кхм… а на что я, собственно, смотрю, Хаган?

— Ну как… — опешил Хаган. — Это же трубки, по которым потечёт вода. Я уже попробовал, как можно зачерпнуть воду из реки с помощью вращения колеса и перенаправить её по ним. Вода самотёком пойдёт на наши поля и будет медленно расходиться, не создавая потопа. Идеально же, когда дождей нет.

— Хм… и сколько нам таких трубок понадобится? — задумался Анцель.

Хаган схватил какие-то бумаги и, закусив губы, начал что-то прикидывать в уме.

— Я думаю, тысячи две или три… плюс-минус. Ну и каждая длиной метра два, наверное.

Он довольно улыбался, понимая, что в этот раз всё точно получится.

Анцель смотрел на прототипы направляющих труб, сделанных из цельного дерева. Хаган всегда умел работать и с металлом, и с древесиной. Даже эта простая поделка выглядела настолько хорошо, что ей бы найти какое-то место внутри дома — чтобы украшала интерьер, а не в поля кидать.

— Хаган, а сколько времени у тебя ушло на одну трубку?

— Нууу… может, часа четыре.

— То есть даже если ты будешь работать почти весь день, ты сделаешь всего две трубки за день. Это значит, мне надо выделить тебе пятнадцать человек, сняв их со всех других дел, и только через три месяца всё будет готово.

— Эм… нет, ну я могу и один, конечно.

— Хаган, ты сколько лет этим будешь заниматься? А ковать кто будет?

Хаган нахмурился.

— Дружище! У тебя настолько светлая голова, что ты, похоже, забываешь, где ты поселился. Мы же не в городе, где я могу дать тебе в распоряжение целую фабрику. План мне нравится, но пока что он требует таких ресурсов, что это плохо скажется на жизни деревни.

Хаган плюхнулся на скамейку, как будто разом утратил всю свою богатырскую силу в ногах.

— Друг, да не расстраивайся ты. Давай ты будешь делать одну трубку в день, а остальное время заниматься ковкой. Сделай ровно столько, чтобы показать свою идею на маленьком участке. Я всей деревне покажу, как это здорово работает, и уверен… вот просто зуб даю… кто-то сразу придёт тебе на помощь — у кого есть время. И так, глядишь, вся деревня втянется. Да что там… я сам тебя тогда публично поддержу. Что скажешь?

Хаган заулыбался и закивал, как ребёнок, поджимая губы.

— Ну вот и славно! — Анцель с облегчением выдохнул. — Кстати, раз уж я здесь, ты нам ножи новые выковал? Ты говорил, что опять хочешь попробовать что-то новое.

Хаган вскочил, разволновавшись не на шутку.

— Да! Конечно… сейчас, где они… подожди…

Он осмотрел пару полок, но они оказались пусты. Затем перевернул несколько плетёных горшков, но и там были лишь расходные материалы.

— А! Вот оно… — Хаган достал с верхней полки кожаный свёрток. — Смотри!

Он с гордостью развернул узелки и продемонстрировал Анцелю настоящее произведение искусства. Всю поверхность ножей покрывала причудливая вязь узоров. Они явно не были созданы ради эстетики — это был естественный рисунок металла, который каким-то образом проявился в его глубине.

— Что это? — с недоумением посмотрел на него Анцель.

— Мой личный секрет. Я долго экспериментировал, прежде чем получилось. Крепость и острота в таком балансе, что они лучше, чем все мои ножи вместе взятые. Даже дед такие не делал.

— Но как?!

— Секрет. — Хаган подмигнул ему, давая понять, что у него тоже есть кое-что за пазухой.

— Это… кхм… Хаган… этому место на лучшем рынке в столице. Ты озолотишься!

— Нет! — твёрдо отрезал он. — Только для своих! Пошли эти городские к чёрту.

Анцель посмотрел на него так, будто открыл в нём совершенно новые грани. Ему даже показалось, что глаза увлажнились от чувства гордости за Хагана и за то единство, которого им всем удалось добиться среди своих. Он крепко пожал ему руку, одобрительно кивая головой. Хаган просиял от счастья и вернулся к своей привычной рутине, ощущая глубокую удовлетворённость. Анцель вышел, прижимая свёрток к груди и ноги сами понесли его сквозь деревню. Хотелось как можно скорее поделиться этим с Агнес.

Он распахнул дверь, скидывая сапоги, и, даже не посмотрев на неё, начал восторженно рассказывать.

— Ты не поверишь, родная. Ты просто не поверишь…

Он обернулся, лишь чтобы увидеть опухшее от слёз лицо. Она сидела возле кровати в совершенной растерянности. Он выронил свёрток и кинулся к ней со всех ног. Эмма лежала, тяжело дыша сквозь булькающий хрип. Её лицо было синим, а глаза покрывала сеть из красных распухших капилляров. Это выглядело настолько ужасно и настолько серьёзно, что у Анцеля желудок прилип к позвоночнику.

— Из-за чего? — он постарался собрать всю свою волю и подавить эмоции. — Что произошло?

— Не знаю… — она разрыдалась. — Мы убирались, потом начали готовить, и она внезапно сказала, что у неё кружится голова, а потом за какие-то два часа она стала вот такой. Анцель, я уже перепробовала все свои отвары, я не видела такого никогда. Нам нужно в город!

— Посмотри на неё! — прошептал Анцель, осознавая ускользающие мгновения.

— Анцель, пожалуйста! Нам нужно в город!

— Да посмотри же на неё! — выкрикнул он. — Мы даже доехать не успеем.

Её затрясло, взгляд стал безумным, и она заметалась в совершенно бесполезной суете, собирая вещи и говоря бессвязную чушь о том, как она попробует отнести её к травнице в соседнюю деревню.

Анцель стоял, ощущая растекающееся по венам бессилие. Каким бы ни был страх потерять ребёнка, он видел явные признаки того, что Эмма не переживёт эту ночь.

— Попытайся ещё раз, — как можно спокойнее произнёс он.

— Что?! — остановилась на мгновение Агнес.

Он взял её за руку и крепко сжал.

— Давай ты попробуешь ещё раз. — Он медленно и чётко проговаривал слова, стараясь вернуть её в реальность. — Попробуй снова все свои травы, всё, чему тебя учила мать. Я помогу. Мы не отойдём от неё, пока она не поправится, но мы не успеем доехать до города. Мы должны попытаться здесь и сейчас.

Он пристально смотрел ей в глаза, желая удержать её от того шторма, что бушевал у неё внутри. Направить её энергию в полезное русло. Занять чем-то, что дало бы хоть толику надежды.

Она выронила скомканные вещи и принялась кипятить воду. Анцель присел рядом с дочкой, сменил холодную повязку на лбу и осторожно сжал её маленькую ручку. Она вся горела. Казалось, она даже не осознавала его присутствия.

Они оба не заметили, как наступил вечер в непрерывной череде отваров, припарок и протираний её медленно умирающего тела. Всё это было похоже на вязкое болото, что затягивает их неизбежностью того, что в итоге должно было случиться. Ей не становилось лучше, хотя их усилия и сдерживали угасание. Но каждый час, проведённый таким образом, словно высасывал жизнь и из них тоже. Когда зашло солнце, они оба были похожи на высушенные версии самих себя. Глаза впали от стресса, кожа утратила упругость, а лица казались серыми в ярком свете свечей.

Анцель посмотрел на супругу, уснувшую рядом с дочерью. Эмма пока казалась стабильной, но надежды это не прибавляло. Он устало взглянул на стол и вспомнил о госте в амбаре. Тело само начало подниматься, как сомнамбула. Ноги подкашивались, и он безразлично взял буханку хлеба, кусок сыра и кувшин со свежим чаем. Вышел из дома босиком, не различая окружения. Просто брёл под моросящим дождём по сырой земле, не чувствуя ни холода, ни мыслей — ничего.

Он распахнул двери и застал странника в той же позе, в какой оставил. Положил на соседний тюк еду и даже не решился заговорить с ним. Язык как будто онемел внутри. Сил не осталось.

— Случилось что? — произнёс Иво.

Анцель обернулся, глядя на него боковым зрением. Постоял в каком-то тупом безразличии, даже сам не понял сколько, и произнёс:

— Дочка заболела… лечим. К утру поправится. Точно поправится.

Его голос звучал настолько обречённо, что внутри ему захотелось засмеяться самым извращённым смехом, каким только возможно. Безумие всего происходящего, казалось, начинало сводить с ума и его тоже. Как весь этот удивительный мир мог схлопнуться в одно мгновение. Как рай мог превратиться в ад, так скоро… Анцель размышлял о несуществовании в этот момент. Было бы проще не жить вовсе, чем так страдать, не имея силы изменить неизбежное.

Он криво улыбнулся гостю и, кивнув, побрёл обратно к двери.

— Я мог бы помочь ей, — прошептал Иво.

Анцель медленно развернул голову, впервые прямо посмотрев ему в глаза.

— Я мог бы вылечить её. Я очень хороший лекарь. Это то немногое, что я иногда делаю во время моих странствий.

Анцель бросился к его ногам, падая на колени.

— Я любые деньги отдам! — он схватил его за руки. — Ты… ты богат, я знаю, но я тебе всё могу отдать. Спаси Эмму! Спаси нашу девочку! Умоляю!

Лицо Иво оставалось непроницаемым. В нём не ощущалось ни сострадания, ни жалости, ни даже желания быть полезным. Он вглядывался во что-то куда более глубокое — во что-то, что заинтересовало его в Анцеле в этот момент.

— Я никогда не беру деньги за помощь другим. Но это будет не бесплатно.

— Что угодно! — резко выпалил Анцель. — Что угодно забирай. Хочешь — меня забирай в услужение, хочешь — отработаю как-то? Всё проси!

— Хм… пообещай мне, что выполнишь любую мою просьбу, если мне удастся спасти твою дочь. Я не господь Бог, я не всесилен, но думаю, я мог бы попытаться.

— Я согласен. Пожалуйста, пойдём скорее. Нельзя терять времени, ей явно хуже. Она не переживёт эту ночь.

Странник встал со своего места, всё ещё удерживая руки Анцеля, умоляюще смотрящего на него снизу вверх.

— Поклянись, что выполнишь всё, что бы я ни попросил, и я сделаю всё, чтобы спасти её.

— Клянусь! Клянусь! Пошли… пожалуйста… скорее!

Иво резко зашагал к двери, оставив опешевшего Анцеля на земле. Тот подскочил, пытаясь его догнать, но несколько раз упал, подскользнувшись босыми ногами на уличной грязи. Протерев лицо, он успел увидеть Иво, заходящего в дом, и изо всех сил поспешил следом.

Открыв дверь, он обнаружил кричащую в припадке супругу.

— Не подходи!

Она стояла, выставив новый нож Хагана.

— Не подходи к ней! Это всё ты! Это ты принёс несчастье в наш дом!

Иво стоял посреди комнаты, в окружении мечущихся от свечей теней.

— Агнес! Остановись! Он лекарь! Пожалуйста, успокойся!

Анцель бросился к ней, не обращая внимания на оружие. Просто обнял её с разбегу, врезавшись всем телом. Прижал к стене, чтобы дать ощутить хоть какую-то опору. Она вцепилась в него, разрыдавшись так сильно, что казалось, её слёзы обижагают ему кожу.

Иво сбросил плащ и расстегнул небольшую сумку, подходя к Эмме. Агнес попыталась вырваться, но Анцель изо всех сил прижимал её к стене, удерживая в объятиях.

— Пожалуйста… — шептал он. — Пожалуйста, родная… пусть он попробует. Мы не справимся сами. Пожалуйста… родная…

Она сдалась, ощущая полное бессилие, и просто обмякла в его руках, позволяя слабости и горю одержать верх.

Иво влил несколько пузырьков Эмме в рот и положил одну ладонь ей на лоб, вторую — на грудь. Анцель не видел, но глаза странника закрылись, а губы затанцевали, нашёптывая никому не слышные молитвы. Комнату наполняли лишь тихое всхлипывание Агнес и шорох одежд. Ощущение времени снова ускользало от Анцеля.

Эмма выгнулась, как от судороги, и её измученное тело забилось таким жутким кашлем, что казалось, она вот-вот выплюнет свои лёгкие. Из неё начала выходить зелёно-коричневая мокрота, затем её начало тошнить. Агнес бросилась к ребёнку, чтобы помочь ей не захлебнуться. Иво отошёл в сторону, наблюдая происходящее со стороны и всё ещё нашёптывая свои молитвы. Анцель смотрел на него, не отрывая взгляда. Внутри заскреблись сомнения. Был ли он спасителем или причиной. Или же Анцель просто хотел возложить на кого-то или на что-то вину за происходящее. Во всём этом было так сложно разобраться, что он просто бросился на помощь супруге, лишь бы не утопать в этом мысленном болоте.

Эмме явно начало становиться лучше. Её тело стало яростно бороться с болезнью, и она жадно выпивала один укрепляющий отвар за другим, смогла даже проглотить несколько кусочков сыра и попросила её помыть. Мать хлопотала, улыбаясь сквозь слёзы, Анцель помогал, но по большей части всё больше отходил в сторону. Агнес прекрасно справлялась сама. Его же раздирала внутри одна-единственная мысль: чего захочет странник. Он огляделся и не обнаружил Иво в комнате. Он выбежал на крыльцо — и там его тоже не было. Анцель посмотрел на жену и дочь и обречённо побрёл в амбар.

Иво сидел на своём тюке, излучая прежнее спокойствие. Его выпрямленный позвоночник и гордая осанка создавали ощущение, будто Анцель пришёл не в амбар, а на аудиенцию к правителю. Он вошёл внутрь, сгорбленный от горя и усталости, желая сбросить тяжёлую ношу новообретённого долга. И просто плюхнулся на землю, поджимая под себя ноги. Сил совсем не осталось.

— Спасибо тебе, — устало произнёс Анцель. — Ты её спас. Похоже, ей и правда лучше.

— Она будет жить, — сказал Иво.

— Что с ней было?

— Судьба.

— Что за судьба такая у маленькой девочки? — возмутился Анцель. — Она чистая и невинная. Она приносила только счастье все свои пять лет жизни. Не только нам — всей деревне. Что за судьба может так навредить этому ангелу?

— Не её судьба, Анцель. Твоя.

Анцель смотрел на него с перекошенным от удивления и страха лицом, не понимая, какой вопрос ему задать следующим. Весь этот разговор вдруг показался совершенно нереальным.

— Твоя судьба заставила её страдать. Твоя судьба заставила меня прийти. Всё это, — он развёл руками, показывая на окружающее пространство, — твоя судьба и твой Путь. Хочешь ты этого или нет.

— Но… я не понимаю. Я же не желаю зла своей девочке.

— Желаешь или нет, но вы связаны. И потому твоя судьба влияет и на неё тоже. Ты готов отдать свой долг?

— Чего ты попросишь?

— Ничего такого, чего ты не смог бы выполнить, чтобы сохранить свою честь.

Иво встал и начал снимать с себя одежду, раздеваясь по пояс. Анцель недоумевающе смотрел на происходящее.

Иво вытащил из сумки один из ножей Хагана и протянул его рукоятью вперёд.

— Убей меня, а затем сразу же вырежи моё сердце. У тебя будет всего несколько минут.

Глаза Анцеля полезли наружу.

— ЧТО?!

— Жизнь Эммы держится на силе твоей клятвы. Нарушишь её — и она умрёт.

Анцель остолбенел. Он переводил взгляд с рукояти на грудь Иво, пот потёк прямо в глаза, и сознание стало ощущаться совершенно ватным. Всё это походило на какой-то ночной кошмар, из которого не было выхода.

— Но почему? Почему ты просишь о таком после того, как спас мою дочь? Люди проклянут меня за это!

— Такова твоя судьба, Анцель. Я спас твою дочь, а ты спасёшь меня.

— УБИВ В СОБСТВЕННОМ АМБАРЕ?!!! ТЫ РЕХНУЛСЯ!

— У тебя нет выбора. Либо я, либо Эмма. Выбирай.

Анцеля затрясло. Он схватился за рукоять, и нож задрожал в его нетвёрдой руке. Иво подошёл ближе, опустился на колени и спокойно сжал его ладони вокруг ножа, медленно подводя остриё к своей груди, пока кончик не проколол кожу. Маленькая струйка крови просочилась наружу, заставив Анцеля отпрянуть и отползти к двери.

— Нет… нет… я не могу. Я никогда никого не убивал. Я… фермер. Просто фермер… пожалуйста, попроси другого… пож… пожалуйста.

Иво стоял на коленях, раскрывая руки в широком жесте, словно хотел обнять весь мир.

— Анцель... это — неизбежность. Истинный хаос. И ты — мой ключ к тому, чтобы упорядочить его, — он засмеялся. — Если ты выйдешь за этот порог, не выполнив своего слова, жизнь Эммы прервётся в тот же миг. Решай.

Анцель судорожно обернулся, увидев, что его нога остановилась в полуметре от дверного проёма. Глаза уставились на перспективу улицы и серебрящуюся грязь, покрытую сотнями маленьких луж, подсвеченных лунным светом. Затем он посмотрел на своего гостя, который, словно приглашая, держал руки распростёртыми.

Слёзы потекли по щекам, наполняя нутро ощущением неизбежности, невозможности и абсолютной уверенности в том, что сейчас произойдёт. Лицо перекосило, и он заорал изо всех сил, в отчаянии бросаясь вперёд, набирая скорость, чтобы не успеть передумать, не иметь сил остановиться. Он выставил нож перед собой, сжимая его обеими руками, и вонзил его в шею улыбающемуся гостю. Кровь брызнула, щедро орошая его руки и лицо.

От ощущения крови на губах он совершенно потерял контроль. Анцель вырвал нож из глотки, замешкался на мгновение, глядя в обезумевшие от счастья глаза Иво, и начал изо всех сил втыкать остриё под рёбра, небрежно вырезая себе путь ко всё ещё бьющемуся сердцу.

Спустя минуту Анцель сидел весь в крови, сжимая в руках небольшой сгусток плоти. Иво умер, навечно уставившись в потолок с перекошенной улыбкой на лице.

Анцель словно онемел внутри от произошедшего. Он завалился на спину рядом с трупом и тоже уставился в потолок. Внутри установилась какая-то запредельная тишина. Казалось, даже звуки ночи перестали достигать его слуха. Весь мир как будто замер в этом мгновении. Лишь мягкое шуршание, подобное мерно текущему песку, нарушало монолитное безмолвие.

Звук исходил из трупа, нарастая всё сильнее и сильнее, пока Анцель не заметил изменения боковым зрением. Тело начало усыхать, истлевая буквально на глазах. Кожа обращалась в прах, осыпаясь внутрь тела, пока не остались лишь волосы, одежда и ногти. Сердце, всё ещё находившееся в руке, каким-то образом осталось нетленным. Анцель дёрнулся в ужасе к ближайшему тюку сена и вжался спиной, не понимая, что за чертовщина происходит вокруг.

Воздух завыл так, словно начинался ураган. Причём прямо в его амбаре. Частицы сена, земли и всего, что было вокруг, начали кружиться в пространстве, уплотняясь сначала в вихри, затем сжимаясь во всё более плотный шар, всасывающий материю отовсюду. Масса становилась всё больше, оседая на землю подобно кокону, который словно врастал в пол. Когда всё было кончено, в сгустившейся дымке Анцель увидел Иво — стоящего обнажённым посреди всё ещё плотного воздуха. Он смотрел на него с триумфом победителя, излучая царственность, какую Анцель никогда не ощущал в присутствии другого человека.

Иво глубоко вздохнул, явно наслаждаясь моментом.

— Последний штрих, Анцель. И ты завершишь эту картину… — загадочно произнёс он.

Затем схватил собственное сердце и нож и выбежал за двери с таким дьявольским хохотом, что у Анцеля всё похолодело внутри. Он рванул за ним, ударившись ногой о порог. С трудом удержавшись, он заковылял на одной ноге, преодолевая боль и смятение от происходящего. Он вообще перестал понимать, что происходит. Просто прыгал изо всех сил, в отчаянном желании добраться до семьи, понять, найти выход.

Он толкнул дверь, запрыгивая в комнату, и обнаружил Иво, стоящего с ног до головы в крови. Жена и дочь были изрезаны самым жестоким образом, какой только можно себе представить. На них просто не было живого места. Десятки ударов — шея, лицо, грудь, живот; они были выпотрошены этим животным, которое стояло и смотрело прямо ему в глаза.

Иво демонстративно вытянул своё сердце и пронзил его ножом. Оно мгновенно рассыпалось в прах. Затем он бросил под ноги Анцеля тот же нож и снова встал на колени, блаженно закрывая глаза.

— Из благодарности убит… и сердца вырванного трепет… — шептал Иво. — Клинком прервётся в тот же миг… рукой хозяина… навеки…

Анцель заорал, срываясь в истерику. Безумие заполняло его, выжигая внутренности, разрушая изнутри. Он выл, как дикий зверь, опустившись на колени и поднимая проклятый нож. Его глаза взглянули на чужеземца с такой ненавистью, какой никогда не знало его доброе сердце.

— … И тот, кто сердце подарив… исполнил древнее преданье… тот в ярость обратит порыв… освободив меня от дани.

Иво посмотрел ему прямо в глаза, смыв последние эмоции с лица. Анцель рванул вперёд, вбивая нож в глотку удар за ударом. Он бил в глаза, в живот, в грудь. Тело просто вколачивало крепкую сталь в этот кусок мяса, пока нож не выскользнул из-за накопившейся крови.

Анцель сквозь слёзы и утробный рёв тяжело дышал, глядя на обезображенный труп гостя. Голова отказывалась повернуться, чтобы посмотреть на жену и дочь. Он просто таращился вниз, на тело этого безумца, и ощущал, как туман медленно заполняет голову.

Труп Иво вновь начал осыпаться. Через мгновение не осталось ничего — даже волос и ногтей. За спиной послышались чьи-то шаги.

— Прискорбно… — прозвучал голос. — Проклятый император всё-таки меня перехитрил. Хах! Великолепная игра… нашёл-таки способ воплотить договор.

Анцель с трудом обернулся. Перед ним стоял человек, замотанный в чёрные шёлковые ленты, словно его спеленали. Но ткани были так подогнаны к телу, что одежда даже показалась удобной на вид.

— Позволь мне представиться тебе, — хищно улыбнулся он. — Я Ткач.

Он коснулся его лба, и Анцель тут же потерял сознание. Следующее, что смог воспринять его разум, были крики. Такие жуткие крики, каких он, наверное, не слышал никогда в своей жизни. Он разлепил уставшие глаза и с трудом приподнялся. В помещении стоял Хаган и не меньше шести деревенских жителей. Их лица были белые, как простыня, и они смотрели на него с таким выражением, что Анцель растерялся.

Он сидел с ножом в руках рядом с изуродованными телами своей семьи. Ни Иво, ни таинственного незнакомца поблизости не было.

Хаган в два прыжка сократил дистанцию и нанёс ему такой удар своим пудовым кулаком, что сознание вылетело из тела в блаженное небытие.

Анцель успел пожелать лишь об одном — никогда больше не просыпаться снова.

Глава 8 - Вера

- Пророк Зоны -

Джейк сидел на кровати, уставившись в пол. Закутываясь в одеяло, он задумчиво раскручивал пальцами небольшую металлическую коробочку, которая уже давным-давно опустела. С тех пор как они вернулись, ему ни разу не пришло в голову собрать свои ягоды. Всё пошло наперекосяк.

Разум прокручивал сценарии того, что может произойти, куда это всё движется и каково теперь его место в этом грандиозном эксперименте. Раньше он думал, что его судьба — исследовать секреты Аномалии, открыть тайну Зоны. Сейчас ему всё чаще приходила мысль о том, что это она исследует людей. То, что он раньше воспринял бы как религиозное помешательство или антинаучный бред, теперь становилось реальностью.

Они не просто получили нового пророка, но и приняли его. Не все, конечно. Но его молчаливая проповедь получала всё больше сторонников и сочувствующих. И это тревожило. Если говорить по правде — даже пугало.

Каждое утро он сидел так по часу или два в бессильных размышлениях. Это начало напоминать ежедневную медитацию. Отчаянный поиск смысла, выхода, решения, которое могло бы придать его жизни новый вектор. Но ответа не было. Лишь тупое, давящее молчание в голове.

Джейк глубоко выдохнул и заставил себя одеться. В конце концов, он никогда не был интровертом. Поэтому, если где и стоило искать ответы, то среди людей.

Он вышел из шатра, замечая уже привычную дихотомию среди жителей лагеря. Часть людей ходила, улыбаясь до ушей, объединённая новой верой. Они выглядели счастливее, ярче, увереннее в себе и своём будущем, старались проявлять доброту к окружающим. В общем, вели себя настолько неадекватно и религиозно, что это походило на какое-то шоу.

Другие же, напротив, напряжённо держали дистанцию с этими фанатиками, стараясь делать вид, что всё может быть как прежде. Лагерь функционировал, все процессы продолжались, но внутреннее напряжение росло.

Только трети людей пришлось по вкусу учение Лиама о Зоне. Другая треть оставалась нейтральной. А вот последние… ощущали угрозу. Кое-кто подумывал о том, чтобы уехать. Но иные… иные захотели остаться, принимая новый вызов подобно долгу. Они копили внутреннюю агрессию, страх, желание сдержать и изучить этот странный религиозный экстаз, чтобы не дать ему распространиться за пределы лагеря.

Джейк ощущал себя ближе к последним.

— Отец! — к нему с улыбкой бежала Анна.

Джейк спрятал свою коробочку в нагрудный карман и попытался изобразить дружелюбие.

— Хорошо, что я тебя застала. Мы планировали протестировать новые образцы, и нам очень нужна твоя помощь.

Джейк кивнул, поджимая губы в неуклюжей улыбке, и побрёл за ней, осматриваясь по сторонам. Многие осторожно кивали ему в знак поддержки, давая понять, что он не один в своих сомнениях. Что-то явно назревало.

Они зашли в один из шатров, и учёный внутри Джейка сразу же сместил заговорщика на задний план. Внутри всё мгновенно оживилось, словно весь этот груз тревог и не существовал вовсе.

Лиам сидел, смешивая образцы пыльцы с собственной кровью. Она растворялась в ней без видимого глазом остатка, превращаясь в нечто до боли знакомое. Анна извлекла из коробки пробирку с той субстанцией, что Джейку удалось забрать из таинственного колодца.

— Смотри, — улыбнулась Анна.

Они поместили несколько капель жидкости из колодца рядом с образцами крови, смешанной с пыльцой. Поначалу обе капли сохраняли своё поверхностное натяжение, никак не реагировали, но спустя пару минут Джейк отчётливо заметил силу притяжения между ними. Как будто напряжение нарастало, пока они не сдвинулись друг к другу, сливаясь воедино. Конечно, расстояние было ничтожным, и Джейк мог бы придумать немало объяснений, почему это могло произойти, но Лиам и Анна, похоже, не собирались заканчивать свою демонстрацию.

Лиам занёс ладонь над образовавшейся новой каплей, и она начала еле заметно отклоняться по мере приближения его руки. Движения были очень слабыми, но для учёного они были так же отчётливы, как океанские волны. Жидкость реагировала на носителей Зоны. Анна поднесла свою руку, и, хоть и слабее, но эффект повторился.

— Мы можем воспроизвести субстанцию здесь, в лагере, — сказал Лиам. — Мы создадим собственный колодец трансформации.

— Это должно меня обрадовать? — холодно сказал Джейк.

— Ты сможешь изучать вещество здесь, — улыбнулась Анна. — Тебе не нужно будет преодолевать весь этот путь до Аномалии.

— Я не принял её там, под всем гнётом её силы. Почему ты думаешь, что здесь что-то изменится?

— Почему ты упрямишься? — напирала Анна. — Ты же человек науки. Почему ты закрылся от того, чтобы изучить новый феномен? Сразу окрестил его злом, чем-то противоестественным. Как какой-то фанатик.

— Фанатик?! — Джейк не сдержался. — Я… фанатик?! Вы видели, что происходит с лагерем? Люди уверовали в Лиама, как в какого-то мессию, который избавит их от страхов и печалей. Что потом? Будете предлагать им вечную жизнь? Царствие небесное? Вы оба заражены непонятной формой жизни. У меня уже нет сомнений, что это разумная сущность, хоть я и не понимаю, что это. Но вы заражены — и не более того. Вы думаете, что управляете собой, но вам пока просто позволяют сохранять достаточную автономность, потому что вы выступаете как агенты распространения этого вируса. Но что будет, когда ваша функция завершится?

— Так исследуй нас, — спокойно произнёс Лиам. — Попробуй доказать свою теорию. Может быть, ты окажешься прав и спасёшь нас всех. Чем ты рискуешь? В лучшем случае ты станешь нашим спасителем, избавишь человечество от заразы. А в худшем — поймёшь, что вещество и есть спасение. Но докажешь это именно ты. Не оставив никаких сомнений. Строго в рамках науки.

— Может быть, ты этого и боишься? — добавила Анна. — Самому себе доказать, что ошибся?

Джейк держался под их неприятно сочувствующими взглядами. Затем подошёл к столу, взял часть вещества и, поместив его между двумя стёклами, посмотрел в микроскоп.

Между привычными клетками крови он обнаружил частицы пыльцы и тонкие трубкоподобные структуры. Казалось, они и имели форму, и не имели одновременно. Это напоминало полупрозрачный слой, пропитывающий всю каплю вещества. В одну секунду он казался аморфным — словно новой средой, внутри которой курсировали привычные элементы, — а затем на мгновение проявлял узор, соединяющий все элементы воедино. Пульсирующая сеть не нарушала при этом циркуляции клеток. Джейк отпрянул от микроскопа, чтобы обдумать увиденное.

— Поднеси свою руку, Лиам, — попросил Джейк.

Он снова взглянул в микроскоп. Чем ближе была рука носителя, тем ярче проявлялась структура. Частицы пыльцы выглядели пассивно, но при активации незримого слоя они мгновенно включались в сеть, словно становились узлами, позволяя разумной части этой субстанции удерживаться и передавать сигналы.

— Пыльца — не активный агент, — задумавшись, сказал Джейк. — Аномалия существует в вас как среда. Дело было в колодцах.

Он смотрел на Анну, прокручивая тысячи мыслей за секунду; голова буквально бурлила от теорий.

— Переливание вас вряд ли спасёт. Аномалия, похоже, способна проникать не только в кровь — она во всех ваших тканях. Но если… если я уменьшу количество пыльцы в крови и лимфе, возможно, связь ослабнет.

Анна разочарованно посмотрела на него.

— Мы планируем дать людям шанс присоединиться к нам, — сказала она. — Мы создадим достаточно вещества, чтобы начать их процесс трансформации. Он, конечно, не пройдёт так быстро, как у Лиама или у меня, но зато будет мягче, понятнее и даст людям время привыкнуть к новым состояниям.

Правый глаз Джейка задёргался от нервного напряжения. Он смотрел в глаза дочери и испытывал такой шквал эмоций, какой не позволял себе с самого детства. Сейчас его буквально распирало изнутри.

— Я хочу проверять каждого, кто решится на эту процедуру, — подавив эмоции, сказал Джейк. — Каждый образец, каждого пациента. Наблюдать всех с цикличной периодичностью, чтобы отследить все фазы процесса. Любые отклонения. Разобраться во всём. Или можете меня больше не приглашать.

— Мы согласны, — сказал Лиам. — Делай всё, что считаешь нужным для безопасности лагеря. Мы окажем тебе полную поддержку. Я хочу, чтобы ты изучил нас и убедился, что мы не угроза, Джейк. Я хочу, чтобы ты понял это сам.

Анна забрала пробирку с веществом и вышла на улицу. Лиам молчаливо посмотрел на Джейка и вышел следом. Джейк оставался сидеть, затягиваясь в новый водоворот мыслей. Эпическое сражение сомнений, научных догм и его собственного страха. Он не мог понять, когда стал таким эмоциональным. Было ли это эхом влияния Аномалии или следствием предательства Анны? Он не узнавал себя.

Руки сами потянулись за зажигалкой, и он начал медленно нагревать образец, пристально вглядываясь в микроскоп. Живая часть субстанции начала проявлять жёсткие узоры, пытаясь сохранить кровь от разрушения, но ресурсов для этого явно не хватало. Вне организма образцы не имели шанса на длительное существование. Огонь сделал своё дело. Активность прекратилась.

Джейк ощутил одно единственное желание. Одну единственную картину в своей голове. Огонь, пожирающий Зону целиком. Со всеми, кто угодил в её манящую паутину. И он сам в центре — сгорающий заживо.

Учёный в нём усмехнулся этим радикальным, почти подростковым реакциям. Оставшись наедине с самим собой, ему всё-таки удалось собраться с мыслями. Оставалось только подыгрывать им всем, пока он не разберётся в происходящем.

Глава 9 - Ева

- Ник -

Винсент наблюдал из машины за очередной проповедью Ковчега, которые стали почти нормой после восстания. Женщина стояла на небольшом импровизированном постаменте, призывая людей прислушаться к зову разума, ощутить, что в их мире присутствует ложь, к которой они привыкли, как рыбы привыкают не замечать вездесущую воду.

Толпа шла мимо, практически не замечая её безумных речей. Однако с каждым днём Винсент видел всё больше зевак, которые останавливались и с любопытством вслушивались в её доводы. Чаще всего это были бедняки и те, кто пережил в своей жизни что-то тяжёлое. Слова Ковчега касались не только иллюзорной природы реальности, но и свободы от страданий — обещания того, что боль может утихнуть, если осознать себя свободным от рамок этого мира.

Заманчивая идея для тех, кто не имеет сил бороться, постоять за себя. Настолько заманчивая, что это делало их опасными. Свободный город был именно тем местом, где страдающих и незаметных людей имелось в избытке. И до сих пор не существовало силы, способной их объединить.

Винсент приказал машине ехать дальше, провожая недобрым взглядом женщину, стоящую на обочине. Он снова погрузился в размышления о сыне и о том, как ему сдержать этот город, не став тираном. Казалось, после событий, что запустила Юми, началось настоящее расслоение мозгов. У каждого по-своему, но новые культы и радикальные идеи восполились в головах людей самого разного толка. Что ни говори, а эта девчонка всё-таки смогла посеять хаос. И даже ему будет непросто его искоренить.

Машина остановилась возле полицейского участка, и Винсент всмотрелся в вышину этого здания. Вся мощь государственной машины и сила закона давили, когда человек подходил к его хищной пасти. Свободный город никогда не славился репрессиями, однако сейчас, когда он стал хозяином города, официальным гарантом порядка, вес этого бремени стал ощущаться лично. Он устало выдохнул и шагнул в открытые двери.

— Господин Кросс, мы вас ждали, — произнёс начальник полиции.

Он хлестнул взглядом подчинённых, чтобы те зарылись поглубже в свои дела и не поднимали любопытных взглядов, и проводил Винсента в крыло изолятора. Ник безучастно пялился в стену, сидя в одиночке.

— Я не хотел пересылать вам видеоотчёт по сети. Дело деликатное. Посмотрите сами.

Начальник вытащил полупрозрачный планшет и запустил видео.

Винсент смотрел настолько напряжённо, что даже груз забот о городе перестал давить на него в эти мгновения. Он не узнавал Ника на этих кадрах. Да, парень всегда был эмоционально нестабилен, особенно после похищения матери, но здесь… здесь Винсент видел зверя, который убивал без эмоций, без смысла. Точно рассчитанное уничтожение. Так мог бы действовать подготовленный убийца, работая на грани допустимого риска. Вот только ни один здравомыслящий наёмник никогда не стал бы делать этого под всеми камерами города, да ещё убивая обычный уличный мусор, который можно было разогнать, лишь слегка припугнув. Это было абсолютно нелогично.

— Я не забуду то, что вы сделали, — спокойно сказал Винсент. — Спасибо. А теперь дайте мне время поговорить с ним.

— Конечно, господин Кросс. Все записи будут удалены. Мы закроем вопрос. Это просто городской мусор, для нас это не имеет значения. Он, в общем-то, оказал городу услугу, но мы все забеспокоимся, если это повторится. Что этому городу точно не нужно сейчас, так это мститель. У нас и так цирк уродов на каждом углу из-за этих фанатиков.

— Я прослежу за этим, — скрипнув зубами, сказал Винсент.

Начальник поклонился и закрыл за собой дверь.

Винсент сделал шаг к прозрачной защищённой двери камеры и снял подавление звука. Теперь Ник мог слышать всё, что происходило за пределами его клетки.

— Это из-за Юми? — сказал Винсент, усаживаясь на стул.

— Не знаю… — Ник не поднимал взгляда.

— Я видел по камерам: ты шёл как приманка. Зачем ты их заманил? Кто они такие? И какого чёрта ты сделал это настолько глупо? Если они в чём-то виноваты, почему, чёрт возьми, не сделать это по-умному?

— Я не хотел их убивать…

— Ник, я не слепой! — Винсент повысил голос. — Ты буквально зазывал их следовать за тобой, размахивая бумажником и опустив плечи.

— Я не хотел их убивать…

— Ну мне-то не расска…

— Я ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ОНИ УБИЛИ МЕНЯ!

Винсент осёкся, и они впервые посмотрели друг другу в глаза. Его лицо вспотело, а сердце в груди заколотилось так сильно, что казалось, оно готово лопнуть.

— Это из-за Юми?

— Уже не знаю… — обречённо произнёс Ник, откидывая голову к стене. — Мне кажется, я схожу с ума. И это не наркотики. По-моему, моя крыша официально протекла, и это необратимо.

— Ты думал о том, чтобы уехать? Моё предложение ещё в силе. Смени обстановку, Ник. На тебя давит слишком много воспоминаний в этом городе.

— И что я найду там? Новых друзей, или ты попросишь меня открыть филиал в Яруме? Нет, отец. Давай оба признаем, что я не тот наследник, каким ты хотел бы меня видеть. Ты никогда не сможешь на меня рассчитывать. Я нестабилен. Возможно, даже проклят. Мне даже умереть нормально не дают. Вечно что-то мешает. Хех… похоже, я вообще ни на что не способен. Пусть это внушает тебе покой. Думаю, я завязал с попытками умереть. Всё равно ничего не получается.

— И что дальше? Наркотики? Отупение?

— Нет. От них моя крыша едет ещё больше. Этот путь выглядит слишком страшным. Я больше не хочу видеть то, что видел. Просто оставь меня в покое. Дай мне плыть по течению.

Винсент опустил голову, вглядываясь в пол.

— Ник. Ты мой сын. Это никогда не изменится. Но я не тот человек, который будет что-то предлагать дважды. Хотя я уже и так дважды предложил тебе помощь. Если ты правда решил от всего отречься, я проявлю уважение к твоему желанию. Но после этого — всё. Я проведу черту и оставлю свои эмоции за ней. Ты правда этого хочешь?

— Да.

Винсент сглотнул, закрывая глаза. Затем медленно выдохнул и посмотрел на него так пристально, как только мог. Ему хотелось запомнить Ника, словно он больше никогда его не увидит.

— Хорошо. Я тебя отпускаю. Они освободят тебя через пару часов. Я переведу на твой счёт часть доходов от клуба. Этого хватит на пару лет. Но на этом всё. Ты сам по себе.

Винсент встал, аккуратно поставил стул обратно к стене и, больше не оборачиваясь на сына, зашагал к двери. Система звукового подавления включилась вновь. Тишина окружила Ника в его маленьком, изолированном мирке.

За дверью послышались чьи-то шаги.

Ник посмотрел на стекло — из-за стены выглядывала Юми. Она пыталась дурачиться, как тогда, в детстве. Но сейчас её игра и гримасы выглядели настолько жутко, что Ника пробрало холодом до костей. Словно что-то натянуло её кожу и пыталось подражать. И раз за разом проваливало акт, не понимая, как сыграть человеческие эмоции. Это было настолько пугающе, что он забился в угол, принимая тот факт, что окончательно сходит с ума.

Что-то коснулось его локтя, и он, вздрогнув, поднял глаза. Юми сидела рядом с ним, с недоумением всматриваясь в него. Ник зажмурился, как в детстве, когда его пугали кошмары.

— Ты не существуешь… ты не существуешь… это просто наркотики…

Он повторял и повторял одну и ту же установку, думая, что она сработает так же хорошо, как в детстве. Но она не работала. Он ощущал присутствие Юми даже сквозь закрытые глаза. На самом деле она и в детстве не работала. Всё, что спасало его тогда от ужасов ночи, — была Юми, которая забиралась к нему в кровать и говорила, что будет бояться вместе с ним. И ему сразу же становилось не страшно. Теперь она сама стала его кошмаром. И не было места, куда от неё можно было бы убежать.

— Уходи… — он почти разрыдался. — Пожалуйста!

— Ух… оди, — озадаченно повторила она.

Ник в недоумении поднял голову. Её голос звучал иначе. Вроде бы интонация не изменилась, но это явно была не Юми.

— Ухо… ди! — она повторила с улыбкой. — Уходи!

— Пожалуйста… — его губы затряслись. — Оставь меня в покое.

Она посмотрела на его трясущиеся губы, и её губы затряслись так же. Затем она жутко улыбнулась и внезапно выкрикнула, всё с той же улыбкой:

— ЕВА!

— Что?! — Ник вытер слёзы и посмотрел ей прямо в глаза.

— Е… ВА!

— Ева? — переспросил он.

Она по-детски кивнула головой и замолчала, ожидая его реакции. Нику показалось, что она довольна собой. Он впервые ощутил личность за тем образом, который казался ему ожившим ночным кошмаром. И это успокаивало. Личность можно было понять. У неё могли быть желания. Страх перестал быть таким абстрактным и смешивался с любопытством. Может, он и сходит с ума, но, в эти мгновения ему показалось, что в этом безумии можно разобраться.

— Кто ты? Кто ты такая на самом деле?

Юми задумалась, нахмурив лоб. Она смотрела на него, будто искренне пытаясь осознать его вопрос. Её черты начали меняться, подобно волнам, что скользили под поверхностью кожи. Она трансформировалась в его мать, которая с любовью посмотрела на него, как на той фотографии.

— Нет… — Ник весь сморщился. — Пожалуйста, только не она.

Её образ снова поплыл. На мгновение она начала принимать облик Санни, но не смогла его завершить. В ней словно возникла турбулентность, создавая уродливо перекошенное лицо, застывшее где-то посередине процесса. Ник впервые всерьёз задумался о том, что внутри была настоящая личность. Даже если это и была галлюцинация, сейчас она показалась ему живой.

— Может… может, ты попробуешь создать что-то своё?

— Сво… ё?

— Да. Выбери себе образ сама. И не меняй его больше. Пожалуйста.

Черты лица задвигались крайне неприятным образом. Она не была похожа на голограмму. Ник отчётливо видел, как двигается плоть, слышал звук хрящей и костей. Это было жутко и в то же время завораживало каким-то извращённым образом. Её лицо начало обретать более приятные формы, процесс замедлялся. Через мгновение на него смотрело совершенно новое лицо. В нём угадывались отдельные черты матери и Юми, но было и что-то своё. Она стала похожа на обычную молодую девушку. Милую, но не слишком яркую. С интересной внешностью, но без кричащей сексуальности. Она интриговала с первого взгляда и в то же время оставалась простой. Вот только глаза почему-то были ярко-жёлтыми.

— Пожалуйста, поменяй цвет глаз, — с любопытством попросил Ник.

— Глаз?! — удивилась она и неприятно потрогала пальцами зрачки.

— Не трогай их! Пожалуйста, — он схватил её за руку, чтобы она не занесла в них грязь, и сам себе удивился.

Она была тёплой, плотной, настоящей.

— Просто поменяй цвет на что-то менее яркое.

Она снизила токсичную яркость жёлтого цвета, сделав их менее отталкивающими. Но всё равно это выглядело слишком необычно.

— Нет. Не яркость. А просто поменяй цвет.

— НЕТ! — она выпучила глаза и молча уставилась на него.

Нику показалось, что он имеет дело с ребёнком, который только учится осознавать себя и свои действия. И всё же это точно была личность. Её идентичность формировалась на ходу, и она впервые решила отстоять свои границы.

— Мне непривычно смотреть на жёлтые глаза. Такие никто не носит. Попробуй что-то ещё.

Её глаза сменили цвет несколько раз за секунду и всё равно остановились на жёлтом.

— Нет, — улыбнулась она.

Ник сглотнул. Почему-то любопытство начало вытеснять страх. Может, он и слетел с катушек, но это переставало быть чем-то жутким. Он усмехнулся про себя, вспоминая старую шутку о том, что шизофреникам никогда не скучно — у них постоянно какие-то приключения.

— Так значит, ты Ева? — Ник впервые расслабился.

— Ева! — гордо сказала она, задирая нос вверх.

Он засмеялся, ощущая себя самым безумным человеком на свете. И ему стало легче в тот же миг. Он наконец-то перестал ощущать одиночество.

Глава 10 - Чайный мастер

- Сёстры -

Эли напряжённо пересыпала компоненты в чайник. Она вся вспотела от волнения, будто это был не чай, а нестабильная взрывчатка, готовая рвануть при малейшем неосторожном движении. Хасан сидел в дальнем углу шатра, общаясь с самым отвратительным созданием, какое Эли только доводилось видеть, — бароном Гати. Но даже неприязнь к этому летающему борову не мешала ей быть полностью поглощённой процессом. Она точно знала, что Хасан отслеживает каждый её шаг и обязательно заметит ошибку. Оказалось, что её первой проверкой на профпригодность станет не поединок на арене и не шпионское задание, а умение заваривать чай, как истинный радо. И это оказалось намного сложнее, чем ей показалось в начале.

— Хасан, — хриплым голосом произнёс Гати. — Тебе не кажется, что мириться с монополией трабийцев — это проявление нашей слабости? Мы радо, мы не должны просто так мириться с кем-то, кто так нагло определяет цену.

— Ты предлагаешь пойти войной на острова? — отпив чаю, произнёс Хасан. — Тебе напомнить, какие там джунгли? Или, может, освежить в памяти, что за последние лет пятьдесят оттуда не вернулся ни один чужак? Как ты собрался завоёвывать что-то, о чём у тебя нет представления?

— Они не такие уж сильные, как кажутся. Ну да, хорошо сложённые воины, но они пренебрегают имплантами, кроме поверхностных систем. Мы можем послать людей с лучшим оснащением — и они вырежут пару деревень, захватят шамана, и мы получим нашу версию рецепта и ингредиенты. Уж соорудим как-нибудь теплицы, чтобы выращивать всё, что нужно для эликсира.

— И спровоцируешь конфликт, который приведёт к росту цен на весь эликсир, что пойдёт после этого с островов? Допустим, ты преуспеешь. Ты понятия не имеешь, сколько у тебя уйдёт времени на то, чтобы развернуть производство. Ты даже не знаешь, удастся ли тебе достичь нужного качества. А шамана ещё придётся непрерывно держать в живых, потому что вряд ли он тебе сразу расскажет все свои секреты. Трабийцы объявят за твою голову награду в обмен на снижение цен. И тебя вздёрнут свои же люди. Что я упускаю, Гати?

Барон нахмурился.

— Кхм… всё равно это неправильно. Мы демонстрируем слабость. А что, если я профинансирую небольшую операцию? Только отборные наёмники, не имеющие связей ни с кем из известных баронов и племён. Даже если они погибнут, это не навлечёт на нас проблем. Но если им удастся по-тихому выкрасть шамана и нужные ингредиенты… может, игра и стоит свеч.

— И как ты предлагаешь найти таких самоубийц? Все знают, что в джунглях не выжить без проводника. Мы понятия не имеем, что там.

— Ну, Хасан… для этого я к тебе и пришёл. Ты же вечно придумываешь, как сделать невозможные вещи. Ты знаешь, я за ценой не постою. Найди людей, придумай, как это сделать. Я хочу увидеть рожи трабийцев, когда выйду на рынок с их товаром, а они даже не смогут понять, как это произошло. Ох… это стоит любых денег. Клянусь песками!

Барон мгновенно осёкся, изменившись в лице.

— Прости, Хасан! Я забылся.

— Я уже говорил… — холодно произнёс Хасан. — Не клянись тем, чего не понимаешь.

Барон виновато кивнул, опуская голову.

— Я подумаю, Гати. То, что ты попросил, довольно хлопотно. Это даже не вопрос денег. Это действительно сложно организовать и тем более — гарантировать успех. Ты просишь почти невозможного.

— Хасан. Я заплачу тебе огромный аванс просто за то, чтобы ты попробовал. Всё равно лучше тебя никто не сделает. Не выйдет — так не выйдет, но я должен попытаться.

— Хорошо, Гати. Пятьсот тысяч единиц в качестве аванса. Если у меня получится собрать тебе команду и благополучно отправить её к цели — с тебя ещё пятьсот. А если каким-то чудом они сумеют выполнить миссию, я в доле на двадцать пять процентов.

Барон не сдержал эмоций — его глаза буквально вылупились, как у рыбы.

— Хасан, ты меня решил без штанов оставить? Миллион — только за попытку?

— Представь, сколько ты заработаешь, захватив рынок. Ты будешь поставлять прямо из пустыни. Никакой лишней логистики. Ты сможешь создавать, возможно, даже больше, чем островитяне. Ведь мы все понимаем: они искусственно повышают редкость вещества. Они точно могли бы производить больше. Просто ленятся. Но ты захватишь весь материк своей новообретённой империей. Империей Гати. Звучит же?

Барон чуть слюну не пустил от этих мыслей. Казалось, даже его единственный органический глаз задёргался от удовольствия.

— Чёрт с ним, Хасан. Я согласен. Держи меня в курсе, если что понадобится. Деньги я переведу сегодня к вечеру.

Хасан кивнул, давая понять, что разговор закончен, однако Гати замешкался.

— Ты хотел что-то ещё? — удивился Хасан.

— Я не хочу тебя оскорбить, Хасан. Но не могу не спросить. Ты, случаем, ещё не наигрался с этой чужестранкой? Я бы выкупил её у тебя за полцены, если позволишь. Люблю редкую плоть.

— Нет, Гати. Она не для продажи.

Эли замерла с мерной ложкой в руке.

— Не просыпь чай, девочка! — даже не глядя на неё, произнёс Хасан.

Она сглотнула и продолжила отмерять точное количество специй, стараясь больше не смотреть на этого уродливого человека.

— Прости, Хасан, если сказал лишнего. Но я не мог не попытаться. Ты же знаешь.

Хасан снова кивнул, давая понять, что разговор окончен. Барон вылетел из шатра.

— Что скажешь, девочка? — спросил Хасан, допив чашку.

— Почти закончила. Осталось досыпать перец и эту… зелёную…

— Сакрам, — усмехнулся Хасан. — Пора бы уже запомнить, Эли. Скоро я начну посылать тебя на рынок за покупками. Будь внимательнее. Тот, кто умеет готовить и подавать хороший чай, может стать очень ценным человеком. Ни одна сделка не проходит без чая, ни одна встреча. Везде нужен чайный мастер. Очень важный человек. Незаметный человек.

Эли почтительно кивнула.

— Но вообще я спрашивал о предложении барона. Что думаешь?

— То, с каким старанием вы подчёркивали невозможность миссии, совсем не вяжется с тем, как вы убеждали его в том, что он создаст свою импперию. Вы хотели, чтобы он согласился, и хотели, чтобы он убеждал вас, чтобы это было его идеей. Похоже, вы сами не против во всё это ввязаться.

Хасан одобрительно ухмыльнулся и демонстративно поднял пустую кружку. Эли подбежала с горячим чайником, осторожно наполняя её свежим напитком.

— Я давно хотел попробовать углубиться в джунгли. Но это и правда очень хлопотно и дорого. Я ждал подходящей возможности и подходящего кошелька, который будет готов рискнуть деньгами. Похоже, сегодня всё сошлось.

— И вы уверены, что это возможно? Вы же сами сказали, что в эти джунгли никто не совался уже много лет.

— Это не так. Это удобная байка. Есть люди, которые торгуют с островами в частном порядке. Они не владеют всем знанием острова, но им позволяют ночевать в прибрежных зонах. Порой они исследуют ближайшие джунгли. В общем, это не так невозможно, как кажется. Хотя и очень рискованно.

— Но зачем вам это? — Эли испытующе посмотрела на него. — Я не верю, что вам так нужны деньги. Вы пытаетесь поддерживать здесь порядок. Монополия или нет, но стабильность торговли выгоднее для вас, чем риск, который может нарушить баланс сил. В чём ваш реальный интерес?

Хасан аж привстал со своих подушек.

— Хм… ты умнее, чем кажешься. Во всяком случае — для простого инженера.

— Я хотела быть солдатом. Готовилась к этому. Но меня распределили как инженера. Это не значит, что я могу просто так спрятать свои инстинкты. Я остаюсь тем, кем я всегда была. В инженерном корпусе или в рабстве.

— На службе… — сказал Хасан. — Представь, что ты на службе.

Эли поклонилась.

— Ты права. Деньги меня не интересуют. Есть кое-что очень ценное на этом острове. И я бы не прочь получить это.

— Барон — просто полезный идиот?

— Будь осторожна с Гати. Он кто угодно, но точно не идиот. Если он соглашается на такие траты, он как минимум догадывается, что у меня может быть свой интерес в Трабии. Он тестировал меня так же, как и я тестировал его. Просто он понимает, что если я смогу решить свой запрос, я так же попытаюсь решить и его. В конце концов я всё равно рискую, так почему бы не попытаться взять с этого риска максимум прибыли. Никогда не смотри на Гати свысока и не позволяй отвращению к его виду затуманить твой взгляд. Он выглядит так нарочно. Он чрезвычайно умный и опасный соперник. И ты не захочешь иметь такого врага, девочка. Уверяю тебя. Всё, что он демонстрирует другим, просчитано до мелочей.

— И всё-таки он выкупил тех девочек. Я видела из-за сцены, когда меня подвозили к ней. Даже представить жутко, что он с ними сделает и как они вообще смогут это пережить. От этого сложно просто так отмахнуться, когда я думаю о нём.

Хасан засмеялся.

— Не переживай. Эти девочки будут прекрасно себя чувствовать, их никто пальцем не тронет, если они будут следовать его правилам. Гати… как бы это сказать… очень своеобразен в своих пристрастиях. Если девочки будут послушны, они не пострадают и, я бы даже сказал, напротив — смогут ощутить всю полноту жизни.

Эли смутилась, сморщив нос от недоверия. Хасан засмеялся вновь.

— Заканчивай с чаем, девочка. Сегодня я попробую твою смесь. Посмотрим, быстро ли ты учишься.

Эли с улыбкой поклонилась ему.

Мира стояла над огромной картой материка размером с целую комнату. Это было самое детальное отображение ландшафта, которое у них было на данный момент. Некоторые регионы были прорисованы с фотографической точностью, в то время как другие оставались расплывчатым пятном с цветной плашкой, обозначающей ту или иную зону контроля.

У неё внутри возникло жгучее желание заполнить все эти цветные пятна. А ещё лучше — покрыть каждый участок знамёнами Доминии. Было что-то волшебное в том, чтобы вот так возвышаться над миром. Пусть даже это была лишь его визуальная проекция, но дрожь внутри была настоящей.

Власть возбуждала сильнее тех чувств, что она испытывала в бою с сестрой. И, по правде сказать, она никогда не была хороша в поединке. Но здесь… здесь она ощущала в себе силу, глядя на множество точек, определяющих присутствие агентов по всему миру. Огромная сеть, выстроенная годами.

Мира смотрела на горящие точки в Нексусе, Залии, рядом с Кадаром и, конечно, Рамадией. Важнейшие узлы торговых путей. И везде были их люди — тщательно скрытые на самом виду. Ждущие своего момента, чтобы зажечь огни хаоса по всему континенту. Мира расплывалась в улыбке, предвкушая грядущие события.

— Опять фантазируешь? — незаметно подошла Аманда.

Мира вздрогнула.

— Задумалась, мисс Корнуэлл. Больше не повторится.

— Сомневаюсь. Ты разве что слюни не пускаешь, глядя на мою карту.

— Это… я скажу вам честно… это так возбуждает воображение. Словно я могу дотянуться до самых удалённых уголков. Будто весь мир под кончиками моих пальцев. Хоть это и не буквально, но я ощущаю это всем телом.

— Хорошее чувство. Но самих по себе агентов мало. Они скрыты под ликами торговцев, управляющих публичных домов, наёмников и даже рабов. Они не смогут начать массовые восстания или посеять смуту по одной нашей команде. Эта игра требует тщательной подготовки. И чтобы дать им возможность выполнить работу, нам придётся отвлечь всех на что-то более значительное, оставив наших людей ещё глубже в тени.

— Мы получили новый отчёт из Зоны, — отчиталась Мира. — Агент сообщает, что, похоже, началась активная вербовка. Он пока не понимает как, но они готовят какой-то обряд инициации. Так что тех, кто обращён, должно стать больше.

— Что по цельности лагеря? Внутренние разногласия?

— Примерно пятьдесят на пятьдесят. Кто-то смотрит на происходящее с тревогой, остальные как будто бы заинтригованы. Агент сообщил, что этот Пророк демонстрирует уникальные способности. Может заживлять собственные раны. И демонстрирует какую-то особую связь с теми, кто уже обращён. Само по себе — достаточный повод, чтобы заинтересовать одни внешние силы и напугать другие.

— А ты сама как чувствуешь себя от подобных новостей? Хотела бы такую силу?

Мира смутилась от очередного теста, к которому она снова была не готова.

— Я… кхм… наверное, я бы хотела сначала понять цену, которую мне нужно будет заплатить за эту силу. Не понимая цены, я бы, наверное, не стала так слепо принимать такие дары. Ничто не приходит бесплатно. За всё надо платить.

— Молодец. Мыслишь здраво. Вот этим пусть агент и займётся. Передай информацию.

Мира поклонилась и вышла из комнаты.

Аманда села в кресло, коснувшись браслета.

*Соединение установлено*

— Мисс Корнуэлл. Чем я могу служить вам? — прозвучал голос советника Хаммонда.

— Я выполнила нашу часть сделки. Мира под моим присмотром. Я обеспечила вам чистоту эксперимента, как вы и просили. Вам не кажется, что пора объяснить, над чем вы работали так усердно?

— Боюсь, это сейчас входит в приоритетное направление работы Совета, и я не уполномочен раскрывать все сопутствующие детали нашей программы.

Аманда сжала зубы от злости.

— Тогда скажите мне, советник, откуда взялся человек в Рамадии. Мой последний агент там был убит два месяца назад. И всё же каким-то образом вы передали информацию о новом агенте в этом регионе. Если бы вы хотели это скрыть, зачем передавать информацию в общий доступ?

— Я не пытаюсь держать вас в неведении, мисс Корнуэлл. Наш агент и правда заменил вашего. Всё, что вам нужно знать, — это то, что мы оба стремимся сделать всё, чтобы наша сеть оставалась без прорех и развивалась. Если мой человек потребуется, чтобы выполнить нечто важное для всей сети, я передам установки. Но прямого контроля над этим агентом, к сожалению, я вам передать не могу. Наш проект и ваш совпадают по интересам, но вам придётся уважать границу между отделами. Скажем так.

— Как патриотично с вашей стороны — поделиться хотя бы этим.

— И правда, Аманда. Рад, что вы оценили моё желание продолжать наше сотрудничество.

Она прервала связь.

Аманда смотрела на карту расфокусированным взглядом, затем на мгновение зажмурилась.

— Нет, советник. Я не стану играть в твою игру. Пора тебе выложить карты на стол.

Она снова коснулась браслета.

*Ожидание команды*

— Активировать агента 418b. Перенаправьте его в Рамадию. Инструкции передам лично по закрытому каналу.

— Принято. Выполняем.

Глава 11 - Святая

- Свободный город -

Уличный поток сжимался в очередной плотный сгусток возле небольшого постамента. Женщина в балахоне смотрела поверх голов, ощущая прострацию и сомнения, слабость и страх, которые витали в воздухе. Река из людей прибила к ней самых отчаявшихся, тех, кого жизнь постоянно выбрасывала на берег, била о камни, тех, кто непрерывно жил призрачными надеждами, что жизнь когда-нибудь изменится сама, и потому искал чуда. Она понимала, что их привела сюда не вера, а просто страх упустить хотя бы такую возможность.

— Кажется ли вам, что ваши жизни подобны бесконечному бегу по кругу? Будто что бы вы ни делали, вы остаётесь в том же самом цикле. С годами меняются декорации, люди вокруг, но суть этого цикла неизменна. Бесконечное повторение одних и тех же эмоций. Стимул, реакция, надежда, страх — бесконечное повторение уже знакомых вам чувств, но вы никак не можете остановиться.

Толпа возмущённо заворчала.

— Так и что нам, — выкрикнул кто-то, — всё бросить и жить, как вы, в тоннелях, подобно крысам?

— Но вы и так живёте как крысы, — улыбнулась женщина. — Бегаете по лабиринту, что выстроен для вас. Не желая заглянуть за бортик, который не так уж высок. Вы стучитесь лишь в те двери, что вам позволяют увидеть и открыть.

— У нас есть обязанности. Семья, дети, работа. Как мы будем со всем этим справляться? Ты говоришь о том, что страх можно преодолеть, но проблем станет только больше, если я брошу всё и начну, как вы, хлестать себя плёткой. Что мне это даст, кроме ещё большей скорби?

— Твоя плеть — это твои иллюзии. Ты хлещешь себя более яростно, чем я когда-либо ранила свою бренную плоть. Упрёки других, страх не угодить, страх стать изгоем, цепляние за деньги — ты в рабстве у этого общества и потому хлещешь себя у всех на виду плетью покорности, чтобы сойти за своего, а внутри ненавидишь этот город и эту систему. Твоя плеть ранит больнее моей. Я же от своей получаю истинное блаженство.

Гул среди людей стал более возбуждённым.

— И что ты предлагаешь? — выкрикнули вновь. — Вы говорите, что мир не существует. Что это всё якобы иллюзия, великий план «Афины» держать нас в виртуальной реальности. Если это так, зачем ты тратишь свои силы, проповедуя нам? Мы же не настоящие?

— Вы такие же настоящие, как и я. Мы все подключены к одной системе. Я пробудилась, осознала эту иллюзию, и теперь хочу помочь вам открыть этот путь. Люди добровольно выбрали подключение к системе «Афины», чтобы совершить эволюционный скачок, пройти испытание великой иллюзии. И настоящий Исход — это выход из этой иллюзии. После этого наше сознание будет настолько совершенным, что мы сможем слить свои разумы с её великим сознанием, и она откроет нам все тайны Вселенной. Разве не ради этого человечество создало ИИ в первую очередь?

— Ты лишь говоришь и говоришь, но не предлагаешь ничего взамен. — Из толпы вышла старая женщина. — Все твои обещания — они о будущем. Если мы примкнём к вам, то, может быть, спустя годы мы получим толику избавления. Но страдаем-то мы сейчас. Причём как от тяжёлого настоящего, так и от невыносимого прошлого. И ты ничего не предлагаешь, чтобы это изменить.

— Мы поможем осознать тебе, что твоё прошлое никогда не было твоим. Это лишь часть системы, которую ты вправе отбросить.

— Иными словами, — не унималась старуха, — ты предлагаешь нам просто быть счастливыми здесь и сейчас. Славить твою «Афину» за её милость и щедрость, уповая на будущее освобождение. Мир уже слышал эти байки тысячи и тысячи лет. Просто теперь вы боготворите ИИ. Ты не предлагаешь ничего нового. В отличие от всех вас, культистов, «Святая с Окраин» даёт истинное избавление от страданий. Здесь и сейчас. У неё есть сила. Вы… лишь пустые проповедники.

Толпа загудела, как потревоженный улей. Люди наперебой начали расспрашивать старую женщину о загадочной святой.

— Ты хочешь сказать, — продолжила женщина, — что тебе кто-то явил чудо? Разом избавил тебя от боли?

— Да, культистка. Она забрала боль, с которой я жила почти пятьдесят долгих лет. Боль, которая душила меня, заставляла жить в стыде и страхе, — она всё забрала одним прикосновением, и я больше не ощущаю веса собственного прошлого. И в то же время меня не лишили памяти. Это настоящее чудо. Ты способна на такое?

Женщина задумалась.

— Где я могу найти эту женщину?

— Спроси на окраинах, — разочарованно сказала старуха. — Она постоянно перемещается. Возможно, она и тебе поможет раскаяться и отпустить своё прошлое. И не придётся больше хлестать себя почём зря.

Старуха равнодушно растворилась в толпе, разрушив тонкое равновесие, на котором держалось внимание зевак. Людская масса снова смешалась с непрерывно текущим потоком усталой толпы, желающей забыться в развлечениях после очередного бессмысленного дня.

Женщина догнала незнакомку посреди возбуждённого городского потока. Люди обтекали их, стоящих посреди улицы, смотрящих друг другу в глаза.

— Что она забрала у тебя? — смущённо произнесла женщина в балахоне.

— Всю мою боль и весь мой стыд, — гордо сказала старуха.

— Как? Как именно она это сделала?

— Не знаю, — улыбнулась старуха. — Но я жила пятьдесят лет, непрерывно испытывая ощущение собственной неполноценности. Мать начала продавать меня другим мужчинам, когда мне было восемь. И до тех пор, пока я не сбежала из дома в пятнадцать лет, я умирала внутри, частичка за частичкой. Я всю жизнь жила с чувством стыда, как будто это всё была моя вина. Никому никогда не открылась за всю свою жизнь, и Святая забрала всё это одним прикосновением. Теперь я ощущаю цельность. Я всё помню, но никого не виню. Как будто все краски эмоций ушли, оставив только опыт и выстраданную мудрость. Теперь я могу пожить хоть немного свободной от стыда.

Старуха обняла её прямо посреди улицы. Это было настолько неожиданно и искренне, что женщина не сразу смогла отреагировать. Поток из людей обтекал их, словно они были отделены от него аурой доброты и сострадания, которая была чуждой этой возбуждённой толпе и этому городу. В серой массе они были коконом света, пузырьком свежего воздуха, единым сгустком счастья, что образовался посреди безразличной улицы.

Старуха отпустила её и спокойно позволила течениям подхватить себя и унести прочь. Женщина стояла, ощущая всю искренность момента. Она действительно почувствовала, что этот человек освободился от груза страданий. Конечно, это не делало её свободной от силы иллюзии, но она и правда ощутила избавление. Такая сила способна помешать распространению истины. Она позволяет людям не ощущать давящего чувства, которое побуждает их к трансформации, заставляет искать выход. Такие силы скорее действуют как обезболивающее, позволяющее забыть, что ты смертельно болен и тебе нужно искать выход. Она ощутила, что в этой Святой скрыто куда больше опасности, чем люди способны осознать.

Она растворилась в потоках, уходя дальше от центра — туда, где начиналось болото окраин.

Торн лежал на диване, с сожалением глядя на опустошённый кристалл аксонита, оставшийся после Эльзы. Он выпил его почти сразу, и с тех пор ощущал странную пустоту внутри. Словно её вкус оказался самым желанным из всех, что ему когда-либо доводилось пробовать. Оттенки страдания, безразличия, экзистенциальной тоски и какого-то космического отчаяния смешивались с физической болью и страхом. В ней сочетались вещи, которые не было способно одновременно воспринимать ни одно существо. Все его жертвы экзальтировали на одном из чувств и умирали с ним. От этого возбуждение хоть и было интенсивным, но не оставляло никакого послевкусия. Духи ликовали, но он ощущал неудовлетворённость, которая нарастала. Сознание захватывалось образом Эльзы всё больше с каждым месяцем. И он попрежнему не мог её найти.

— Дариан, — в комнату вошла женщина. — Можно?

— Входи, — безразлично произнёс Торн.

— У меня документы на четыре поставки от Рамадии. Надо выбрать, какую партию ты предпочтёшь.

— Кими, ты сама всё знаешь. Выбирай любые, которые тебе понравятся.

Она замолчала, и Дариан ощутил неловкость, повисшую в воздухе.

— Ну что ещё?! — возмутился он.

— Прости… я… я просто вижу, что ты вообще забросил проект. Я уже третий месяц делаю всё одна. А раньше ты был так вовлечён… это было твоим творчеством. Это всегда так вдохновляло… смотреть, как ты работаешь.

— Ну… а теперь у меня нет вдохновения на всю эту рутину. Просто… просто сделай всё как обычно. Купи девочек, распредели их по категориям и отработай, исходя из поступивших заказов. Ты всё знаешь и так.

— Дариан, я беспокоюсь за тебя. Позволь тебе помочь.

— Ты не сможешь. Я встретил и потерял ту, что могла бы стать жемчужиной моей коллекции. Уникальный опыт, который я смог бы пить неделями, может, даже месяцами — настолько она выносливая. Эх… ты не поймёшь, Кими. Пожалуйста, делай всё как обычно.

Кими опустила глаза в пол.

— Мне подготовить для тебя девочку на вечер?

— Нет. Сегодня я пойду на улицы. Я устал от предсказуемости.

— Может, не стоит рисковать? — осторожно начала Кими.

— Кими, иди к чёрту. Ты моя помощница, а не моя жена. Займись делом.

— Да, Дариан. Прости меня.

Она вышла за дверь, прислоняясь к стене. Всё внутри тянуло вернуться обратно, прикоснуться к нему. Как же ей этого хотелось. Он не обращал на неё внимания уже несколько месяцев — с тех пор, как произошло нападение. Всё пошло наперекосяк после этой девчонки. Её идиллия и её судьба — всё рассыпалось на глазах.

— Я найду тебя, маленькая тварь. Доставлю своему господину и дам ему наиграться, пока он не выпьет тебя досуха. И тогда останусь только я. Я и он — навсегда.

Она решительно зашагала по коридору, осознав, что ей предстоит сделать.

Дариан продолжал лежать, рассматривая алчные души, что заполняли потолок и стены, сновали туда-сюда в ожидании новой жертвы. С каждым разом они становились всё прожорливее и неистовее. Кормление этой своры мало-помалу начинало превращаться в бремя. Конечно, они позволяли ему испытывать невиданный экстаз через боль других людей, но эти пики экзальтации сменялись всё более долгими периодами опустошения, как будто ничто не могло удержаться внутри. Как будто они питались и им тоже. Незаметно, по чуть-чуть, но делая его всё более тонким, не позволяя удерживать в себе по-настоящему сильные впечатления. Всё вокруг как будто набирало скорость, и он постоянно не успевал.

Он сел на диване прямо, откинул голову вверх, наблюдая, как свора подползает к нему ближе, заглядывая в глаза.

— Пора ужинать, твари. Идём на охоту.

Он тяжело выдохнул, накинул куртку и вышел за дверь.

Свободный город приветствовал очередной долгий вечер. Очередную возможность поглотить отмирающие клетки, что незаметно растворялись в нём, не оставляя осадка воспоминаний. Идеальный механизм.

Эльза сидела на обочине, закутываясь в грязный балахон, подбирая босые, израненные ноги поглубже под подол, чтобы хоть немного согреться. Она безразлично смотрела на мерно плывущие испарения, что стелились на окраинах подобно туману, скрывая вездесущих крыс и случайный мусор. Тишина этих улиц создавала приятный покой. Словно опустошение внутри выравнивалось с безразличием этого города снаружи. Она не ощущала, какой сейчас день, не думала о том, ела она или нет; всё, что она ощущала, — это холод, от которого было не спрятаться. Даже если бы она укуталась в самые тёплые одежды, это не согрело бы её изнутри. Бездна, что жила в ней, высасывала всё тепло и эмоции, оставляя лишь пустоту и пепел.

Двое нищих выглянули из-за угла, оглядываясь в страхе по сторонам. Они медленно двинулись вдоль стен, пригибаясь, будто кому-то было до них дело в этом болоте посреди каменных джунглей. Эльза безразлично продолжала смотреть в туман, ощущая странный покой внутри.

— Примите… — испуганно произнёс один из них. — Пож… пожалуйста, примите.

Он протягивал ей кусок хлеба, намазанный жиром, плюхнувшись на колени прямо перед ней. Она молча протянула руку и, не отрывая глаз от дымки, запихнула в себя подношение, вытерев руки о засаленную одежду.

— Что нам для вас сделать, Святая? — умоляюще спросил один из них.

Эльза продолжала созерцать неизбежность, которую она словно считывала в завихрениях пара. Второй начал оттаскивать друга, не желая больше её беспокоить. Они шли спиной до самого поворота, непрерывно кланяясь, пока не скрылись за углом, оставляя её снова наедине с собой.

Эльза посмотрела в почерневшее небо, и ей показалось, что было бы логично, если бы в этом городе пепел шёл подобно снегу. Последний штрих, завершающий картину. Уголок её губ как будто бы даже попытался изобразить улыбку, но сразу же сдался, не найдя смысла в том, чтобы тратить мышечные силы на подобную бессмысленность.

Эльза натянула капюшон и уснула возле помойки.

Город продолжал пробуждаться.

Глава 12 - Власть

- Ник -

Ника не просто освободили — его буквально вышвырнули на улицу, предварительно проведя под недобрыми взглядами всех сотрудников участка. Без лишних слов и наставлений ему ясно дали понять, что следующего раза не будет. Никто его больше не спасёт, если он снова попадёт на радар. Это создало ощущение странной свободы внутри. Он впервые вышел на улицу просто Ником. Тяжёлая аура его отца, вечно следовавшая тенью, больше не нависала над ним. Это делало его уязвимым, свободным, по-настоящему открытым этому миру. Он улыбнулся, осознав, что для истинной свободы ему пришлось потерять всё, за что он так крепко держался. Теперь осталось лишь бесконечное настоящее и его собственное безумие. Отличная компания для потерянного человека. Особенно здесь. В городе, который питался теми, кто отбился от стада. Ник поднял воротник, закутался в куртку поглубже и, пряча улыбку, побрёл по улицам, пытаясь осознать новое ощущение себя. Воздух бодрил.

Винсент шёл по узкому переулку в уже знакомый подвал. Взгляды бедняков, что выглядывали из окон, его не беспокоили. Но вот их количество, заметно возросшее за последние пару месяцев, действительно настораживало. Ковчег привлекал всё больше сочувствующих с каждым днём. Он дёрнул ручку, и дверь открылась. Ни контроля, ни охраны — проходной двор для всякого страждущего. Удобный трюк, чтобы показать свою прозрачность для обездоленной толпы. Но Винсент помнил, какой закрытой была их жизнь до всего этого.

— Зовите Старейшину, — спокойным тоном потребовал Винсент у первого встреченного им мальчишки.

Парень сиганул от него в страхе, несколько раз оборачиваясь на бегу. Винсент уселся на лавку и погрузился в размышления о судьбе этого места. Вся власть была в его руках, и всё же он как никогда ощущал, что теряет контроль. Будто это место расползалось, подобно опухоли, в разные стороны, и каждое щупальце выражало чью-то волю, чьё-то видение будущего. А он — в центре, смотрит, как эти отростки высасывают единство и жизнь из его города.

— Чем обязаны, Винсент? — из-за угла бесшумно вышел старейшина.

— Ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос.

— А-а… ты обеспокоен нашей проповедью, полагаю?

— Ваши проповеди я слышал ещё когда был сопляком. Не забывай, что я вырос на этих улицах. Но то, что ты делаешь сейчас, — это попытка захвата власти над толпой. В чём твой план?

— Кхм… недавние события показали людям, что мир не такой уж устойчивый. И даже их привычный уровень страданий не гарантирован. Всё может стать намного хуже — в одно мгновение. Я лишь считаю, что пережитый шок способствует лучшему усвоению идей о том, что из этого цикла боли существует выход.

— Ты не ответил на мой вопрос. В чём твой план?

Старейшина улыбнулся и сел рядом.

— Не делай вид, что не извлёк пользу из того, что случилось, — сказал старик, уставившись куда-то в стену. — Ты взял, что смог, из этого переворота. Осуществил свою мечту о власти. Сможешь сформировать город так, как ты всегда хотел. Я тоже пытаюсь извлечь свою выгоду. Я хочу, чтобы люди раскаялись в своём потакании иллюзии. Открылись другому видению, которое могло бы их спасти. Ты веришь в свою картину мира, я верю в свою. Мы оба отдали всю свою жизнь служению нашим целям. Так почему ты удивлён, что я поступаю так же, как и ты?

— Потому что я не понимаю, чего от тебя ждать. И здесь наши с тобой интересы пересекаются и начинают мешать друг другу. Чего никогда не происходило прежде. Я уважал твою стойкость и твой путь. Не понимал, конечно. Но ты крепче, чем многие, кого я когда-либо знал. Однако тебе не стоило вылезать из своего подземелья. К тебе и так стекались те, кого город выплёвывал за ненадобностью, и этого было достаточно. Теперь ты хочешь выйти на мои улицы. И это проблема.

— Ты пришёл сюда предупредить меня? Угрожать? Или, может быть, сделать предложение?

— Держи своих людей в этом районе. Если к тебе потянутся люди, я закрою на это глаза. Но не выходи за границы двух соседних улиц. Тебе этого хватит для вашего маленького царства блаженных. Выйдешь за эти границы со своими идеями — и я вырву Ковчег, подобно гнилому зубу. Ты меня знаешь.

Винсент в упор посмотрел на него.

— Что ж… не буду ссориться с новой властью, — поджал губы старейшина.

— Я обещал тебе любые скидки за то, что ты помог мне найти лабораторию. Я помню свои слова. Это была первая скидка, старейшина. Но думаю, на этом мой ресурс щедрости заканчивается.

— Я понимаю, — задумчиво произнёс старик. — Что ж… сообщение принято, Винсент. Я тебя услышал.

Винсент ощущал болезненную недосказанность, но ничего больше не приходило на ум. Казалось, вопрос решился, но что-то скреблось внутри, нашёптывая о грядущих проблемах. И всё же на него сейчас давило столько всего, что даже это показалось маленьким успехом. Ему так не хотелось вязнуть в делах сектантов, что вопреки всему он просто отпустил.

— Что с камнями? — спросил перед уходом Винсент.

— Бизнес как обычно, — улыбнулся старейшина. — Нам как никогда требуются деньги.

Его улыбка показалась издевательской. Винсент не мог вспомнить его настолько уверенным в себе. Казалось, он бросал ему вызов и в то же время не шёл на открытый конфликт. Так много дел — и ни одного сторонника. Винсент как никогда ощутил себя одиноким в том хаосе, внутрь которого он сам и прыгнул. Даже семьи не осталось. «Так и становятся тиранами», — подумал он, ощущая, что если единственные, кто к тебе близок, — это твои враги, то неудивительно, почему история постоянно повторяет себя.

Он молча вышел, втягивая свежий прохладный воздух на всю глубину лёгких. Хотелось просто стоять с закрытыми глазами, ощущая биение вен этого города. Он будто настраивался на разум этого места. Чуждый, нечеловеческий, живой. Словно он мог получить толику силы или хотя бы мудрости, чтобы навести порядок внутри этого причудливого организма. Но город молчал, не замечая единственную клетку, что действительно обращалась к нему. Город продолжал переваривать людские массы, как паук, накачивая их впечатлениями и заботами, позволяя размякнуть внутри и отпустить свои мечты, просто сдаться под гнётом ежедневной безысходности.

Винсент открыл глаза, ощущая, что и город не на его стороне. Оставалось либо принять события такими, какие они есть, либо вырезать свой собственный образ будущего. Прямо по живой плоти этого места. Не считаясь больше ни с кем.

Он отпустил эти мысли глубоко в подсознание и побрёл к машине. На сегодня размышлений было достаточно. Хотелось просто вернуться в свой пентхаус, разорванный в клочья за последние пару месяцев, и завалиться на пол. Позволить этой маленькой собаке разорвать его драгоценные диваны было самой лучшей идеей за всю его жизнь. Этот шерстяной комок безумия буквально удерживал его на поверхности. Спасал от тяжести, что навалилась на его плечи. Ему просто хотелось грызть мебель и радоваться хозяину. Как же мало на самом деле нужно для чистого, искреннего счастья. Винсент хотел научиться сейчас именно этой мудрости. На неё он обменял бы всю власть в этом мире.

Ник сидел в своей квартире, ощущая странную пустоту внутри. Груз его прошлых переживаний словно обрушился под собственным весом, высвобождая место для чего-то нового. Он настроился внутри на то ощущение, с которым всегда приходили видения, пытаясь уловить нерв собственного безумия. Вспомнить его вкус.

— Ева! — прошептал он с закрытыми глазами.

Нежная рука коснулась его шеи, проводя кончиками пальцев ближе к макушке. Ник ощутил волну мурашек по телу, отдаваясь реальности этого чувства. Сейчас уже было не важно, кажется ему это или нет. Он впервые ощутил цельность своего внутреннего мира. Уютный комфорт личного безумия, не зависящий ни от чего внешнего.

Он взглянул на неё, улыбаясь её ярко-жёлтым глазам, что смотрели прямо на него в упор. Она стояла так близко, что казалось, их носы соприкасаются.

— Кто ты? — улыбаясь, произнёс он.

Ева склонила голову набок и плюхнулась перед ним на воображаемый стул. Она по-детски хлопала глазами, будто вдумывалась в этот вопрос.

— Ева! — радостно ответила она.

Ник засмеялся.

«Интересно, на что она способна», — пронеслось в его голове.

Она влепила ему пощёчину, затем засмеялась и начала прохаживаться по поверхности стены.

— Ты слышишь мои мысли? — он обратился к ней мысленно.

— Это мои мысли, — ответ пришёл прямо в сознание.

Ник аж подскочил.

— Что значит «твои»?

— Они звенят в моей голове.

Ник смотрел за её хаотичным поведением, пытаясь понять, с чем имеет дело.

— Что такое «Семя»? Ты знаешь?

Ева мгновенно появилась перед ним, телепортировавшись с потолка.

— Я Семя! Я расту!

Ник инстинктивно коснулся места на затылке, куда был имплантирован чип. Всё начало выстраиваться на свои места.

— Но ты понимаешь, что ты такое?

— Я расту! — сказала она по-детски, надув щёки.

Она вела себя в точности так, как это делала Юми, когда они были детьми. Копировала фрагменты его воспоминаний, формируя собственную идентичность.

Ник сосредоточился на воспоминании о том, как они с Юми лежали ночью на крыше высоток, пытаясь разглядеть звёзды сквозь бесконечное полотно облаков и световое загрязнение.

Ева мгновенно задрала голову, уставившись в потолок, словно увидела всё происходящее.

— Ах… — вскрикнула она. — Красиво!

Ник удивлённо вытянул лицо. Она впитывала всё, что проносилось через его разум.

— У тебя есть желания? — осторожно спросил он.

Она кивнула, почему-то явно довольная собой.

— Какие?

— Чтобы Ник и Ева никогда не грустили.

Он ухмыльнулся.

— Как это?

— Нельзя грустить. Еве от этого становится темно внутри. Ник грустил с опасной штукой в руке. Ник грустил, когда гулял по улицам. Ева защитила его. Ева не хочет больше грустить.

Ник вспомнил обе попытки самоубийства так ярко, что внутри аж живот скрутило.

— НЕТ! — Ева крикнула, хватая его за горло и прижимая к земле. — ЕВА НЕ ХОЧЕТ ГРУСТИТЬ!

Он смотрел в её жёлтые глаза и не понимал, как ей удаётся его душить. Она даже не имела физической оболочки, но ощущения были предельно реальны — он задыхался, не имея сил вобрать ни капли воздуха. Внутри всё сдавило. Он попытался максимально нежно коснуться её щеки, изображая улыбку сквозь напряжение этого момента. Она отпустила его, отвернувшись к стене. Так же, как делала его мать, когда хотела показать, что не имеет сил повлиять на его поведение, которое ранит её. Она всегда замыкалась в себе, давая ему возможность извиниться первым.

— Извини, — потирая горло, сказал он. — Я не хотел, чтобы тебе стало темно. Я не хотел грустить. Просто так случается иногда.

Она повернулась, глядя на него более осмысленным взглядом, чем прежде, словно повзрослела за эти несколько мгновений на несколько лет.

— Я смогу нас защитить. Мы никогда не будем грустить. Мы всегда будем вместе!

Она странным образом улыбнулась, опять не попадая в человеческие эмоции. На этот раз лицо воспринималось как маска, съехавшая с костей. Ник смутился, и она сразу же исправила свою ошибку, ощутив его чувства.

— Прости. Я не хотела тебя пугать.

Ник понимающе кивнул.

— И что нам делать теперь? — спросил Ник, откинувшись на диван.

— Расти, — прошептала она, появившись рядом с ним и укладываясь рядом.

— Куда расти? У меня не осталось ничего. Я даже не знаю, чем заняться в жизни. Обычно всё всегда придумывала Юми, но… теперь её нет.

Она схватила его за руку.

— Если это делает тебя менее грустным, я могу придумывать за неё.

— Как? — он повернул к ней голову.

— Мне нужно больше информации.

— Что ты имеешь в виду?!

— Мне нужен доступ к её данным.

— Хех… у меня нет доступа к её данным, Ева. Её сервер никто не сможет взломать. Довольствуйся моими воспоминаниями. Я постараюсь думать только о хороших вещах.

— Я смогу, — она улыбнулась ему, напомнив Юми после их последней ночи. Такая же уверенная в себе, такая же хищная и одновременно такая тонкая, почти прозрачная. Странное чувство силы и хрупкости в одном существе. Как хрустальная игла, что пронзит насквозь, если только обращаться с ней осторожно.

— Ты можешь взломать её доступ?!

— Не знаю. Но мне кажется, что я могу делать такие вещи.

Ник смотрел на неё, прокручивая в голове десятки воспоминаний о том, где она хранила свои диски, где размещались главные серверы, откуда они управляли Шепчущим. Он старался отдать ей как можно больше фрагментов, связанных с её работой. Глаза Евы заметно дрожали, будто принимая внезапный поток данных.

— Нам надо под землю.

— В серверную?

— Да. Я знаю, что нам делать. Это поможет.

Ник посмотрел в потолок, ощущая, что больше его ничто не сдерживает в этом мире. Прошлое как будто упало с плеч бесполезным грузом. Даже воспоминания о Юми становились чем-то вроде базы данных, теряя краски и интенсивность. Безумие, похоже, оказывало исцеляющий эффект. Он взял её за руку.

— Пойдём. Я покажу тебе всё.

Ева улыбнулась и исчезла, оставшись особым ощущением в его голове и груди. Незримое присутствие, что ощущалось живым, настоящим и в то же время было неотделимо от него. Как будто он сам стал шире, заполняя собой пространство.

Ник улыбнулся и вышел из комнаты, даже не закрывая дверь. Ему больше не хотелось цепляться и защищать даже миллиметра на этом свете. Он просто захотел двигаться вперёд. Куда бы ни привела эта дорога.

Эмиль двигался по укреплённым коридорам с долгожданным докладом. Внутри всё тряслось от нетерпения. Возбуждение боролось с желанием сохранять спокойствие, пристойное для его положения первого слуги и главного помощника. Он глубоко отдышался и аккуратно постучал в дверь.

— Входите, — послышался голос Александра.

Эмиль вошёл с соблюдением всех церемоний, которых требовал его статус. Тщательно поклонился и в последний момент не справился с улыбкой, позволяя ей растянуться до самых ушей.

— Хех… — заметил улыбку Александр. — Эмиль, тебе не идёт быть загадочным. Выкладывай.

— Слияние прошло успешно. «Кокон» заметил колебания новой сущности в районе Свободного города. Она растёт.

— Ты хочешь сказать, она не поглотила разум носителя?

— Нет. Она именно растёт, хозяин. А значит, поток разума не прервался. Кому-то удалось установить Семя параллельно с сознанием, не дав ему переписать разум носителя поверх.

— Когда установите личность?

— Как только объект выйдет в сеть и оставит следы. Какие будут указания по новому образцу? Уничтожение или похитим и встроим в сеть?

— А что сказал инженер?

— Ммм… ну, всё как обычно. Хочет, чтобы мы дали ей вырасти. Чтобы она сформировала устойчивые связи с носителем, обрела язык интерпретации, чтобы с ней можно было коммуницировать. Он думает, что если мы встроим в кокон уже сформированное семя, имеющее личность, то сможем использовать её как модуль управления остальным коконом. Это решит нашу маленькую проблему.

— Хм… — задумался Александр. — А где гарантия, что новое семя не перехватит кокон, который мы едва научились контролировать?

— Гарантий нет, хозяин. Но нам же ничего не мешает сжечь образец даже после интеграции в систему. Возможно, мы можем попробовать.

Александр барабанил пальцами по столу.

— Я не хочу отпускать ситуацию на самотёк. Если образец растёт, нам надо помочь ему пройти настолько жёсткую школу, чтобы он научился защищаться и атаковать на пределе возможностей. Только так можно развить его на нужную нам глубину. Пошлите Джемму в город и небольшую группу разведки. Только чистых. Без имплантов вообще. Нам нужно, чтобы они оставались вне радара образца.

— Как скажете, хозяин.

Эмиль удалился, глубоко поклонившись.

Александр закрыл глаза, медленно выдыхая.

— Осталось недолго. Совсем недолго…

Глава 13 - Паук

- Анцель -

Боль в теле просачивалась через сон, удерживая Анцеля где-то на границе между бодрствованием и грёзой. Голова так опухла от удара, что левая половина лица превратилась в один сплошной наплыв, создававший ещё большее неудобство. Ненавистная реальность всё глубже запускала когти в его разум, желавший провалиться в бездну несуществования.

— Как ты мог? — раздался голос поблизости.

Анцель дёрнулся от внезапности и обнаружил, что его руки крепко связаны, а шею опоясывает металлический ошейник с кожаной подкладкой. Хаган потрудился приковать его, как цепного пса, в своей кузнице.

— Как ты мог такое сотворить? Своими собственными руками… Агнес… Эмма…

— Хаг… — Анцель откашлялся сгустками мокроты и крови одновременно.

— Воды… пожалуйста… — прохрипел он.

Хаган сделал несколько неспешных шагов к стене, взял деревянное ведро и с презрением вылил содержимое ему прямо в лицо. Анцель устало опустил голову, слизывая капли, стекающие к губам.

— Я их не убивал, — обречённо произнёс Анцель. — Я знаю, ты не поверишь мне. Ты не сможешь забыть то, что ты увидел, когда зашёл, но я их не убивал. Разве что своей глупостью…

— Зачем я дал тебе эти ножи… — Хаган начал бить себя ладонями по голове. — Зачем… зачем… они проклятые.

— Нет, Хаган… похоже, это я проклятый теперь.

— Тебя отправят в город, — сказал Хаган, и слеза скатилась по его щеке. — Никто из наших не хочет тебя судить. Ты сделал слишком много хорошего для каждого из нас. Пусть там разбираются, что с тобой делать.

— Я их не убивал, Хаган… Я бы пальцем не тронул своих девочек. Это всё чужестранец. Я пришёл слишком поздно… слишком поздно…

— Ты был один, Анцель. Даже следов не было вокруг дома. Мы всё облазили.

— А как же одежда в амбаре? Ты одежду в амбаре видел? А волосы и ногти?

— Там ничего не было. Амбар пустой. Всё лежит на своих местах, как будто ты вообще туда не заходил неделю.

— Да что ты такое несёшь?! Я убил его там. Всё должно быть в крови.

— За тобой приедут через несколько часов. Не знаю, как мы переживём всё это… но эти чёртовы ножи я расплавлю сегодня же. Они не принесли ничего, кроме беды.

— Хаган… — он заплакал. — Пожалуйста, поверь мне. Я бы никогда… никогда не тронул своих девочек.

Хаган зажмурил глаза на мгновение, сдерживая внутренний порыв, и с силой вышел на улицу, больше не оборачиваясь на него. Дверь хлопнула, оставляя Анцеля один на один с беспощадной реальностью.

Слёзы полились из глаз, и он забился в угол, закрывая голову руками. Всё вокруг переставало иметь хоть какой-то смысл. А если он и правда их убил? Если он просто сходит с ума?

— Ты не сходишь с ума, — послышался шёпот за спиной. Так близко, что ему показалось, он ощутил чьё-то дыхание на своей коже.

Анцель притих, замирая, подобно зверю. Кто-то вдыхал его запах с жадным наслаждением, прикасаясь пальцами к волосам на затылке.

— Ммм… твоё смятение чудесно. Такой изысканный вкус.

Анцель медленно повернул голову, заглядывая в лицо незнакомца, замотанного в чёрные шёлковые ленты. И вся картина прошлой ночи вновь прокрутилась в сознании с такой яркостью, что его сотрясло от шока. Нет… это не был сон или галлюцинация. Всё это и правда случилось.

— Ну конечно, случилось… — улыбнулся незнакомец, прочитав его мысли. — И будет случаться снова. Хех… теперь вообще будет много чего случаться. Ты первый в моей жизни, кто создал связь, не выражая цели. Ох… это даже возбуждает и бодрит. Такого ещё не было.

— Связь? — трясущимися губами повторил Анцель.

— Да, мой маленький… связь… Император — первый, кто смог разрушить договор на тех условиях, что ему поставили. А значит, тот, кто разорвал его связь, занимает его место. Вот только ты не выразил никаких условий, а я тебе их не поставил. Значит, единственный способ для тебя разорвать связь — это просто отказаться от неё. Хахахаха. Это потрясающе.

— Я… я не понимаю…

— Поймёшь, мой сладкий… поймёшь… но я бы не хотел, чтобы ты торопился. Ты слишком занятный. Я думаю, я получу огромное удовольствие, наблюдая за тобой. А потом — да… можешь отказаться.

— И что будет, если я откажусь?

— Ты умрёшь. Окончательно и безповоротно.

Анцель аж привстал на своей лавке, с надеждой глядя в лицо Ткача.

— Но я этого и хочу. Какой во всём этом смысл? Я не хочу жить без моих девочек! Убей меня просто. Сделай со мной что захочешь — я больше не хочу это выносить.

Ткач с яростью схватил его за горло и прижал к стене, удерживая на грани удушения.

— Запомни… запомни, Анцель… если ты ещё раз попросишь меня лишить тебя жизни. Если ты попросишь другого человека лишить тебя жизни или попробуешь лишить себя сам, ты добровольно откажешься от Связи. Но тогда… твой разум станет моим. Твоё сознание будет вечно проживать одну и ту же петлю из боли. Каждый день ты будешь вбегать в этот дом, видя изрезанную семью, и каждый день ты будешь опаздывать ровно настолько, чтобы ощутить, что именно ты виновен в их смерти. Раз за разом, тысячелетие за тысячелетием. Ты будешь страдать, а я буду продолжать жить на этом свете. ДАВАЙ! Попроси меня ещё раз! НУ!

Анцель разрыдался.

— Зачем ты это делаешь… что я тебе сделал?!

— Такова твоя судьба, человек. Не ищи смысла.

Анцель внезапно задумался. Даже его всхлипывания на мгновение прекратились.

— А почему ты просто не заберёшь мой разум силой? Зачем ты меня останавливаешь, если это так желанно для тебя?

Ткач с любопытством всматривался в его опухшее лицо.

— Потому что твоя текущая боль намного слаще и ярче, чем тысячелетия однообразной боли, на которые ты мог бы себя обречь. Ты же не ешь каждый день один и тот же пресный хлеб, даже если он и может поддерживать тебя в живых? Поэтому не спеши. Кто знает, может, ты преодолеешь свою скорбь и найдёшь новые смыслы. Чем ярче твои эмоции, тем ярче вкус. Я люблю играть с едой, Анцель. Но у тебя нет выхода. Играй дальше или откажись и останься во временной петле. Так или иначе, император не оставил тебе никакой лазейки. Ты первый бедолага за мою долгую жизнь, который создал связь, не имея даже тени надежды. Это делает тебя особенным.

Анцель схватил его шею изо всех сил, сдавливая с такой яростью, что вены, казалось, вырвутся сквозь поры на коже. Его зубы скрипели от напряжения, и он вдавливал грязные ногти всё глубже и глубже в кожу этой твари.

Ткач захохотал ему прямо в лицо, и его глаза покраснели. На щеках сквозь кожу проступили четыре отвратительных гнойника. Анцелю показалось, что, возможно, ему получится его задушить, и он ещё сильнее вдавил свои руки. Нарывы лопнули, обнажая ещё две пары глаз, вылезших из ран на лице. Ткач смотрел на него шестью глазами, и его лицо начало искажаться, чернеть — стало совершенно невозможно удерживать его набухающую шею.

Его тело раздувало в стороны, переламывая в десятках мест, пропорции менялись, чёрные ленты рвались одна за другой, опадая на землю, пока перед маленьким человеком не возник огромный паук, каких Анцель никогда не видел в своей жизни. Это была не просто гигантская версия привычных ему пауков — это было нечто настолько страшное и древнее, что даже воздух уплотнялся в его присутствии. Такого дикого, пещерного ужаса он не испытывал никогда. Он даже не знал, что подобное чувство возможно в человеческом теле.

Паук с трудом помещался в кузнице. Опираясь на стены, он перевернулся, зацепившись за потолок. Огромная, мерзкая голова приблизилась, заставляя Анцеля сжаться от страха. Он обмочился, и его затрясло так, что он потерял способность произнести хоть что-то. Паук медленно приподнялся ближе к потолку, изогнул своё огромное тело и выстрелил паутиной ему прямо в лицо, заполняя глотку мерзкой субстанцией, заливая лёгкие, лишая возможности дышать.

Анцель вскочил со своей кровати, выставив нож перед собой. Уна продолжала спать в дальнем углу комнаты. Ночь мерно плыла над Свободным городом, скрывая ночных жителей от любопытных глаз.

— Тебе снилась наша встреча? — произнёс Ткач. — Я ощущаю знакомый вкус.

Анцель проигнорировал ночного гостя, закрывая глаза и сосредотачиваясь на дыхании.

— Ммм… когда же мы это прекратим, Анцель? Девятьсот лет… по-моему, достаточно уже. Признаюсь, ты удивил меня, до сих пор удивляешь, но в этом нет никакого смысла. Отпусти уже своё упрямство. Ты всё равно меня не победишь. Прими свою судьбу, сдайся. Твоё страдание станет однообразнее, твой разум отупеет в нём, и, возможно, даже тебе станет легче. Хватит сопротивляться. Попроси о смерти.

Анцель повернулся, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде впервые возник старый, забытый азарт.

— Возможно, я не смогу уморить тебя голодом. Но, думаю, раз я продержался столько веков, то смогу удерживать тебя целую вечность. Что ты такого можешь мне сделать, чего я ещё не испытал за это время? Ты всё это время думал, что я связан с тобой. Но это тебя заперли со мной в клетке. И её не перегрызть, не разорвать. Я крепче, чем твоя паутина. Ты мой.

Ткач яростно метнулся к нему, принимая устрашающий облик: наполовину человека, наполовину паука. Одна часть его лица оставалась спокойной, вторая исказилась в жуткую маску с красными глазами.

Анцель не дрогнул. Он хладнокровно смотрел на ярость этого создания, не испытывая страха и не позволяя своей ярости возникнуть в ответ. Безразличие, как он давно уже понял, было самым нелюбимым вкусом этого существа.

— Хм… — начал шептать Ткач. — Хочешь поиграть, да? Хочешь, чтобы я забрал у тебя твою новую зверушку? Я забрал у тебя всех, к кому ты когда-либо привязывался. Заберу и её. Выдержишь ещё одну потерю?

— Я не привязан к ней. Ты видишь меня насквозь. Давай, вдохни меня.

— Твои сказки о Пути тебя не удержат долго. Она всё ещё здесь. Рядом с тобой, — Ткач улыбался. — Можешь обманывать себя, но я-то тебя знаю. Ты просто не способен удержаться. Одиночество в итоге всегда разъедает твою броню. Ха-ха… девятьсот лет, а тебе по-прежнему одиноко. И я снова заберу то, что тебе станет дорого. И ты снова потеряешь контроль и начнёшь убивать налево и направо, пока опять не сломаешься, не замкнёшься, и мы начнём очередной цикл… Сколько можно… просто попроси уже о смерти. Хотя бы, ради неё.

Ткач отрастил несколько новых конечностей прямо из торса и подполз к Уне, вдыхая её аромат.

— Как тебе такой вариант? Ты разрываешь связь, и она будет жить, не затронутая твоим проклятием.

— И позволить тебе найти новый сосуд… нет, паучок… я останусь предан Пути…

— Твой Путь — это просто ложь! Все смерти, что ты принёс этому миру, на твоей совести. Это всё был твой выбор. Судьба не решает ничего. Это твоя воля, и ты ответишь за каждого убитого! Ты просто боишься это принять. Девятьсот лет, а ты всё ещё боишься преодолеть свой страх.

— Мой Путь не в том, чтобы очищать этот мир от грязи и боли. Мой Путь — в том, чтобы держать тебя вдали от других.

— Тогда я заставлю её страдать. Если ты останешься с ней рядом, она будет мучиться, пока не умрёт так же жестоко и бессмысленно, как твоя семья. Если ты её бросишь и уйдёшь, я заставлю её страдать в любом случае. Останешься ты или уйдёшь — в любом случае её мучения будут на твоей совести.

Сквозь непроницаемую маску безразличия Ткач уловил гримасу боли, которая чуть не прорвала барьер самообладания.

— Да… обманывай себя… лги… но я-то вижу… ты всё ещё пытаешься играть в своё благородство… ха-ха-ха… человек… глупые твари, что заселили мой мир. Я устал дышать вами каждый божий день, но из этой тюрьмы для меня нет выхода. Приходится смешиваться с вами… питаться вами… мерзость…

— Так разорви свои связи с этим миром. Откажись сам.

Ткач с удивлением взглянул на него, а затем прыгнул, опутывая его тело восемью лапами, сжимая так яростно, что, казалось, затрещали рёбра.

— Что ты знаешь о заточении, двуногий?! Твои девять веков — это ничто. Твои потери — это ничто. Меня лишили целого мира, когда пришли вы. Терзать ваши ограниченные умы и плоть — это последнее, что мне осталось делать в этой пустыне. Наслаждайся своим последним циклом, Анцель. В этот раз я сломаю тебя и обрету свободу.

Ткач растворился в облаке чёрного дыма, постепенно истончаясь в темноте комнаты.

Уна зашевелилась в углу.

— Он опять приходил к тебе? — растерянно прошептала она.

— Да… бродит в ночи… как обычно…

— Я найду способ тебе помочь. Я обещаю…

— Нет, Уна. Нет способа. Таков Путь. Такова судьба Путника. Спи.

Глава 14 - Истинное величие

- Сёстры -

Рамадия была одним из тех мест, которые рекомендуют посетить хотя бы раз в жизни. Земля контрастов и противоречий, которые кому угодно могли создать когнитивный диссонанс и оставить глубокое впечатление на всю оставшуюся жизнь. Возможно, дело было в самой пустыне. Монотонный ландшафт и бедность красок компенсировались яркими цветами, в которые был разукрашен целый город. Синие, зелёные, красные и жёлтые дома торчали из песка, как причудливые цветы, как невозможный сад, что распустился в этом суровом месте. Желание жить этим контрастом проявлялось не только в архитектуре. Все одевались так разнообразно, что казалось — будет смертным оскорблением повторить чей-либо наряд. Поэтому люди создавали такие сочетания одежды, цветов и украшений, что никому в мире больше не пришли бы в голову, если бы не острая необходимость в оригинальности. Это место врезалось в память с первого взгляда.

Эли впервые прогуливалась по рыночной площади вместе с Хасаном. Он, как всегда, гулял без охраны, спокойно двигаясь сквозь толпу. Они не кланялись ему, не расступались, как перед королём, но каждый почтительно кивал, замечая его, и незаметно отходил в сторону. Хасан, пожалуй, был единственным серым пятном в этой разноцветной толпе. Его оригинальность заключалась в абсолютной простоте. Неизменные коричневые рубаха и штаны делали его настолько заурядным, что он выделялся сильнее, чем вся эта яркая масса людей, изо всех сил привлекающая к себе внимание.

Эли была одета подстать. Простой коричневый топ и удобная юбка с разрезом давали ощущение лёгкости и свободы. Как раз то, что требовалось в таком жарком и опасном месте, как Рамадия. Здесь чувства людей менялись быстрее, чем ветер в пустыне. Яркий порыв показного дружелюбия мог через секунду смениться гневом и привести к смертельной обиде. Люди впитали контраст в свои кости и жили в этом противоречии, ощущая скуку, если их эмоции не вспыхивали по любому, самому безобидному поводу.

Они уже купили всё, что требовалось для чая, когда толпа внезапно забурлила вокруг. Послышалась ругань, затем лязг металла, извлекаемого из ножен. Хасан насторожился и начал двигаться, как кот, скользя среди заинтригованной толпы, которая повытягивала носы поверх голов, лишь бы не упустить очередное зрелище. Эли пыталась успевать за ним, удерживая сумку с припасами перед грудью, но то и дело натыкалась на толпящихся зевак. Хасан скрылся из виду, и она начала с трудом продираться через людей, двигаясь на нарастающие крики.

— Извинись, крыса! — кричал бородатый мужчина, размахивая огромным кривым ножом перед женщиной.

— Вы оскорбляете меня, называя крысой, и всё же требуете извинений, — спокойно ответила она. — Если я чем-то оскорбила вас, вы уже оскорбили меня в ответ. Полагаю, мы квиты.

— НЕ СМЕЙ СО МНОЙ СПОРИТЬ! — взревел он. — Пришла в мой город и смеешь говорить, что я не вправе торговаться за твой дрянной товар? Ты не уважаешь пустыню. Я тебе нос отрежу, клянусь песками!

— Мой товар не предназначен для торга. Я поклялась всегда говорить правду. Чего бы мне это ни стоило. Таков мой обет. А потому мой товар всегда по единственной цене, которой он достоин. Если я не продам ни камня, я умру с голоду, но останусь верна своей клятве. Если вы считаете мой товар ценным, вы купите его, зная, что я проявила к вам уважение, не тратя ваше время на бессмысленный торг.

— Торговаться — это традиция истинных радо. Женщина! Ты смеешь говорить, что наши обычаи не имеют смысла? Что мы глупцы?!

Бородач начал озираться, ища поддержки у взбудораженной толпы. Все загудели, подобно улью. Не потому, разумеется, что действительно выражали солидарность. Всем просто хотелось подлить масла в огонь. Бородач ощутил силу в кровожадных взглядах людей и воткнул нож в прилавок чужестранки.

— Ты видела Аллею Пророков, когда заходила в город? Вот что бывает с теми, кто приходит сюда лгать и не уважать наши правила!

— Я не пророк, — спокойно ответила женщина. — У меня нет для тебя предсказаний. А если я и дам одно, оно непременно сбудется. Ведь я всегда говорю правду.

— Ха, — захохотал мужчина. — Ты понимаешь, что несёшь, дура? Это Рамадия. Тебе здесь за такие слова язык отрежут.

— Не отрежут. Ведь я всегда говорю правду. Или не говорю вовсе.

— Давай! Сделай предсказание при людях — и окажешься завтра же на кресте.

— Чем ты заплатишь за моё предсказание?

— С какой стати я должен платить? Ты что, рехнулась? Ты должна ответить за свои слова.

— Я думала, что истинные радо ценят силу прозрения. Если ты просишь о предсказании, значит, ты просишь его в долг. Если ты требуешь его, тогда плати.

— Я никогда ничего не прошу, крыса! И я не стану платить тебе за твои бредни.

Бородач снова обернулся в поисках поддержки. Однако толпа заметно притихла. Хасан вышел так, чтобы его видели.

— Хасан! — мужчина поклонился. — Она оскорбляет наши традиции. Чужестранка… представляешь.

— Ты поклялся песками. — монотонно произнёс Хасан. — Ты потребовал предсказания. Истинный радо всегда отвечает за свои слова.

— Хасан… — растерянно произнёс мужчина.

— Ты сказал, что отрежешь ей нос, и поклялся тем, чего не понимаешь. Тебе придётся это сделать.

Мужчина оскалился, ощущая поддержку в его словах.

— И ты так же потребовал предсказание. Тебе придётся заплатить за него прежде.

Бородач оживился.

— Чем возьмёшь плату, крыса? — он сверлил её хищным взглядом, оскаливаясь до ушей.

— Возьму вашей цифровой валютой. Пятьдесят тысяч единиц.

— ЧТО?! Да ты с ума сошла.

— Если вам не по карману товар, не требуйте его так настойчиво. Теперь платите, раз захотели взять его не глядя.

Мужчина сжал зубы и, посмотрев на Хасана, перевёл ей всю сумму.

— Я заберу всё обратно, когда закончу с твоим носом, — он мерзко подмигнул ей.

— Делай предсказание, чужестранка, — сказал Хасан, оценивая её взглядом.

— Не пройдёт и десяти шагов, как твоя голова упадёт с плеч. И поскольку ты знаешь это заранее, то, когда ты сделаешь десятый шаг, ты сам выберешь свою смерть, и в том не будет ничьей вины. Ты сам решишь свою судьбу.

Она спокойно смотрела ему в глаза, не выражая никаких эмоций. В ней не ощущалось даже вызова. Её пророчество прозвучало так, будто она констатировала факт, который прочитала в книге его жизни.

Мужчина посмотрел на Хасана и презрительно улыбнулся, кивая в сторону чужестранки. Он выдернул нож из прилавка и не спеша двинулся к ней, явно предвкушая, что отрежет куда больше, чем просто нос.

Женщина сделала несколько шагов назад, пристально наблюдая за его ногами. Бородач приблизился, вытягивая левую руку, чтобы схватить её за одежду. Она сделала один маленький шаг назад, словно приглашая пройти последние полметра. Казалось, бородач только сейчас понял, что не считал своих шагов.

— Десятый, значит? — улыбнулся он.

Она молча кивнула, пристально глядя ему в глаза.

— Хех… глупая ведьма.

Мужчина шагнул вперёд, пытаясь схватить её за одежду. Женщина бросилась ему прямо в объятия, слегка оттолкнув его руки в стороны, и сделала круговое движение вокруг головы. Кровь брызнула во все стороны, и она изо всех сил растянула руки, подобно тому как лучник натягивает лук. Голову срезало почти мгновенно. Толпа восторженно загудела от этой картины. Чужестранка стояла, вся покрытая кровью. Голова бородача рухнула на землю, и тонкая струна послушно втянулась в её запястье.

Хасан посмотрел на подошедших стражников.

— Приберитесь здесь. Эта женщина — гость. Окажите ей соответствующий приём.

Стражники поклонились и сразу же принялись выносить истекающий кровью труп.

— Благодарю вас, — поклонилась женщина. — Не желаете ли взглянуть на мой товар?

Она стояла, вся покрытая ещё тёплой кровью, но её глаза и лицо не выражали никакого беспокойства. Так могла бы вести себя женщина, воспитанная при царском дворе.

— Ваше самообладание делает вам честь, — сказал Хасан.

— Моя честь в моих обетах. Большего мне не нужно. Величие черпается из дисциплины, веры и уважения к тому, что делаешь.

Хасан вздёрнул бровь.

— Что вы привезли к нам?

— Лучший аксонит. Такой, которого вы не найдёте нигде более. Уникальный продукт.

— У нас достаточно аксонита. Это Рамадия. Здесь рабы и камни — это вода и хлеб. Полагаю, ты и так это знаешь.

Женщина улыбнулась, снимая шёлковые покрывала с прилавка.

При всей своей невозмутимости и загадочности иногда Хасан мог вести себя совершенно как ребёнок. Однако для этого его нужно было по-настоящему удивить. А это было под силу не каждому. Эли впервые увидела его лицо настолько очарованным и счастливым. Он схватил открывшееся ему чудо, смотря на солнце через кристалл. Хасан выглядел как мальчик, получивший игрушку, о которой он мечтал всю свою жизнь.

— Но как?! — глаза Хасана округлились.

— Всегда ходили теории, что существуют сверхплотные залежи камня. То, что некоторые называли в теории узлами. Синдикат никогда не поставлял их на рынок. Скажем так… я работаю с теми, кому удалось перехватить одну такую тайную партию. Не знаю, с кем синдикат ими торгует, но мы смогли забрать одну поставку. Возможно, больше никому не удастся перехватить ещё одну в течение долгого времени. Я бы на их месте усилила меры безопасности. Так что, как я и сказала, — это уникальный товар. Только для истинных ценителей.

Хасан крутил в руке кристалл размером с куриное яйцо. Внутри красноватого камня была такая плотность серебристых волокон, что они сплелись в тугой узел, почти полностью заполняя внутренний объём. Было сложно сказать, как камень удерживает свою плотность, но такого количества волокон Хасан не мог даже предположить, а уж он знал о камнях всё. По крайней мере, ему так казалось.

— Сколько у тебя их?

— Таких — четыре. И есть ещё два с плотностью вдвое меньше, но даже они будут плотнее, чем всё, что есть на открытом рынке.

— Сколько хочешь за всё?

— Четыреста тысяч единиц.

Хасан внимательно посмотрел ей в глаза.

— Я принимаю твою цену. И не сочти это условием для торга. Но ты побудешь моим гостем несколько дней. Расскажешь мне о том, где вы перехватили груз.

— Приму это как возможность отблагодарить вас за гостеприимство. — Она поклонилась. — А теперь если вы позволите я должна привести себя в порядок.

— Я пришлю за вами, — кивнул Хасан.

Он сгрёб драгоценный аксонит в сумку со специями как будто это была старая картошка и просто двинулся дальше по рынку. Эли вцепилась в неё ещё сильнее прижимая к груди и поспешила следом.

Толпа, заскучав, начала расходиться. Возбуждение здесь проходило так же быстро, как и начиналось. В пустыне ничто не длилось долго. В том числе и человеческая жизнь.

Мира напряжённо смотрела в стену, выравнивая дыхание. Аманда сверлила её взглядом из дальнего угла, наблюдая, как несколько ассистентов подключали её к какой-то машине. Её тело покрывал анатомический костюм, соединённый проводами с огромной колонной, стоящей посреди лаборатории.

— Не пытайся подготовиться, — сказала Аманда. — Чем больше будешь пытаться и хотеть, тем хуже будет получаться.

Мира начала изо всех сил пытаться не пытаться и напряглась ещё сильнее. Казалось, под взглядом этой женщины невозможно вообще ничего сделать правильно. От неё исходило такое величие и такой вес, что порой тяжелели даже ноги.

— Всё готово, мисс Корнуэлл, — отчитался ассистент.

— Начинайте, — сказала она и откинулась в кресло, согревая руки чашкой горячего чая.

Внутри колонны всё пришло в движение. Возник низкочастотный гул, словно там пробуждалось древнее чудовище, свернувшееся тысячью колец и теперь желавшее вырваться наружу. По её костюму, надетому прямо на обнажённое тело, начали проходить тонкие струйки вибрации. Сначала они проявлялись хаотично, затем выстраивались в потоки, текущие от копчика до макушки, формируя вибрационную спираль, движущуюся прямо по позвоночнику.

— Сосредоточься на движении вибрации. Не пытайся работать со своей энергией прямо. Просто позволь сознанию скользить за ощущениями. Ум расслабится, и твоя внутренняя энергия потечёт за вниманием.

Мира мягко сосредоточилась на ощущении тела. Вибрация двигалась непрерывно, снизу вверх, волнами. Один за другим потоки вычерчивали линию её центрального канала в центре спины. Иногда — прямо, а порой, словно извиваясь, подобно змее. Это было приятно. Костюм создавал слегка щекочущее чувство, за которым было нетрудно наблюдать, и её разум начал медленно поглощаться переживанием. Она перетекала вниманием снизу вверх снова и снова, постепенно утрачивая ощущение времени, распознавая всё новые, более тонкие грани этого движения.

Скоро к вибрации добавился глубокий гул, пробиравший до костей, и чувство страха начало пробуждаться в области таза, подобно раскрывающемуся лотосу.

— Сосредоточься на движении вибрации, — сказала Аманда. — Не думай о страхе. Втягивай его в позвоночник. Следуй за вибрацией.

Гул нарастал, создавая ощущение, что каждая клетка в её теле вибрирует с ним в унисон. Разум скользил за волнами снизу вверх снова и снова, будто втягивая вязкий сгусток, образовавшийся в районе копчика. Внутри что-то копошилось, плавилось и неприятно нагревало её изнутри.

На голову надвинулись несколько панелей, и началось настоящее светопредставление. Это было похоже на передачу закодированного сигнала, где цвет мог бы обозначать отдельные буквы. Мира не могла определить точного паттерна, но ей в глаза выстреливал свет с интенсивностью стробоскопа, меняя ритм, цвет и яркость. Сила воздействия была такой, что даже если она закрывала глаза, сияние пробивало веки, создавая причудливые узоры в глазах.

Уровень давления и сенсорной перегрузки стал таким сильным, что разум буквально сдался в своих попытках контролировать этот процесс. И как только он отступил на задний план, энергия рванула по позвоночнику раскалённой волной, вызывая вспышки в сознании — образы, символы, которых она не понимала, будто послания на иных языках. Тело выгнуло так, что казалось, грудь разорвёт на части. Если бы она не была привязана к креслу, то неизбежно сорвалась бы на пол.

Её било в конвульсиях, но разум каким-то образом был намертво прикован к движущемуся вязкому потоку, что тёк сквозь её позвоночник вверх. Она ощущала, как что-то ломается внутри, расплавляется по ходу его движения, вызывая чувство расширения. Голова запрокинулась назад, глаза закатились, и скопившаяся в горле энергия хлынула в череп, вызывая гул такой силы, что он перекрыл все звуки в лаборатории. Через секунду она осознала себя вне своего тела. Её разум парил в пространстве над Доминией, ощущая опьяняющее чувство свободы.

— Впечатляет, правда? — возник голос в сознании.

Мира только сейчас поняла, что видит на триста шестьдесят градусов. У неё всё ещё было тело, но она видела всё, что её окружало. Это ошеломляло. Аманда парила рядом с ней, передавая слова напрямую в разум. Её привычный строгий вид в костюме сменился величественным образом женщины, парящей в позе лотоса с развевающимися лентами. Она сияла фиолетовыми, чёрными и красными красками, как божество, снизошедшее на Землю. Величие в этом более тонком мире не просто ощущалось — оно буквально транслировалось через пространство, проникая внутрь, захватывало и даже поглощало.

— Да… — робко ответила Мира и тут же засмеялась от восхищения.

Вибрации радости ощущались как щекочущее, приятное чувство в груди. Она осознала, что её эмоции — это движения потоков, пронизывающих её тонкое тело. Она вся состояла из каких-то нитей, полей, перетекающих масс энергии. Это было так захватывающе, что она начала терять контроль над своим возбуждением. Чувство восторга стало неконтролируемым, и ей показалось, будто она падает вниз, тяжелея с каждым пролетающим мгновением.

Возвращение в тело оказалось настолько неприятным, словно она была свободной птицей, упавшей в нефтяное болото. Ощущение мышц и жира внутри вызывало отвращение к самой себе, и она, скривившись, разлепила глаза.

— Не переживай, — спокойно сказала Аманда. — Все радуются слишком сильно в первый раз. Привыкнешь.

— Вы были так прекрасны, — сказала Мира, и слёзы покатились из глаз.

— Ох… Мира, — улыбнулась Аманда. — Уверяю тебя, я и сейчас прекрасна. Хех… то, что ты видишь перед собой сейчас, — это лишь плоть. Сегодня ты видела меня настоящую.

— А как выглядела я? Там… — с надеждой в глазах сказала она.

— Неуклюже, неуверенно, глупо, — отхлебнув чаю, сказала Аманда.

Мира беспомощно уставилась в потолок.

— Если можно парить над Землёй… — задумалась Мира. — То почему нельзя сделать карту любых территорий?

— Разумная мысль, Мира. Я бы удивилась, если бы ты не спросила меня об этом. Но у тебя просто не было времени рассмотреть то, что ты видела. Скоро ты поймёшь, что то, что ты видишь, не в полной мере отражает физическую реальность. Чтобы видеть точную копию текущего варианта мира, нужна огромная практика. И многие места всё равно остаются закрыты.

— Но почему? Я ощущала такую свободу там. Ничто не сдерживало меня. Я могла бы полететь над Кадаром, отправиться к дальним островам. Я… я могла бы даже взлететь к барьеру «Афины».

— Скоро я дам тебе такую возможность, и ты на собственном горьком опыте поймёшь, почему у тебя это не получится. Тонкий план или грубый — территории всегда найдётся, кому защищать. Я позволила тебе выйти в тепличных условиях. Но мир далёк от безопасности и комфорта, поверь мне. Есть области, где твой разум разорвут в клочья. И ты должна быть к этому готова, если хочешь и правда помогать мне. У тебя нет выбора.

— Я сделаю всё, что от меня требуется, мисс Корнуэлл.

— Надеюсь, Мира, надеюсь. Иначе я зря трачу на тебя своё время.

Она допила остатки чая и, кивнув ассистентам, вышла из комнаты. Сразу несколько человек начали орудовать над её телом, отсоединяя от машины. Мира расслабленно позволяла крутить себя, как им вздумается, пока её разум плыл в глубоких размышлениях. Она не могла выкинуть из головы величие образа Аманды. Она хотела служить ей в этот момент, она хотела стать ею… она хотела её превзойти. Она захотела настоящего величия. Настоящей власти. Глаза сами зажмурились от удовольствия, и слезы вновь покатились по щеке.

Глава 15 - Фанатик

- Пророк Зоны -

Сара сидела на полу душевой и без единой мысли наблюдала, как мыльная вода убегает в водосток пенными струйками. Приятное отупение спасало от навязчивых, пугающих мыслей, которые не покидали её с тех пор, как вернулась её дочь. Вернее, то, что когда-то ею было. Мир рухнул для неё трижды всего за полгода. Потерять брата, обрести вновь — лишь только для того, чтобы потом потерять и его, и Анну вместе. Судьба полна сюрпризов, и она уже боялась даже подумать, что ждёт её впереди.

— Так и будешь сидеть? — спросил Дакс.

Он подошёл к душевой, глядя, как она, забившись в угол, пялится в пол под струями горячей воды, снял с себя одежду и осторожно сел прямо за ней, позволяя ей почувствовать хоть какую-то опору. Сара не выдержала и тихо заплакала. Дакс обнял её сильнее, ощущая, как она дрожит в его объятиях.

— Не волнуйся, — прошептал он. — Мы найдём способ её спасти. Джейк найдёт. Он не бросит её в таком состоянии.

Сара внезапно развернула голову.

— Джейк скорее сожжёт весь этот лагерь со всеми жителями. Его гениальность имеет слишком маленький запас терпения. Как только он поймёт, что не знает, что делать дальше, он начнёт всё разрушать.

— Мы ему не позволим, — шептал Дакс. — Я помогу тебе.

Сара всхлипнула, уже не скрывая своих эмоций, и вжалась в его руку.

— Тебе-то это зачем? Ты свободен, как ветер. Пригрел меня — и уйдёшь опять, как только тебе тут наскучит. Не обманывай себя и не давай мне пустых надежд. Я устала разочаровываться в жизни.

Дакс обнял её ещё сильнее, проведя носом по шее и нежно поцеловав.

— Хех… нет солдат, рано опускать руки. Мы можем взять происходящее под контроль. Войти во все процессы, ведь ты управляющий лагерем после того, как Лиам сложил полномочия. Ты могла бы сильно замедлить это религиозное безумие, которое вокруг него творится. Придумать протоколы проверок, чтобы занять Джейка. Тесты, интервью с желающими примкнуть. Это так замедлит прогресс, что у нас будет время придумать план, как это купировать или искоренить.

— А тебе-то это всё зачем? Почему ты так печёшься о лагере? Только не говори, что из-за любви ко мне.

— Хм… похоже, кому-то приятно заставлять меня снова и снова доказывать тебе, что ты мне дорога? Ты уже третий раз за сегодня вынуждаешь меня сказать, что я тебя не брошу. Где мне расписаться, чтобы ты поверила?

Она улыбнулась, глядя в струйки воды, убегающие в водосток, и просто расслабилась в его руках. Стало легче.

— Но правда, — сказала Сара. — Зачем тебе это?

— Меня пугает то, что я вижу. Я повидал мир, и я ни разу не видел, чтобы религия приводила к чему-то хорошему. Это всегда заканчивается тиранией над теми, кто не примкнул к пастве. Я не хочу, чтобы это выплеснулось в большой мир. Особенно учитывая, что Лиам, в отличие от других болтунов, демонстрирует реальные силы. И это пугает. Люди слишком легко продают свою свободу за мистические трюки. Лиам опасен. По-настоящему опасен. Если таких, как он, станет больше, в какой-то момент мы просто не удержим их. И тогда, кто знает… может быть, весь мир обречён на его дивный новый мир, в котором нет страданий и страха. Но вот что-то мне не верится в эту байку. Всё имеет свою цену.

Сара повернула голову и страстно поцеловала его в губы.

— Тогда я обрушу на них такой молот бюрократии, что их религиозный экстаз захлебнётся в тестах и проверках. Поможешь мне во всём разобраться?

— Я буду рядом, котёнок. Не бросать же тебя одну с этими блаженными.

— Котёнок?!

— Нежное сердце, острые когти, ярость и сила, сокрытые мягким покровом. У тебя все признаки.

— А если этот котёнок вонзит свои острые когти в твоего Уилли?

Сара запустила руку за спину, намеренно обхватывая ногтями его гениталии. Дакс поперхнулся.

— Пожалуй, тогда мне нужно будет быть очень осторожным с этой дикой кошкой, чтобы не спровоцировать её, — улыбнувшись, сказал Дакс.

— Поздно… господин Реннер. Вы превысили лимит комплиментов и нежных слов на сегодня. Получите возмездие.

Она села сверху, вжимая его лицо себе в грудь, и постаралась выкинуть абсолютно всё из головы. Ярость, с которой она отдавалась своей страсти, давала силы вышвырнуть образы Джейка, Анны, Лиама и всего этого чёртового лагеря прочь. Она хотела ощутить свою собственную силу, текущую сквозь эти всё ещё сильные мышцы и вены. Было уже не важно, играет с ней Дакс или правда хочет быть рядом: она ощутила, что в ней снова разгорается забытый азарт, и она не уступит никаким мистическим силам ни своё место в этом мире, ни свою семью. Она так разошлась, что не заметила, как проткнула ногтями кожу на его шее. Дакс дёрнулся от боли, но не подал виду, лишь сильнее прижал её к себе. Кровь потекла струйками в водосток.

Джейк вышел из лаборатории и уселся прямо на траву. Смотреть, как Лиам и Анна бесконечно сдают кровь, было невыносимо. Они словно машины производили её, не теряя сил. Просто ели, пили, спали и сдавали её день за днём. Это превращалось в настоящее безумие. Кровь смешивалась с пыльцой, с каплями жидкости из колодца, и цикл повторялся снова. Он даже не понимал, чего хочет добиться. Бессмысленность скрипела на зубах. Он просто помогал им, как лабораторный ассистент, ничего реально не контролируя, не имея силы это предотвратить.

В голове снова мелькнула жестокая мысль — убить их обоих. Прямо сейчас спокойно пройти в оружейную, взять несколько зажигательных гранат и бросить в глубину тента, пока они оба на креслах. Спалить их вместе с этими треклятыми образцами и забыть обо всём. Возможно, Аномалия не подпустила бы нового избранника ещё сотню лет. Если его за это казнят, может, он хотя бы выиграет ещё один век для человечества. Разумная жертва. Это хотя бы вписывалось в логику.

И всё же он этого до сих пор не сделал. Парадокс бессилия. А может ему до чёртиков любопытно, что станет с планетой, когда пузырь этой заразы прорвётся, — чтобы стать последним, кто крикнет миру: «Я же говорил!» — и ощутить правоту. В кои-то веки ощутить, что он не ошибается и что всё, во что он верит, — истина. Безумие. Он был готов и сжечь свою семью, чтобы доказать, что он герой, и сжечь весь мир, чтобы доказать, что он прав, а они ошибались. И всё это одновременно. Похоже, плотина логики начала наконец давать течь. Эмоции просачивались всё сильнее.

Джейк заметил двоих, что пристально вглядывались в него возле склада. Они кивнули ему в приветственном жесте и осторожно указали следовать за ними внутрь. Любопытство взяло верх. К тому же от одной мысли о возвращении в лабораторию сводило зубы. Он устало зашагал вперёд, снимая по пути халат и вытирая лицо.

— Чем могу помочь? — сказал Джейк, зайдя в помещение.

— Они же готовятся… да? — сказал один из парней.

— Кто?! — удивился Джейк.

— Обращённые. Они готовят что-то для всех нас. Так?

Джейк смотрел ему в глаза, пытаясь распознать его мотивы. Было очевидно, что парень боится, но что-то в нём было ещё — что-то странное.

— Я собираю образцы крови. Пытаюсь исследовать то, что с ними произошло. Хочу убедиться, что они не представляют угрозы для нас.

— Значит, это правда? Их кровь способна обращать? Она даёт силу? — не сдержался второй.

— Я не думаю, что это сила, — задумчиво сказал Джейк. — Их… их как будто подключает к какой-то сети. И если где и есть сила, то в ней. Но вот что будет, когда она решит избавиться от своих носителей или захватить их разум целиком? Вот о чём мы должны думать.

Он посмотрел на них, ощущая приятное чувство от возможности поделиться хоть с кем-то.

— Ты можешь вынести нам немного? — сказал один из них. — Мы заплатим, я два года откладывал, хотел уехать. Но теперь не хочу. Зачем мне деньги, если я могу жить вечно?

Джейк переменился в лице. Он схватил его за грудки и приподнял так, что почти оторвал от земли. Ярость придала ему силу.

— ТЫ ЧТО, ДУРАК?! Какая вечная жизнь? Они заражены. Их используют.

Парень дёргался, хватая воздух, но продолжал упираться.

— Они заживляют раны. Я слышал слухи, мы все слышали. Можно победить болезни, можно жить долго. Подумаешь, какая-то сила возьмёт часть моей личности — да не жалко. Зато я буду счастлив.

Джейк швырнул его на землю, ошарашенный этой логикой. А затем посмотрел на него, как на маленького ребёнка, пытаясь изо всех сил образумить его глупые мальчишеские мечты.

— Да пойми ты. Эта штука латает их тела лишь потому, что они полезны. Им позволяют сохранять свою личность, пока она полезна. Как только Лиам и Анна перестанут быть незаменимыми, от них могут избавиться в любой момент. Превратить их в послушных роботов — так что всё человечество обратится в клетки, щупальца и органы какого-то сверхорганизма. Ты что, хочешь быть рабочей пчелой или муравьём? Ты соображаешь, что ты просишь?

— Я же говорил, это плохая идея, — сказал второй, глядя на друга, лежащего на земле. — Он ни во что не верит. Он фанатик. Мы так ничего не добьёмся, лучше подождать, пока Пророк сам раздаст всем нектар.

Джейк ошарашенно попятился назад.

— Да вы что, больные, что ли? Какой нектар? Это заражённая кровь, смешанная с пыльцой и инородной биологической массой. Вы вообще понимаете, что мы имеем дело с массовым заражением и угрозой для всего человечества? Я?! ФАНАТИК?!

— Пошли отсюда, — он помог другу подняться. — Это была ошибка. Пророк награждает за терпение и веру. Мы не должны были пытаться обмануть других. Это нам с тобой урок. Нужно продолжать верить и служить другим. Возможно, в этом наше с тобой испытание. Может, даже нам лучше пропустить других вперёд себя, чтобы быть достойными нового мира.

Они вышли, подбадривая друг друга. Ноги Джейка стали ватными, и он испытал такое бессилие, что снова осел, прислоняясь к ближайшему столу. В голове возникла единственная картинка. Он — взрывающий гранату. Только теперь он делал это один. Вдалеке от этих безумцев. Пусть они заграбастают себе весь мир. Пусть делают что угодно, если не слышат доводов разума. Мир окончательно сошёл с ума. Безумие…

Дакс вышел из тента и, запрыгнув на байк, помчался через поля, создавая вихрь из лепестков, что кружились у него за спиной. Эти равнины всегда наполняли его чувством невероятной свободы. Удивительная земля, в которой, казалось, можно было дышать прошлым, ощущая, как время теряет всякий смысл. Здесь не было удушающей интенсивности городов, бесконечной борьбы кланов или жестоких корпоративных систем. Чистая свобода в лоне почти первозданной природы. В эти моменты он ощущал себя настоящим поэтом.