Читать книгу: «Три года октября»

Глава 1. Старые Вязы

1.

Меня зовут Алексей Родионов. Жизнь моя текла совершенно непримечательно, пока я не перебрался в поселок под названием Старые Вязы. Именно об этом периоде своего пути я и хочу поведать. Начну по порядку.

Со своей будущей супругой я познакомился на первом курсе медицинского училища. Она очаровала меня мгновенно. Попытки ухаживаний увенчались успехом лишь год спустя. В то время я мнил себя счастливейшим человеком на свете, а оттого вера в собственные силы казалась безграничной. И неудивительно: моя избранница была удивительно красива, вокруг неё вечно кружились многочисленные кавалеры. Желая закрепить успех на любовном фронте, я предложил ей руку и сердце. Она ответила согласием.

Вскоре выяснилось, что супруга ждет ребенка. Дочку мы назвали Лерой. Наша маленькая семья просуществовала всего пять лет. Большей частью это были светлые годы, завершившиеся, впрочем, заявлением о разводе. Нам не удалось пробиться сквозь тернии бытовых неурядиц, сохранив единство. Мы постепенно отдалялись друг от друга, и даже маленькая дочь не смогла удержать нас вместе. Расстались мы почти без скандалов и взаимных упреков – и на том спасибо.

Суд, как это обычно и бывает, постановил, что Лера останется с матерью, а мне дозволено навещать её дважды в неделю. Самым трудным оказалось не преодоление бюрократических препон и даже не обсуждение личных тем в присутствии адвокатов, а разговор с малышкой. Попытка объяснить ребенку, что теперь мы будем видеться реже, стала настоящим испытанием.

Квартиру я оставил бывшей жене, не претендуя на свою долю. Кроме того, пришлось уволиться из больницы, где я работал терапевтом после окончания института, – и всё потому, что там же трудилась и она. Сталкиваться ежедневно в коридорах, у регистратуры или в столовой во время обеда не хотелось ни мне, ни ей. Взвесив все за и против, я пришел к выводу, что двоим нам в одном городе станет тесно, и решился на радикальные перемены. Я задумал переехать в провинцию, где остро ощущалась нехватка медиков, – преимущественно туда, где государство гарантировало бесплатное жилье и «подъемные». Подходящее место нашлось в сотнях километров от дома. Путь туда занимал около десяти часов поездом.

И вот первого октября, упаковав почти всё имущество в две громоздкие сумки, я приобрел билет до станции Старые Вязы. Не стану утомлять вас описанием дороги: какими запахами был пропитан вагон, кто сидел на соседней полке и какие пейзажи мелькали за окном в тумане. Для этой истории подобные детали не имеют ровным счетом никакого значения. Скажу лишь, что за время пути я успел несколько раз передумать и столько же – убедить себя в правильности сделанного выбора.

Перрон в поселении оказался старым, неопрятным и пустынным. Стоит заметить, что я был единственным пассажиром, сошедшим на этой станции. Когда поезд тронулся, унося с собой клочья тумана, я остался единственной живой душой во всей округе: сам поселок скрывался почти в километре к северу, прячась за густыми зарослями кустарника и деревьями, обступившими железную дорогу.

Когда щебень под ногами наконец сменился потрескавшимся асфальтом, мои руки ныли от тяжести. Я проклинал себя за то, что потащил обе сумки, а не ограничился простым рюкзаком с самым необходимым. Всему виной была уверенность, что в Старых Вязах нет магазинов одежды, кроме комиссионок. А донашивать за кем-то протертые панталоны или пропитанные чужим потом сорочки мне совсем не хотелось.

Первым обитателем поселка, встреченным мною на улице, стал побитый жизнью и жестокими подростками кот. Он взглянул на меня единственным слезящимся глазом и протяжно, надрывно мяукнул.

– Ну, привет, приятель. Как добраться до сельской больницы, не подскажешь?

Как и следовало ожидать, кот ничего не ответил. Он лишь скрылся в густой, запущенной траве, где наверняка кишмя кишели клещи.

– Что ж, пойду поищу кого-то более разговорчивого, – пробормотал я.

Собеседник нашелся быстро – пожилой мужчина в полинявшей, застиранной одежде. Он вышел мне навстречу из трехэтажного здания, на стене которого, словно родимая метка, расплылось бурое пятно, очертаниями напоминающее Африку. Старик успел кликнуть какого-то «Тимофея» (признаться, поначалу я решил, что так зовут его собутыльника), прежде чем запнулся, заметив незнакомца.

– Приветствую вас, тов… сударь.

Мужчина осекся, вовремя сообразив, что в наше время обращение «товарищ» звучит для молодежи чужеродно.

– Добрый день, – выдохнул я, опуская поклажу на край пыльного бордюра. Хотя пачкать сумки не хотелось, сил держать их в руках больше не оставалось. – Не подскажете, где здесь лечебница?

– С вами или с кем-то из ваших близких беда стряслась? – не на шутку встревожился старик.

– Нет-нет, – поспешил я его успокоить. – У нас все в порядке. Я – ваш новый врач.

– О! – искренне восхитился местный житель. – В таком случае я вдвойне рад знакомству. Люди вашей профессии достойны глубокого почтения. В Старых Вязах немало тех, кому жизненно необходима помощь хорошего доктора.

– На первый взгляд поселок кажется почти необитаемым.

– Возможно. Но нас здесь больше, чем может показаться. В шестидесятые тут затеяли массовое строительство, хотели превратить деревеньку в настоящий районный центр. Поэтому кругом столько многоэтажек, есть учреждения культуры – правда, большинство давно заброшены – и даже парковая аллея… заросшая, конечно. Основная часть населения – это остатки тех самых строителей, что возводили стены несостоявшегося города. В их числе и ваш покорный слуга. Я как раз участвовал в сооружении больничного корпуса, он в двухстах шагах к северу. Если приглядитесь, увидите крышу вон за теми деревьями.

Я кивнул в знак благодарности. Старик подошел ближе и слегка склонился ко мне, точно намеревался выдать государственную тайну:

– Но мой вам совет: не рассказывайте пока никому, кто вы и зачем прибыли в наши края.

– Это еще почему, позвольте полюбопытствовать?

– Видите ли, новые лица у нас – редкость, интерес к вашей персоне и так будет огромным. Но едва узнают, что вы медик – прохода не дадут. В поселке доживают свой век в основном старики, а потому любимая наша тема – хвори да лекарства. Я лишь хочу сберечь ваше время: вскоре его вам будет катастрофически не хватать.

– Спасибо за совет… – я протянул ему руку.

– Боже, где мои манеры! – старовязовец хлопнул себя по лбу и пожал мою ладонь обеими руками. Хватка у него была сухая, а кости – хрупкими. – Федор. Федор Дмитрич Пахомов.

– А я Алексей. Фамилия Родионов.

– А по батюшке как вас величать? – старик отпустил мою руку. Глаза его светились добротой, а губ касалась кроткая улыбка.

Федор Пахомов определенно вызывал симпатию. Интеллигентный и тактичный – таких людей нечасто встретишь. А может, их и немало, просто выглядят они подчас как заядлые пропойцы. Позже я узнал, что Федор Дмитрич был совершенно чужд пагубным привычкам. Ни за курением, ни за распитием горячительного его не замечали ни до моего приезда, ни тем более после моего отбытия.

– Папу моего Дмитрием звали, как и вашего.

– Тезки по отцам, значит. Ну что ж, не стану вас больше задерживать, Алексей Дмитрич. Рад, что стал первым жителем Старых Вязов, с кем вы познакомились.

– Не совсем так, вас немного опередили.

– Вот как? – расстроено протянул Пахомов. – И кто же, если не секрет?

– Кот. Рыжеватый, одноглазый.

– Тимошка, что ли?

– Не знаю, он не представился.

– А я его со вчерашнего дня ищу! Пройдоха не вернулся домой ночевать. Подскажите, пожалуйста, где вы его встретили?

– Буквально в тридцати шагах отсюда… – Я обернулся, чтобы указать направление, но в этот момент кот сам вынырнул из густых зарослей. Заметив хозяина, он пружинисто припустил в нашу сторону, жалобно мяукая на бегу.

– Тимофей! – Пожилой мужчина присел на корточки и вытянул руки. Кот послушно подбежал к нему и заурчал, едва прижавшись к грубому ворсу овечьего свитера. – Ах ты разбойник. Пойдем скорее домой, я тебя молочком угощу.

Кот повернул голову и уставился на меня единственным глазом, словно приглашая разделить трапезу. Я молча поблагодарил его, отклонив предложение.

– Спасибо, что помогли найти беглеца. Он – единственное, что связывает меня с прежней жизнью.

Я не знал, какой смысл вложен в эти слова, но понимал: в судьбе Федора Пахомова хватало темных полос, о которых не принято рассказывать первому встречному.

– Я, собственно, почти ничего не сделал.

– Отнюдь. У вас светлая аура, а животные это чувствуют. Потому Тимошка и вышел. Будь вы дурным человеком, он бы так и сидел в траве.

Спорить я не стал – такие слова всегда льстят слуху.

– Хорошего вам дня, Федор Дмитриевич. И вашему коту тоже.

Старик признательно кивнул и зашагал к подъезду, нежно поглаживая питомца по голове.

Помня о совете нового знакомого, я направился к зданию, крыша которого маячила над деревьями. Больше общаться не довелось: местные жители – по преимуществу люди преклонного возраста – поглядывали на меня с настороженностью. Редко кто отвечал робким кивком на мое приветствие. Даже нетрезвая компания, громко спорившая у ларька, приумолкла при моем приближении. Стоило мне выйти из их поля зрения, как «интеллектуальная дискуссия» возобновилась с прежней силой.

Я прибавил шагу. Больница теперь была видна целиком. Сумки немилосердно оттягивали руки, спина ныла. Вероятно, именно мой багаж стал причиной столь явного подозрения сельчан. Должно быть, они приняли меня за адепта какого-нибудь культа, решив, что я вот-вот начну извлекать из баулов брошюры, пытаясь обратить «безбожников» в свою веру.

Наконец я добрался до цели. Над входом в здание угадывался контур головы Владимира Ильича. Самого бронзового лика вождя, взирающего в светлое будущее, давно не было, но его призрак всё еще витал в этих коридорах. Шагнув внутрь, я с нескрываемым изумлением обнаружил несколько десятков хмурых лиц: очередь на прием заняли с самого утра. Пахомов не солгал: Старые Вязы оказались вовсе не такими безлюдными, как я вообразил поначалу.

Приветливо улыбаясь, я миновал ожидающих – в основном женщин – и направился к регистратуре. Там восседала крошечная, худосочная старушка с волосами белыми, как лунь. Её глаза прятались за толстыми линзами очков – не меньше пяти диоптрий. В этот момент она мило беседовала с другой пожилой дамой; голос её был тихим и мелко дрожал, будто при скачке на своенравной кобыле.

– Сер-ргей Степанович с-считает, что это пр-ростое недомог-гание, милая моя. Тебе нуж-жно бер-речь себя, и всё…

– Здравствуйте, – мягко прервал я их беседу. – Не подскажете, как мне найти…

Договорить мне не позволили.

– Вас здесь не стояло!

Я обернулся и столкнулся взглядом с суровой дамой лет шестидесяти. Вид у неё был истинно учительский, причем старой закалки. Она оказалась следующей в очереди и явно не собиралась прощать мне самоуправства.

– Мне только спросить, – выпалил я, слишком поздно осознав, что превратился в самый презираемый тип людей: «пациента интересующегося».

– Ишь ты какой! Спросить он собрался! Да еще с сумищами своими лезет напролом, ни пройти ни проехать. Мало того что приезжий, так еще и хам! Нужно к врачу? Вставай в очередь! А коль только спросить – поезжай в свою Москву и там выспрашивай!

«Я не москвич», – хотел было возразить я, но вовремя прикусил язык, понимая, что оправдания здесь не помогут.

– Правильно, Тамара Валерьевна! – подхватил дедок в панамке, опирающийся на сучковатую самодельную трость. На вид ему было под восемьдесят, а пальцы, казалось, навсегда пропитались табачной желтизной. – Нахалов надо ставить на место. И кто знает, что у него в этих баулах? Вдруг что-то взрывоопасное?

– Террорист! – тут же взвизгнула какая-то дама, в ужасе прикрыв рот ладонями, и в очереди поднялся ропот.

– Я не террорист! – я повысил голос, пытаясь унять нарастающую панику. – Вам стоит поменьше смотреть вечерние новости. «Это я вам как врач говорю», – добавил я про себя. – И я даже не пациент. Мне нужно видеть главного врача.

– С-сергей С-степанович з-занят, – протараторила старушка в регистратуре. – Он пр-ринимает б-больных. Он не может уд-делить вним-мание всем ср-разу. Жд-дите своей очер-реди. – С каждым словом её дребезжащий голос становился всё более непреклонным.

Осознав, что в этом «крестовом походе» пенсионеров я обречен на одиночество, я отступил. Сгрузив сумки у стены, я занял место за стариком в панамке. Передо мной было семь человек. Регистраторша работала с поразительной, почти издевательской медлительностью, поэтому мой черед настал лишь спустя полчаса. За это время мой предшественник раз десять оборачивался, бросая на меня то враждебные, то опасливые взгляды. Пару раз он суматошно хлопал себя по карманам жилета – проверял, не стянул ли я у него пачку сигарет или СНИЛС.

– Что в-вам угодно? – спросила старушка, когда я снова предстал перед стойкой. Гнев на милость она так и не сменила: всё так же сурово взирала на меня сквозь толстые линзы, мелко тряся головой.

– Мне нужен главврач, – со вздохом повторил я. – Я могу войти?

– М-можете. К-как только д-дойдет в-ваша очер-редь.

– Опять очередь? И какой я по счету?

– Я в-вам не уч-читель м-математики, милый мой. Хотите – с-сами с-считайте. Все эти люди в кор-ридоре зап-писаны к нему.

– Но здесь же пятнадцать человек! – воскликнул я.

– И что с того? Вы м-молоды, у в-вас вр-ремени много, а с-старики ждать не м-могут. К тому же не ф-факт, что пятнадцать.

– Это как понимать?

– Очень пр-росто. Есть зап-писанные, а есть те, к-кому нуж-жна ср-рочная п-помощь. Если в-вам п-повезет, – «А я надеюсь, что не повезет», – читалось в её глазах, – т-тогда т-таких б-будет не б-больше тр-рех. Гип-пертоники и ди-абетики ид-дут вне очер-реди.

Смирившись, я вернулся к своему багажу. Прислонившись спиной к стене, я приготовился ждать.

Ожидание затянулось почти на три часа. Как выяснилось, главврач в Старых Вязах по совместительству был единственным терапевтом на три ближайших села, так что поток страждущих не иссякал. Я невольно передернул плечами, представив, что вскоре все эти люди станут моей заботой. Чтобы хоть как-то убить время, я принялся заочно ставить диагнозы тем, кто достаточно громко жаловался соседям на недуги.

– Как самочувствие, Кларочка?

– Да вот, всё чаще слабость чувствую, не успею проснуться – уже устала. Голова кружится, болит часто. А ещё руки-ноги ледяные даже на солнцепеке.

«У тебя, тетя Клара, ко всему прочему явная бледность. В совокупности с остальными симптомами могу с уверенностью диагностировать анемию. Тебе бы кровь сдать, проверить эритроциты. В качестве лечения – продукты, богатые железом, фолиевой кислотой, витаминами В12 и С. Следующий!»

– Уже и не знаю, что делать. Постоянно в туалет тянет, а внизу живота ноет и ноет. Мало мне было аллергии на цветы, так еще и это… Всё, не могу больше терпеть, Ленок. Я в уборную, а ты придержи место.

«Так, пациентка страдает не только от болей в области мочеиспускательного канала, но и от аллергии, которая вполне могла спровоцировать цистит. Нужно делать общий анализ мочи, УЗИ почек и пузыря, бактериологическое исследование. Принимайте препараты – хотя бы тот же "Бисептол", – пейте клюквенный морс, забудьте о холодном поле и соблюдайте постельный режим. Не стоит благодарностей, я просто выполняю свою работу. Следующий!»

– Ты чего чешешься? Блохи, что ль, одолели?

– У тебя самого блохи, Григорич! И псина твоя от тебя же их подцепила!

– Да ладно тебе, разбрюзжался. Уж и пошутить нельзя.

– Шутки у тебя дурацкие. Не блохи это, а вот, гляди…

– Батюшки! Ты что, крапиву для щей голыми руками рвал?

– Если бы. Терпеть её не могу ни в каком виде. То ли дело грибы. Я вчера, кстати, нажарил целую сковороду. Заглядывай после приема. Рюмашку дерябнем, грибочками закусим.

– Прекрасное предложение, Иннокентич!

«Не советую. Именно грибочки, скорее всего, и стали причиной крапивницы», – резюмировал я про себя. Пока главврач принимал одного пациента, я успел заочно обследовать еще троих.

Спустя три мучительных часа я наконец услышал свое имя. Старушка из регистратуры произнесла его с таким выражением, будто это было самое гнусное ругательство на свете. В тот день я определенно обзавелся злейшим врагом.

– С-сумки ос-ставьте здес-сь!

– Вы за ними присмотрите?

– Ещё ч-чего! Это в мои об-бязанности не вх-ходит!

– До тех пор, пока в вашей больнице не оборудованы камеры хранения или не нанят охранник, ответственность за сохранность вещей посетителей возлагается на дежурного регистратора. А потому будьте любезны проследить, чтобы мой багаж и его содержимое дождались меня в целости.

Поставив заносчивую старушку на место, я, вполне довольный собой, направился к кабинету. Была ли доля правды в моих словах? Понятия не имел. Но это было и не важно: главное – уверенность, с которой я это выдал.

Постучав в дверь с табличкой «Селин Сергей Степанович. Главврач» и услышав бодрое «Войдите!», я переступил порог.

Кабинет оказался небольшим, но залитым солнцем. Огромное окно выходило на запущенную площадь. За столом сидел плотный черноволосый мужчина с короткой стрижкой и густой бородой. Его халат ослеплял белизной, а из-под него выглядывала синяя сорочка с широким черным галстуком, плотно охватывавшим мощную шею.

– Добрый день, – настороженно произнес главврач, вглядываясь в незнакомое лицо.

– Здравствуйте. Меня зовут Алексей Родионов. Я по поводу работы.

– Работы? – переспросил он, и в его глазах еще секунду читалось недоумение. Но прежде чем я успел что-то пояснить, он преобразился. – А-а-а! – Селин вскочил и крепко пожал мне руку. – Я уже и надеяться перестал, что министерство найдет смельчака для нашего захолустья. Вы не представляете, как долго мы вас ждали! Извините, что с места в карьер, но когда вы сможете приступить?

– Да хоть сейчас. Только позвольте переодеться и пристроить вещи.

– Вещи?

– Да, они за дверью. Их стережет очень «милая» дама из регистратуры.

– А, Мада… Она всем кажется милой, пока не узнаешь её поближе, – усмехнулся главврач. – Человек она ответственный, но палец в рот не клади.

– Странное имя. Мада?

– Это прозвище, – Селин перешел на шепот. – Только не вздумайте называть её так в лицо, иначе наживете кровного врага. Официально она – Магдалина Алексеевна Калинкина.

– Понятно, сокращение от имени.

– И да, и нет. Это скорее аллюзия на «Мадагаскар». Знаете, мультфильм такой? Там была старушка: «Плохая киса!».

Я припомнил кадры из мультика, и всё мгновенно встало на свои места. Магдалина Алексеевна действительно была живым воплощением того воинственного персонажа.

– Ну да ладно. Как я уже сказал, я несказанно рад вашему визиту. Не хочу пугать, но работы в Старых Вязах – край непочатый. Придется задерживаться.

– Меня это не страшит. Привык трудиться допоздна. Народу в коридоре много, но, думаю, я успею принять всех, и у нас еще останется время на чашечку кофе.

– В приемной? – вновь непонимающе переспросил главврач, и лишь мгновение спустя его лицо озарилось догадкой. – Ах, я же вам не объяснил, чем именно вы будете заниматься!

– А разве не терапией? – теперь уже я окончательно перестал что-либо понимать.

– Терапией, дорогой друг, в этом поселке пока есть кому ведать. Я хоть и главврач, но всё же практикующий медик. Не сочтите за бахвальство, но терапевт я весьма недурной, с двадцатилетним стажем. – Он положил ладонь мне на плечо и мягко подтолкнул к столу, предлагая занять свободный стул. – В Старых Вязах дефицит специалистов иного профиля.

– И какого же?

– Патологоанатомов.

– Патологоанатомов?!

– Именно.

– Простите, но это какое-то недоразумение. Я никогда этим не занимался. В университете, разве что, присутствовал на вскрытиях…

– Не волнуйтесь вы так, – попытался урезонить меня Селин, хотя его слова лишь добавили масла в огонь моего негодования. – От вас не требуется фундаментальных познаний, достаточно общих навыков. К тому же у вас будет наставник.

– Сергей Степанович, я специалист высокого класса, могу предъявить рекомендации с прошлого места работы. Меня не хотели отпускать, но я решился на этот рискованный шаг. Я покинул родной город, вышел из зоны комфорта, преодолел такое расстояние ради чего? Чтобы вскрывать трупы?!

– Профессии всякие нужны, профессии всякие важны, – чуть ли не пропел главврач. Слава богу, он не перешел на вокал, иначе я бы точно не сдержался. – Патологоанатом, друг мой, – фигура для Старых Вязов ключевая. Население у нас почтенное, ведущее отнюдь не самый здоровый образ жизни, а потому не проходит и дня, чтобы кто-то не отправился на свидание к Создателю. – Тут он, как я узнал позже, приукрасил: умирали в поселке действительно нередко, но всё же не чаще пары раз в месяц. – И нам, как и всем смертным, нужен свой Аид, который чинно проведет каждого по темному туннелю к свету.

– Ваши лирические отступления меня не трогают. Либо я работаю терапевтом, кардиологом, неврологом или хотя бы педиатром, либо немедленно собираю вещи и уезжаю.

Я порывисто встал, готовый покинуть кабинет, но Селин тут же усадил меня обратно, слегка надавив ладонями на плечи.

– Тише-тише, ну что вы так взбеленились? Чем вам покойники не угодили? Я, если желаете знать, напротив, с глубоким смирением отношусь к этой стороне бытия. Все там будем.

«Вот и проваливай сам в подвал препарировать мертвецов!» – едва не выкрикнул я. Конечно, сейчас я осознаю, что вел себя не совсем профессионально: патологоанатом – такой же врач, и его обязанности куда шире и вариативнее тех, что первыми приходят на ум. И всё же я нахожу оправдание своему гневу. Не каждый сохранит самообладание, когда в ресторане ему подают гороховую кашу вместо заказанного деликатесного супа по той же цене.

– Я не рассказал вам главного. Давайте я сперва опишу все причитающиеся вам льготы за согласие остаться в Старых Вязах, а после вы огласите окончательный вердикт. Договорились?

Эмоции начали утихать, и я решил дать главврачу шанс. В конце концов, я проделал этот путь не для того, чтобы развернуться на пороге.

– Я вас слушаю.

– Прекрасно. – Селин вернулся в свое кресло и сцепил пальцы в замок. – Первый плюс – жалованье. Врачи этой специальности в нашей стране получают сущие крохи, не стану лукавить. Вы и сами в курсе. Но у нас, благодаря моим стараниям, выплаты практически сравнялись с северными надбавками Магадана или Камчатки. Мы предлагаем восемьдесят тысяч рублей в месяц.

– На прошлом месте я получал столько же.

Самодовольная улыбка на миг сползла с лица главврача, но он быстро взял себя в руки.

– Позвольте, я доскажу.

Я иронично развел руками, призывая хозяина кабинета продолжать.

– Как сотрудник нашей больницы, вы получите право на бесплатное питание в столовой. Уточню: только обед, завтракать и ужинать придется дома или в местном кафе. Согласитесь, в городе добрая четверть зарплаты уходила на перекусы и общественный транспорт. Здесь же вы сможете существенно сэкономить.

– Звучит заманчиво, но всё же недостаточно.

– И самое главное, – с нажимом продолжил главврач, явно стремясь переломить ситуацию в свою пользу, – вы получите бесплатное жилье в десяти минутах ходьбы отсюда. Платить придется только за коммунальные услуги.

Признаться, в совокупности предложение выглядело неплохо. И всё же я не мог побороть инстинктивную неприязнь при мысли о подвале, секционном зале и посиневших телах. Слишком уж я привык работать – пусть не всегда здоровыми, но всё-таки – с живыми людьми.

Главврач пристально смотрел на меня, ожидая согласия. К сожалению для него, я не мог его дать.

– Не стану тратить ваше и свое время, Сергей Степанович. Скажу прямо: я вынужден отказаться и покинуть Старые Вязы. Надеюсь, другой молодой специалист с радостью вольется в ваш коллектив и станет счастливым обладателем всех этих привилегий.

– Вы седьмой «отказник», – тяжело выдохнул Селин. Мышцы его лица обмякли, а взгляд принялся бесцельно блуждать по столу, спотыкаясь о бумаги и канцелярские мелочи.

Я встал и попятился к двери, надеясь, что главврач не выложит очередной козырь. Но он не стал.

Попрощавшись, я вышел в коридор и тут же столкнулся с Магдалиной Алексеевной. На её лбу глубокие морщины старости устроили состязание со складками вечного недовольства.

– Как в-вам не с-стыдно! – взвизгнула она своим дребезжащим голоском. – Даже с-старики не тр-ребуют к себе с-столько вним-мания! За то время, что вы пр-робыли у Селина, он успел бы пр-ринять пять пац-циентов!

Это было сильным преувеличением: по моим подсчетам, беседа заняла от силы пятнадцати минут. Однако оправдываться я не стал. Вместо этого коротко спросил:

– Надеюсь, мой багаж в сохранности?

Она осеклась, явно ожидая от меня другой реакции.

– С ним вс-сё в пор-рядке. А вы, милый мой…

– Вот и отлично. – Я обогнул её, прибавляя шагу, чтобы старушка не поспела за мной.

– Н-надеюсь б-больше не увидеть вас в н-нашей больнице! – крикнула она мне в спину.

– Уж это я могу тебе пообещать, старая кошёлка, – пробормотал я, подхватывая сумки.

С хмурым видом я побрел обратно к вокзалу, отдуваясь от тяжести ноши. Относительно здоровые жители поселка – мужики, забивающие «козла» во дворах, и женщины, развешивающие белье, – вновь провожали меня ехидными взглядами. Видимо, решили, что я незадачливый торгаш, так и не сумевший всучить никому набор чудо-ножей или циркониевые браслеты.

Дорога до вокзала заняла минут двадцать, и всё это время я мучительно размышлял: что дальше? Вернуться домой и попытать счастья в частных клиниках? Или махнуть на всё рукой и сорваться в глухую деревню на Камчатке, где предложат в два раза больше денег и льгот? Но как тогда видеться с дочерью? После развода я и так физически ощутил, как стремительно отдаляюсь от неё в прямом смысле слова. Пройдет время – и отдаление станет бесповоротным и в переносном.

Мои невеселые думы оборвались, стоило мне выйти на перрон. У кассовой будки сидел знакомый рыжий кот. Он смотрел на меня единственным глазом и нервно подергивал хвостом.

– Тимофей?

Кот тут же подбежал и принялся тереться о мои брюки. Бросив сумки, я взял его на руки. Старый бродяга не сопротивлялся, а, напротив, вытянул мордочку, обнюхивая моё лицо. Его седые усы были ломкими, у ободранного уха белел островок гладкой кожи, где шерсть больше не росла. Под моими пальцами часто билось крохотное горячее сердце. Золотисто-зеленый глаз пристально всматривался в меня, словно пытаясь ввести в гипнотический транс. Но хвостатый «Кашпировский» то ли оказался шарлатаном, то ли переоценил свои мистические способности.

– Ты опять сбежал?

Прежде чем кот успел «ответить», на перроне показалась компания из пяти парней. Старшему – очевидному лидеру местной шпаны – было на вид около шестнадцати, младшему – не больше двенадцати. Они громко хохотали, перемежая речь отборным матом в пропорции пятьдесят на пятьдесят.

Лидер местной банды швырнул пустую пивную бутылку в стену вокзала под одобрительный свист и улюлюканье своих «вассалов». Никто не любит дворовых хулиганов (кроме их матерей), вот и я к этой контркультуре всегда относился с крайним предубеждением. И дело не только в том, что я вырос в благополучной интеллигентной семье, но и в горьком детском опыте столкновений с их братией. Мне случалось и спасаться бегством, и возвращаться домой в изорванной одежде или с синяком под глазом.

К сожалению, как и утром, перрон пустовал. Если в будке и находился кассир, он не рискнул выйти и сделать парням замечание. Я тоже не стал читать мораль, и вовсе не из страха. С годами человека моей профессии вообще трудно чем-то напугать, если только это не судебный пристав или – что еще хуже – приезд тещи на неделю. И всё же, будучи до конца откровенным, признаю: по спине пробежал неприятный холодок, когда взгляд вожака остановился на мне. Сперва он замер, словно встречающий, который наконец дождался нужного пассажира, а затем его губы искривились в неприятной улыбке. Его свита еще секунду обсуждала точность броска, но вскоре смолкла и она.

– Здравствуй, дядя, – произнес парень, сплюнув сквозь зубы. – Куда путь держишь?

– А тебе какое дело? – Мой голос звучал спокойно и, к моей великой гордости, отчетливо отдавал жесткой уверенностью. Этого хватило, чтобы задира сменил тон и поумерил пыл.

– Да так, просто интересуюсь, – пожал он плечами. Выудив из кармана четки, он принялся нервно перебирать их, видимо, пытаясь вернуть утраченную решительность. Мальчишки за его спиной затаили дыхание, ожидая продолжения речи своего «гуру». – Редко в наших краях увидишь незваных гостей… А вот котяра мне знаком.

Интерес к моей персоне почти угас. Тимофей, словно почуяв неладное, напрягся и, выпустив когти, вцепился в мое плечо. Хулиган неторопливо направился ко мне. Четки в его руках делали его похожим на проповедника какой-то странной секты, принимающей в свои ряды исключительно подростков.

– Отдай его мне. Я отнесу хозяину.

Прекрасно понимая, что, отдав кота этой шпане, я обреку животное на безрадостную участь, я лишь крепче прижал хвостатого к груди.

– Я тоже знаю его владельца. Спасибо за предложение, но я как-нибудь сам.

Гопник неприятно усмехнулся. Руки он опустил, но идти на сближение не перестал. Подойдя вплотную, он бесцеремонно оглядел меня с ног до головы. Я ответил тем же. Передо мной стоял нагловатый юноша с образованием в четыре класса, выбритой почти под ноль головой и нелепой рыжей челкой. Левую бровь рассекал тонкий шрам – вполне возможно, сделанный нарочно ради брутальности на простецком веснушчатом лице. С той же целью он не брился дней десять. Одет юнец был в черную майку с принтом безвестной группы, куртку цвета хаки и потертые джинсы, подпоясанные ремнем с массивной бляхой. На ногах красовались пыльные, когда-то белые кроссовки.

Никакой оригинальности.

– А в сумках что? – спросил он, пнув одну из них носком.

– Эй! – Его выходка не на шутку меня разозлила. Не будь в моих руках кота, я бы схватил его за грудки и мигом вытряс всю напускную храбрость.

– Да ладно, я же несильно.

– Без разницы. Я не давал тебе права трогать мои вещи!

– А кто тебя спрашивать будет? – громко бросил он и обернулся к своим. Те, как по команде, весело загоготали.

– Как тебя зовут? – решил я перехватить инициативу.

– Зачем интересуешься, дядя?

От этого «дядя» скулы сводило не меньше, чем от его тупой ухмылки. Подмывало придумать ему ответное прозвище вроде «племяша», но я сдержался, чтобы не опускаться до его уровня.

– Зачем? Затем, что ты разговариваешь со старшим, – я повысил голос, чтобы меня слышала вся компания. – Мне нужно знать, с кем я имею дело и как к тебе обращаться.

Помешкав, юноша выдавил:

– Ну, Петя. И чё?

Гогочущий смех его соплеменников ясно дал понять: произнесенное имя было фальшивым.

– Послушай меня, «Петя». Когда ты в последний раз обследовался у врача?

– Чего?

– Как часто ты скрипишь зубами по ночам и просыпаешься с чувством разбитости?

– Чего?!

– Тебя беспокоят бурление в животе, неустойчивый стул, анальный зуд?

– Ты что несешь, дядя? – Парень окончательно опешил от моих расспросов, особенно на столь деликатную тему. Он инстинктивно обернулся, ловя на себе неловкие взгляды своих подопечных.

– Замечал ли ты увеличение лимфатических узлов под мышками или за ушными раковинами?

– Нет у меня ничего такого! – огрызнулся он.

– Я врач, так что можешь мне довериться. Судя по твоему худосочному сложению, бледности кожи и шелушению на ладонях, я с уверенностью могу заявить: ты страдаешь гельминтозом. В простонародье – глистами.

Подростки за спиной своего стремительно теряющего авторитет лидера принялись смущенно отводить глаза, а кое-кто с трудом подавлял смешки.

– Нет у меня никаких глистов, понял ты… – Петя не договорил: в голосе прорезались плаксивые нотки. Разрыдаться сейчас на глазах у унизившего его «дядьки» и, что хуже, перед боготворившими его юнцами, означало окончательно похоронить свою репутацию.

Потоптавшись на месте и не найдя слов для ответного удара, он выдавил едва слышно:

– Мы еще встретимся.

С этими словами он поспешил прочь с перрона. Мальчишки запоздало и неуверенно побрели следом, обходя меня по широкой дуге – видимо, опасались, что я начну ставить диагнозы каждому из них. Когда они скрылись, Тимофей наконец ослабил хватку. Только сейчас я почувствовал, что его когти добрались до кожи, оставив на плече саднящие царапины.

– Все хорошо, Тимошка. Пойдем, я отведу тебя домой.

Вот так, из-за старого одноглазого кота и хулигана, возможно страдающего от паразитов, я вернулся в Старые Вязы, чтобы остаться здесь на следующие три года.

2.

Главврач встретил мое возвращение с распростертыми объятиями, а вот Магдалина Алексеевна – с явным неодобрением. Ей до смерти хотелось заставить меня повторно отстоять очередь, но я уверенно проследовал к кабинету Селина, не обращая внимания на возмущенные возгласы за спиной. Несмотря на то что у шефа был пациент, Сергей Степанович любезно попросил того подождать в коридоре, едва я сообщил о своем решении.

«Уйти вы всегда успеете, – сказал мне Федор Дмитриевич Пахомов, когда я вернул ему беглеца-кота. – Вы ничего не потеряете, кроме времени. А вы слишком молоды, чтобы сокрушаться по этому поводу».

Селин вызвал Магдалину Алексеевну и распорядился подать нам чаю. Я не стал отказываться: с самого утра во рту не было и маковой росинки, а горячий сладкий напиток вполне мог на время унять голод. В ожидании напитка главврач поинтересовался, что заставило меня передумать. Я не стал вдаваться в подробности, упоминать кота или стычку на перроне, лишь коротко бросил, что по дороге на вокзал еще раз взвесил все за и против.

– Рад это слышать. Поверьте, вы не пожалеете. К нашему поселку легко привыкнуть, но сложно его покинуть. Даже вы, пробыв у нас всего ничего, не смогли уехать. – Главврач рассмеялся, я же ответил лишь сдержанной улыбкой.

Вскоре «Мада» внесла поднос. На нем сиротливо дребезжала единственная чашка и сахарница. Демонстративно выставив приборы перед начальником, она замерла.

– А где же чай для нашего гостя? – осведомился Селин.

– А р-разве он не отк-казался? – с вызовом глядя на меня, спросила старушка.

Главврач вопросительно уставился на меня, будто готов был принять слова подчиненной на веру.

– Нет, с моей стороны отказа не было. – Я решил не отступать. В тот момент горячий чай был для меня куда важнее тактичности по отношению к чужим причудам. – Напротив, я просил к чаю чего-нибудь сладкого. Пряников или конфет.

Селин перевел взгляд на регистраторшу. Та хотела было возмущенно возразить, но лишь запнулась, нервно пожевав впалые губы.

– П-пойду п-поищу в к-кульке со с-сладостями, что к-купила для вн-нуков, – хмуро проворчала она и медленно покинула кабинет.

– Старушка Мада… – вздохнул Селин. – Совсем с памятью у неё беда стала. Кстати, Алексей, как вы относитесь к музеям анатомических редкостей и аномалий?

«Если он предложит посмотреть свою коллекцию уродств – не вздумайте отказываться, – предупредил меня Пахомов. – Во-первых, он собирает экспонаты десять лет. Во-вторых, отказа он попросту не примет».

– Я не раз бывал в Кунсткамере и остался под впечатлением. Так что мой ответ: положительно.

– Прекрасно! – Главврач вскочил и поманил меня за собой. – В таком случае я обязан показать вам старовязовский музей. Он находится буквально за этой дверью. – Он указал на створку справа от стола, на которой висела табличка с лаконичным, но броским словом: «МУЗЕЙ».

– С удовольствием, но я бы предпочел сначала выпить чаю, а уж после созерцать двухголовых младенцев.

– Полностью разделяю ваше мнение! – заверил меня Селин, едва не хлопнув себя по лбу. – Совсем о нем забыл.

Я покосился на его чашку, с жадностью ловя аромат бергамота, который вместе с паром поднимался вверх, дразня обоняние. Главврач вернулся в кресло и скрестил руки на груди.

– Что касается двухголовых младенцев… К сожалению, в моей – вернее, в нашей – коллекции такого экспоната пока нет. Хотя, признаться, я был бы не прочь его заполучить.

Вернулась «Мада» с тем же подносом, но уже с другой порцией чая. Она водрузила чашку передо мной, громко стукнув донышком о столешницу. Рядом упали две конфеты весьма сомнительной свежести.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я, получив в ответ лишь презрительный взгляд сквозь толстые линзы.

С напитком я расправился быстро. Главврач залпом осушил свою чашку, стараясь не отставать. Прежде чем отпереть заветную дверь и впустить меня в «святыню», он протянул мне бахилы, натянув вторую пару поверх собственных ботинок.

Музей располагался в бывшем конференц-зале, которым по прямому назначению не пользовались, судя по всему, всё те же десять лет, а то и больше. Образцы, представленные здесь, теснились на специальных полках, в стеклянных шкафах и даже на Т-образном столе. Большая часть коллекции хранилась в банках с формалином, меньшая – в засушенном виде. Чего здесь только не было: человеческие мозги (одни на вид здоровые, другие – пористые, точно губка), почки, легкие – от правильной формы до деформированных метастазами, – иссеченные ладони и стопы. В одном из сосудов я даже разглядел целую кисть, на пальцах которой синела блеклая татуировка с именем «Коля».

Я медленно шел мимо стеллажей под восторженный аккомпанемент Селина. Он вдохновенно расписывал историю появления каждого трофея. Как выяснилось, львиную долю образцов он выпросил или выкупил у других медицинских учреждений, для которых те не представляли ценности. Остальное принадлежало местным жителям: органы были проданы музею родственниками усопших за символическую плату в виде «пузыря».

Для музея аномалий здесь было слишком мало истинных девиаций. Однако это замечание я оставил при себе, не желая задевать чувства хозяина. Спустя десять минут экскурсия начала меня утомлять, в то время как Селин, напротив, окончательно вошел в образ персонального гида. Особый блеск в его глазах вспыхнул, когда мы остановились перед самым невзрачным экспонатом – скрюченным пальцем, который лежал на дне банки и своей белизной напоминал личинку майского жука.

– Как вы думаете, кому принадлежал сей палец? – с азартом продавца лотерейных билетов осведомился главврач.

– Понятия не имею.

– Ну, хотя бы попытайтесь угадать!

– Даже не рискну предполагать.

– Ладно, не стану томить ваше любопытство. Это палец нашего действующего патологоанатома – Александра Викторовича Безбородова.

Признание меня огорошило, но совсем не по той причине, на которую рассчитывал мой собеседник.

– То есть как – действующего? А я тогда кто?

– Вы? Вы наш новый специалист. Александр Викторович уже немолод, ему давно пора на покой. Мы бы проводили его на пенсию со всеми почестями еще лет пять назад, да вот замены не находилось… до сегодняшнего дня.

Как мне вскоре стало известно, возраст был далеко не единственной причиной, по которой Селин мечтал расстаться с Безбородовым. Но всё тайное со временем неизбежно становится явным.

– Вы упоминали наставника, который введет меня в курс дела. Речь шла о нем? – уточнил я, не сводя глаз с заспиртованной фаланги.

– Да, Александр Викторович – блестящий профессионал и кладезь неиссякаемых знаний. Хотя, как и вы, он дипломирован по иной специальности – радиационной иммунологии. Именно поэтому он в числе первых отправился в Чернобыль в восемьдесят шестом. Уже в российское время за те события получил орден Мужества и медаль «За спасение погибавших». Безбородов – личность неординарная.

– Даже не сомневаюсь, – отозвался я, с трудом отводя взгляд от ампутированной конечности. – Мне не терпится с ним познакомиться.

– Тогда не будем медлить.

Мы спустились в подвал на лифте. Как только створки разошлись, мы оказались на небольшой квадратной площадке, упирающейся в широкую дверь. К ней была привинчена табличка: «Патологоанатомическое отделение». Чуть выше, для менее осведомленных посетителей, висела другая, попроще – «МОРГ». Эти четыре буквы то вспыхивали, то гасли из-за неисправной лампы размером с литровую банку. Электричество гудело в ней, как разозленное насекомое, попавшее в ловушку плафона.

Селин решительным толчком распахнул двери. Дальше наш путь пролегал по узкому холодному коридору вдоль бесконечной вереницы труб, с которых то и дело капала вода. Здесь нас встретили еще несколько дверей, большинство из которых были без опознавательных знаков. Лишь две могли похвастаться табличками. Одна вела в прозекторскую, вторая – в кабинет заведующего отделением.

Я внутренне приготовился к встрече с человеком, чье прошлое меня так заинтриговало. В мыслях я уже рисовал образ Александра Викторовича Безбородова: великий ученый, фанатично преданный делу. У него непременно должны быть залысины до самого затылка, аккуратная седая бородка, очки в массивной оправе и холодный, пронизывающий взгляд. Этакий доктор Айболит… вернее – Уженеболит.

Селин постучал и, не дождавшись ответа, заглянул в кабинет. Тот был пуст. Ни слова не говоря, главврач развернулся и направился в прозекторскую.

– Александр Викторович, вы здесь?! – крикнул он, оглядывая зал. Помещение казалось необитаемым, если не считать металлических столов и каталок, на одной из которых лежало тело, прикрытое простыней. Тишина. – Безбородов, где вы?

И снова ни звука.

Запах здесь стоял, прямо скажем, специфический: смесь дезинфекции, едких реактивов и чего-то болотистого – будто совсем недавно здесь вскрывали труп в глубокой стадии разложения. К такому, пожалуй, невозможно привыкнуть. А если возможно – то это еще хуже. Вдруг этот аромат въестся в одежду, и я, свыкнувшись, перестану его замечать? Зато прохожие будут оборачиваться мне вслед. Что если дочь не захочет обнимать меня при встрече? Что если я останусь вечным одиночкой просто потому, что ни одна женщина не рискнет пойти со мной на свидание?

От таких мыслей следовало избавляться немедленно, иначе я рисковал сорваться с места и броситься прочь по коридору под удивленные возгласы Селина.

Мы замерли в центре зала. Главврач высматривал подчиненного, а я – призраков и оживших мертвецов. Если мне повезло и я не разглядел ничего сверхъестественного, то Селину повезло меньше: патологоанатома нигде не было.

– Может, он вышел подышать и скоро вернется? – предположил я.

– Безбородов – затворник. Он покидает подвал только в двух случаях: когда уходит поздно вечером домой и… – Главврач запнулся. Было что-то еще, о чем ему явно не хотелось говорить.

Покрутив головой, Селин остановил взгляд на маленькой дверце вспомогательного помещения. Недолго думая, он рванул её на себя. Полумрак каморки прорезал мощный свет прозекторской. В тесном пространстве между швабрами и чистящими средствами сидел пожилой человек. Он спал, прислонившись щекой к стене, а между его ног примостились пустая бутылка водки и граненый стакан с влажным дном.

– Он пьян? – спросил я. Увиденное меня покоробило, хотя в глубине души я ожидал чего-то подобного. Виной всему – киношные штампы, где представители этой профессии всегда предстают циничными пропойцами.

Главврач поднял стакан, резко вдохнул и с брезгливостью поставил обратно.

– Определенно, – констатировал Селин и виновато взглянул на меня. – Я был с вами честен не до конца. Главная причина, по которой мы ищем замену Безбородову – не его возраст. Вернее, не только возраст, но и эта пагубная привычка.

– И часто он… употребляет на рабочем месте?

– Подозреваю, что чаще, чем мне удавалось поймать его с поличным, – нехотя признался Селин. Он схватил пьяного за плечи и принялся трясти что есть силы. – Эй! Очнитесь! Ну же, черт бы вас побрал, вставайте!

Безбородов что-то нечленораздельно пробурчал и снова затих.

Мое желание познакомиться с наставником поближе мгновенно испарилось, уступив место утроенной жажде немедленно покинуть Старые Вязы. Но давать заднюю было поздно.

– И чему он сможет меня научить? Как пить не закусывая?

– Не стоит делать поспешных выводов, Родионов. Александр Викторович – прекрасный специалист, и я уверен, что он оправдает ваши ожидания на все сто… как только протрезвеет. Полагаю, ваше присутствие как раз повлияет на него благотворно.

В кармане главврача затрезвонил мобильный. Звонили из регистратуры: какому-то пожилому посетителю стало плохо, требовалось срочное вмешательство. Селин поспешил ретироваться, пообещав вернуться при первой возможности. Я же остался в прозекторской один и решил осмотреться, чтобы понять, что меня ждет впереди.

Хотел я того или нет, но ноги сами привели меня к каталке. Судя по очертаниям фигуры под простыней и массивным стопам, здесь лежал мужчина почтенного возраста весом под центнер. На большом пальце белесой ноги болталась бирка. С осторожностью, словно боясь разбудить «спящего», я подошел ближе.

– Анатолий Васильевич Тарасенко, 08.09.1950 года рождения, – прочел я шепотом. – Причина смерти: а) бронхопневмония, б) генерализованные метастазы, в) рак нижней доли легкого.

– Примите мои соболезнования…

Я едва сдержал крик и резко развернулся. Позади стоял Безбородов. Его шатало из стороны в сторону, как бывалого моряка в шторм.

– Курение и работа с токсинами доконали вашего родственничка. – Он прошуршал по карманам мятого халата, извлек пластинку жевательной резинки и отправил ее в рот прямо в фольге. – Я его не слишком хорошо знал, но слышал много доброго. Жаль его. Искренне жаль. Если хотите, я помогу с оформлением бумаг… за небольшое вознаграждение.

Язык у него заплетался, веки жили своей жизнью, то открываясь, то закрываясь невпопад. Чтобы сохранить вертикальное положение, патологоанатому пришлось опереться бедром о металлический стол. Он ни капли не походил на того врача, которого я себе воображал. Вместо залысин – густая шевелюра, которой позавидовала бы модель из рекламы шампуня. Вместо аккуратной бородки – колючая недельная щетина. Да и на зрение он, вопреки моим ожиданиям, явно не жаловался.

– Не нужно. Он мне не родственник.

– В таком случае я вынужден просить вас покинуть секционный зал. Посторонним вход воспрещен.

– Я сотрудник этого учреждения. Более того, ваш коллега. Меня зовут Алексей Дмитриевич Родионов. Рад знакомству, – слукавил я, протягивая руку.

Безбородов вяло пожал ее своей четырехпалой ладонью и тут же отдернул, будто я причинил ему физическую боль.

– Это какая-то ошибка, – пробормотал он. – Я работаю один. Всегда работал один. Мне не нужен помощник.

– Об этом вам стоит переговорить с Сергеем Степановичем. Он и должен был нас представить, но ему пришлось отлучиться.

– Бред какой-то. Видишь это?! – Он сунул мне под нос кулак. Если бы не отсутствие пальца, жест мог бы показаться оскорбительным. – Я ему отдал дистальную, промежуточную и проксимальную фалангу среднего пальца, чтобы он мне никого не подсовывал! Не то чтобы я специально его отрезал ради этого… Так вышло. Короче! – Он махнул на меня рукой и развернулся к своей каморке. – Кому я это объясняю? Не нужен мне напарник. Это всё, что я хотел тебе сказать, Лёшка.

– Это не вам решать! – я невольно повысил голос. – Тем более что я не просто коллега, а ваш преемник.

Безбородов замер, а затем медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой среды, обернулся.

– Преемник? Хм… А вот сейчас обидно было. – Плечи старика поникли. Дрожащая рука извлекла изо рта липкий комок жвачки вперемешку с фольгой и спрятала его в карман мятого халата. – И тебе не стыдно?

– Простите?

– Ты заявляешься сюда – в место, которое тридцать лет служит мне домом, – и говоришь, что пришел меня выселить. Тебе не стыдно?

– Александр Викторович, я понимаю, что у вас есть повод злиться. Но, поверьте, у меня и в мыслях не было указывать вам на дверь. Я вообще не хотел соглашаться на эту должность.

– Но ведь согласился…

– Да. Но я был готов отказаться и даже навсегда уехать из поселка.

– Тогда уходи.

– Я… не могу. – Мне становилось всё сложнее подбирать аргументы. Старик довлел надо мной, точно изваяние, застывшее в немом укоре, хотя он был примерно моего роста и стоял в десяти шагах. – Я уже дал согласие. Мне нужна эта работа.

– Хм. Всем нужна работа, чтобы набивать карманы. Но не для каждого это призвание. Для меня – да. А для тебя?

– Те, кто идет в медицину, становятся врачами именно по призванию, иначе мой путь завершился бы еще на первом курсе, – этот ответ казался мне единственно верным.

– В морге поздно лечить пациентов. Здесь ставят окончательный диагноз. – Мутные глаза смотрели на меня с нескрываемым презрением. Этот взгляд одновременно и нервировал, и вызывал жгучее чувство стыда.

В тот момент я отчетливо осознал: двоим нам здесь не поместиться. Безбородов не научит меня ничему новому. Даже если его заставят обучать меня до истечения контракта, он превратит мою жизнь в профессиональный ад.

– Но правильный окончательный диагноз поможет в будущем назначить верную терапию живым, – подытожил я.

– То-то и оно. Вот только не каждый терапевт способен стать хирургом. Я хоть и пьян, но глаз у меня наметан. Ты из другого теста, парень. Тебе лучше с живыми. Оставь мертвых тем, кто умеет слушать их тайны, не боясь испачкать руки.

Тут мне нечего было возразить. Я ведь и вправду ехал сюда лечить, а не вскрывать. Но место терапевта было занято, и тот, кто его занимал, как раз возник в дверном проеме.

– Безбородов, рад, что вы очнулись, – Сергей Селин окинул подчиненного непроницаемым взглядом, явно оставив выводы при себе. Затем он переключил внимание на меня, демонстрируя куда больший интерес. – Итак, Родионов, с сегодняшнего дня это ваше рабочее место. А вы, Александр Викторович, – он даже не повернул головы в сторону старика, – немедленно отправляйтесь домой. Душ, сон, чистая одежда. Завтра с новыми силами начнете обучать коллегу всем хитростям ремесла.

– Степаныч, сердце в бляшках! – вскричал пьяный медик. – Ты что удумал, избавиться от меня после стольких лет дружбы?! Да ты мне по гроб жизни обязан! Должен на коленях молить, чтобы я остался! Я палец пожертвовал для твоего чертова музея! Чего тебе еще? Руку отрезать?!

– Александр Викторович, прекратите этот балаган! – Лицо Селина налилось пунцовым цветом. – Я требую, чтобы вы ушли. Завтра я не желаю видеть вас в таком состоянии, иначе уволю по статье!

– Да? И кто тогда будет учить твоего «белоручку» кромсать трупы? Сам-то ты при виде крови в обморок валишься.

– Вон отсюда! – Селин отступил на шаг, указывая на выход.

Безбородов хмыкнул, театрально склонил голову и зашагал к дверям. Проходя мимо каталки, он походя отвесил «пять» по стопе покойника, лежавшего под простыней.

– Простите за то, что вам пришлось при всем этом присутствовать, – с неловкостью произнес главврач, когда за Безбородовым закрылась дверь. – Когда он трезв, это совершенно другой человек.

– Надеюсь, завтра утром я познакомлюсь именно с тем, другим человеком.

– Значит, вы не передумали и готовы остаться с нами?

Я смиренно развел руки. Шанс покинуть эти края у меня был, и я им не воспользовался. А бесконечно менять решения – не в моем стиле.

– Слава богу! В таком случае позвольте показать вам остальные кабинеты, где предстоит проводить большую часть рабочего времени.

Поселили меня в здании с «родимым пятном» на боку – так я прозвал огромный участок обвалившейся штукатурки. Здесь я стал соседом Федора Пахомова и его кота Тимофея. Это было типичное общежитие советских времен: с узкими лестничными пролетами, наслоениями масляной краски на перилах и стенами, щедро украшенными незамысловатыми рисунками и словами.

В коридорах стоял густой запах вареной капусты, перемежающийся со звонкими криками детворы. Навстречу мне вылетели трое мальчишек лет семи-восьми. Тот, что бежал первым, едва не врезался в меня – к счастью, юное тело вовремя «нажало на тормоза» и замерло в паре сантиметров от моих сумок.

– Ой! – воскликнул пацан, задрав голову. – Здрасьте!

Не дожидаясь ответа, он припустил дальше. Его преследователи промчались мимо, на ходу выкрикнув то же приветствие.

– И вам здоровья, – произнес я, провожая взглядом их фигурки, окруженные пыльным ореолом света. Окно в конце коридора было грязным, но огромным, из-за чего всё пространство заливало яркими лучами солнца.

Остальные жильцы оказались менее радушными. Кто-то кивал лишь в ответ на мое приветствие, кто-то просто провожал хмурым взглядом, прижимая к себе тазы с мокрым бельем. Федор Пахомов мне не встретился. Я не знал ни номера его квартиры, ни даже этажа, а потому решил собрать информацию у местных.

– Добрый день, – обратился я к двум девчонкам, которым до совершеннолетия оставалось года два-три.

Они были увлечены беседой. Из обрывков я понял, что они подружки и родители одной из них категорически против ее похода на вечернюю дискотеку.

– Не подскажете, где мне найти квартиру Каринэ Еприкян?

Именно так звали покойную владелицу жилья, в которое меня определили. Она преставилась пару лет назад, родных не оставила, и недвижимость отошла муниципалитету.

– Не повезло тебе, дядя, – сказала та, которую держали в ежовых рукавицах. Синий лак на её ногтях почти сошел, крашеные волосы посеклись на концах, а корни выдавали натуральный цвет. Тонкую бледную шею опоясывал черный бархатный ремешок – чокер. В её глазах читалось легкое презрение. – Ведьма померла два года назад.

И снова «дядя». В тридцать с небольшим хочется верить, что ты еще котируешься у молодежи, но девушкам со стороны виднее. Против времени не попрешь.

– А вы с ней родственники? – спросила вторая, любительница рваных джинсов и сапог с высоким голенищем. Подол её майки был завязан узлом, обнажая впалый живот и пупок с дешевой сережкой. – Или приворот заказать хотели?

Они переглянулись и звонко, по-девичьи рассмеялись – на удивление беззлобно. Я невольно улыбнулся в ответ.

– Нет, я ваш новый сосед. Надеюсь, у вас тут весело.

– А-а… – протянула крашеная с таким видом, будто хотела добавить: «Хоть и взрослый, а дурак». – Дальше по коридору, вторая дверь справа.

– На ней еще краской слово из трех букв написано, – хихикнула «ковбойша». – Мальчишки все стены изгадили, теперь на двери заброшек перешли.

– А почему вы называли её ведьмой? – спросил я у блондинки.

– Пф! – Она вскинула брови, выражая крайнее недоумение моей недогадливостью. – Потому что она и была ведьмой. Гадания, заговоры, привороты всякие…

– Она моей мамке помогла папку приворожить, – добавила вторая без тени иронии.

Я поблагодарил их и потащил сумки в указанном направлении. Девчонки тут же вернулись к обсуждению своих дискотечных проблем.

Дверь была голубого цвета, а буквы – кривые, разного размера и насыщенности – белого, поэтому надпись не слишком бросалась в глаза. Тем не менее я решил: как только обустроюсь, сразу же отправлюсь в местный магазин, куплю краску и закрашу это народное творчество.

Ключ в замке долго не хотел проворачиваться, но прежде чем я успел выругаться, заржавевший механизм с лязгом пришел в движение, и дверь с легким скрипом отворилась.

Комната оказалась маленькой, но солнечной. Деревянный пол, сползающие со стен обои в цветочек, одинокая лампочка без люстры под потолком. Кровать с панцирной сеткой справа, шкаф с покосившейся дверцей – слева. На подоконнике – безнадежно лысый кактус, в углах – пыль, паутина и мышиный помет. Я поставил сумки на кровать и выдохнул с тревожным облегчением.

До закрытия торговых точек оставалось пара часов, поэтому, бросив вещи, я поспешил за покупками. Необходимо было раздобыть еды, посуды и прочего по мелочи. Адрес магазина подсказала другая соседка – женщина лет пятидесяти, по форме напоминающая «Квадрат» Малевича, только красный (из-за цвета халата и тапок). Денег у меня хватало на месяц нормальной жизни в городе; здесь же этой суммы, скорее всего, хватило бы на полгода. Я забрал всю наличку с собой, рассовав по карманам: хлипкость дверного замка и неопределенность соседства требовали перестраховки.

Магазин, как и большинство строений в Старых Вязах, был памятником эпохи Союза. Внутри меня встретило просторное помещение, разделенное на отделы: продовольствие, бытовая техника, химия и комиссионка. Несмотря на многопрофильность, продавец был один. Впрочем, покупателей было не больше.

Из-за скудности ассортимента я остро почувствовал себя человеком, провалившимся в прошлое, во времена тотального дефицита. С потолка свисала липкая лента для мух, откуда-то справа доносилось радио с песнями восьмидесятых, на прилавке высились синие весы, а за ними – монументальная женщина в белом чепце и фартуке. Взгляд её был привычно подозрительным.

– Добрый день. Уютно у вас тут.

– Что-то зачастили городские проверки, – буркнула продавщица, воинственно упирая кулаки в массивные бока. – У вас там что, проверять больше некого?

– Я не из налоговой.

– Оно и видно. Весь такой любезный, холеный. Знаем мы вас – меняетесь чуть не каждый год. Украл, прогнали с работы, наняли такого же до следующего залета.

– Я гляжу, у вас в поселке все не слишком приветливы, – констатировал я досадный факт. Пожалуй, Пахомов оставался единственным исключением. – Даже не знаю, смогу ли я влиться в столь консервативное общество.

– Мы не только консервами торгуем, у нас и свежие продукты бывают, – возмутилась она, явно пропустив смысл слова мимо ушей. – И куда ты вливаться-то собрался? В наш поселок по доброй воле лет тридцать никто не переезжал.

– Я ваш новый патологоанатом, – признался я, изучая полки в надежде найти хоть что-то из списка.

– Батюшки! А с Бородой-то что? С Безбородовым, то есть. Только не говори, что помер или, того хуже, выгнали за пьянство! – Она нагнулась и извлекла из-под прилавка толстый гроссбух. Судя по виду, он был исписан почти до корки. – Он много чего в долг брал. У меня всё записано. Кто ж мне теперь деньги вернет?

– Не волнуйтесь, он жив и пока при должности. А по поводу долгов – это вам с ним обсуждать, не со мной.

Тревога на её лице сменилась любопытством и чем-то похожим на доброжелательность.

– Ой, как жаль, что Александр Викторович на пенсию собрался. Золотой человек. Люди у нас часто помирают – возраст, алкоголь… Он всегда помогал бумаги справить, никому не отказывал. Мы на него буквально молимся.

«Ага, а молитвы заносите в долговую книгу», – добавил я про себя.

Диалог я поддерживать не стал, опасаясь, что это втянет меня в ненужные обязательства, и перешел к делу. Через десять минут я вышел из магазина с двумя увесистыми кульками. Среди покупок значились: тарелка, ложка, вилка, нож, кружка, хлеб, консервы, палка сухой колбасы, немного овощей, фрукты, минералка и булочка с повидлом на завтрак.

Вернувшись в квартиру и наспех съев пару бутербродов, я принялся за уборку. Тряпки прихватил из дома, а метлу одолжил – признаюсь, без спроса – у ближайших соседей, рассчитывая вернуть веник до того, как хозяева спохватятся. Забегая вперед: маневр удался. Пыль, паутина и мышиные «подарки» мигом покинули привычные места и отправились в мусорное ведро. Я настежь распахнул окно, чтобы выветрить тяжелый застойный запах и впустить в комнату прохладный осенний воздух.

Я прошелся влажной тряпкой по всей комнате, и вскоре очередь дошла до старого шкафа. Внутри меня ждал приятный сюрприз от бывшей владелицы: матрас, подушка, простыня, одеяло и шерстяной платок – колючий, но удивительно теплый. На одной из полок я обнаружил лежащую лицом вниз фотографию в рамке. Протер пыль и стал рассматривать.

Это был черно-белый снимок пары в свадебных нарядах. Жених – смуглый, с мужественными чертами, длинным узким носом и высокими скулами. Прямой взгляд выдавал в нем человека военного, голову венчала папаха. Невеста – невысокая, с тяжелой черной косой и соболиными бровями. Лицо круглое, а глаза суровые, с «чертовщинкой». На ней был национальный головной убор и шаль. Выкидывать чужую память я не стал: на стене как раз нашелся гвоздик, где рамка, судя по всему, висела раньше.

Мысленно поблагодарив Каринэ Еприкян за постельные принадлежности, я быстро застелил кровать.

Через час комната была приведена в порядок, и я принялся разбирать сумки. Всему нашлось место. За окном стемнело, я включил свет – желтый, неяркий, но уютный. Голоса и смех неугомонных мальчишек в коридоре заставили вспомнить о дочери. Присев на край кровати, я достал телефон и принялся листать галерею. Здесь, в тысячах километров от нее, в чужом холодном месте, сердце защемило от грусти. Картинка перед глазами расплылась, но волю слезам я не дал. Шмыгнув носом, спрятал телефон и решил выйти на прогулку перед сном.

Город спал. Улицы были пустыми, из приоткрытых окон доносились лишь обрывки семейных перепалок да бубнеж телевизоров. Скудного освещения хватило, чтобы я изучил вывески: сельсовет, школа, столовая, библиотека и местная баня. Вечерний променад оказался познавательным.

Вернувшись, я прихватил полотенце, щетку и направился в общую ванную. По традиции пришлось отстоять очередь под пристальными взглядами соседей. К счастью, заговорить со мной никто не решился. В постель я лег чистым, бритым и чуточку более спокойным. Сон пришел быстро.

Снилось, будто я в СИЗО, и пятилетняя дочка пришла меня навестить. Не успел я вымолвить и слова, как к решетке подошла бывшая жена, принялась колотить дубинкой по прутьям и кричать: «Прием окончен!».

Я открыл глаза, чувствуя себя разбитым. Сон мгновенно выветрился, когда стук из сновидения вторгся в реальность. Стучали снизу – настойчиво, ритмично, будто сосед бил шваброй в потолок. Я пролежал около минуты, надеясь, что это прекратится, но звуки не смолкали. Злой и невыспавшийся, я сел на кровати и несколько раз с силой топнул по полу. Стук стих, но сон пропал окончательно.

Захотелось пить – зря я не принес воды с кухни. Делать нечего: натянув штаны и свитер, я вышел в темный пустой коридор. Было два часа ночи. На общей кухне, к моему изумлению, кто-то был.

– Извините…

– О, Алексей Дмитриевич! Рад вас видеть. А я как раз жду, когда чайник закипит.

– Федор Дмитриевич? – Я подошел ближе. Пожилой человек сидел на табурете у самой плиты, его силуэт подсвечивало синее пламя под жестяным чайником. В толстом свитере с высоким воротом он походил на полярника или старого барда. На его коленях дремал Тимофей. В темноте блеснул единственный глаз кота – узнав меня, он сощурился до полумесяца. – Вас тоже разбудили шумные соседи?

– Нет, – усмехнулся Пахомов, почесывая кота за ухом. – Мои соседи тихие, как камни на дне океана. Просто люблю ночные чаепития. Привычка. Берите заварку из жестяной банки. Конечно, вкус уже не тот, что в старые времена, но этот – более-менее приличный.

Я с радостью принял приглашение. Глаза уже привыкли к темноте, и отблесков пламени хватило, чтобы без труда отыскать на столе жестяную баночку. Насыпав две ложки заварки в стакан, я присел на свободный табурет.

– Значит, с сегодняшнего дня мы соседи.

– Да, – кивнул я, вслушиваясь в довольное урчание кота. – Уже прикупил кое-что из необходимого в местном магазине. Обживаюсь понемногу.

– И в какой же квартире вы остановились, позвольте полюбопытствовать?

– В той, где раньше жила Каринэ Еприкян.

– А-а… – протянул Пахомов. – Неплохая была женщина, пусть и занималась делом не совсем богоугодным.

– Она и вправду была ведьмой?

– Гадала на картах и кофейной гуще, лечила травами и заговорами, наводила и снимала порчу, пила самогон собственного изготовления и курила трубку. Что, если не это, делает женщину ведьмой? Надеюсь, не её озорной дух вас разбудил?

– Нет, – усмехнулся я. – Во-первых, ни в ведьм, ни в духов я не верю. А во-вторых, меня поднял на ноги сосед снизу.

– Хм, – старик задумался, и морщины на его плохо освещенном лице прорезались глубже. Тимофей заерзал на его коленях, потоптался и вновь свернулся калачиком, вперив в меня свой единственный глаз, прежде чем окончательно его закрыть. – А что, если я скажу, что под вами никто не живет?

– Я отвечу, что вы ошибаетесь. Стук доносился явно с нижнего этажа.

– В таком случае, друг мой… Вы ведь не против, если я буду вас так называть?

– Почту за честь.

– В таком случае, у меня есть только два предположения. Либо под половицей завелись крысы и каким-то образом шумят, либо это барабашка. В квартире прямо под вами дверь давно заколочена. Там жили отец с сыном, оба крепко пили и нигде не работали. Вот они на самом деле были шумными соседями.

– Вы ведете к тому, что они оба скончались от пьянства? – решил я угадать финал.

– Нет, – покачал головой Пахомов. – Хотя водка в их истории сыграла главную роль. Сын зарубил отца топором в пьяном угаре. Старик умер на месте, а парня отправили за решетку на четырнадцать лет. Сидеть ему осталось еще около четырех, если не выйдет по амнистии. А до тех пор квартира пустует.

– Чувствую себя мальчишкой, который слушает страшилки у костра в пионерлагере, – произнес я, пытаясь унять невольную дрожь в плечах.

– Ха! С вашей новой работой таких историй наберется на целую книгу. Кстати, как прошел ваш день?

Чайник отозвался унылым свистом. Федор Дмитриевич молча передал мне кота, и я так же безмолвно принял его на колени. Тимофей жалобно мяукнул, но вскоре принялся устраиваться поудобнее на новом месте.

– Как прошло знакомство с Александром Викторовичем?

– Не так, как я себе представлял, – признался я, наблюдая, как Пахомов наполняет стаканы. Густой аромат заварки мгновенно заполнил кухню. – Он был пьян и груб. К тому же предложил мне оформить бумаги на покойного за вознаграждение – решил, что я его родственник.

– Да, Безбородов не меняется, – вздохнул мой собеседник, медленно размешивая сахар. – Пьяница и грубиян. Но я застал времена, когда он был совсем иным.

– Почему же вы не предупредили меня, каков он сейчас? Глядишь, не пришлось бы разочаровываться.

– Никогда не любил тех, кто пересказывает финал еще не прочитанной книги, – усмехнулся Пахомов. – А может, просто не хотел, чтобы вы снова намылились на вокзал, не составив о Безбородове собственного мнения.

Мне пришлось согласиться с его опасениями. Если бы Пахомов выложил всю правду о старом патологоанатоме в тот момент, когда я вернулся с Тимофеем на плече, я бы точно направился обратно на вокзал, а не в больницу.

– Знаете, я даже рад, что меня разбудили мыши… или барабашка, – признался я, отхлебнув горячего чая. – Чувствую себя ребенком, который не хочет утром идти в детский сад. Ночь стала чуточку длиннее, а значит, наша с Безбородовым вторая встреча случится чуть позже.

– Поверьте, Алексей Дмитриевич, «Борода», как многие его называют, – прекрасный специалист и человек неплохой. Его просто нужно узнать получше. Он многому вас научит.

– Если только будет трезвым, – пробормотал я, поглаживая Тимофея.

– Будет, – заверил меня Пахомов. – Вот увидите. Сейчас он видит в вас соперника, а потому захочет доказать главврачу, что его рано списывать со счетов. Как минимум первые две-три недели он будет как «стеклышко». В эти моменты он – кладезь знаний… если только вы сумеете проявить характер.

– Другими словами, мне стоит ждать от него козней и подстав?

– Скорее, испытаний. Он захочет увидеть вас в деле. И вот тогда вы сможете показать себя с лучшей стороны. Если удастся – работа будет в радость, а не в каторгу.

– И каких же сюрпризов мне ждать? – спросил я, не заметив, как осушил стакан.

– Это ведомо только Безбородову. Но я вас предупредил, а предупрежден – значит вооружен. Этого может оказаться достаточно, чтобы не ударить в грязь лицом.

– Судя по вашим словам, вы очень хорошо его знаете.

– Я бы не стал преувеличивать, но да – мы старые приятели. Мы ведь еще в Чернобыле познакомились. Я прибыл с группой ликвидаторов, когда он, в качестве врача, уже три дня помогал пострадавшим. В те дни он был заядлым трезвенником, запаха спиртного на дух не выносил. Всё изменилось, когда от него ушла жена. Это было в начале девяностых.

Мне хотелось расспросить о причинах её ухода, но воспитание не позволило, а Пахомов не стал вдаваться в подробности.

– Ликвидация как-то сказалась на вашем здоровье? – предпочел я сменить тему.

– Раз в два-три года стараюсь проходить обследование в городе. С моим иммунитетом врачи обещают мне жизнь до ста лет. Разве что сердце может подвести. А вот что касается Безбородова – не знаю. Он не из тех, кто привык жаловаться.

– Спасибо за беседу и за чай, – произнес я, глядя на чаинки, плавающие на дне стакана. Будь Каринэ Еприкян жива, она наверняка предложила бы мне погадать на них.

– И вам спасибо, Алексей Дмитриевич. Потребуется помощь – обращайтесь.

– Кстати, о помощи. Вы не знаете, где здесь можно купить мышеловку или яд?

– Зачем? – Пахомов кивнул на кота. – Тимофей справится с грызунами лучше любой химии. Можете забрать его к себе на пару дней. Он выселит мышей, да и сам запах кота распугает остальных «гостей». Ну что, Тимошка, пойдешь к дяде Алексею?

Кот мяукнул и принялся разминать передние лапки, вонзая когти в мое колено, словно примеряясь к будущей охоте.

– Спасибо.

– Не за что. – Мой сосед поднялся, сполоснул посуду под краном и выключил плиту, погрузив кухню во тьму. – Я бы советовал вам купить завтра молока и поставить блюдце на подоконник. Угостите барабашку. Вдруг в шуме повинен всё же он, а не мыши…

3.

Меня разбудило урчание Тимофея. Кот восседал у меня на груди, а его единственный глаз глядел с явным укором. В зубах он сжимал крупную дохлую мышь. «Пока ты дрых, я трудился не покладая лап», – словно говорил его вид. Я одобрительно погладил его по мохнатой голове, и урчание мгновенно прибавило громкости.

Встав с кровати, я быстро собрался: оделся, умылся, привел себя в порядок и отправился на службу. Утром нежелание снова встречаться с Безбородовым стало еще острее, чем ночью. И всё же я заставил себя перебороть это чувство. В конце концов, я уже не тот мальчишка, что шел в первый класс с букетом гвоздик для учительницы.

В больничном коридоре, как и накануне, было не протолкнуться. Казалось, все жители поселка разом захотели попасть на прием к терапевту – лишь бы оттянуть визит к Безбородову. Среди ожидающих я заметил вчерашнего хулигана «Петю». Увидев меня, он тут же отвел глаза. Рядом с ним сидела та самая продавщица – как выяснилось, мать и сын. Проходя мимо, я расслышал её суровый шепот: «А я ведь тебя предупреждала, и не раз: мой руки перед обедом! Вот и подхватил глистов».

– Мама! – сквозь зубы прошипел парень, заливаясь краской.

Дальнейший их разговор заглушил тяжелый взгляд Магдалины Алексеевны. Я поздоровался с ней, но, не дождавшись даже сухого «здрасте», проследовал дальше. За дверью с табличкой «Только для персонала» я спустился по лестнице. Лифт находился чуть поодаль, но его обычно использовали для перевозки каталок с усопшими, и пользоваться им без нужды не хотелось. Миновав прозекторскую, я открыл дверь кабинета патологоанатома.

Несмотря на то что до начала смены оставалось полчаса, Безбородов уже был на месте. Он сидел за столом и заполнял журналы. Гладко выбритый, пахнущий ядреным «Тройным» одеколоном, с влажными седыми волосами, зачесанными назад. Подняв голову и увидев меня, он вздрогнул и разразился руганью:

– Бляха-муха, невезуха! – от его резкого крика рыбки в аквариуме на тумбочке испуганно метнулись в укрытие.

– И вам доброе утро, коллега.

– Какой я тебе нахер «коллега», печень с кистой! – Как оказалось, трезвый Безбородов был еще менее дружелюбен. Впрочем, я заранее накрутил себя и был готов держать оборону. – Вчера я думал, что ты мне с бодуна привиделся. И вот те нате – хер в томате! Пришел! Улыбочку свою нацепил… Аж тошно. А ну, покинул отделение! Живо!

– Александр Викторович, я проделал долгий путь не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Нравится вам это или нет, я буду здесь работать. Вы – человек в возрасте. Рано или поздно вам придется уйти, и тогда поселок останется без специалиста. Что тогда прикажете делать?

– Вот когда я почувствую, что спекся, или вовсе подохну прямо здесь, тогда и приходи! А сейчас – пошел прочь и не мешай работать!

К счастью, старику хватило благоразумия не вскакивать и не пытаться вытолкать меня взашей. Он замер, судорожно сжимая ручку, зависшую над журналом.

– И вы всерьез полагаете, что больница в мгновение ока найдет вам замену? – холодно спросил я. – Я не намерен ждать, пока с вас сойдет спесь.

– А мне плевать! Пусть после меня хоть сам Селин в кишках ковыряется!

– Возможно, вы злы на него или на меня. Но жители Старых Вязов – ваши соседи, друзья и знакомые – не должны страдать из-за наших натянутых отношений. Работа, особенно столь специфическая, как наша, должна продолжаться вопреки любым разногласиям.

– О, да ты у нас дипломат, – уже спокойнее пробормотал Безбородов, дописывая строку и ставя размашистую подпись. – Печешься о людях, которых в глаза не видел. Наверное, это помогает тебе ладить с живыми, но ты понятия не имеешь, что нужно мертвым. А здесь именно они – главные.

– Так научите меня.

– «Научите его»… – передразнил патологоанатом, хотя в его голосе уже не было прежней ярости. – По-твоему, это так просто?

– Нет. Но у нас впереди не один месяц. Возможно, полгода. К тому времени вы успеете убедиться в моих способностях и со спокойной душой оставите своих покойников в надежных руках.

– Видишь ту полку? – Безбородов ткнул ручкой себе за спину. Там стоял старый шкаф со стеклянными дверцами, до отказа забитый книгами. – Чтобы приблизиться к моему уровню хотя бы на десять процентов, тебе придется проглотить всю эту макулатуру.

– Готов начать прямо сейчас, – незамедлительно заверил его я, тактично умолчав, что про «десять процентов» он явно загнул. – Практикой займемся в рабочее время, теорией – по вечерам.

Безбородов всё же поднялся. Не для того чтобы прогнать меня, но и не для того, чтобы закрепить мировую рукопожатием. Я предусмотрительно отступил, давая ему дорогу.

– Идем со мной, – хмуро бросил он, махнув рукой.

Мы вышли в прозекторскую. В холодном белом зале, помимо вчерашнего мужчины, на каталке лежал второй покойник. Безбородов остановился возле «новичка», привычно шурша мусором в карманах халата.

– Вот тебе практическое задание. Хочу понять, чего ты стоишь на самом деле. Проведи вскрытие и поставь диагноз.

«А вот и испытание», – промелькнуло в голове. Ладони мгновенно стали влажными. Вытерев их о штаны, я натянул белый халат и медленно подошел к каталке. Безбородов, уже облачившийся в перчатки и марлевую повязку, небрежным жестом бросил мне второй комплект. Я поймал его на лету, стараясь выглядеть уверенно, хотя пальцы подрагивали.

Натянув латекс, я потянулся к папке с историей болезни, лежавшей на теле, но Безбородов перехватил мою руку и буквально вырвал документы.

– Хочешь стать настоящим патологоанатомом – приучайся не читать «филькину грамоту» местных эскулапов, – отрезал он, швыряя папку на стул. – Они там горазды понаписать всякого, лишь бы прикрыть свои огрехи. Ты здесь для того, чтобы поставить окончательный диагноз. Твоя задача – подтвердить или опровергнуть их выводы, глядя правде в глаза. В этом и заключается первая часть твоей работы.

– А какая вторая? – спросил я, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

– Всему свое время. Может, до второй ты и не дотянешь. Дашь деру из моего холодного королевства раньше, чем научишься держать секционный нож.

Старик бесцеремонно подкатил каталку к высокому металлическому столу и сорвал простыню. Под ней оказалась грузная пожилая женщина.

– Чего застыл? Хватай за плечи, помоги переложить.

Я мотнул головой, сбрасывая оцепенение, и вцепился в холодное тело. Оно было тяжелым, неподатливым. Глядя на то, как ловко Безбородов управляется со своей стороны, я не удержался:

– Как вы справляетесь здесь один?

– Это не только моя забота, – проворчал он, налегая всем весом. – По штату положен санитар. Толик… колит ему в «нолик»! Видно, пациентка преставилась поздно ночью, вот он и спустил её вниз на лифте, а сам смылся. Пока я не приду, он в прозекторскую и носа не кажет. То ли лентяй, то ли трус, то ли всё сразу. А ты у нас как – из робкого десятка?

Я заверил его, что нервы у меня крепкие, хотя сам в тот момент не дал бы за них и ломаного гроша. Старик накрыл бедра умершей полотенцем и отступил на шаг.

– Не будь тебя здесь, я бы дождался этого лоботряса. А так… Приступай. Вот стол, вот тело, вот инструменты. Покажи класс.

Я переместился к краю стола. Внутренний терапевт всё еще брал верх над патологоанатомом: я начал осмотр так, словно передо мной был живой человек, поступивший в приемный покой.

Мертвенная бледность в сочетании с одутловатостью лица сразу бросилась в глаза – и дело было явно не в лишнем весе, а в скрытых отеках. Синие губы, сеточка лопнувших сосудов на носу… Это могли быть как признаки застарелой болезни, так и посмертные явления. Нужно было заглянуть в ротовую полость, но я медлил.

– Ты чего над ней колдуешь? – рявкнул мой нетерпеливый Аид. – Работай давай!

Я проигнорировал его окрик. Моё внимание привлекли её руки. Осторожно, боясь нарушить это страшное безмолвие, я повернул ладонь женщины к свету. Ногти были характерной формы – выпуклые, как часовые стекла. Будь она жива, я бы первым делом спросил о болях в груди, об одышке, о страхе смерти и скачках давления. Я бы отправил её на ЭКГ и срочный анализ на тропонин, подозревая худшее.

Но моя нынешняя «пациентка» предпочитала хранить молчание, предоставив мне право самому вскрыть её тайны.

– Итак, Лёшка, что будем с тобой делать? – Безбородов зашел мне за спину и выдохнул эти слова почти в самое ухо издевательским тоном. – Ты напоминаешь мне тех студентиков, которые до беспамятства хотели быть врачами, но падали в обморок при виде крови, не говоря уже о потрохах. Они заканчивали вуз на «отлично», а на практике «сыпались» и бежали менять специальность. Возможно, из них вышли первоклассные педиатры. Возможно, их кабинеты побольше моего, а стены завешаны грамотами по самое не хочу. Наверняка их тошнит от цветов, конфет и коньяка. Но мне их судьба становилась неинтересна в ту самую секунду, когда содержимое их желудков выплескивалось на плитку экзаменационного зала. В тот миг они теряли мое уважение. Становились никем, серой массой, недостойной белых халатов… А ты, Лёшка, из какого теста? Ты пока не облевал мне пол, поэтому я всё еще с тобой разговариваю. И всё же я жду действий. А пока – тишина…

– Мне нужно открыть ей рот, – только и произнес я, игнорируя его тираду.

– Решил зубы посчитать?

Я провел ладонью над подносом с инструментами и выбрал элеватор – стальной крючок на длинной ручке. Молясь, чтобы трупное окоченение не превратило челюсти в монолит, я просунул металл между губ. Раздалось сухое звяканье об эмаль. Крючок с трудом, но вошел, я осторожно провернул его. Рот приоткрылся – этого хватило, чтобы разглядеть кончик языка. Ожидания оправдались: он был значительно темнее остальной поверхности. Я отложил инструмент и попытался закрыть рот покойной, но подбородок упрямо не желал возвращаться на место. После трех попыток я оставил всё как есть.

– У нашей усопшей налицо все признаки инфаркта миокарда. Готов поставить подпись под этим диагнозом.

Я обернулся к Безбородову, надеясь увидеть в его глазах хоть тень признания. Но вместо поражения там закипало негодование.

– Даже если и так! Ты решил, что работа патологоанатома ничем не отличается от терапии? По-твоему, все эти железки здесь для красоты или чтобы в зубах ковыряться? Хватай нож, пилу, что угодно – и вскрывай грудную клетку. Раз ты так уверен, доставай сердце. Я хочу видеть морфологические признаки болезни. И только тогда я позволю тебе расписаться.

Почти минуту мы молча сверлили друг друга взглядами. Старик ухитрялся даже не моргать. В конце концов я взял секционный нож.

Работал я в полном молчании. К счастью, Безбородов тоже прикусил язык. Я сделал классический У-образный надрез, разведя лоскуты кожи в стороны. Затем последовала торакотомия – я вскрыл грудную клетку, отложив грудину, по форме напоминавшую костяную бабочку. Спустя полчаса в моих окровавленных перчатках оказался плотный мышечный комок размером с крупное яблоко, который всё это время прятался испуганным зверьком за решеткой ребер.

В процессе я поймал себя на мысли, что Безбородову в его семьдесят приходится несладко. Вскрыть грудную клетку аккуратно – труд физический, почти как дрова колоть. Только здесь вместо щепок летят дурнопахнущие жидкости.

– На эпикарде видны три рубца, – произнес я подчеркнуто бесстрастным тоном. – А также обширные зоны некроза.

– Теперь бери нож и пластуй его. Я хочу, чтобы ты установил тип инфаркта, – так же холодно изрек патанатом.

Я подчинился, отчаянно борясь с рвотным рефлексом и черными мушками, пляшущими перед глазами. Наверняка я был бледен как полотно, но Безбородов, на удивление, воздержался от колкостей. Я нарезал сердце тонкими слоями, словно картофелину для чипсов, пока не нашел искомое.

– Покойная перенесла два субэндокардиальных инфаркта. Третий – интрамуральный – оказался фатальным. Этого достаточно? Или мне еще пожонглировать ими для вашей полной сатисфакции?

– Жонглировать не надо. Но и высший балл ты не заслужил.

– Разве диагноз неверен? – возмутился я.

– Вот тебе мой первый урок, Лёшка, – Безбородов, продолжая держать руки в карманах, принялся наматывать круги вокруг стола. В его голосе сквозила надменность. – Некропсия всегда начинается со вскрытия черепной коробки. Затем – грудная клетка и извлечение органокомплекса. Все органы изымаются в связке, единым блоком. Так легче проводить исследование. И только после этого ты будешь знать наверняка, от чего скончался пациент. Ты же зациклился на сердце. Да, она умерла от инфаркта, но где гарантия, что он был первопричиной? Может, у нее был сахарный диабет, который повлек осложнения? Мы этого не узнаем, а всё потому, что ты халатно отнесся к обязанностям.

– Выходит, я провалил проверку? – устало спросил я, борясь с диким желанием почесать нос под маской.

– Я сказал, что ты не заслужил высшего балла. Это не значит «неуд». Красный диплом тебе пока не светит, но в качестве награды я позволю тебе прочесть медкарту покойницы.

Старик поднял с пола папку и почти торжественно вручил её мне, дождавшись, пока я сниму перчатки и обработаю руки спиртом. Я быстро пробежал глазами лист: хирург в диагнозе не ошибся, но мое внимание привлек другой пункт.

– Здесь стоит подпись родственников… Они отказались от вскрытия по религиозным соображениям.

Мои слова не произвели на старого сумасброда никакого эффекта. Он только громко чихнул в марлевую повязку и сам себе пожелал здоровья.

– Мы ведь им ничего не расскажем. Пусть это останется нашим маленьким секретом.

Старик явно оттаял, в его глазах даже зажглись искорки уважения, но моему негодованию не было предела.

– Да разве так можно?! Вы понимаете, что они могут подать в суд?

– Не на нас, а на тебя, – парировал он. – Формально ты провел секцию, не изучив сопроводительные документы.

Злость вскипела во мне, я сделал шаг к старику, непроизвольно сжав кулаки.

– Притормози! – закричал он, выставив ладони вперед. – Пошутил я. Согласен, виноват. Виноват даже больше твоего. Но, поверь, родственники Галины Федоровны Савченко никогда не узнают правду. К счастью для новичка, ты довольно аккуратно обошелся с её грудной клеткой. Мы вернем телу первоначальный вид. И сейчас я покажу тебе другую сторону нашей работы – «косметическую», после которой Федоровна будет выглядеть как после дорогого салона. Можем даже волосы ей в фиолетовый выкрасить… Шучу, шучу!

Я ушел с работы в седьмом часу вечера. От усталости ноги были ватными, но прежде чем идти домой, я заглянул в магазин. За прилавком стояла уже другая женщина. Я купил пакет молока, стараясь даже не коситься в сторону мясного отдела – от одного вида свежих туш мне становилось дурно.

Тимофей ждал у двери. Во рту он сжимал очередную добычу, на этот раз поменьше. Его желто-зеленый глаз довольно поблескивал. Я откупорил пакет и налил ему молока в блюдце. Заслужил. Затем я достал вторую тарелочку, наполнил её и поставил на подоконник. На всякий случай.

Мне самому есть не хотелось совсем, хотя с момента завтрака прошло больше двенадцати часов. Я решил, что один день без еды не подорвет мое здоровье. Тогда я еще не подозревал, что пройдет три дня, прежде чем я смогу заставить себя проглотить хоть что-то, и этим «что-то» станут три соленых сухаря и зеленое яблоко.

Глава 2. Кошмар в поселке Старые Вязы

1.

День, когда пропала Марина Федосеева, я запомню на всю оставшуюся жизнь. И не только потому, что для пятнадцатилетней девочки всё закончилось ужасно, но и потому, что именно тогда я впервые услышал о «Вязовском душителе».

Утром я только пришел на работу, когда встретил в коридоре Анатолия Краснова – широкоплечего круглолицего санитара, который вез каталку в секционный зал. На ней под белой простыней угадывались контуры тела.

– О, здорова, Лёха! – воскликнул он, вытирая пот со лба рукавом халата.

Краснов потел постоянно, даже если в помещении было прохладно. Причиной была расшатанная нервная система. Он, как и я, познал все прелести развода, но, в отличие от меня, судился с бывшей женой вот уже два года. Делили они не детей, а совместно нажитое имущество. Не знаю, сколько они там успели накопить за пять лет брака, но ни один не хотел уступать ни копейки. На этом фоне у него случались приступы необоснованной агрессии, и в такие моменты ему лучше было не попадаться под руку. Кулаки у него были огромные, а запястья – стальные. Такими руками не составляло труда вскрывать черепные коробки, но в морге его работа сводилась к «подай-принеси».

Из-за буйного нрава врачи старались с ним не связываться. Однажды дело дошло до драки с другим санитаром, и главврач Селин был настроен уволить дебошира. Тогда Краснов пришел с повинной, выпросил испытательный срок и самую грязную работу. Так он и оказался в морге, где пребывал в должности помощника вот уже второй год. Безбородов был не в восторге от подчиненного, но терпел его – Краснов явно не метил на место врача, и дело было не в отсутствии амбиций, а в весьма среднем интеллектуальном развитии.

– Я вам с Бородой покушать принес! – Толик кивнул на каталку. Юмор у него был специфический: «черный» и не слишком остроумный.

Я взял историю болезни, лежавшую в ногах покойного. Мужчина, 51 год, третья группа крови. Причина смерти: почечная недостаточность, уремия.

– Нинка сказала, что провозилась с ним до трех ночи, – продолжал Краснов, завозя каталку в прозекторскую.

Нинкой звали сорокалетнюю медсестру из ночной смены. Мать-одиночка, растила двоих близнецов. По словам Безбородова, их роман с Красновым длился почти столько же, сколько его неудачный брак.

– Селин осмотрел его часов в девять вечера и ушел домой, велев ей присматривать за ним каждые полчаса. Она так и делала, но после часу ночи началось самое интересное. Пациент подозвал её, зажал своей ручонкой её запястье и давай анекдоты травить.

– Душевный подъем и веселость порой встречаются при уремической энцефалопатии, – заметил я.

– Уре… чего?

– Уремия. Это когда почки отказывают и продукты распада отравляют организм.

– А-а… Ну, не повезло мужику. Так вот, травит он анекдоты, Нина слушает: вроде и при деле, и время быстрее идет. Только, говорит, изо рта у него мочой несло страшно. Но это цветочки! Потом мужика рвать начало. Не успела Нинка тазик принести, как у него еще и диарея приключилась. Пришлось за второй тряпкой бежать.

Анатолий начал хохотать, довольный рассказом. Мне же смеяться совсем не хотелось, учитывая, что герой истории лежал прямо перед нами.

– Представляю надпись на его камне: «Он был Цезарем нашего времени. Мог делать три вещи сразу: шутить, блевать и…»

– Помоги переложить его на стол, – перебил я санитара, сбрасывая простыню.

Тело было иссохшим, с характерным землисто-желтым оттенком кожи. Труп оказался совсем легким – болезнь съела добрую половину веса. Краснов небрежно бросил тело на металл, словно разгружал картошку. Я же осторожно поправил ноги покойного.

– Слушай, Леха, тут такое дело… – Краснов почесал затылок. Я понял, к чему он клонит, еще до того, как он договорил. – Мне через час с адвокатом встречаться. Может, ты сам его после вскрытия заштопаешь и приберешься? Борода скоро подтянется, вдвоем справитесь, а?

За месяц моей работы в морге Краснов уже в третий раз просил «подмениться», всякий раз мотивируя это судами с бывшей женой. В первый раз я согласился, войдя в положение товарища по несчастью. Во второй – решил, что лишняя практика мне не повредит. Но в третий раз я настроился на решительный отказ: Краснов явно начал путать доброту со слабостью.

– Во-первых, мое имя не «Лёха», а Алексей Дмитриевич. Во-вторых, не «Борода», а Александр Викторович. И в-третьих: у нас сегодня завал. У него три гистологии, а у меня – гора журналов и отчет для главврача. Времени на сторонние обязанности нет. А потому, Анатолий Иванович, будьте добры подготовить инструменты, дезинфекцию и формалин.

Лицо санитара пошло пунцовыми пятнами. Брови сошлись на переносице, лоб прорезали три глубокие складки. Он сделал шаг в мою сторону. Я не шелохнулся, лихорадочно соображая: если начнется драка, бить придется первым. Быстро, точно, в солнечное сплетение. Иначе этот медведь просто переломает мне кости.

– Отлично сказано, Алексей Дмитриевич! – раздался за спиной Краснова голос Безбородова.

Лоб бугая слегка разгладился, он попятился. Напряжение в воздухе начало оседать, как пыль.

– За одним исключением: он не Анатолий Иванович, а просто Толик. Имени-отчества пока не выслужил.

Безбородов был гладко выбрит и трезв как стеклышко. С тех пор как мы начали работать в паре, я ни разу не видел его пьяным. У старого доктора обнаружилась феноменальная сила воли.

– Я бы попросил вас, Александр Викторович, вести себя уважительно, – пробурчал Краснов, словно обиженный ребенок. Он так и не рискнул поднять глаза на начальника. Было в его поведении что-то странное: здоровенный детина то ли искренне боялся старика, то ли глубоко его стыдился.

– Не дорос ты до таких просьб. И вряд ли дорастешь.

Патологоанатом встал между нами. Сегодня от него пахло терпким одеколоном «Саша». Он протянул руку и почти ласково погладил усопшего по голове.

– Привет, Дениска, – обратился он к трупу. – Год не виделись. Помню тебя еще малым: проносился мимо на велике с криками, в компании таких же сорванцов. И вот теперь ты здесь, на столе. А я, старая калоша, всё еще ковыляю. Помнишь Толика? – Безбородов кивнул в сторону понурого санитара. – И не говори, ничего путного из него не вышло. А ведь когда-то был главарем местной шпаны. В его оправдание скажу: никто из их банды в люди не выбился. Этот хоть не спился и не сел. Ну да ладно, много чести о нем судачить… А вот, познакомься – это Алексей Родионов.

Мы с Красновым стояли молча, хлопая глазами. За этот месяц я привык к эксцентричности Безбородова, но сейчас мне на миг показалось, что старик окончательно повредился в уме.

– Это мой новый помощник… Да, сам знаю, что преемник. Просто никак не свыкнусь с тем, что скоро стану безработным затворником в четырех стенах. Одна радость: человек он, вроде, порядочный и специалист выйдет отличный. Так что могу уходить со спокойным сердцем. Ну, отдыхай, Дениска. Отцу с мамкой привет передавай. Скажи, чтоб присмотрели мне местечко получше, если там такое найдется.

Безбородов еще раз коснулся лба мертвеца и взглянул на меня. В его глазах была печаль, глубокая и тихая. Ни капли безумия.

– Это сын моего старого друга, – пояснил он нам. – В такие минуты понимаешь, что время – сволочь, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Я стоял как вкопанный. Краснов тоже замер, нависая над старовязовским Аидом, словно Цербер на задних лапах.

– Я опоздал немного, – продолжил доктор, пользуясь нашим оцепенением. – Встретил участкового. Говорит, Марина Федосеева пропала. Сутки дома нет. Она живет в том же общежитии, что и ты, Алексей.

Марина Федосеева. Та самая бойкая девчонка, что в мой первый день в Вязах подсказала направление к квартире Каринэ. Тогда её имя было для меня пустым звуком, но к вечеру я увижу её на фото, которое будет сжимать в дрожащих руках её мать перед поисковым отрядом.

2.

Я закончил работу к восьми часам вечера и был выжат как лимон. За день в морг поступило три тела – впервые столько за всё время моей практики в посёлке. Вдобавок пришлось закрывать месячные отчёты. К концу смены болело всё: спина, руки, ноги и даже глаза от бесконечных цифр и строк. Я мечтал только о душе, быстром ужине и кровати. Если повезёт – почитать перед сном, если нет – просто отключиться и проспать до десяти утра. Благо завтра был выходной, хотя из-за дикой усталости радость от этого факта была максимально притуплена.

К тому моменту я совершенно забыл слова Безбородова о пропавшей девушке, а потому с удивлением наблюдал за вереницей местных жителей, целенаправленно идущих в одном направлении. У входа в общежитие я встретил Пахомова. Он держал на руках Тимофея и, судя по всему, тоже собирался примкнуть к этому «походу леммингов».

– О, Алексей, добрый вечер. Не виделись сегодня.

– Куда это все направились? – спросил я, пропуская выходящих из подъезда соседей, которые тут же вливались в общий поток.

– В Дом культуры. Там у нас зал для собраний.

– И каков вопрос на повестке дня?

– Пропажа Марины Федосеевой, – Кот на руках Пахомова неожиданно заволновался и протяжно мяукнул, будто слова хозяина причинили ему физическую боль. – Тише-тише, Тимофей… Она пропала больше суток назад. Участковый собирает поисковую группу.

– Да, я слышал. Безбородов ещё утром говорил.

– Надеюсь, с девочкой не случилось ничего дурного, – вздохнул старик.

– Я могу пойти с вами? – осведомился я, хотя тело заныло ещё сильнее, выражая молчаливый протест.

– Конечно. Лишняя пара рук и глаз в таком деле не помешает.

Бросив взгляд на тёмное окно своей квартиры, я развернулся и вместе с Пахомовым зашагал в сторону ДК.

Зал собраний представлял собой небольшое квадратное помещение, застывшее в советской эпохе. Стены были расписаны сценами из классики: влюблённый Ромео карабкался по плющу к Джульетте, Руслан на коне взирал на огромную голову великана, старик у синего моря жалобно просил о чём-то Золотую рыбку, а чуть поодаль замерли три мушкетера с обнажёнными шпагами.

Из четырёх люстр на потолке горели только две. Их тусклого света хватало, чтобы осветить центр зала, но углы, где штукатурка опасно осыпалась, оставались в спасительной тени. Стулья, обитые когда-то мягким бордовым бархатом, давно лишились поролона и выглядели плачевно. Зал мог вместить человек двести, но в этот вечер он заполнился едва ли наполовину. Большинство пришедших составляли женщины средних лет и старухи. Молодёжи до двадцати пяти было совсем мало – их можно было пересчитать по пальцам одной руки.

На сцене возвышалась трибуна, которую занимал мужчина лет сорока пяти в форме участкового. Черные волосы, усы подковой, худощавый, высокий и крайне задумчивый. Он был вылитым милиционером из тех, что крутили по старому телевизору «Горизонт». Слева от трибуны стоял стол, за которым сидели трое: председатель поссовета со стопкой бумаг и двое моих соседей. Женщина, Валентина Васильевна, сжимала в руках портрет дочери. С нашего предпоследнего ряда рассмотреть лицо на фото было сложно – люди постоянно сновали туда-сюда, загораживая обзор.

Когда же толпа наконец уселась и я разглядел фотографию, по спине пробежал холодок. Я коротко взглянул на Пахомова. Тот понимающе и печально кивнул. Пять минут в зале стоял гул, пока участковый не кашлянул в кулак, призывая к порядку.

– Уважаемые односельчане, мы собрались здесь с одной целью: отыскать Марину Федосееву. Все вы её знаете, но я распорядился размножить фото на копире и раздать всем присутствующим.

Участковый кивнул на стопку листков, а мать Марины в этот момент приподняла цветной снимок над головой, словно боясь, что собравшиеся забудут лицо её дочери.

– В последний раз её видели поздно вечером в четверг. Она была одета в желтую болоньевую куртку, синие джинсы, высокие коричневые сапожки и тонкий серый свитер с надписью… кхм… «How bad can a good girl get».

Фраза на английском далась участковому с трудом, и, закончив чтение, он тут же приложился к стакану с водой.

– На шее у неё был шнурок с металлическим колечком, – добавила мать звонким, вибрирующим от слез голосом. – Она очень любила это украшение.

– У неё ведь парень был! – выкрикнули из глубины зала. – Трясите его, он наверняка знает больше нашего!

– С ним уже говорили! – снова подала голос мать. – Он ничего не знает, хотя я…

– Валентина Васильевна, – мягко, но строго перебил участковый. – Поверьте, я не сидел сложа руки. Опрошены десятки людей, осмотрены все места, где Марина бывала чаще всего. К сожалению, результатов ноль. Поэтому мы создаем поисковую группу. Я получил четкий инструктаж из управления, действовать будем по трем направлениям. Первое: формирование десяти-двенадцати групп по два-три человека. Мужчины, теплая одежда, резиновые сапоги. Обследуем поля, лесополосы, реку и заброшки. У одного в группе – рюкзак с пледом, аптечкой и термосом, у второго – фонарь и крепкий посох. Оружие брать категорически запрещено. Ни огнестрельного, ни холодного.

– А если её «Фёдор Крюков» прибрал? – раздался резкий голос. – У него-то наверняка и нож, и обрез найдутся!

Зал мгновенно замер. Сотни глаз обернулись к говорившему. Отец Марины побелел, а мать, не выдержав, зашлась в рыданиях. Тревожный гул накрыл помещение.

– Кто такой Фёдор Крюков? – шепотом спросил я у Пахомова.

Старик лишь покачал головой и одними губами произнес: «Потом». Тимофей на его руках выпустил и спрятал когти, пристально глядя на меня своим единственным глазом.

– Граждане, тишину! – гаркнул участковый, чувствуя, что контроль над толпой ускользает. – Прошу не нагнетать. В зале родители девушки, не добивайте их своими домыслами!

Валентина Васильевна выпила воды по настоянию председателя и немного затихла.

– Мы придерживаемся версии, что Марина жива, но не может вернуться домой. Травма, падение в яму, потеря памяти – что угодно. И она ждет нашей помощи.

Верил ли сам участковый в то, что девочка просто упала в яму? Не знаю, но в голос его вернулась твердость. Я же на мгновение погрузился в свои мысли, перебирая в голове имя того, кто мог быть причастен к исчезновению Марины. Фёдор Крюков? Почему это имя казалось знакомым и одновременно ни о чем не говорило?

Мой сосед Фёдор Пахомов достал из-за пазухи пластиковый флакон, отвинтил крышку и привычным движением сунул под язык белую капсулу. Он смотрел на сцену и не заметил моего профессионального интереса. Мне удалось прочесть название препарата на этикетке: «Нитро-Мак». Это был препарат на основе нитроглицерина, предназначенный для купирования и профилактики приступов стенокардии у людей с ишемической болезнью сердца.

– Продолжим. Вторая группа, – голос участкового вырвал меня из раздумий, – её желательно составить из молодых парней. Возьмете распечатки фото. Ваша задача: вокзалы, парки и другие места скопления людей в ближайших городах. Клейте на доски объявлений, столбы, стены. Опрашивайте пассажиров в поездах и автобусах. У кого есть возможность оплатить проезд – замечательно, остальным расходы покроем из местного бюджета при предъявлении билета.

– Да, подтверждаю, – подал голос председатель.

– Третья группа, женская, остается на связи. Обзвон родственников, знакомых, больниц. Любая зацепка важна. Часто детали, которые кажутся пустяковыми, на поверку оказываются решающими в поисковых делах.

Собрание продлилось еще полчаса. Родители Марины сами раздавали копии фотографий, после чего зал начал медленно пустеть. Мужчины спешили переодеться, женщины – к телефонам. Подростков решили не привлекать до утра: ночные поиски для них были не только неэффективны, но и опасны.

Мы с Пахомовым шли к общежитию. Ночь обещала быть тяжелой: нас ждал не только липкий, пронизывающий холод, но и неизвестность. Старик, несмотря на больное сердце и возраст, категорически отказался оставаться дома. Мнение Тимофея в расчет не бралось: хозяин решил запереть кота в квартире.

– Так кто такой Фёдор Крюков? – спросил я, пытаясь согреть ладони дыханием.

– Злодей из американского фильма, – ответил Пахомов, шмыгнув носом. – И не удивительно. Кино-то старое, еще времен Союза. Тогда нас всё врагами выставляли.

«Сейчас мало что изменилось», – подумал я, но промолчал.

– И каким боком киногерой, пусть и с русской фамилией, причастен к пропаже девочки?

– Я тот фильм не видел, не люблю заграничные страшилки. Но тот, кто придумал это прозвище, говорил, что название картины как-то связано с нашим поселком.

И тут до меня дошло. Поселок Старые Вязы. Ну конечно!

– Фредди Крюгер! – я не удержался от короткого смешка, но тут же подавил его. Не хватало, чтобы кто-то решил, будто меня забавляет исчезновение ребенка. – Злодей из «Кошмара на улице Вязов».

– Во-во, он самый. В его честь местный шутник и прозвал нашего душегуба.

От этих слов мне стало дурно. Плечи непроизвольно вздрогнули, и мне дико захотелось обернуться, чтобы убедиться: в тенях между домами нас никто не преследует.

– В Старых Вязах орудует маньяк? – шепотом спросил я.

– Правильнее будет сказать – орудовал. В последний раз он давал о себе знать почти тридцать лет назад. Хотя память о нем жива до сих пор, и, боюсь, проживет еще столько же.

– И многих он убил?

– Доказано три смерти. Четвертая – и последняя – жертва чудом выжила. Все были женщинами, и все, как принято говорить, из неблагополучных. Пьющая, гулящая, третья и вовсе едва год как вернулась из мест не столь отдаленных.

– А та, что выжила?

– Мать-кукушка. Возможно, тот случай заставил её взглянуть на жизнь под другим углом. Не знаю, она уехала из Старых Вязов почти сразу после нападения.

– Каким образом следствие связало эти случаи?

– Об этом тебе лучше спросить своего наставника. Безбородов в то время активно помогал следствию и присутствовал на всех осмотрах тел.

– Подозреваемых так и не нашли?

– Понятия не имею. Летом девяносто третьего года в нашем поселке милиции было больше, чем самих жителей. Прочесывали каждый куст, искали улики, даже пытались ловить на живца. Результатов – ноль. Единственный итог: убийства внезапно прекратились. С тех пор в Вязах не было нераскрытых дел – только бытовуха да пьяные драки. Но даже в таких случаях всегда находились «светлые умы», поминавшие не к месту Фёдора Крюкова… Ну, или Вязовского душителя, как его величали в газетах.

– И много о нем писали? – спросил я, ставя в уме галочку: обязательно наведаться в архив или библиотеку.

– Еще как! – Тимофею наскучило сидеть на руках, и он перебрался на плечо Пахомова. Оттуда он с хищным интересом наблюдал за ветками деревьев, высматривая птиц, не улетевших на юг. – Особенно преуспела Надежда Комарова, наша местная журналистка. На тех статьях она имя себе сделала, теперь в северной столице работает. Мы с ней иногда созваниваемся по старой памяти – одноклассники всё-таки. Женщина интеллигентная, но и крепким словцом приложить может, если культурных слов не понимают. Она о нашем маньяке знает такое, что мало кому известно… Ну вот, пришли.

Я и не заметил, как мы добрались до общежития. Поскольку специальной одежды для леса у меня не было, выделенные полчаса я потратил на сверхскоростной душ и перекус всухомятку. Пахомов уже ждал на улице – собранный и серьезный, на этот раз без кота.

К половине одиннадцатого у Дома культуры яблоку негде было упасть. Надежды участкового оправдались: на призыв откликнулось более сотни человек, многие приехали из соседних деревень. После финального десятиминутного инструктажа группы разошлись по направлениям.

Нам с Пахомовым выпало прочесывать береговую линию реки. Забегая вперед, скажу: река не забрала жизнь Марины Федосеевой, но она еще сыграет свою мрачную роль в моей истории.

В нашу группу входило всего два человека – я да Пахомов. Но прежде чем мы успели выдвинуться к реке, к нам присоединился мужчина средних лет, представившийся Сергеем.

– Большинство групп по трое, а вас всего двое. К тому же один из вас – старик, – он бесцеремонно кивнул на моего соседа. – Не в обиду, отец, просто годы берут своё. Меня к молодым парням определили, но они и вдвоем справятся. Ну что, нужна помощь?

– Во мне здоровья побольше твоего будет, – парировал Фёдор Дмитриевич, хотя в голосе его не было злобы, лишь спокойная уверенность.

Я переглянулся с Пахомовым, и тот пожал плечами: – Пусть идет. Лишние глаза не помешают.

Мы двинулись вперед, отдаляясь от остальных. Раз в минуту тишину прорезали наши крики – мы звали Марину. Те же голоса доносились издалека, становясь всё более глухими и призрачными. Сергей шел чуть впереди. Кричал в основном он, причем с таким надрывом, будто хотел не столько найти девочку, сколько доказать нам свою полезность. Шагал он быстро, и мы с Пахомовым едва за ним поспевали.

Когда впереди показалось небольшое строение, Сергей первым бросился на разведку. Это оказалась старая заброшенная насосная станция. Внутри сиротливо ржавела труба, по которой когда-то качали воду для полива полей. Я замер на пороге, подсвечивая фонарем темные углы, в то время как наш новый спутник бесстрашно нырнул внутрь. Он буквально ползал по грязному полу, заглядывая под груды металлолома и куски заплесневелой минваты.

– Пусто! – констатировал он, выныривая наружу и отряхивая куртку. – За мной, мужики!

– Вы его знаете? – вполголоса спросил я Пахомова, кивнув на удаляющуюся спину Колодина.

– Знаю, – с явной неприязнью отозвался старик. – Сергей Колодин. Сорок семь лет, из «Малых Берез». Живет с Алевтиной Губановой, у той сын взрослый. Из «заслуг» у него – три года за колючей проволокой.

– Ого. И за что сидел?

– За участие в пьяной драке. Сам любит заливать, что защищал честь дамы, но я больше верю в версию с дележкой бутылки. Дело давнее, но человек он… скользкий.

Мы добрались до берега почти к полуночи. Шум воды услышали раньше, чем лучи фонаря выхватили черную гладь реки. Воздух мгновенно стал влажным и тяжелым. Туман клубился под ногами, а ветер запутался в ветвях плакучих ив.

Колодин первым соскользнул вниз к кромке воды. Я похолодел, решив, что он сорвется в поток, но Сергей удержался. Приложив ладони ко рту, он проорал имя Марины сначала в одну сторону, затем в другую. Тишина была ему ответом.

– Подай посох, любезный! – крикнул он мне. – Дно прощупаю.

Я отдал ему палку, и Сергей с невероятным усердием принялся тыкать в ил, требуя, чтобы я светил именно туда, куда он указывает. В тот момент его рвение вызвало у меня восхищение. Я подумал: будь в каждой группе такой активист, мы бы прочесали весь район за пару часов.

К сожалению, тогда я не вспомнил старую истину: преступники частенько первыми вызываются искать своих жертв, чтобы отвести подозрения и контролировать ход поисков. В моей голове бились только тревожные мысли: где она? Жива ли? Успеем ли мы раньше, чем холод сделает свое дело?

– Если она и была в воде, – подытожил Сергей, тяжело взбираясь по глинистому откосу, – то её либо унесло течением, либо зацепило за коряги, скрытые под водой.

Я протянул ему руку, помогая выбраться на твердую землю, заросшую бурьяном.

– Тогда идем вдоль берега по течению, – заключил Пахомов.

– Вперед и с песней! – бодро отозвался Колодин.

К счастью, «песня» оказалась лишь фразеологизмом, и Колодин не стал испытывать наши нервы своим музыкальным талантом. Он, как и прежде, шел впереди, мы же – следом. Пару раз мне пришлось подхватить Пахомова под локоть: в темноте он то и дело спотыкался о кочки. То ли подводило зрение, то ли сказывалась банальная усталость, которая в ночных марш-бросках настигает пожилых людей внезапно и беспощадно.

– Как вы себя чувствуете? – негромко спросил я.

– На все свои годы, – усмехнулся он, не отрывая взгляда от земли под ногами. – Но я бы согласился на любую боль в спине, на кровавые мозоли и даже на воспаление легких, лишь бы девчонка нашлась.

– Марина! – выкрикнул Колодин где-то впереди.

– Боюсь даже представить, что чувствуют сейчас её родители, – сказал я, и голос мой дрогнул. – У меня самого дочь… Как ни стараюсь отрешиться, всё равно примеряю их ношу на себя. На их месте я бы, наверное, сошел с ума.

– Человек гораздо сильнее, чем ему кажется, – со знанием дела отозвался Пахомов. Позже я узнал, какую цену он заплатил за это знание. – В нашем организме заложено немало защитных механизмов, которые блокируют чувства в самые черные минуты. Это нужно, чтобы мы могли продолжать делать то, что должны.

– Марина-а-а!

– Согласен. В конце концов, я же смог пересилить себя и вот уже месяц работаю в морге.

– Кстати, как ваши отношения с Безбородовым? – поинтересовался Пахомов, водя фонарем по другому берегу.

Ширина реки здесь составляла метров пятнадцать, и луч света, достигая противоположного края, бессильно рассеивался в густом тумане.

– Ну, сквернословить при мне он перестал. И пьяным я его больше не видел. Может, он и прикладывается к бутылке после смены, но утром всегда приходит бритым, причесанным и подозрительно опрятным.

– В последнее время мы с ним почти не общались, – признался сосед. – Он редко бывал трезвым, а я на дух не выношу запах спиртного. Рад слышать, что твоё присутствие так на него влияет.

– Я тоже. Приходи он на работу «под мухой», мы бы точно не сработались.

– И он, поверь, того же мнения. А раз он завязал – это значит только одно.

– И что же?

– Марина! – снова донеслось спереди.

– То, что ты завоевал его доверие. И он наконец-то готов оставить свое место.

– А мне казалось, он просто хочет доказать главврачу свою состоятельность.

– Вовсе нет. Ты ему явно нравишься, Алексей. Сначала он, может, и держался ради приличия, но сейчас это – знак уважения к тебе.

Я улыбнулся. Слова Пахомова согрели не хуже глотка горячего чая. Мне хотелось ему верить. Но не успела улыбка сойти с моего лица, как тишину прорезал резкий свист Колодина. Он активно замахал руками, привлекая наше внимание. Сердце ухнуло куда-то вниз, а затем забилось с удвоенной силой. Неужели нашли? Живая?

Я бросился к Сергею, оставив Пахомова позади.

– Здесь мост! – прокричал Колодин, указывая на узкую железную конструкцию, проступающую из тумана.

Мой бег замедлился. Надежда оказалась ложной.

– Я попробую перебраться на тот берег. Поищу её тело у корней деревьев.

Слово «тело» резануло слух. Он не сказал «девочку» или «Марину». Он уже всё для себя решил. Теперь, зная финал этой истории, я понимаю, насколько это было очевидно. Тогда же я списал это на фатализм человека, привыкшего к худшему.

– Не думаю, что это хорошая идея! – крикнул я, видя, как Сергей взбирается на ржавую лесенку.

Мост был страшен. Вместо сплошного настила – редкие железные перекладины шириной не больше десяти сантиметров. В свете фонаря было видно, что многие из них прогнили или вовсе вывалились, сиротливо торча вниз.

– Там и днем-то не пройти, не то что ночью! – добавил я.

– Все в порядке, братан, где наша не пропадала!

– Сергей, остановитесь! – поддержал меня Пахомов. Он наконец добежал до нас, тяжело и свистяще дыша. – Этому мосту полвека, его никто не проверял и не чинил со времен Брежневской эпохи!

– Да не паникуйте вы! – огрызнулся Колодин, уже балансируя на ржавой балке. – Мигом перескочу, и глазом моргнуть не успеете.

– А если рухнете?

– Плавать умею, папаша!

«Только не в октябрьской ледяной воде», – мрачно подумал я, крепче сжимая фонарь. Я светил в спину Сергею, стараясь выхватить из темноты те немногие перекладины, что еще держались на честном слове. Мост под его весом тревожно заскрежетал, пошатываясь из стороны в сторону. Луч света в моей руке дрогнул.

– Только молю: пусть поисковая операция не превратится в спасательную! – крикнул я вслед.

– Если и упаду, – донеслось из тумана, – сам выберусь. Вам даже ноги мочить не придется!

– Безумец, – едва слышно прошептал я.

С каждым шагом Колодин ускорялся, кое-где перепрыгивая через зияющие пустоты. На одном из участков, где настил полностью отсутствовал, ему пришлось вжаться животом в перила и боком пробираться по узкой пролетной опоре. Мост стонал и ощутимо кренился, но всё закончилось благополучно. Вскоре его фигура возникла на той стороне.

– Кто следующий?! – с издевкой прокричал он с другого берега. Желающих, разумеется, не нашлось.

Так мы и шли до самого рассвета по разные стороны реки, пока не вышли к цивилизации – надежному бетонному мосту с асфальтовым покрытием. Следов Марины мы так и не обнаружили.

– Чёрт, обидно-то как! – выругался Колодин, когда мы встретились на середине моста. Мы стояли в сером мареве, словно шпионы времен холодной войны. – Очень хотелось девчонку найти.

– Нужно отзвониться участковому, – устало произнес я.

Фёдор Дмитриевич достал свой старенький кнопочный телефон с паутиной трещин на экране. Николай Степанович ответил после четвертого гудка.

– Алло, Николай Степанович? Это Пахомов. Наша группа закончила… К сожалению, пусто. А у остальных?… Тоже ничего? Жаль, очень жаль. Всего доброго.

Пахомов спрятал телефон и тяжело вздохнул. Удача не улыбнулась никому.

– Что ж, сделали что могли, – пожал плечами Сергей. – Пора по домам.

– Вы далеко живете? – спросил я.

– Меньше километра отсюда, налево. В «Малых Берёзах».

– Рад был знакомству, – я протянул ему руку. – Жаль только, что при таких обстоятельствах.

– Взаимно, – Колодин ответил крепким рукопожатием. Его ладонь была сухой, костлявой и какой-то бугристой. – Найдется девка. Наверняка сейчас зажигает с каким-нибудь парнем и в ус не дует. Дело молодое.

На этом мы и разошлись. Мы добрались до общежития, когда небо над Старыми Вязами стало грязно-свинцовым. У Пахомова явно болели колени, но он, стараясь сохранить достоинство, не произнес ни слова жалобы. О боли говорили только его походка и плотно сжатые губы. На третий этаж он поднимался, опираясь на моё плечо. Я довел его до самых дверей квартиры, где мы коротко попрощались.

Сам я, несмотря на усталость, смог провалиться в сон только через два часа. Мысли кружились роем: пропавшая девочка, моя собственная дочь, капризы судьбы… Временами я вздрагивал от голосов в коридоре или хлопанья дверей. Удалось поспать всего четыре часа, но и они превратились в пытку: мне снился один и тот же сон – я брожу по берегу реки, слышу надрывные крики о помощи, но так никого и не нахожу в этом проклятом тумане.

3.

Поиски продолжались и в выходные, но не дали ни одной зацепки. В понедельник к операции подключилась городская полиция с кинологами.

Настал рабочий день. Я сидел в кабинете, разбираясь с документами. Безбородов ушел к главврачу – у того возникли вопросы по отчетам за прошлый месяц. Из динамика мобильника тихо доносилось: «Ненастная погода…» группы «Рок-острова». Золотые рыбки в аквариуме мирно скользили в воде после кормежки. Это был один из тех редких спокойных дней, когда даже солнце решило выглянуть из-за туч, высушивая липкую влагу в воздухе.

Идиллию нарушили посторонние звуки в коридоре: тяжелые шаги, резкие голоса и лязг дверных засовов. Я выключил музыку, поднялся и выглянул в коридор. Там было неприлично много живых людей. Навстречу мне, помимо Безбородова, шагали двое в штатском и двое в полицейской форме. Они даже не удостоили меня взглядом, на ходу продолжая какой-то острый спор, и сразу направились в прозекторскую. Заинтригованный и встревоженный, я пошел следом.

Стоило мне переступить порог секционного зала, как все обернулись. Один из штатских – мужчина с колючим взглядом – мгновенно среагировал:

– Посторонние должны покинуть морг. Сержант, выведите его немедленно!

– Это Алексей, мой ассистент, – остановил Безбородов сделавшего шаг в мою сторону полицейского.

Штатский махнул рукой подчиненному и сам подошел ко мне. В его осанке и жестком, приказном тоне чувствовался офицерский чин и годы, проведенные в органах.

– Удостоверение личности при себе?

– Да, – я слегка замялся. – В кабинете, в куртке. Сейчас принесу.

Через минуту мой паспорт уже был у него. Он изучал его так дотошно, будто искал подделку, то и дело переводя взгляд с фото на мое лицо.

– Полное имя?

– Алексей Дмитриевич Родионов.

– Год рождения?

Я назвал.

– Не местный?

– Нет.

– Как давно здесь работаете?

– Чуть больше месяца.

– Где проживаете?

– Здесь, в Вязах. Улица Роз, сорок пять, квартира двадцать.

Капитан – как выяснилось позже, из убойного отдела – захлопнул паспорт и вернул его мне.

– Слушайте внимательно, Алексей Дмитриевич. Всё, что вы сегодня увидите и услышите, является следственной тайной. Ни единая фраза, произнесенная мной или судмедэкспертом, не должна покинуть этих стен. Вы меня поняли?

– Более чем.

– Рад слышать. Это касается всех. Надеюсь на ваш разум.

Оглядев столы, дверцы рефрижераторов и шкафы с реагентами, капитан дал указание подчиненным, и те мигом покинули зал. В прозекторской остались трое: я, Безбородов и второй человек в штатском. Ему было около пятидесяти: плотно сложен, гладко выбрит, очки в тонкой оправе. Лоб высокий, взгляд серых глаз – холодный и проницательный.

– Ну-с, Александр Викторович, не найдется у вас лишнего халатика?

– Конечно, Лёня, – Безбородов щелкнул пальцами и указал мне на шкаф со стерильным бельем.

– Давненько я у вас не бывал.

– И слава богу.

– А ты помолодел. Неужели пить бросил?

– Не дождешься. Перешел на элитный коньяк, а на него с моей зарплаты копить долго приходится.

Судмедэксперт коротко хохотнул. Их беседа была такой непринужденной, что у меня возник когнитивный диссонанс. Убойный отдел, эксперт из города – это всегда означает смерть, причем насильственную. Но эти двое болтали так, будто встретились на старой кухне.

– Мне кто-нибудь объяснит, что случилось? – спросил я, протягивая гостю запакованный в целлофан халат.

– Алексей, знакомься: это Леонид Лихман, городской судмедэксперт. Мы с ним когда-то были коллегами.

– Я бы даже сказал, Александр Викторович, что ты был моим наставником. Одним из тех, кто заложил фундамент моих знаний, – с теплотой добавил Лихман. – Я, как и вы, молодой человек, провел в этом зале немало бессонных ночей. А потом пошел на повышение – возглавил районный отдел. Сегодня нам предстоит осмотр и вскрытие тела девушки. Нашли три часа назад. Судя по выраженным странгуляционным бороздам на шее, смерть была насильственной.

Мне стало жутко. В горле пересохло, а в висках застучал пульс, отдаваясь глухим эхом. Перед глазами всё на мгновение поплыло.

– Вы нашли… Марину Федосееву? – мне пришлось откашляться, чтобы голос не сорвался на шепот.

– Да, Алексей, – кивнул Безбородов. – Тело обнаружили в канализационном колодце, совсем рядом с той заброшенной насосной станцией.

Насосная станция. Мы были там. Сергей заглядывал в каждый угол, а тело лежало буквально под нашими ногами, скрытое бетонной крышкой или нечистотами. Вина мгновенно пустила корни в груди. Была ли она тогда жива? Могли мы спасти её? Лихман упомянул признаки удушья – скорее всего, шансов не было. Но мы могли сообщить родителям на два дня раньше. Могли лишить убийцу этих сорока восьми часов форы.

Дверь прозекторской с грохотом отворилась. Краснов в сопровождении полицейских вкатил каталку с черным патологоанатомическим мешком. Я рефлекторно отступил к стене.

– Доставайте и кладите на стол! – распорядился Лихман.

Краснов с видимым отвращением дернул замок «молнии». Полицейские в перчатках переложили тело на холодный металл.

Нижняя часть Марины была лишена одежды. Сверху – та самая майка с теперь уже зловещей надписью: «How bad can a good girl get». Светлые кудри сбились в грязный колтун, перемешанный с ветошью, сухими листьями и паутиной. Кожа приобрела землисто-серый оттенок, проступили багрово-фиолетовые трупные пятна. Серые губы, покрытые мелкими язвами, были приоткрыты, обнажая зубы в безмолвном оскале. На шее багровела четкая полоса – след петли.

– Я пойду, если больше не нужен? – выдавил Краснов и, не дожидаясь ответа капитана, пулей выскочил из зала.

Я понимал его как никто другой. За месяц я видел десятки мертвецов, но сейчас мне стало по-настоящему тошно. Одно дело – вскрывать стариков, чей путь оборвала болезнь. Совсем другое – видеть жертву преступления, почти ребенка, с которой ты разговаривал не так давно. Родительский инстинкт сработал мгновенно: страх за собственную дочь сжал легкие. Захотелось немедленно бросить всё, позвонить бывшей жене и просто услышать голосок дочки. Убедиться, что с ней всё в порядке.

– Доктор Лихман, – обратился к эксперту оперативник. – Мне нужно точное время смерти. Было ли сексуальное насилие, и если да – прижизненное или посмертное. На месте вы сказали, что отпечатки смазаны, но я требую тщательного поиска любых следов. Каждая микрочастица, любая улика важна. Звоните в любое время, хоть в три часа ночи.

– Не беспокойтесь, Владимир Николаевич. Сделаем по высшему разряду. Сразу сообщу результаты по летучим жирным кислотам и содержимому желудка.

– Вас это тоже касается, – капитан повернулся к полицейским. – Ищите одежду, мобильный, кошелек. Узнайте у родителей про украшения – на ней был шнурок с кольцом.

И правда, на шее жертвы отсутствовал знакомый мне чокер.

В этот момент в зал вошел главврач Селин. Он старался не смотреть на стол, лицо его было бледным.

– У нас проблемы с родителями девочки, – обратился он к детективу.

– Что произошло?

– Они хотят видеть тело дочери, – выдохнул Селин. – Участковый Кузнецов один пытается их сдержать, но он на пределе.

– Пойдемте, – детектив кивнул главврачу. – Я как раз хотел задать им пару вопросов. Это отвлечет их от двери морга и заставит хоть немного собраться. Дайте нам кабинет. И чтобы там была вода, горячий чай и… двойная доза успокоительного.

Последние слова уже доносились из коридора. С оперативником ушел один из полицейских, оставив в зале второго – совсем молодого парня с бледным, как мел, лицом. Стажер держал фотоаппарат, но руки его заметно дрожали. Не прошло и пяти минут, как он отложил технику, пробормотал извинения и пулей выскочил вон, зажимая рот ладонями.

– Таки замечательно, – вздохнул Лихман и повернулся ко мне. – А вы, молодой человек? Готовы послужить истине и исполнить гражданский долг? Или ваш пищевой тракт такой же капризный, как у этого юнца?

– Если нужно снимать – я готов, – ответил я, стараясь придать голосу твердости.

– Вот и славно. Берите аппарат. Только, бога ради, не лезьте под руку, не люблю суеты.

Судмедэксперт с лязгом подтянул прожектор к столу. В ярком белом свете кожа Марины стала казаться почти фарфоровой, что еще страшнее контрастировало с грязью в волосах. Лихман взял ножницы и склонился над столом.

– Ну-с, юная леди, простите мою бестактность, но оставшуюся одежду придется снять.

Разрезанная майка отправилась в герметичный пакет в руках Безбородова. Я сделал первый снимок. Вспышка на мгновение ослепила, и я ощутил липкое чувство неловкости – словно я не врач, а соучастник чего-то постыдного. Чтобы прогнать это наваждение, я озвучил вопрос, который не давал мне покоя:

– Как вы считаете, к этому может быть причастен «Фёдор Крюков»?

– Кто?! – Голоса Лихмана и Безбородова прозвучали в унисон. Только если в тоне Лихмана было искреннее недоумение, то в голосе Безбородова прорезалась настоящая ярость.

– Ну… Вязовский душитель.

– Ты что мелешь своим дурацким языком, разрыв селезенки! – Рявкнул Безбородов так, что я невольно втянул голову в плечи. Столь грубым он не был с моего первого рабочего дня.

– Погодите, Александр Викторович, – Лихман жестом остановил профессора. – А ведь я и забыл про те дела. Я же пришел к вам стажером спустя лет пять-семь после тех событий?

– В том-то и дело! – Безбородов со свистом выпустил воздух. – Прошло тридцать лет! Ни один маньяк не сохраняет активность так долго, тем более с таким перерывом. Тот изверг давно гниет в земле. Не вздумайте идти по ложному следу.

– Согласен, – Лихман задумчиво поправил очки. – Но подражателей никто не отменял. Как и версию о возвращении, если он был молод тогда. Его ведь так и не поймали?

Безбородов промолчал, яростно сжимая края секционного стола.

– Так или иначе, связывать дела – работа полиции, а не наша, – резюмировал Лихман. – И всё же, Александр Викторович, посмотрите в архивах. Вдруг что-то осталось.

– Всё передано в органы. Искать нечего. Но я и без бумаг помню каждый нюанс, я был на каждом вскрытии. И одно знаю точно: «Душитель» не насиловал жертв. Никогда. Если на теле девочки найдем следы сексуального характера – вычеркивайте версию с маньяком. Нам только новой паники в поселке не хватало.

– Страх заставляет людей действовать осторожнее, а это может спасти кому-то жизнь, – заметил Лихман, поворачивая голову жертвы и осторожно прощупывая пальцами подбородок и виски.

– При страхе растет число инфарктов и инсультов, а это всегда прибавляло мне только сверхурочной работы, – парировал Безбородов.

– Раз вы присутствовали на вскрытиях тех лет, будет нелишним, если вы осмотрите и эту девочку. Если вам удастся вспомнить другие детали «модус операнди» Вязовского душителя, следствие сможет отсечь ложные версии.

– А что, если я ошибусь? Что, если наш душегуб просто сменил почерк спустя тридцать лет затишья?

– Сомневаюсь, Александр Викторович. Серийники не любят менять привычки. А те, кто пытается запутать следствие, всё равно в чем-то повторяются.

Безбородов нервно пожевал губами, подошел к столу и, натянув перчатки, повернул голову Марины от себя – будто боялся заглянуть ей в глаза. На самом деле он искал подтверждение своим мыслям на коже её шеи.

– Первое отличие: судя по характеру кровоподтеков и осаднению кожи, её душили голыми руками. Это признак дезорганизованного, спонтанного преступника. Вероятно, убийство не было изначальной целью, а стало следствием вспышки гнева или паники. Вязовский же маньяк всегда использовал «инструмент» – бельевую веревку или капроновый жгут. Он шел на дело подготовленным.

Безбородов замолчал на секунду, бросив короткий взгляд на обнаженную нижнюю части тела жертвы.

– Второе отличие, – он неопределенно махнул рукой в сторону стола. – Судя по тому, в каком виде её нашли, здесь явно прослеживается сексуальный подтекст. Мы еще не провели вскрытие, но картина уже вырисовывается. Наш же старый знакомый из девяностых никогда не акцентировал интерес на сексе. Его жертвы всегда были полностью одеты, он их не раздевал и не осквернял – он просто лишал их жизни. С чего бы ему менять свои ритуалы на седьмом десятке лет и превращаться в похотливого зверя?

Профессор помрачнел и добавил:

– И третье, самое очевидное: Душитель выбирал зрелых женщин, от двадцати пяти до сорока пяти лет. Эта же девочка – совсем ребенок. Для него она бы не представляла интереса.

– Я согласен с профессором, – вставил я. Оба специалиста взглянули на меня с недоумением, будто только сейчас заметили мое присутствие. – Вязовский маньяк, как и Джек-потрошитель, охотился на женщин с «пониженной социальной ответственностью».

– Тебе-то откуда знать? – проворчал Безбородов. – Ты в девяностые еще пешком под стол ходил.

– Мне Пахомов рассказывал.

– Ну, Федька… ну, балабол!

– Так-так, это крайне любопытно, – Лихман с искренним интересом поправил очки. – Я весь внимание.

– Так вот, – продолжил я, немного смущенный таким вниманием, – одна из жертв была алкоголичкой, вторая торговала собой, третья имела судимости за кражи. Это наводит на мысль, что «Фёдор Крюков»…

– Не называй его так! – вспылил Безбородов. – Шуточное прозвище обесценивает зверства. Это неуважение к мертвым.

– Хорошо. Это наводит на мысль, что он считал себя «санитаром общества», борцом за нравственность. Возможно, он был религиозным фанатиком. Верил, что, убивая этих женщин, он спасает их души от жизни во грехе.

– Во-первых, ни в Старых Вязах, ни в округе никогда не было церквей – они только в городе, – отрезал Безбородов. – У нас тут исторически два лагеря: прагматики и коммунисты. А во-вторых, теории о прошлом не помогут поймать того, кто сделал это сейчас.

– А мне нравится ход мыслей вашего ассистента, – задумчиво произнес Лихман. – Кто знает, возможно, трагедия этой девочки станет толчком для поимки вашего «призрака» спустя столько лет. И в мире станет на одного неизвестного Джека-потрошителя меньше, а на одного установленного Чикатило больше.

Дальнейшие семь часов прошли в тягостном молчании, нарушаемом лишь щелчками моего фотоаппарата и сухим голосом Лихмана, надиктовывавшим заметки. Я старался держаться подальше от стола, приближаясь только по просьбе эксперта, чтобы сделать макроснимок. Безбородов тоже отошел в тень, лишь изредка поднося пакеты для вещдоков, в которые Лихман методично упаковывал улики: локон волос, грязь из-под ногтей, содержимое желудка…

К финалу вскрытия картина прояснилась. Марину задушили голыми руками. Перед смертью она подверглась насилию, но отсутствие других травм и гематом говорило о том, что большую часть времени жертва находилась в бессознательном состоянии. Тот факт, что она позволила себя усыпить, указывал либо на её катастрофическую доверчивость, либо на то, что она хорошо знала убийцу. В пользу последнего говорили и остатки пищи в желудке. Преступник, прежде чем совершить расправу, накормил девочку едой, в которой, предположительно, и была растворена ударная доза транквилизатора.

Домой я вернулся глубокой ночью. Удивительно, но у дверей квартиры меня ждала гостья. Та самая «ковбойша» – подруга покойной. Имени её я всё еще не знал.

– Это она? Это правда она?! – голос её дрожал, балансируя на грани истерики.

– Тише, – я оглядел темный коридор общежития. Больше всего мне сейчас хотелось тишины, а не разборок с недовольными соседями. – Тебе лучше пойти домой.

– Сначала скажи, что это не она!

Я промолчал, и она прочитала ответ по моим глазам. Девушка издала тихий стон и начала медленно оседать на пол. Я подхватил её под руку, быстро открыл дверь и завел внутрь. Стоило замку щелкнуть, как в коридоре хлопнули двери.

– Кому, бл..дь, не спится?! Совесть имейте! – раздался из-за стены грозный мужской рык, поддержанный еще парой крепких словечек. Потом всё стихло.

Я усадил гостью на кровать и налил ей воды. «Пастушка» вцепилась в стакан трясущимися руками. Черная тушь размазалась по щекам, превратив её лицо в маску печального клоуна. Она сделала глоток, пристально глядя на меня поверх стекла.

– Её убили? Да? – хрипло спросила она.

– Ты кого-нибудь подозреваешь? – ответил я вопросом на вопрос.

Девушка резко мотнула головой.

– Менты уже спрашивали. Я не знаю. Подозреваю всех местных членоносов. В нашем поселке нет нормальных мужиков. Ошметки одни: алкаши, ворюги, бабники. Герои только на тех, кто послабее, кулаки заносить.

– А как же парень Марины? Гена, кажется?

– Гена – бабник. Это его и спасло. Менты его прессовали, пытались признание выбить. Пару раз по голове книгой приложили, чтоб следов не оставить. Повезло дураку, что у него алиби железное.

– И какое же?

– Я, – она начала приходить в себя. Плечи больше не содрогались, а голос становился всё более надменным – подростковая броня возвращалась на место. – Мы с ним трахались почти месяц. Маринка узнала в тот вечер. Мы разругались в хлам, и она ушла. Это был последний раз, когда я её видела. А Генке хоть бы хны, ему продолжения хотелось. Ну, мы и поехали с ним в заброшку.

Я был смущен, озадачен и зол. Чувства сменяли друг друга, как в калейдоскопе, но преобладало одно – глухое раздражение.

– Когда ты вернулась домой? – спросил я, стараясь сохранять профессиональный тон.

– Не помню, под утро уже, – она пожала плечами.

– И всё это время ты была с Геной?

– Ну да. Не то чтобы он был сексуальным гигантом и мы кувыркались всю ночь. Наоборот, всё заняло минут тридцать с передышками…

– Куда вы поехали потом? – я перебил её, не желая слушать подробности их интимной жизни.

– У Гены машина, мы в город махнули. Сменили пару ночных клубов, но в будни там тухло. Потом вернулись.

– Когда ты узнала, что Марина пропала?

– Блин, дядя, ты не мент часом? – она подозрительно прищурилась. – Откуда столько вопросов? Меня уже прессовали в отделе.

– Отвечай.

– Ладно, не ори! Я только заснула, как мамаша приперлась. Говорит, тетя Зина – мать Маринки – ищет её, дома не ночевала. Я сначала даже не задергалась. Спать хотелось жутко. Но когда Марина и к вечеру не объявилась, тут я запаниковала. Даже просила тетю Зину впустить меня к ним – думала, Маринка дома сидит, дуется и просто меня игнорит. А тут такое дело… Слушай, – она вдруг подалась вперед, – а ты ведь видел её? Может, дашь и мне посмотреть?

– Зачем?

– Ну, просто. Попрощаться хочу.

– На похоронах увидишь.

– Нет, я хочу сейчас! Попросить прощения за то, что с её парнем спала. Не хочу, чтобы меня другие слышали, а то решат еще, что я шаболда какая-то.

– Это исключено. Пока идет следствие, доступ к телу имеют только эксперты и родители. Ты лучше скажи, что за «заброшка», о которой ты упоминала?

Девушка хмыкнула и посмотрела на меня, как на несмышленого ребенка.

– Обычная заброшка. Старая школа. Там вся молодежь тусуется: перепихоны, травка, побухать…

– Марина там бывала?

– Пф-ф, естественно. Там все были. В этих сраных Вязах это единственное место для развлечений. Однажды Макс – наш одноклассник – там днюху справлял. Я тогда впервые экстази попробовала. Дорого и не особо кайфово. «Трава» лучше.

– А откуда у него таблетки?

– Да есть у нас один местный… Слушай, кончай допрос! – Она вдруг резко сменила тон. Глаза сузились, на губах появилась игривая улыбка, она принялась накручивать прядь волос на палец. – А то все тайны разболтаю, и ты ко мне интерес потеряешь. В женщине же должна быть загадка, да? А ты сам чего к нам перебрался? Ты же городской. Надоели жмурики, пахнущие дорогим парфюмом?

– Я терапевт по специальности. В своем городе в морге не работал.

– А что за город? Не Москва часом?

– Нет.

– Облом… Так в Москву хочется. А метро в твоем городе хоть есть?

– Есть.

– Круто. Хочу на метро покататься. Возьмешь меня с собой? Ты же не насовсем сюда приехал?

– А как же твой Гена?

– А что мне Гена? Он мне не парень. И вообще, после смерти Маринки он в депрессняке, встречаться не хочет. Ноет, что виноват – мол, не был бы кобелем, Маринка бы одна ночью не ушла и жива осталась бы. А я ему: «Слышь, а если бы я ушла и меня бы грохнули, тебе легче было бы?» А он молчит, сука. По глазам вижу – не против он такого расклада. Ну, я его и послала. Кобели они такие… Так что, дядя, заберешь меня в город? Хочу певицей стать, а здесь только в душе петь можно. Ну? Я в долгу не останусь.

– Думаю, тебе пора. Уже поздно, мне завтра на работу. И тебе пора спать.

Улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись маской презрения. Она встала с кровати и направилась к выходу, нарочито задев меня плечом в грудь.

– Козлина! – бросила она, прежде чем скрыться в коридоре.

На этом наша полуночная беседа закончилась.

4.

Ненавижу похороны.

Работа в морге ни на йоту не изменила моё отношение к погребальным традициям. Если во время вскрытия или омовения еще удается абстрагироваться, воспринимая всё как рабочие моменты – не хуже и не лучше тех, что переживают автомеханики или офисные клерки, – то похороны возвращают меня к пониманию бренности бытия. Мы рождаемся, чтобы умереть, и далеко не всегда в наших силах сделать свой уход достойным или хотя бы безболезненным. А уж после смерти нам и вовсе не узнать, кто почтил нас своим присутствием, а кто – проигнорировал. Было ли там много искренних слез или преобладало сдержанное молчание? А может, кто-то не упустил случая злорадно улыбнуться в платочек?

И еще: зачем прижилась эта нелепая традиция – катать мертвеца по улицам до самых ворот кладбища? Эта процессия «страдальцев» со стороны больше напоминает стаю стервятников, преследующих добычу, которая уже не может убежать. Наверняка большинство со мной не согласится, но мне плевать. Это моё мнение, и я его никому не навязываю.

Как не навязываю и свои взгляды на кремацию. По мне, так она куда предпочтительнее. Никакой сырой земли, никакого тления. Никаких трат на гроб, венки и копателей – только лаконичная урна с прахом. Хочешь – храни её на полке, хочешь – развей над полем или, если приспичит, над огородными грядками. Говорят, некоторые даже употребляют прах близких в пищу, веря, подобно диким племенам, что так сохраняют в себе частицу силы умершего. К подобной форме каннибализма я отношусь так же брезгливо, как и к тому факту, что количество пришедших простить всегда в разы меньше количества тех, кто является на поминальный обед.

В больших городах с дармоедами бороться проще: заказал места в ресторане, и пусть те, кому не хватило места, жадно смотрят в окна. В поселках вроде Старых Вязов такой фокус не пройдет. Стол накрывается прямо на улице или в тесной квартире, куда любители бесплатных голубцов стекаются целыми семьями. И никто не в силах им отказать или хотя бы поинтересоваться: а кем вы, собственно, приходились усопшему?

Все эти мысли крутились в моей голове, пока я стоял в стороне, наблюдая за вереницей людей, тянущихся к Дому культуры. Там прощались с Мариной Федосеевой. Те, кто уже вышел наружу, не спешили расходиться. Закуривая, они с нескрываемым азартом обсуждали, насколько сильно убитая девочка отличается от фотографии в рамке и хватит ли на всех водки за обеденным столом.

Среди толпы я узнавал знакомые лица, но большинство видел впервые. Мое внимание привлек парень на красных «Жигулях». Он заглушил мотор, но так и не решился выйти из машины. Он только курил, стряхивая пепел в окно, и тоскливо смотрел на распахнутые двери ДК. Лицо его было мертвенно-бледным, что особенно бросалось в глаза на фоне загорелой руки, то и дело подносившей сигарету к губам.

Я не знал его в лицо, но готов был поспорить – это Гена.

Когда у входа появилась подружка Марины, та самая «ковбойша», парень резко выбросил сигарету, закрутил ручной стеклоподъемник и с визгом шин умчался прочь.

– Всё это грустно и непростительно несправедливо, – произнес Пахомов, внезапно оказавшись рядом.

Тимошка сидел у него на плече, доверчиво притираясь боком к вязаной шапке хозяина.

– Дети должны жить дольше стариков. Так заведено природой. Особенно горько, когда жизнь отнимает не болезнь, а жуткое создание в человеческом обличье.

– Жизнь редко бывает справедливой, Фёдор Дмитриевич. Особенно если мы сами позволяем злу твориться у нас под носом.

Наши плечи соприкоснулись, и Тимофей, расценив это как приглашение, мгновенно перебрался ко мне. Шапку я в это утро не надел, и прикосновение кошачьего меха к затылку отозвалось приятным теплом в промозглом воздухе.

– Вы упоминали свою знакомую журналистку, которая писала про Вязовского душителя, – начал я, понизив голос. – Про Надю Комарову.

– Ну, упоминал. И что с того?

– Вы можете с ней связаться? Я бы хотел поговорить.

– Это еще зачем? – Пахомов подозрительно прищурился.

– Не могу выбросить эту историю из головы. Хочу узнать больше. У меня навязчивое чувство, что пока полиция ищет убийцу Марины, я смогу разгадать тайну маньяка из прошлого. Вдруг это как-то связано?

– Думаешь, ты первый, кто решил поиграть в детектива? – старик вздохнул. – Нет в этом смысла, Алексей. Надежда того же мнения: его давно нет в живых. Мой тебе совет: не вороши прошлое. Особенно здесь, в поселке. Лишние вопросы вызовут только гнев и ненависть.

Я тут же вспомнил неприкрытую агрессию Безбородова в морге. Кот, мурлыча мне в самое ухо, боднул меня головой, будто вторя хозяину: «Оставь призраков в покое». Я неохотно кивнул, делая вид, что согласен, но про себя уже наметил визит в местную библиотеку – там наверняка пылились подшивки старых газет.

В это время с опозданием прибыл городской батюшка. Над толпой поплыл густой запах ладана, зазвучали унылые церковные песнопения. Тимофей жалобно мяукнул в такт молитвам и поспешил вернуться к Пахомову, спрятав мордочку у него под мышкой. На душе стало совсем тоскливо. Не сговариваясь, мы со стариком двинулись прочь от Дома культуры. Разумеется, оставаться на поминальный обед никто из нас не собирался.

Вечером того же дня мой скромный ужин из лапши быстрого приготовления прервал стук в дверь. Прежде чем открыть, я распахнул форточку – запах дешевого полуфабриката казался мне сейчас неуместным. На пороге стоял Пахомов. Выглядел он непривычно возбужденным.

– Не соизволишь заглянуть в гости? – спросил он с порога. – Надежда Комарова хочет с тобой поговорить.

– Она у вас?! – я едва не выронил вилку.

– Нет, она на телефоне. Ждет. Удивительно, но она сама позвонила. Я тут же вспомнил о твоём желании побеседовать с ней.

– Она согласилась обсудить маньяка? – моё удивление было не описать словами. Я быстро схватил ключи и выскочил в коридор.

– Согласилась. Но у неё есть одно условие.

– Какое?

– Сама расскажет. Идем быстрее, междугородняя связь нынче недешевая.

В квартире моего приятеля пахло старыми книгами, кошачьим кормом и нафталином. Обстановка была почти такой же, как у меня, за исключением старого пузатого телевизора и дискового телефона, стоявшего на тумбочке у окна. Тимофей, свернувшись калачиком на кровати, даже не поднял головы.

Я взял трубку, лежавшую в стороне, и выдохнул короткое «алло». В ответ раздалось шуршание, а затем низкий, почти мужской голос – хриплый и язвительный.

– Доброго вам вечера, молодой человек. Я слышала, вы жаждали аудиенции. Что же, мечты сбываются. Я слушаю.

– Надежда…

– Павловна, – шепнул Пахомов, стоявший ко мне почти вплотную.

– Надежда Павловна, меня интересует история Вязовского душителя. Как мне стало известно, вы занимались его биографией плотнее кого-либо в области.

– И откуда у вас, позвольте узнать, такой интерес к этой «особе»? – в трубке послышалось причмокивание и тяжелый выдох. Она явно курила. Я невольно представил её: седые кудри, толстые очки на цепочке и длинный мундштук в пальцах, унизанных кольцами.

– Я работаю в местном морге. Недавно к нам поступила девочка, ставшая жертвой… – я замялся, подбирая слово, – изверга. В поселке шепчутся, что это вернулся маньяк из прошлого.

– Да, до меня дошли слухи. Потому я и решилась на звонок. Хотя тоже убеждена: Душитель здесь ни при чем. А вы как считаете?

– Я согласен. Почерк другой.

– Тогда зачем вам подробности дел тридцатилетней давности? Вы ведь не из «органов». Те, кстати, не искали со мной встреч. В ином случае я бы удивилась их рвению не меньше, чем вашему.

– Вы можете не верить, но всему виной банальное любопытство.

– Отчего же не поверю? Очень даже верю. Все мои статьи читались только благодаря человеческому любопытству. Но я-то писала их, чтобы сорвать покровы, осветить проблему и – чего уж греха таить – потешить самолюбие. Приятно знать, что твой труд читают в автобусах и туалетах. А когда за это дают премии, начинаешь понимать: жизнь, принесенная в жертву работе, была прожита не напрасно.

– Я не слишком подготовился, – признался я, – но хотел бы задать несколько базовых вопросов.

– Позволю. Но сначала проведем черту. Я заговорила с вами не из доброты душевной. Давайте устроим обмен.

– Что конкретно вас интересует? – я напрягся, понимая, куда клонит старая газетчица.

– Я вам – всё, что знаю о маньяке из девяностых. Вы мне – подробности убийства этой девочки.

– Зачем это вам?

– Хочу написать статью.

– Мне казалось, вы на пенсии и отошли от дел.

– А мне казалось, вы тактичный молодой человек и не станете напоминать даме о возрасте, – отрезала она.

– Извините.

– Принято.

– Надежда Павловна, поймите: идет следствие. Утечка информации в прессу может погубить расследование, – мои слова прозвучали пафосно даже для меня самого.

– Исходя из моего опыта, – её голос стал жестким, – следствие либо найдет убийцу в ближайшую неделю, либо дело уйдет в «глухари» и о нем благополучно забудут. Вы этого хотите?

Я запнулся. Это была классическая манипуляция, но крыть мне было нечем.

– Послушайте меня, Алексей, – в трубке снова послышался глубокий затяг. – В моей статье не будет упоминаться ни имя жертвы, ни уж тем более ваше имя как источника. Только название поселения, где произошла трагедия. Но представьте: моя статья выйдет в газете тиражом более ста тысяч экземпляров, плюс интернет-версия. Не обещаю первую полосу, но на третью-четвертую она точно попадет. Это вызовет резонанс. Начнет шевелиться не только районный отдел, но и региональный. Они подсуетятся и отправят нормального следователя, с хорошим стажем и статистикой. Наверняка сейчас расследованием занят какой-нибудь малокомпетентный сотрудник, который вскоре скинет дело на местного участкового или, что еще хуже, найдет «козла отпущения».

Надежда Павловна умела быть дьявольски убедительной. Я решился пойти на компромисс с ней и собственной совестью. Как только я выложил всё, что мне было известно о смерти Марины Федосеевой, пришло время задавать вопросы.

С вашего позволения, я не стану описывать весь наш разговор в форме диалогов. Вместо этого я предоставлю лишь выжимку. Сухо и по фактам.

Эпизод №1: Васильева Т.М.

Дата: 13 сентября 1990 года.

Обстоятельства: Васильева Т.М. (38 лет) вышла в магазин за спиртным. Женщина нигде не работала, состояла на учете в наркодиспансере. В квартире, где она проживала с сожителем Парновым В.К. (52 года), регулярно случались пьяные дебоши. Продавщица подтвердила покупку алкоголя, после чего Васильева исчезла.

Обнаружение: Тело найдено тем же вечером пенсионером Петровым у края лесополосы.

Картина преступления: Смерть наступила в результате удушения. Характерная деталь: рот убитой был плотно забинтован. Одежда не тронута, следов сексуального насилия не обнаружено.

Следствие: Участковый Чикадзе изначально проигнорировал заявление о пропаже. Главным подозреваемым стал сожитель Парнов. После «допросов с пристрастием» он сознался в убийстве. На суде Парнов заявил о пытках и отказался от показаний, но был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу.

Эпизод №2: Самойлова Н.А.

Дата: 24 ноября 1991 года.

Обстоятельства: Самойлова Н.А. (32 года) вышла из дома вечером и пропала. Заявление никто не подавал: женщина жила одна и вела крайне замкнутый образ жизни. Среди соседей ходили слухи о её «непристойной деятельности», что подтверждалось милицейскими отчетами по ст. 164-2 КоАП РСФСР (занятие проституцией).

Обнаружение: Спустя три дня тело найдено под мостом, соединяющим Старые Вязы и Малые Берёзы.

Картина преступления: Смерть от удушья. Ноги жертвы были связаны бельевой веревкой, которая, вероятно, и послужила орудием убийства. Рот, как и в первом случае, был забинтован.

Следствие: Милиция отработала из рук вон плохо. Убийства даже не пытались объединить в серию. Страна в это время трещала по швам, СССР разваливался, и до «бытовухи» в поселках никому не было дела. Парнов к тому моменту уже ждал исполнения приговора, что фактически означало: в поселке орудует кто-то другой, пока за решеткой сидит невиновный, что осталось проигнорировано следствием.

Эпизод №3: Гладкова С.Д.

Дата: 28 апреля 1992 года.

Обстоятельства: 42-летняя Гладкова покинула места лишения свободы в третий раз. Все сроки – по ст. 89 УК РСФСР (хищение госимущества). В условиях дикого капитализма начала 90-х бывшая заключенная не нашла работы, да и не стремилась к ней, предпочитая тунеядство.

Обнаружение: Спустя десять дней после освобождения найдена в лесополосе, в десяти метрах от железнодорожных путей.

Картина преступления: Задушена. Руки жертвы были туго стянуты кожаным жгутом. В отличие от прошлых случаев, на голове обнаружили рану от удара тупым предметом – Гладкова, в силу лагерного опыта, сопротивлялась отчаянно.

Только после этого дела объединили. В Старые Вязы прибыли столичные «варяги» – сыщик и психиатр-профайлер. Парнов, к тому времени уже расстрелянный, был реабилитирован посмертно – сухая бумажка вместо отнятой жизни.

Впервые прозвучал термин «Вязовский душитель». Специалисты составили его портрет:

Мужчина 32–45 лет; рост и интеллект выше среднего; внешне привлекателен или интеллигентен; подчеркнуто вежлив. Обладает высокими социальными ценностями, аккуратист, не имеет вредных привычек. Скорее всего, женат, отец одного-двоих детей. На работе его ценят за надежность, но он никогда не лезет на доску почета. Молчалив, но склонен к редким вспышкам контролируемого гнева.

Фоторобот составить не удалось – свидетелей не было, а соседи не замечали ничего странного. Теория «символического наказания» подтверждалась:

Васильева (алкоголичка) – забинтован рот.

Самойлова (проститутка) – связаны ноги.

Гладкова (воровка) – связаны руки.

Душитель мстил за пороки, которые не укладывались в его сакральный образ Женщины. Моё предположение совпало с официальным: он считал себя «санитаром нравственности». Правда, следствие не нашло признаков религиозного фанатизма.

Маньяк не хотел быть кровавым мясником. Он не резал языки и не отрубал кисти, как мог бы сделать садист. Ему было важно оставаться «правильным» даже в своих зверствах. Он искал не крови, а молчаливого одобрения толпы – мол, «кто-то же должен чистить эту грязь». Однако он просчитался: вместо поддержки он получил лишь панику и жгучую ненависть поселка. Возможно, именно это осознание заставило его замолчать. Но перед тем как исчезнуть на тридцать лет, он совершил свою последнюю – четвертую – попытку.

Эпизод №4: Егорова Т.Н. (27 лет)

Дата: 31 января 1993 года.

Обстоятельства: К зиме 1993-го страх в поселке притупился. Комендантский час отменили, заведения открылись. Егорова не была адептом Диониса, Автолика или Пандемоса, но и богиня Гера ей не благоволила. [Сноска: В греческой мифологии Дионис – бог виноделия и экстаза; Автолик – сын Гермеса, прославленный хитростью и воровством; Пандемос – эпитет Афродиты, олицетворяющий плотскую, общедоступную любовь. Гера – верховная богиня, покровительница брака и материнства.] После того как муж бросил её с тремя детьми, она одержимо искала «новое плечо». Понимая, что трое детей – обуза для местных кавалеров, она решилась на отчаянный и жестокий шаг: сдала их в приют. Поселок этого не простил. Неприязнь соседей перерастала в открытую агрессию. После того как пьяный сосед избил её прямо у подъезда, Егорова завела правило: носить в сумочке обычный кухонный нож. Это и спасло ей жизнь.

Нападение: В три часа утра Егорова возвращалась из клуба. В километре от дома, у лесополосы, она услышала шаги. Паника погнала её вперед, преследователь сорвался на бег следом. На её крики никто не отозвался. Маньяк настиг её, повалил в грязь. От ужаса женщина обмочилась.

Момент истины: Она молила о пощаде, кричала, что у неё дети. Позже она скажет следователям: это вызвало у него ярость. Маньяк зарычал, рванул её за волосы и набросил на шею нечто колючее, узкое и невероятно прочное. В глазах потемнело, горло обожгло вкусом крови. Теряя сознание, Егорова сумела нащупать в сумке нож и дважды с силой ударила «назад», через плечо. Нападавший ахнул, давление ослабло. Тяжелое тело сползло с неё. Когда она пришла в себя – рядом была только пустота. Истекая кровью, неспособная кричать из-за поврежденных связок, она добралась до ближайшего жилого дома. Хозяин первой же открывшейся квартиры вызвал милицию.

Итог расследования: Месяц в больнице. Пять допросов через записки на листке бумаги. Нож на месте преступления так и не нашли – маньяк либо забрал его с собой, либо его подобрал случайный прохожий. Милиция проверила все больницы в радиусе трех городов, ища пациента с колотыми ранами, но никто не поступал. Убийца просто испарился, словно его и не ранили.

Спустя три месяца Егорова навсегда покинула Старые Вязы. Надежда Комарова нашла её много лет спустя. Оказалось, последняя жертва Душителя живет в моем родном городе. На той самой улице, мимо которой я ходил сотни раз, даже не подозревая, какая тень прошлого скрывается за обычными окнами.

– Это всё, что я могу вам поведать по данному делу, молодой человек.

– Как вы считаете, мне удастся с ней поговорить? – поинтересовался я, всё еще переваривая услышанное.

– Мне не составило труда уговорить её на интервью тридцать лет назад. Первое, что она спросила, было: «Сколько вы мне заплатите?». Так что вопрос лишь в толщине вашего кошелька.

– Какое впечатление она произвела на вас?

– Хм… Меркантильная особа. И мужчина, с которым она сошлась позже, был ей под стать. Знаете, я не уловила в её голосе ни капли раскаяния из-за детей, отданных в приют. – После небольшой паузы журналистка добавила ледяным тоном: – Если честно, я даже немного жалею, что он её не убил.

– Из-за того, что она была плохой матерью? – я похолодел.

– Не только. Мне просто по-человечески интересно, что бы «Фёдор Крюков» ей связал, чтобы подчеркнуть её порок. Какую аллюзию он бы выбрал для женщины, предавшей собственных детей?

– Вы очень циничная женщина, – вырвалось у меня.

Пахомов, всё это время стоявший рядом и изучавший трещины на потолке, едва заметно улыбнулся.

– Цинизм – главная черта хорошего журналиста, уважаемый, – парировала Комарова. – Всего вам доброго.

– Спасибо за беседу.

– Пожалуйста… Кстати, если узнаете что-то новое об убийстве той девочки или о делах прошлого – не забудьте позвонить.

– Только если у вас тоже будет для меня что-то стоящее.

– А вы быстро схватываете правила игры. Не желаете сменить профессию?

– Пока не думал об этом.

– Подумайте. Вполне возможно, у вас талант.

На этом мы распрощались. Трубка легла на рычаг с тяжелым механическим щелчком. Прежде чем разойтись, мы с Пахомовым молча выпили чаю под пристальным и умиротворенным взглядом Тимофея.

5.

Наступило воскресенье.

Многие воспользовались выходным, чтобы расслабиться у телевизора. Кто-то, вспомнив о старых друзьях, засобирался в гости. А иные жители посёлка ждали конца недели лишь для того, чтобы устроить посиделки в гаражах-ракушках, распивая спиртное и ведя бесконечные беседы о политике.

Я же купил плюшевого кота Леопольда и билет на поезд. Я безумно соскучился по дочери. За час до прибытия созвонился с бывшей женой и попросил привезти Леру к воротам городского парка. Не то чтобы мне хотелось гулять среди голых деревьев и луж, просто это было наше привычное место. Возвращаться к дому, где была моя – теперь уже бывшая – квартира, не было никакого желания. И дело не в экономии на такси. Мне просто не хотелось встречаться с бывшими соседями, отвечать на их неловкие вопросы и чувствовать, что в этом городе для меня «бывшим» стало абсолютно всё, кроме дочери.

Машина подъехала с десятиминутным опозданием. Жена, одетая элегантно и подчеркнуто модно, сухо кивнула мне и открыла заднюю дверь. Лера с радостным воплем вылетела из салона и бросилась в мои объятия. Я крепко прижал её к себе, чувствуя прилив нежности и тепла. Я мог бы стоять так вечность, но быстро отстранился. Всему виной была дурацкая мысль: вдруг от меня пахнет «работой»? Я ежедневно принимал душ и до хруста застирывал одежду, но этот навязчивый страх преследовал меня всю дорогу в поезде. Однако, взглянув в сияющее лицо дочери, я не увидел в её глазах неприязни. Она не сморщила нос, а уголки её губ всё так же стремились вверх. Мои опасения были лишь легкой формой профессионального психоза.

Пообещав бывшей, что верну Леру к семи, мы отправились в наше маленькое путешествие. Я держал её за руку, а она прижимала к груди мой подарок. В эти минуты, осознавая, что рядом находится единственный человек, которого я люблю и который любит меня, я снова начинал верить в смысл жизни.

Мы ели пиццу и картошку-фри в маленьком ресторанчике, смеялись над мультфильмом в кинотеатре, катались на пони и кормили голубей на скамейке в сквере. Лера взахлеб рассказывала о садике, о новых игрушках (я в шутку предложил назвать плюшевого кота Тимофеем, в честь нашего поселкового знакомого) и хвасталась, что уже умеет читать по слогам. Слушать её было радостно и больно одновременно. Успехи детей воодушевляют, но понимание того, что всё это проходит мимо тебя, отзывается тупой резью в груди.

С порывом холодного ветра пришла ясность: это только начало. Скоро всё её детство промчится мимо, оставив мне лишь блеклые образы из её рассказов. Потом она станет подростком. Начнет красить губы, носить короткие юбки, увлекаться мальчиками. У неё появятся секреты от матери, а от меня – и подавно. Кем я стану для неё тогда? Человеком, которого называют «папой» по привычке, не вкладывая в это слово ни капли тепла? А может, «папой» станет новый муж бывшей жены, а я превращусь в просто «отца»? Когда наши встречи сократятся до формальных звонков? Услышу ли я когда-нибудь искреннее «Люблю тебя, папа», или в ответ на мои поздравления будет звучать сухое: «С днюхой, отец. Мне пора»?

Тяжелые мысли. И с каждым годом они пугают всё сильнее своей неминуемой близостью.

В семь вечера, как и обещал, я привел Леру к воротам парка. Машина уже ждала. Поцеловав дочь и обменявшись с её матерью парой дежурных фраз, я попрощался. Я стоял на месте до тех пор, пока красные огни задних фар не скрылись за поворотом. Только тогда я поймал такси и назвал адрес, который дала мне Надежда Комарова. Дорога должна была занять не больше получаса.

Такси привезло меня к пятиэтажному зданию с двумя парадными. Нужный мне человек проживал в той, что справа. Домофона на двери не было, и я просто вошел внутрь.

Подъезд дома, в котором я обретался последний месяц, не шел ни в какое сравнение с этим. Здесь всё дышало порядком и новизной. Пол был выложен плиткой в стиле шахматной доски. Стены радовали глаз цветом молочного шоколада снизу и лимонного зефира сверху. На светлом фоне висели карандашные наброски – явно рука талантливого художника: Париж с Эйфелевой башней, Лондон с Биг-Беном, Москва с Красной площадью, Рим с Колизеем. Углы украшали живые цветы в вазонах. Чистота была стерильной.

За стеклянной перегородкой коморки сидела консьержка и увлеченно читала книгу в мягкой обложке – что-то из серии про «попаданок». На меня она не обратила ни малейшего внимания. Мне пришлось постучать в стекло, чтобы обозначить свое присутствие.

– Добрый вечер, вы не могли бы мне помочь?

Ноль реакции. Женщина продолжала шелестеть страницами. Решив, что у неё проблемы со слухом, я постучал громче. Эффект тот же. Поняв, что это бесполезно, я направился к лифту. Не успел я нажать кнопку вызова, как в спину прилетел неприятный голос с тягучим ударением на гласных:

– Мужчина! Куда это вы пошли без спроса?

– Извините, я стучал, вы не ответили, – я вернулся к коморке, оказавшись под прицелом суровых глаз, глядевших на меня поверх очков. Вылитая сваха из телевизионного шоу.

– Надо же мне было главу закончить. Могли бы и подождать. Так чего вы хотели?

– Я ищу Егорову Татьяну Николаевну.

Я опасался услышать, что такая здесь не живет, но мои страхи были напрасны.

– Ну, понятно, что не мужчину. Она вас ждет?

– Нет, не думаю.

– Тогда как мне вас представить?

Помня советы Комаровой, я решил заранее подготовить легенду.

– Я журналист. Хочу взять у неё интервью.

– У Егоровой-то? – она хмыкнула. – Тоже мне «звезда». Единственный кактус в нашей оранжерее. Или вы как раз хотите написать о ней какую-нибудь разгромную статью?

– Нет.

– Ну, рассказывайте, мне же интересно, о чем писать-то будете!

– Вы не могли бы просто позвонить ей и сообщить о моем визите?

– Тоже мне, Владимир Познер, – буркнула «Роза Сябитова» местного разлива, садясь за стол и снимая трубку.

Пока она ждала ответа, я лихорадочно соображал, сработает ли моя ложь. Со времен интервью Надежды Павловны прошло больше двадцати лет. Если тогда Егорова отчаянно нуждалась в деньгах, то теперь, судя по элитному жилью, её положение явно изменилось. Хотя, адрес-то был старый, а значит, квартира принадлежала ей задолго до этого благополучия.

– Алло, Танюш, тут к тебе гости! – заговорила консьержка. Голос её мгновенно лишился той неприязни, которой она только что обливала меня. Видимо, к «кактусам» она питала больше нежности, чем к незнакомцам. – Не знаю, не представился. Сказал только – из газеты… Да откуда я знаю, какой? Главное, чтоб не «СПИД-инфо»… Да, говорит, интервьюировать тебя хочет… Тему не сказал. Главное, чтоб не про игорный зал в твоем гараже! – «Роза» подмигнула мне, заставив меня смутиться. – Что? Пусть поднимается? Хорошо, передам.

Она повесила трубку, и мимолетная улыбка тут же сменилась привычной кислой гримасой. Взглянув на настенные часы, она отчеканила:

– Сейчас без пятнадцати восемь. После десяти мы закрываем парадную. Так что постарайтесь кончить как можно быстрее… Я интервью имела в виду, если что.

Возможно, она ждала, что я оценю её каламбур, но мне было не до смеха. Скривив рот, она снова уткнулась в книгу и добавила:

– Вам на третий этаж. Вторая дверь слева.

Я не стал вызывать лифт – кто-то уже успел занять его, а маячить лишние минуты перед глазами консьержки не хотелось. Поднялся по лестнице.

На третьем этаже нужная квартира сразу бросилась в глаза. Она выглядела нелепо на фоне современных стальных дверей: старая, обитая драным войлоком и синим кожзаменителем. Я нажал на кнопку звонка – тишина. Пришлось стучать. Дверь приоткрылась ровно настолько, насколько позволила цепочка. На меня уставился холодный мутный глаз в сетке глубоких морщин. Изнутри пахнуло тяжелым духом несвежего жилья: смесью сырости, затхлости и дешевых лекарств.

– Это вы журналист? – голос был тихим и бесцветным, но в нем проскальзывала отчетливая жадная нотка.

– Да. Меня зовут Алексей.

– О чем говорить хотите?

– О тех временах, когда вы жили в Старых Вязах.

– Так я и думала. Сколько заплатите?

Изначально я планировал предложить пятнадцать тысяч, но, увидев эту дверь и почувствовав запах, решил, что пяти будет более чем достаточно. Я озвучил сумму.

– Этого мало! – она замотала головой.

– Поймите, Татьяна Николаевна, наша редакция маленькая, независимая. Мы работаем на голом альтруизме, инвесторов у нас нет.

– Да-да, – проворчала она, прикрывая дверь, чтобы снять цепочку. – В этой стране хорошо живут только чиновники да оппозиция. Одни жрут налоги, другие – пожертвования.

Дверь распахнулась. Передо мной стояла женщина шестидесяти лет, выглядевшая на все семьдесят. Застиранный серый халат, резиновые тапки на босу ногу и целлофановая шапочка для окраски волос. Из глубины квартиры на кухню прошмыгнул мальчишка лет двенадцати, не удостоив меня даже взглядом. Я не ожидал увидеть здесь детей, помня рассказ Комаровой о приюте. Но это были явно не те дети – тем должно быть уже за тридцать. Внук? Неужели она смогла вымолить прощение у тех, кого предала? Я решил оставить этот вопрос на финал.

– Деньги вперед.

Я не стал спорить и протянул пятитысячную купюру. Они мгновенно исчезли в кармане халата. Егорова воровато оглянулась, боясь, что кто-то из домашних заметит «гонорар».

Я вошел. В прихожей царил хаос: грязная стоптанная обувь валялась как попало, железная вешалка стонала под горой старого тряпья. Снимать пальто мне не предложили, да я и сам не горел желанием – в квартире было зябко. Тусклая лампочка под допотопным абажуром мигала, словно при перепадах напряжения.

Разувшись, я проследовал за хозяйкой в комнату. Обстановка застряла в конце восьмидесятых: продавленный диван, два кресла, громоздкая «стенка» с пыльным сервизом. На полу лежал почти лысый ковер, на котором устроился еще один мальчишка. Он самозабвенно резался в приставку, глядя в экран старого телевизора. На экране прыгал восьмибитный водопроводчик. «Супер Марио» – надо же, сколько лет я этого не видел.

Женщина сгребла с кресла теплые штаны и вязаные носки, освобождая мне место. Сама примостилась на край кровати.

– Ну, доставай свой блокнот, ручку. Спрашивай.

– Вы уверены, что разговор стоит вести при детях? – я кивнул на игрока.

– Паша глухой, он ничего не услышит, – равнодушно бросила она. – А Валерка на кухне, там соседский вайфай ловит, он оттуда не вылезет. Так что начинай.

– С вашего позволения, я буду записывать на телефон.

Егорова безразлично пожала плечами. Я достал мобильный, включил диктофон и протянул руку чуть вперед. Несколько секунд запись фиксировала лишь звуки игры: «Вжик. Бульк. Квак».

– Итак, сегодня 11 ноября. Я беседую с Татьяной Егоровой – единственной выжившей жертвой Вязовского душителя. Татьяна Николаевна, вы хорошо помните тот день?

– Конечно, помню. Маразмом пока не страдаю, – отрезала она.

– Можете рассказать, что именно произошло в ту ночь?

– А что рассказывать? Меня пытались убить, я дала отпор. Теперь вот сижу перед вами, на вопросы отвечаю.

– Вспомните хоть что-то, о чем вы не говорили следствию или в старых интервью?

Она замолчала. Я тоже держал паузу, выжидая. Видимо, решив, что я могу потребовать деньги назад, она нехотя продолжила:

– Это был мужчина. Если его вообще можно так назвать. И я сейчас не про то, что он вел себя как зверь, а не человек.

– О чём вы?

– Когда он повалил меня и взобрался сверху, я не почувствовала, что он меня… хочет. А ведь я была симпатичной девкой, в самом соку.

– Насколько известно, Душитель не совершал сексуального насилия. У него были иные мотивы.

– А почему? Я много об этом думала. И пришла к выводу, что он был импотентом. Вот и вымещал злость на бабах.

– Вы говорили об этом милиции?

– Нет, вам первому говорю. Тогда в голову не пришло. А спустя годы многое поняла.

Женщина наклонилась ближе к диктофону. Голос упал до заговорщического шепота:

– Мне кажется, милиция и администрация поселка были с ним в сговоре.

Пламя интереса во мне тут же погасло. Я внезапно осознал, что беседую с глубоко несчастной, ополоумевшей женщиной, чей разум не выдержал груза прошлого и достроил недостающие связи с помощью безумных теорий.

– Вы мне не верите. Вижу по глазам, – горько усмехнулась она. – Но я вам скажу, до чего додумалась. Это был эксперимент. Правительство создавало армию убийц. Вкалывали молодым парням сыворотку или в воду подмешивали секретные препараты. Чтобы жалость отшибало, а жажду крови – наоборот. Почему в Союзе маньяков было пруд пруди, а сейчас меньше? Потому что страна развалилась, лаборатории закрыли, и опыты прекратились.

Я не знал точной статистики, но подозревал, что «уменьшение» числа серийников связано с камерами видеонаблюдения и ДНК-анализом, а не с закрытием секретных НИИ.

– Так вот, наш маньяк исчез по одной из двух причин: либо после моего ранения он стал «бракованным» солдатом и его ликвидировало КГБ, либо опыты свернули, и он снова стал обычным человеком.

– Кстати, о ранении, – я попытался увести разговор от сюрреализма обратно в медицинское русло. – Вы помните, куда именно нанесли удар?

– Конечно, помню. Прямо в пах. Ударила дважды. Один раз, скорее всего, промахнулась, но второй – точно в цель.

Это было ново. Надежда Комарова об этом не упоминала. Возникал вопрос: было ли это правдой, зафиксированной в памяти в момент выброса адреналина, или Егорова со временем «дорисовала» себе эту маленькую победу над мужским естеством врага?

Я сделал мысленную заметку. В этот момент я окончательно признался себе, почему так одержим этим делом. Не только из-за загадки или связи с Мариной Федосеевой. В глубине души я надеялся когда-нибудь написать об этом книгу. Жестокие убийства, символизм, маньяк, скрывающийся в тени тридцать лет, и гнетущая атмосфера застрявшего в безвременье поселка – готовый сюжет для бестселлера, по которому можно снять тру-крайм сериал.

– А что насчет подозреваемых? – продолжил я, чувствуя, что интервью подходит к концу. – Следствие в этом не преуспело, но в Старых Вязах наверняка на кого-то думали? У вас самой были подозрения?

– Таких было трое, – кивнула Егорова, не разочаровав меня. – В основном винили Ивана Подкорытова – пьяницу и дебошира. Он в своё время весь поселок в страхе держал. Убили его в драке в девяносто четвертом. Тогда многие решили, что вот и ответ: помер маньяк – кончились убийства.

– Но вы не согласились?

– Нет. От Подкорытова всегда разило потом и дешевым табаком. А от того, кто на меня напал, не пахло ничем. Тот был высоким, сильнее многих, но на секретного солдата Подкорытов не тянул – проболтался бы на второй день по синьке.

– Кто был вторым? – быстро спросил я, боясь, что мы снова увязнем в теории заговоров.

– Павел Хохлов. Мямля и тихушник, – Егорова передернула плечами с таким видом, будто прикоснулась к протухшей рыбе. – Трактористом работал. С бабами его никогда не видели, зато сам с собой разговаривал постоянно. Говорили, сосед как-то в окно подсмотрел, а Хохлов перед зеркалом в женском белье расхаживает. Ну, его сразу в маньяки и записали. Мужики даже хотели его в лес вывести и отмудохать для профилактики, так он к участковому побежал защиты просить. Лет десять назад мне сказали, что этот тюфяк утоп в девяносто седьмом. И снова зашептались: мол, вот он, Душитель, божья кара настигла. Бред. Напади он на меня тогда, я бы его сама скрутила. Еще бы и по яйцам добавила, чтоб неповадно было.

– А третий?

– О, это мой главный кандидат. Тогдашний участковый.

«Чикадзе», – вспомнил я фамилию из рассказа Комаровой. Версия была классической: преступник внутри системы, расследующий собственные художества.

– У вас есть веские причины подозревать его?

– Это же элементарно, Ватсон, – хохотнула Егорова. – Он был приезжим, не местным. Год прослужил – и начались убийства.

Логично, хоть и косвенно.

– К тому же, он ведь не русский был.

Этот «аргумент» звучал уже сомнительно.

– А кого еще вербовать для экспериментов, если не человека в погонах? – добавила она, и моё терпение окончательно лопнуло.

– Спасибо, Татьяна Николаевна, за беседу. Думаю, на этом мы закончим.

Я нажал кнопку «Стоп» и спрятал телефон в карман. Егорова поднялась вслед за мной. Я почти бегом направился к выходу, стараясь быстрее покинуть это душное место.

– Погоди, а в какой газете статья-то выйдет?

– «Независимая правда», – выпалил я первое, что пришло в голову.

– Не слыхала о такой. И где её купить?

– В любом киоске.

– Поспрашиваю, – задумчиво бросила она, наблюдая, как я лихорадочно втискиваю ноги в ботинки.

Когда я уже открыл дверь, тот самый мальчишка снова промелькнул за спиной хозяйки. Любопытство пересилило брезгливость, и я спросил:

– Это ваши внуки?

– Разве я так плохо выгляжу? – Егорова картинно обиделась. – Это мои дети. Пашка и Валерка.

Я кивнул, уже переступив порог, но на последнем дыхании задал вопрос, который мучил меня с самого начала:

– Извините… я слышал, у вас были дети, которых вы сдали в приют.

– И что? – с вызовом гаркнула она.

– Просто не думал, что мать, способная на такое, захочет рожать и оставлять других.

– Благодаря этим я получила материнский капитал. Почти миллион рублей. Вопросы еще есть?

Вопросов не было. А если бы и были, я не успел бы их задать – дверь захлопнулась перед моим носом с оглушительным грохотом.

К Татьяне Егоровой можно было относиться как угодно, но в одном ей нельзя было отказать – в пугающей, первобытной искренности.

6.

Шел холодный ноябрьский дождь. Просыпаться ни свет ни заря, а тем более выходить из дома в такую слякоть не было ни малейшего желания. Но статус взрослого человека с рабочими обязанностями не оставлял выбора. Я плотно позавтракал, выпил горячий кофе – это должно было помочь телу сопротивляться сырости – и, прихватив купленный месяц назад зонт, выскочил на улицу.

Перепрыгивая через лужи и здороваясь со старовязовцами, половину из которых я уже знал в лицо, я приметил троицу мальчишек лет двенадцати. Они стояли под навесом подъезда и измывались над парнем постарше. Шутили так, как умеют только подростки, еще не познавшие ни эмпатии, ни правил приличия.

– Эй, глист! Как дела, глист? У моей собаки тоже глисты, вы не родственники?!

Я не сразу узнал в этой сгорбленной фигуре «Петю». Лицо скрывал капюшон, плечи в защитной реакции были подняты к ушам, руки глубоко зарыты в карманы. Он был в ярости, но не мог дать отпор. Не у каждого в его возрасте хватает словарного запаса или самоиронии, чтобы выставить обидчиков дураками. Вместо этого он попытался их напугать: резко дернулся в их сторону, но тут же замер, не решившись на сближение. Мальчишки мгновенно учуяли слабость и зашлись в гоготе с удвоенной силой.

– Что, глист, струсил? Смотри, не обделайся, а то всех глистов растеряешь!

– Эй, весельчаки! – решил я вмешаться. – Вам в школу не пора? Или хотите со мной прогуляться? Мне как раз помощь нужна – пол отмыть от крови тех, кого я вчера потрошил!

Безбородова, а теперь и меня, в поселке сторонились. Здороваясь, люди опускали глаза и ускоряли шаг, словно опасались, что лишняя секунда зрительного контакта позволит Смерти, с которой я был на короткой ноге, запомнить их адрес. Взрослые просто побаивались, а дети и вовсе считали меня монстром из городских легенд. Не удивлюсь, если по вечерам они с опаской поглядывали в темные углы своих комнат, выискивая там меня.

– Нет, мы в школу идем, – буркнул один из заводил, поспешно раскрывая зонт. Двое других сорвались следом. Как только они отошли, я повернулся к «Пете».

– Тебя проводить? Дождь ведь, а ты без зонта.

«Петя» резко вскинул голову. Я увидел глаза, полные колючей ненависти и жгучей обиды. Мы оба прекрасно понимали, чья это вина. Именно мои слова на перроне месяц назад превратили его в «Глиста» и лишили остатков подросткового авторитета.

– Мне от тебя ничего не надо! – процедил он сквозь зубы. Губы его дрожали, он был готов разрыдаться. – Ты… ты…

Так и не найдя слов, он сорвался с места и почти бегом припустил в сторону парка. Я проводил его взглядом и поспешил в морг, со временем выбросив эту встречу из головы.

На работу я пришел за полчаса до начала смены, но Безбородов уже был на месте. Мы привычно распределили обязанности и облачились в халаты. Сегодня предстояла выдача тела и тяжелые разговоры с родственниками. Обычная рутина, которая выжимает все соки к вечеру, но оставляет странное чувство удовлетворения от осознания важности нашего ремесла.

За час до обеда, когда суматоха в морге улеглась, я решился задать Безбородову вопрос, который не давал мне покоя:

– Александр Викторович, вам знакомо имя «Иван Подкорытов»?

– Подкорытов? – повторил профессор, не отрываясь от заполнения свидетельства о смерти. – Молокосос который? Или тот, что в пьяной драке зажмурился?

– Я про второго.

– Был у нас такой элемент. Всю округу в страхе держал. Строил из себя авторитета, хотя отсидел по позорной статье – изнасилование. Раза три под следствием ходил, но по одному богу ведомым причинам сухим из воды выходил. Зарезали его в «Плакучих Ивах». Пришлось мне его тело в порядок приводить. Вон на том столе лежал, что ближе к окну.

– А я могу взглянуть на архивные записи? Сохранились сведения о его приметах? Родинки, шрамы, татуировки?

Безбородов отложил ручку и с подозрением глянул на меня поверх очков. Я ждал новой вспышки гнева, но старик лишь молча вытянул ящик стола, достал связку ключей от архива и бросил их мне.

– Попробуй поищи. Хотя сомневаюсь, что найдешь. Дело давнее, наверняка в утиль списали.

– А Павла Хохлова помните? – спросил я, пока патанатом был в настроении.

– Ты решил меня по всем местным чудикам проэкзаменовать? И такой был. Любитель женских портков и запаха солярки. Ты чего конкретно добиваешься?

Опасаясь окрика, я всё же признался:

– В выходные я встречался с Татьяной Егоровой. Единственной выжившей жертвой Душителя.

– О господи! – Безбородов вскочил, с грохотом захлопнув ящик. – Ты никак не уймешься? На кой черт тебе эта ветошь? Что было, то быльем поросло!

– Я хочу написать книгу об этих событиях, – решил я идти до конца в своей искренности.

– Я думал, ты врач, а ты, оказывается, графоман. Да о чем тут писать? Книжонка выйдет тоньше рецептурного бланка. Её даже как туалетную бумагу не купят – на два раза подтереться, и всё!

– Потому я и собираю информацию. Вдруг среди старых фактов найдется тот, что выведет на истинного убийцу?

– Десятки следователей и психологов не смогли зверя вычислить, а ты у нас детектив-самородок! Нюх как у кошки, а глаз – как у ман..вошки!

– Зачастую старые дела распутывают именно такие дотошные энтузиасты, – настоял я. – К тому же, я занимаюсь этим вне работы.

– В том-то и дело! – напирал Безбородов, хоть и снизил громкость. – После смены врач должен отдыхать, чтобы завтра в восемь утра быть сосредоточенным на деле. А кому не спится – пусть дворы метет или бродячих псов ловит.

– Разве неправильно хотеть справедливости для тех женщин? Поставить точку в деле?

– Им уже ничем не поможешь. Упырь давно подох, иначе бы продолжал убивать, – отрезал старик. – А если так жаждешь упокоения душ, лучше займись делом Марины Федосеевой. Там убийца точно жив и может напасть снова.

– Это сложнее, – я покачал головой. – Идет следствие, я не могу задавать много вопросов, не являясь сотрудником полиции. Да и раны у близких еще слишком свежие.

– С такой позицией ты истины не познаешь, – Безбородов заложил руки за спину и подошел к окну. В этот момент он стал похож на строгого заведующего кафедрой. – К примеру, знаешь ли ты, что в крови Марины Федосеевой обнаружен циклобарбитал? Это компонент снотворных вроде «Реладорма». А он выписывается строго по рецепту. Нам нужно всего лишь узнать у нашего невролога, Вячеслава Степановича, кому он выписывал этот препарат в последнее время. И круг подозреваемых сузится до нескольких имен.

– Откуда вам это стало известно? – не скрывая восхищения, осведомился я.

– У нас с Лихманом нет секретов. Мне потребовался всего один звонок, чтобы выудить это «секретное» сведение. Теперь я загляну к Селину и попрошу его надавить на невролога. Степаныч не любит сплетничать о пациентах, но главврачу – не откажет.

– А как вы убедите Селина?

– Эх, молодежь… Вам еще учиться и учиться у таких зубров, как я.

Безбородов мельком взглянул на нижнюю секцию шкафа, которая всегда была заперта на ключ. Мой наставник мастерски менял тему каждый раз, когда я интересовался содержимым этих недр. Я давно сделал вывод, что там хранятся «трофейные» бутылки, которыми профессора благодарили за те или иные услуги. Пока он приходил на смену трезвым, его коллекция меня не волновала.

Спровадив меня в регистратуру за бланками – а на деле просто выставив за дверь, чтобы я не мешал его махинациям, – Безбородов пообещал, что к обеду у него будет список всех «бессонников» поселка.

В регистратуре сегодня не было Магдалины Калинкиной. Её сменщица, девушка помоложе, оказалась куда дружелюбнее, что само по себе было облегчением. Забрав бумаги, я спустился в подвал. Безбородов уже куда-то исчез. Я достал свои бутерброды, щелкнул чайником и принялся за обед.

Спустя полчаса, когда я успел и поесть, и просмотреть ленту новостей, вернулся профессор. Вид у него был торжествующий, хоть он и пытался это скрыть. Выдавали его лишь расправленные плечи да грудь колесом.

– Что же ты, Алешка Попович, приуныл? – громыхнул он с порога. – Илья Муромец сходил туда, не знаю куда, и принес то, не знаю что. А ты ему даже скатерть-самобранку не расстелил.

– Вода еще горячая, могу сделать чай или кофе.

– Ладно, некогда чаи гонять. Глянь-ка сюда.

Профессор извлек из кармана сложенный тетрадный листок и с эффектным хлопком припечатал его к столу прямо передо мной. На листе красовались две фамилии.

– Вот наши кандидаты. Один сразу отлетает – он лежачий, снотворное ему дочка покупает. Мы ведь, по умолчанию, исключаем версию, что насильником Федосеевой была женщина? Значит, остается второй – Макар Николаевич Агафонов.

– Ого… Не ожидал, что всё окажется так просто.

– «Просто» это тебе кажется, – Безбородов наконец позволил себе довольно хохотнуть. – А мной была проведена тонкая оперативная работа, стоившая мне времени, сил и пары весьма ценных экземпляров из моей коллекции.

– Нужно немедленно сообщить Лихману! – воскликнул я, подаваясь вперед.

– А ты думаешь, в милиции одни идиоты работают? – Безбородов хмыкнул. – Они наверняка проделали ту же операцию, только предъявляли удостоверение, а не презенты.

«Полиция, а не милиция», – поправил я его про себя, но вслух задал другой вопрос:

– Тогда почему они до сих пор не арестовали этого Агафонова? Или хотя бы не допросили?

– Для ареста у них нет мотивов. А допрос… думаю, они пока не начинали. Сейчас их больше интересует наш невролог Степаныч. Вот на кого они насядут в первую очередь, дабы исключить его имя из списка подозреваемых.

– И к чему мы пришли?

– К тому, что я должен поговорить с Агафоновым первым.

– И речи быть не может! – отрезал я. – А если он и есть убийца? Вы жизнью рискуете!

– Успокойся, Алексей. Агафону лет не меньше, чем мне. Сильно сомневаюсь, что в таком возрасте он способен кого-то изнасиловать. А если и способен, то я точно не в его вкусе. Убить меня он сможет, только если усыпит, но я, наученный чужим горьким опытом, не стану пить ничего из его рук. Как гость, я приду со своей водочкой и закуской. Мы с ним не друзья, но старые приятели. Раньше часто пропускали по рюмочке. Пришло время вспомнить былое. Прикроешь меня до конца смены?

– Вы хотите навестить его прямо сейчас? – я рефлекторно глянул на часы.

– А чего ждать? Заодно и пообедаю по-человечески, а не вашими чаями травиться буду. – Глаза Безбородова азартно блеснули в предвкушении вылазки.

– Хорошо. Но обещайте: как только что-то разузнаете – сразу звоните мне.

– Клянусь здоровым телом и трезвой памятью! – Он изобразил подобие крестного знамения, затем шутливо отдал честь. – Ну и отлично. А теперь сходи в регистратуру за бланками.

– Я уже принес.

– Еще принеси! – настоял патанатом, нетерпеливо теребя в кармане ключ от своего заветного шкафа.

До конца дня Безбородов так и не появился. Я не ждал, что он вернется на работу в нетрезвом виде, но втайне надеялся, что он добудет информацию быстро и без лишних возлияний. Надежды не оправдались.

Вторая половина дня тянулась лениво. Я занялся бумажной рутиной, включив музыку на комфортной громкости. За два часа до конца смены в кабинет заглянул санитар Краснов. Он бросил на стол герметичный пакет, в котором плавал желтоватый сгусток, испещренный красными жилками. К пакету была приколота бирка с данными пациента и размашистой подписью хирурга.

– Харитонов требует гистологию. Результат нужен в кратчайшие сроки.

Пришлось отложить бумаги и снова облачаться в халат, маску и перчатки. Пока я замораживал ткань, готовил срезы и вглядывался в окуляры микроскопа, Краснов методично возил шваброй по полу прозекторской, мурлыкая под нос какую-то неприятную, липкую мелодию.

Уже после пяти вечера я выписал заключение об отсутствии раковых клеток и передал его Краснову. Обесточив технику, проверив приборы, работающие в автономном режиме, и погасив свет, я направился к выходу. Сверил список пропущенных на телефоне – пусто. Домой я добирался короткими перебежками: прыгал через лужи или балансировал на бордюрах там, где дистанция требовала олимпийской подготовки.

Дома я развесил мокрый плащ и зонт. Только-только собрался согреться чаем, как телефон наконец ожил. На экране высветилось имя наставника.

– Алло? – Тишина. – Алло, Александр Викторович? – Снова тишина. – Да ответьте же!

– Напила-а-ась я пьяна-а-а, не дойду-у я до до-о-ому! – загорланил в трубку Безбородов. Слова народной песни перемежались сокрушительной икотой.

– С вами всё в порядке? – я не на шутку заволновался.

– Мне хорошо, Лёшка. Только плохо очень, ой!

– Где вы находитесь?

– Где я? В Малых Березах я. У друга своего, у Агафона. Агафо-о-он!

В трубке зашуршало, кто-то рявкнул, а затем раздался чужой, не менее нетрезвый голос:

– Привет, Лёшка! Приезжай к нам… поговорим… попоем…

– Дайте трубку Безбородову! – потребовал я тоном, не терпящим возражений. Снова шуршание, обиженное бормотание, и вновь знакомый голос профессора:

– Лёшка, я всё узнал. Теперь мы на коне, а менты – под конем. Как думаешь, сможем мы детективное агентство открыть? Назовем «Морг энд Штерн». Звучит, а?

– Александр Викторович, вызывайте такси и возвращайтесь в поселок.

– Я пытался, – обиженно протянул Безбородов. – Но диспетчер бросила трубку, когда я не смог адрес назвать. Хотя я ей битый час втирал, что в Малых Березах каждая собака знает, где живет Агафон!

– Хорошо. Оставайтесь на месте, я сам вызову машину и заберу вас. Куда ехать?

– Езжай домой, Лёшка. На улице дождь, нечего тебе перерабатывать. Иди, я тебя прикрою, как и ты меня. Ты мой лучший друг, Лёшка. Вот честно говорю.

– Слышь, а я тогда кто?! – возмутился на заднем плане Агафон.

– Ты мой лучший друг по пьянкам. А Лёха – по работе!

– А-а-а, ну это приемлемо…

Мне нестерпимо захотелось просунуть руки сквозь мембрану динамика и хорошенько встряхнуть старого дурака. А его собутыльнику – заклеить рот скотчем.

– Не отвлекайтесь! – почти крикнул я. – Как мне вас найти?!

– Сейчас расскажу. Но сначала слушай, что я узнал. Агафон – душа-человек, гостеприимный. К нему часто заглядывают. С кем-то пивко, с кем-то водочку, с кем-то самогон… И знаешь, сколько гостей в курсе его бессонницы? Все! – Я хотел перебить его, но вовремя понял: Безбородов не просто бредит, он подводит к сути. – Агафон вечно жалуется на сон из-за диабета своего.

– Я вовсе не жалуюсь! Не позорь перед человеком!

– Помолчи, Агафончик. Так вот: о проблеме знают все. Но только один из гостей просил у него «Реладорм». И не один раз, а дважды. Кстати, я угадал название препарата.

– Как его имя? – поторопил я профессора, изрядно устав от его пьяного «акцента» и бесконечных отступлений.

– А зовут его Сергеем. Сергеем Колодиным. Местный он, тоже из Малых Берез. В водоканале трудится. Но самое интересное я тебе еще не сказал. Угадай, кто сосед Колодина?

От этого имени по спине пробежал холодок, словно кто-то вскрыл в морге холодильную камеру и забыл ее закрыть. Память мгновенно подбросила картинку того дня, когда мы с Пахомовым и этим самым Колодиным прочесывали реку в поисках пропавшей Марины. Столь очевидных совпадений просто не бывает.

– Он сосед того парня, с которым гуляла Федосеева, – ответил Безбородов на собственный вопрос. – Динь-динь! Похоже, все дороги ведут к нашему Сергею.

– И вы даже не представляете, насколько много этих дорог…

Я не успел договорить. В дверь квартиры постучали. Громко, наотмашь, используя недюжинную силу. Я вздрогнул. В голове мелькнула безумная мысль: за дверью стоит Колодин, который каким-то чудом подслушал наш разговор и пришел сводить счеты. Безбородов продолжал что-то вещать в трубку, но я его не слышал. Внимание было приковано к двери, которая внезапно превратилась в нечто враждебное своему хозяину. На миг я замер, как ребенок, надеясь, что если не шуметь, гость решит, что дома никого нет, и уйдет. Но, взяв себя в руки, я максимально твердо выкрикнул:

– Кто там?

– Родионов, открывай! – отозвался голос, и я не знал, радоваться мне или нет. – Капитан Николаев, следственный комитет!

Казалось бы, визит следователя после новостей о Колодине был кстати. Но полиция не приходит к дверям в столь поздний час без веских, пугающих причин. В голове мелькнула мысль: неужели я сам стал подозреваемым?

– Что вам нужно? – я не спешил отпирать.

– Открывай, или я выломаю к чертям дверь! – взревел капитан и снова ударил кулаком в препятствие.

Решив не испытывать его терпение и не ждать, пока дверь слетит с петель, я повернул замок.

Едва преграда исчезла, капитан Николаев – в мокром сером плаще и сбитом набок галстуке – с силой толкнул меня в грудь. Я не удержал равновесие и повалился на пол. Телефон выскользнул из рук и укатился под кровать. Оттуда до сих пор доносилось бурное бормотание Безбородова – кажется, он даже не заметил, что я перестал отвечать.

Капитан захлопнул дверь, схватил стул и, развернув его спинкой вперед, сел, широко расставив ноги. Дешевый прием из кино, попытка с ходу продемонстрировать превосходство.

– Итак, Родионов Алексей Дмитриевич, тебе кажется смешным уголовный кодекс?

– Вы о чем? – я приподнялся на локтях, всё еще лежа на полу.

– Ты знаешь, что я могу легко привлечь тебя по триста десятой статье? – Николаев тяжело дышал, буквально ввинчивая в меня взгляд своих воспаленных глаз.

Я понятия не имел, о чем гласит эта статья, но очень надеялся, что не об убийстве при отягчающих обстоятельствах.

– Я правда не понимаю…

– Ты настолько богат, что готов выложить штраф в восемьдесят тысяч? Или на три месяца захотел в СИЗО загреметь? – на его шее вздулись вены. По лбу стекали капли – то ли пот, то ли дождь. Веко левого глаза нервно подрагивало, выдавая крайнюю степень стресса.

Последняя фраза меня слегка успокоила. Вряд ли подозреваемого в убийстве стали бы пугать штрафом или трехмесячным сроком. Выходило, что я провинился перед властью как-то иначе.

– Что бы вы там ни думали, я ни в чем не виноват! – включил я режим защиты, поднимаясь с пола и отряхивая штаны.

– Лёха? Алексей, ау-у-у! – глухо доносилось из-под кровати. Безбородов явно не собирался вешать трубку.

– Тогда кто? А?! – напирал капитан, не меняя позы. – В Лихмане я уверен. Безбородов слишком профессионален для столь глупого поступка. Остаешься только ты!

– Вы можете наконец объяснить, в чем дело? – я вовремя прикусил язык, чтобы не сказать «в чем меня обвиняют». Так я меньше походил на преступника в собственных глазах.

– Мне сегодня позвонили из газеты, – наконец перешел к сути Николаев. – Задавали очень «правильные» и очень неприятные вопросы по делу об убийстве. И во время разговора с одной душной теткой из её уст просочились сведения, о которых могли знать только те, кто был вовлечен в расследование. Те, кто присутствовал при вскрытии. Мне пришлось час доказывать ей, что я не идиот, а потом еще час – умолять не публиковать статью, которая похоронит следствие. А теперь мне очень хочется выбить дерьмо из гниды, из-за которой я потерял два бесценных часа и кучу нервных клеток!

Визит капитана был абсолютно оправдан. Комарова не удержалась и решила «прощупать» официальную версию, козырнув фактами из моего рассказа. Что ж, Николаев нашел мелкого правонарушителя. Но этот правонарушитель мог привести его к главной цели. У меня был козырь, полученный за считаные секунды до того, как кулак капитана обрушился на мою дверь.

– Я не стану отрицать своей вины.

– Не станешь? Ну и славно. Тогда жди последствий по всей строгости закона!

Я мало понимал в юриспруденции, но догадывался, что угрозы капитана – скорее эмоции. В день вскрытия он предупреждал нас о тайне следствия устно, никаких бумаг о неразглашении мы не подписывали. Вместо того чтобы испытывать его терпение, я решил сменить тему:

– А что, если я помогу вам найти убийцу Марины Федосеевой? Прямо сейчас. Вы сможете рапортовать начальству о раскрытии дела.

– Родионов, кончай играть в игры!

– Это не игры. Я назову вам имя. Сергей Колодин.

Капитан замолчал. В его глазах вспыхнул острый интерес. Он еще не доверял мне, но уже был готов слушать.

– Он живет в Малых Березах. Участвовал в поисках Марины, был в моей группе. Сам напросился, когда направления уже распределили. Он знал, где спрятал тело, и хотел убедиться, что мы его не найдем. Её ведь обнаружили в старом канализационном коллекторе? А он работник водоканала, он знает там каждый лаз. При этом он активно уводил нас в сторону насосной станции – подальше от улик.

Николаев молча достал из внутреннего кармана плаща блокнот и ручку. Он начал быстро записывать, позволяя мне выложить всё.

– Колодин живет в тех же Малых Березах, что и Гена, парень убитой. Они соседи. Значит, он видел жертву не раз, а может, и был с ней знаком. Спросите Гену, насколько близко они общались.

Я сам не заметил, как вошел в роль, будто давал мастер-класс по дедукции молодому стажеру.

– Стоит учесть, что Колодин – бывший уголовник. Это не прямое доказательство, но штрих к портрету важный. И главное: как нам стало известно, девушку перед смертью усыпили препаратом, который продается строго по рецепту.

Тут капитан впервые меня перебил:

– Кому это «нам»? И откуда стало известно?! – Ручка замерла над бумагой. Взгляд Николаева снова стал тяжелым и пронзительным.

– Давайте я продолжу, – мягко перебил я, стараясь не выказать страха. – И если всё сказанное мной не поможет вам найти настоящего преступника, мы вернемся к триста десятой статье, идет?

Молчание следователя я счел за согласие.

– В общем, мы вышли на некоего Агафонова, а через него – на Колодина. Агафонов подтвердил, что тот брал у него препарат. Не знаю, чем Сергей мотивировал свою нужду в «Реладорме», но факт остается фактом. У нас есть все основания подозревать Колодина в убийстве Федосеевой. Как минимум, его нужно немедленно допросить.

Я замолчал, ожидая реакции. Николаев сделал еще пару пометок в блокноте, после чего убрал его во внутренний карман.

– Складно стелешь, Родионов. Уж не знаю, талант у тебя к сыскному делу или просто фантазия богатая, но я готов проверить твою версию. Поеду к участковому, и уже вдвоем навестим этого Колодина. Послушаем, что он запоет.

– Можно с вами? – выпалил я. – Не подумайте, что я рвусь участвовать в аресте. Просто в Малых Берёзах сейчас Александр Викторович. Заберу его, и мы вместе вернемся в Старые Вязы. Такси – удовольствие дорогое, хоть сэкономлю в одно направление. Мы вам мешать не будем.

Николаев снова одарил меня тяжелым взглядом, в котором промелькнула усмешка.

– Что-то мне подсказывает, что Безбородов сейчас как раз у этого Агафонова и «гостит». Вот мы и раскрыли тайну твоего «нам». Осталось только выяснить, откуда вы оба узнали про снотворное в крови жертвы…

Капитан вышел из квартиры, не закрыв за собой дверь. Я воспринял это как приглашение. Метнулся под кровать, схватил всё еще включенный телефон, сорвал с вешалки влажный плащ и поспешил вслед за Николаевым.

Прежде чем впустить меня в салон своей «Лады», капитан потребовал тщательно стряхнуть воду с ботинок. Пока я усердно стряхивал ботинки, он закурил и поправил зеркало заднего вида. Как только дверь захлопнулась, машина тронулась, тяжело объезжая глубокую лужу, разлившуюся из-за забитого стока.

Почти всю дорогу до дома участкового Николаев ворчал: на разбитые дороги, на бесконечный дождь и на собственную привычку дымить. Последнее беспокоило его особенно сильно – каждый раз, когда его накрывал приступ сухого кашля, он поминал недобрым словом цены на сигареты и свои многострадальные легкие.

Между жалобами он успел созвониться с участковым Кузнецовым, коротко приказав тому собираться и пообещав детали уже по пути в Малые Берёзы.

Мы приехали к дому участкового раньше, чем тот успел одеться, так что нам пришлось ждать его около пяти минут. Всё это время Николаев молчал, дымил в приоткрытое окно и методично протирал вспотевшее лобовое стекло сухой тряпкой.

Николай Кузнецов – участковый – вышел из подъезда, на ходу ныряя в объемный дождевик военного образца. Зеленая синтетика глухо шуршала, когда он запрыгивал в салон. Николаев не заставил его встряхивать обувь, и эта мелкая деталь уколола меня сильнее, чем я ожидал. В этой машине были рады только обладателям погон; я же оставался чужаком, допущенным в «святая святых» лишь по необходимости.

Едва мы тронулись в сторону моста, капитан начал вводить Кузнецова в курс дела. Услышав имя Колодина, участковый наморщил лоб и выдавил многозначительное:

– Хм…

– Что «хм»? – Николаев покосился на него, не отрывая рук от руля.

– Да так. Вспомнилось просто. Когда в актовом зале перед поисками собрание проводили, именно Серёга Колодин первый вспомнил про «Фёдора Крюкова». Ну, про нашего местного маньяка из девяностых, которого так и не поймали.

– Слышал я про те художества. Навел справки перед выездом, – Николаев щелчком отправил окурок в окно и тут же его задрал. – Видимо, Колодин хотел пустить следствие по ложному следу, выбрав не слишком удачный образ старой страшилки.

– Отнюдь, – не согласился Кузнецов. – Дела хоть и давние, но жители Старых Вязов и Берез про того душегуба каждое утро поминают. Многие до сих пор верят, что он жив и ходит среди нас. Большинство местных верят, что именно он приложил руку к убийству девочки.

– Зря, – с уверенностью опытного гончего пса отрезал следователь. – Такие подонки не бросают свои «увлечения». Раз попробовав кровь, они уже не останавливаются. Тем более на столь долгие периоды.

Тема Вязовского душителя, поднятая в тесном салоне, взбудоражила меня похлеще кофеина. Захотелось встрять, выложить всё, что я узнал от Комаровой и Егоровой, но я прикусил язык. Николаев и так считал меня выскочкой, который сует нос не в свои дела.

– Эй, эксперт по трупам, не уснул там? – Резкий голос капитана вырвал меня из раздумий. Его взгляд, тяжелый и холодный, как у удава, впился в меня через зеркало заднего вида.

– Нет, – четко ответил я, выпрямляя спину.

– Как нам найти Безбородова?

– А он-то тут каким боком? – Кузнецов непонимающе повел головой.

– Безбородов – верный напарник Родионова, – саркастично выплюнул Николаев. – Они у нас в паре дело ведут. Как возьмем преступника, лично буду ходатайствовать, чтобы их к награде представили. Посмертно… шучу.

Я проглотил издевку и указал путь к дому Агафонова.

– Может, бросим старика там? – предложил участковый. – Чего время терять, пусть отсыпается.

– Ничего. Чем позже мы нагрянем к Колодину, тем лучше. Спросонья разум мутный, сложнее придумывать логичные оправдания. Легче будет расколоть.

До дома Агафонова докатили за десять минут. Капитан выделил мне ровно пять минут на то, чтобы я выудил наставника из недр квартиры. Поднимаясь на третий этаж, я гадал: уедут ли они, если я опоздаю на минуту? Проверять не хотелось.

Дверь открыл массивный мужчина с плешивой головой, в несвежей майке-алкоголичке. Это и был Агафонов. Он держался за дверную ручку так, словно это был единственный якорь, удерживающий его в этой реальности. Сил на слова у него не было – он общался исключительно бровями. Когда я представился и объяснил, зачем пришел, его голова тяжело упала на грудь, уткнувшись подбородком в складках майки.

В глубине квартиры зашумела вода, и из туалета, пошатываясь, вышел Безбородов. Увидев меня, он расплылся в счастливой, совершенно неуместной сейчас улыбке.

– О-о-о! Алёшка приехал! Заходи, маханем по рюмашке!

– Нам пора, Александр Викторович, – я твердо взял его за локоть, радуясь, что он хотя бы узнает меня.

– Ну, пора – так пора. Агафоша, бывай! Рад был видеть.

Безбородов, всё еще имитируя походку матроса в шторм, приблизился к Агафонову, крепко схватил его за уши и звучно чмокнул в лысую макушку. Затем принялся неторопливо натягивать куртку. Пока мы уходили, Агафон отчаянно пытался привлечь внимание пантомимой: вытянул вперед большой и указательный пальцы, оставив между ними зазор в сантиметр. «На донышке» – объяснила бы этот жест аудитория скандальных ток-шоу. «По капельке» – поправила бы их более зрелая часть населения.

– Агафон, в другой раз! – бросил Безбородов, выходя за порог и тяжело шаркая ботинками.

Как только дверь квартиры закрылась, профессор мгновенно подобрался. Он всё еще не был «стеклышком», но стал куда трезвее.

– Ты на такси? Отлично. Звони участковому, пусть дует на Комсомольскую, тридцать два. Мы должны закрыть этот вопрос сегодня.

– Участковый уже с нами, – заверил я его, пораженный такой быстрой трансформации. – И следователь тоже.

– Тогда не будем заставлять господ офицеров ждать.

Мы спустились вниз. Пока шли до машины, Безбородов вдруг зашатался пуще прежнего и принялся бормотать что-то невнятное, пуская слюну.

– Что с вами? – шепнул я.

– Так надо, – процедил он сквозь зубы и снова перешел на «тарабарский».

Самостоятельно залезть в салон у него не получилось – мне пришлось буквально заталкивать наставника на заднее сиденье. Двое на передних креслах даже не обернулись. Как только дверь захлопнулась, Николаев сурово бросил через плечо:

– Если он блеванет в моей машине, химчистку оплачиваешь ты. Я ясно изъясняюсь?

Прежде чем я успел кивнуть, Безбородов протяжно провыл:

– По-о-онял! – и демонстративно прижал ладонь ко рту, имитируя жестокий рвотный позыв.

Николаев еще пару секунд сверлил нас взглядом в зеркало, после чего завел мотор. Мы двинулись к дому Колодина.

Автомобиль замер у нужного подъезда. Двигатель заглох, фары погасли. Выходить никто не спешил. Николаев сверился с часами: план был прост – дождаться, пока в окнах Колодина погаснет свет, и выждать еще двадцать минут. Мы сидели в вязкой тишине, не сводя глаз с третьего этажа. Когда Безбородов предпринял попытку затянуть песню, Николаев щелкнул кнопкой радио. Пролистав пару станций, он остановился на юмористической волне.

Мы успели прослушать монологи Райкина и Задорнова. Наконец свет в окне Колодина погас, но полная темнота не наступила – на занавесках заплясал мертвенно-голубой отсвет телевизора.

– Отлично, – нервно буркнул Кузнецов. – А если он из тех, кто дрыхнет под «ящик» до утра?

– Не удивлюсь, – задумчиво согласился Николаев. – План прежний: ждем полчаса и идем в гости.

В полной тишине, нарушаемой лишь частушками Вашукова и Бандурина из динамиков, прошли еще тридцать минут. Николаев выключил радио и коротко кивнул участковому.

– Пора.

Повернувшись ко мне, он добавил ледяным тоном:

– А вы сидите здесь. Ждите. Если что-то случится… ничего не случится. Просто ждите и всё.

Передние дверцы машины захлопнулись практически синхронно. Оба представителя власти, пригибаясь, поспешили укрыться от моросящего дождя под навесом. Кузнецов открыл дверь подъезда, пропустил следователя вперед и нырнул следом. Едва захлопнулась дверь, Безбородов поднял голову и весело подмигнул мне.

– К чему эти игры? – устало вздохнул я.

– Если что-то пойдет не так и начнутся разбирательства, я всегда смогу сослаться на беспамятство из-за «сильного опьянения». А с Агафоном я старался пить ровно столько, чтобы не вывалиться из реальности. Вообще, я не люблю пить в компании. Предпочитаю в одиночестве поговорить с умным человеком под хорошую закуску.

Не прошло и пяти минут, как из раскрытых окон подъезда донеслись крики. Таких воплей я еще не слышал – они нарастали с каждой секундой, превращаясь в нечленораздельный вой, в котором мешались мужские и женские голоса. Разобрать что-то было трудно, но я отчетливо уловил: «Стой!», «Назад!» и истошное «Одумайся!».

По спине прошелся холодок. Когда Безбородов внезапно схватил меня за локоть, я чуть не выпрыгнул из кресла.

– Ну, чего ждешь? Ты же хотел книгу про маньяка написать? Получай двух по цене одного! Материал сам в руки идет.

– Следователь запретил выходить из машины, – честно признался я в своем малодушии.

– Ёксель-моксель! – взорвался профессор. – Там наверху сейчас творится история. Нужен человек со стороны, который изложит сухие факты, а не то, что потом в газетенках наплетут. Так что засунь руки в брюки, нащупай свои яйца и бегом наверх!

– А вы? – я уже дернул ручку двери.

– А я слишком пьян для этого дерьма, – ухмыльнулся Безбородов, откидываясь на спинку и прикрывая глаза.

Я выскочил под дождь и ворвался в подъезд. Взлетая по лестничным пролетам, я слышал, как голоса становятся всё отчетливее. Николаев и Кузнецов требовали сдаться, Колодин что-то хрипел в ответ, а из-за соседских дверей доносились молитвы и причитания.

Я даже не заметил, как оказался на нужном этаже. Коридор был залит резким светом люминесцентных ламп. Почти все двери были приоткрыты – из них выглядывали любопытные и напуганные жильцы. Дети пытались пролезть под руками родителей, но те грубо заталкивали их обратно.

В тупике коридора разыгрывалась финальная сцена. Сергей Колодин, прижавшись спиной к обшарпанной стене, держал у собственного горла кухонный нож. Напротив него, в паре метров, застыли Николаев с табельным пистолетом в руках и Кузнецов, выставивший вперед газовый баллончик.

– Пошли на х…, мусора! – орал подозреваемый. Глаза его горели подлинным безумием, лицо налилось багровой яростью, а костяшки пальцев, сжимавших рукоять ножа, побелели от предельного напряжения. – Я не поеду на зону из-за малолетней шлюхи!

– Серёжа, остановись! – забилась в рыданиях женщина в банном халате. Сожительница Колодина, с которой он делил эту квартиру последние годы, смотрела на него так, словно видела впервые. – Подумай обо мне!

– Я брошу нож, только пусть они уберутся! – выставил условие мужчина.

– Сделайте, что он просит, умоляю! – женщина бросилась к следователю, но её слова остались неуслышанными.

– Колодин, не будь дураком, брось нож! – кричал участковый Кузнецов, выставив вперед руку с баллончиком. – Давай просто поговорим!

– Не хочу в тюрьму! Не хочу-у!

– Никто про тюрьму не говорит! – вступил Николаев, пытаясь поймать взгляд Колодина. – Нам нужно просто задать пару вопросов!

– Нах… ваши вопросы! Я домой хочу! Лечь и спать! Неужели я многого прошу?!

Как позже выяснилось, они недооценили Колодина. Когда постучали в дверь, тот вышел к «гостям» абсолютно спокойным, словно ждал их. Он вежливо попросил сожительницу уйти в комнату, прикрыл дверь и предложил офицерам отойти в конец коридора для беседы. Те расслабились, ожидая формального допроса. А мгновение спустя Колодин выхватил спрятанный за спиной нож и приставил его к собственному кадыку. Представители власти оказались в патовой ситуации: застрелить его на глазах у соседей или позволить ему вскрыть себе горло.

– Не глупи! У тебя вся жизнь впереди! – уговаривал Кузнецов.

– Это вы мне жизнь рушите, волки позорные!

– Если ты не причастен к убийству Марины, тебе нечего бояться!

Коридор взорвался шепотом. Сожительница Колодина вскрикнула, зажимая рот ладонью.

– Это он её убил?! – раздался дикий крик. Из соседней квартиры выскочил Гена – тот самый парень Марины. Обезумев от горя, он рванулся к троице, отмахнувшись от матери.

– Пацан, назад! – рявкнул Николаев, продолжая целиться в Колодина.

– Ты?! Ты её убил?! – задыхаясь от злобы, Гена шел прямо к ним.

– Остановите его! Или я за себя не ручаюсь! – взвизгнул Колодин, сильнее прижав лезвие к шее. По воротнику его рубахи потекла тонкая красная струйка.

Участковому пришлось переключить внимание. Он перехватил мальчишку за ворот, когда тот уже почти вплотную приблизился к подозреваемому, и с силой оттолкнул. Гена не удержался, упал и сильно ударился затылком о бетон. Шок от боли мгновенно погасил его пыл. Мать подхватила рыдающего сына под руки и потащила обратно в квартиру.

– Брось нож! Сейчас же! – Николаев снова сосредоточился на цели.

– Я не хотел, чтобы так вышло… Я не хотел этого! – Глаза Колодина метались по коридору и вдруг, как магнитом, притянулись ко мне. – Эй, ты! Да, ты! Ты же был со мной у реки!

Николаев и Кузнецов проследили за его взглядом. Я почувствовал себя артистом в свете софитов – десятки глаз впились в меня, ожидая действия.

– Ты что здесь забыл?! – прорычал Николаев, не опуская пистолета.

– В машину! Живо! – приказал участковый.

– Стой, – осадил его следователь. – Пусть остается. Нам может понадобиться врач.

– Скажи им, что я помогал! – Колодин уцепился за меня, как за последнюю надежду. – Скажи, что я тоже искал девчонку! Скажи, что я был полезен! Ну же, братан, не молчи!

Я же молчал. Эмоциональная буря, бушевавшая внутри еще минуту назад, внезапно утихла. Кровь в висках больше не стучала, сердце выровняло ритм. Я смотрел, как на глазах Колодина наворачиваются слезы, и не чувствовал ровным счетом ничего. В этот момент я пришел к окончательному, бесповоротному выводу: он виновен. Логические цепочки замкнулись. Глядя на него, я поймал себя на мысли, что смерть этого человека – убийцы девочки, почти ребенка – принесет мне лишь облегчение.

Видимо, Колодин прочел это в моем взгляде. Его глаза потухли. Он окончательно понял, что остался один. Ему больше никто не верит. Ему никто не поможет.

– Я не хотел… мне даже не понравилось. Это было совсем не так, как я себе представлял… Да пошло оно всё…

Колодин резко полоснул себя ножом по горлу. Коридор взорвался криками.

– Прекрати! – закричал Николаев, но не выстрелил.

Еще один порез. Кровь брызнула на стену пульсирующим фонтаном.

– Перестань, Колодин! – вопил участковый.

Еще один взмах. Лицо мужчины стремительно серело, становясь похожим на восковую маску, но он всё еще стоял на ногах. В фильмах люди умирают мгновенно, но реальная жизнь куда неопрятнее. Колодин, кажется, сам был удивлен тому, что до сих пор жив, и в каком-то исступленном отчаянии принялся наносить себе удары один за другим: по шее, в грудь, в живот. Каждое движение сопровождалось захлебывающимся хрипом и мольбами соседей у дверей своих квартир.

– Звоните в скорую! – скомандовал Николаев.

Только когда силы окончательно покинули Колодина, он тяжело рухнул на пол. Следователь подскочил к нему, отшвырнул нож. На полу, залитом багровой жижей, отпечатались четкие следы его ботинок.

– Родионов!

Я уже был рядом. Присел перед Колодиным, заглянул в его затуманенные, уходящие в никуда зрачки. Он не жилец. И всё же профессиональный долг требовал действия. Я обернулся к застывшим в дверях зевакам:

– Несите аптечки! Бинты, чистые простыни, спирт, перекись! Живо!

Получив ворох тряпья и медикаментов, я принялся за безнадежную работу. Пытался зажать раны, из которых толчками выходила жизнь. Марлевые тампоны мгновенно пропитывались насквозь, становясь тяжелыми и липкими. Когда бинты закончились, я лил перекись прямо в рваные края кожи, пытаясь хоть как-то дезинфицировать месиво и уменьшить кровотечение.

– Помогайте мне! Зажмите здесь! – я прикрикнул на Николаева и Кузнецова.

Офицеры беспрекословно подчинились. Их часть работы была с треском провалена, и теперь они цеплялись за мои команды, как за возможность хоть как-то оправдаться перед собственной совестью.

Колодин продолжал хрипеть. С каждой секундой звук становился тише, а паузы между вдохами – длиннее. Запах крови – душный, соленый, с отчетливым медным привкусом – заполнил коридор. Он проникал в ноздри, оседал в легких, отравляя саму душу. Казалось, этой ночи не будет конца.

Когда во дворе наконец завыла сирена скорой помощи, Сергей Колодин был мертв уже добрых двадцать минут. Существуют ли Рай и Ад на самом деле, я не знал. Но в ту минуту мне искренне хотелось верить, что для таких, как он, предусмотрено отдельное, особенно темное место.

6.

После проведения повторных допросов, составления детальных протоколов и аналитических отчетов, общая картина преступления стала выглядеть более прозрачной. Следствие установило, что в день убийства Марины Федосеевой сожительница Колодина находилась на работе в ночную смену, а её сын проводил время в ночном клубе, где его видели многочисленные свидетели, включая и приятеля убитой. Таким образом, Колодин в ту роковую ночь оставался в квартире один.

С Геннадием они не поддерживали близких отношений, но при случайных встречах обменивались формальными приветствиями. Поскольку Марина часто навещала своего парня, Колодин видел её неоднократно. Гена даже припомнил случай, когда он ненадолго вернулся в квартиру, забыв ключи от автомобиля, а выйдя, застал свою девушку беседующей с Сергеем. Марина выглядела спокойной и даже улыбалась, не выказывая ни малейшей тревоги или опасения. На его вопрос о предмете разговора Марина ответила, что Колодин просто развлекал её какими-то шуточными историями.

В день гибели Федосеевой между молодыми людьми произошла размолвка, и девушка направилась домой в одиночестве. Однако в какой-то момент она передумала и решила поехать в Малые Березы, чтобы дождаться Гену у его подъезда для окончательного выяснения отношений или примирения. Опрошенный городской таксист опознал девушку по фотографии. Он вспомнил ту поездку, добавив характерную деталь: пассажирка всю дорогу шмыгала носом и вытирала сухими салфетками слезы и растекшуюся по щекам тушь. Он доставил её к дому №32 по улице Комсомольской, после чего уехал на следующий вызов. В последний момент он вспомнил, что заметил на лавочке у подъезда мужчину, который курил – в темноте был виден только пульсирующий красный огонек. Опознать в нем Колодина таксист не смог, так как не разглядел лица в сумерках.

Дальнейшую хронологию событий можно было восстановить лишь предположительно. Колодин, заприметив знакомую девушку, пребывавшую в подавленном состоянии, решил «утешить» её. Возможно, в первые минуты он и не помышлял о преступлении, но в какой-то момент в нем пробудился дремавший «зверь». Так как он был соседом её молодого человека, и они уже общались ранее, Федосеева не заподозрила прямой угрозы. Она даже согласилась на его предложение подняться в квартиру, чтобы согреться, выпить чаю и съесть чего-нибудь сладкого.

Уже в помещении он подмешал в напиток седативное средство – тот самый, который он выпросил у Агафонова. Изначально этот препарат (комбинация циклобарбитала и диазепама) принимала его сожительница: из-за тяжелого графика работы она страдала инсомнией, а к профильному врачу за рецептом всё никак не могла выбраться. Это обстоятельство могло бы выставить Колодина заботливым мужчиной, если бы не его патологическая тяга к насилию.

Совершив свое первое злодеяние и утолив похоть, преступник осознал неизбежность последствий и задушил жертву, чтобы устранить единственного свидетеля. Мне искренне хотелось верить, что в этот момент снотворное всё еще действовало и Марина находилась в состоянии глубокой медикаментозной седации. Мысль о том, что она могла прийти в сознание и осознать весь ужас происходящего перед смертью, была невыносима.

У убийцы был личный автомобиль, которым он и воспользовался, чтобы транспортировать тело на пустырь и скрыть его в заброшенном канализационном коллекторе. Тщательный осмотр багажника криминалистами позволил выявить биологические следы жертвы: фрагменты волос и микрочастицы слюны. Позже, при санкционированном обыске квартиры, в столешнице, где Колодин хранил личные вещи, был обнаружен кожаный ремешок-чокер, принадлежавший убитой.

Доказательства были столь весомыми и неоспоримыми, что сожительница Колодина прекратила попытки его выгораживать. После затяжного приступа истерики медикам пришлось купировать её состояние инъекцией транквилизатора. Придя в себя, она тихим, но твердым голосом заявила, что не желает иметь с Колодиным ничего общего и официально отказывается забирать его тело из морга.

Жители Малых Берез также проявили солидарность, высказав решительное требование запретить захоронение убийцы на местном кладбище. Советам трех поселений – Старых Вязов, Малых Берез и Плакучих Ив – пришлось вступать в переговоры с городскими властями по поводу погребения. В итоге место было выделено на специальном секторе городского кладбища, предназначенном для невостребованных тел, преступников и суицидентов.

До момента погребения тело в течение семи суток находилось в холодильной камере морга. Именно на мои плечи легла обязанность по подготовке трупа: я омывал его и проводил первичную реконструкцию, зашивая множественные резаные и колотые раны, нанесенные им самому себе. Родители Марины Федосеевой вновь предприняли попытку прорваться в прозекторскую – на сей раз ведомые жаждой мести уже мертвому врагу. Как и прежде, их сдержали силы полиции.

Однако за час до прибытия катафалка, когда я выкатил тело из камеры для облачения в саван, я заметил странные посмертные изменения на лице Колодина. Спинка носа была грубо деформирована, а на щеках поблескивали пенистые образования, подозрительно похожие на засохшие плевки. Я молча удалил следы и, насколько это было возможно, выровнял нос, решив не докладывать руководству о случившемся. Я прекрасно понимал, что здесь не обошлось без участия Федосеевых и молчаливого пособничества Безбородова. Мне совершенно не хотелось инициировать разбирательство в отношении убитых горем родителей по статье 244 УК РФ (Надругательство над телами умерших и местами их захоронения). Относительно роли Безбородова я не имел точных сведений – принял ли он от них вознаграждение за «услугу» или руководствовался собственными представлениями о высшей справедливости. В тот момент это было для меня неважно. Придет время и наши пути с Безбородовым разойдутся на почве фундаментального нравственного конфликта, но это было делом будущего.

После смерти Сергея Колодина жизнь в Старых Вязах постепенно вернулась в привычную колею. Напряжение спало, разговоры об убийстве в компаниях сошли на нет, а родители ослабили бдительность, вновь позволяя детям задерживаться на улице до позднего вечера. Справедливость восторжествовала, и в поселок вернулась иллюзия абсолютного покоя.

И всё же в глубине души многих старожилов продолжала тлеть память о Вязовском душителе, чей след затерялся в десятилетиях, но оставленные им шрамы никогда не заживут. Не забыл о нем и я. Каждый раз, всматриваясь в ночную тьму за окном, я невольно ожидал увидеть среди темных стволов деревьев или под одиноким фонарем ту самую фигуру.

Одинокую. Безмолвную. Выжидающую подходящего сезона для начала новой охоты.

Глава 3. Дела сердечные

1.

Утро началось с прекрасного настроения. Не то чтобы для этого имелся веский повод – просто мне удалось выспаться и подняться с необычайной легкостью. Спина не ныла, ноги ощущали крепость, голова оставалась ясной, а окно заливал мягкий, теплый свет.

Я принял душ и почистил зубы, не переставая напевать себе под нос бодрый мотив. Казалось, день обязан пройти удачно и преподнести парочку приятных сюрпризов. Забегая вперед, признаюсь: неожиданности последовали. Но были ли они приятными? Вот в чем вопрос.

Прежде чем я успел покинуть дом, позвонил главврач Селин и попросил заглянуть к нему. В подробности Сергей Степанович вдаваться не стал, но я был убежден: речь пойдет о моих успехах и о Безбородове.

По пути в больницу я заглянул в магазин, поздоровался с ранними покупателями, которые знали меня куда лучше, чем я их. Взял на обед бутылку кефира и калач – уж не знаю почему, но сегодня организм требовал именно такого меню. Немного поразмыслив, я добавил к покупкам плитку шоколада. Раз уж душа пела, я решил поделиться этим теплом с той, кто обычно мастерски умел его гасить.

Сегодня дежурила Мада. Я прекрасно понимал: проскользнуть мимо нее незамеченным – задача из разряда фантастики. Калинкина стояла у стойки регистратуры и что-то усердно чиркала в журнале, одновременно переговариваясь с пациентами.

– Доброго утра и крепкого здоровья всем! – громко и воодушевленно провозгласил я с порога.

– Здравствуйте, Алексей Дмитриевич!

Увы, отозвалась не Калинкина. На мое приветствие откликнулась одна из посетительниц. Пару месяцев назад я помогал ей оформить документы на покойного мужа. Женщина была безмерно благодарна за то, что я уладил формальности совершенно безвозмездно, и теперь при каждой встрече старалась поздороваться как можно экспрессивнее, едва ли не кланяясь.

Мада же медленно подняла голову и уставилась на меня своими черепашьими глазами. Прежде чем она успела вставить шпильку, я выложил шоколад на стойку.

– Это вам.

– От-тняли у мерт-твеца? – язвительно затарахтела она.

– Что вы, купил на свои кровные. Специально для вас.

– Не ст-тоило ут-труждаться. Я слад-дкое не ем.

– Но внуки-то у вас есть, – с нажимом произнес я, чувствуя, как внутри зарождается раздражение.

– Ест-ть. Да т-только какой т-толк им от-т вашей плит-тки? Лиш-шний раз к ст-томатологу сходить?

Внутреннее солнце, согревавшее меня с рассвета, постепенно подернулось дымкой. Над головой начали сгущаться тучи, вот-вот грозил грянуть гром. Захотелось забрать подарок обратно, но я не решился. Что подумают окружающие, которые – я искренне на это надеялся – были обо мне доброго мнения? Рисковать репутацией и наживать десяток недоброжелателей из-за одной шоколадки не хотелось.

– Я к Селину, – бросил я и направился к заветной двери.

Постучав и получив разрешение, я вошел. Главврач стоял у окна, поливая комнатные растения. Часть из них выглядела плачевно: желтые листья, поникшие стебли. Остальную «флору» представляли кактусы – существа неприхотливые. Мне доводилось видеть цветущие экземпляры этого семейства, но явно не в данном кабинете.

– Доброе утро, Алексей Дмитриевич.

– Здравствуйте, Сергей Степанович.

– Проходи, присаживайся. Как самочувствие?

– Спасибо, не жалуюсь.

– Прекрасно! – Селин отставил опустевшую лейку и опустился в свое кресло. – Сколько вы уже у нас трудитесь? Полгода?

– Через неделю будет год.

– Год? – искренне изумился он. – Как же стремительно летит время.

– Согласен. Мне и самому кажется, будто я только вчера впервые переступил этот порог.

– Ох, время… – возвышенно протянул Селин, заложив руки за голову и глядя в потолок. – Как быстро оно бежит. А мы в попытке догнать его выбиваемся из сил, чувствуем ломоту в ногах, тяжесть в плечах, слабость… Покрываемся морщинами. С годами мы теряем скорость и боимся признаться себе, что не выдерживаем прежнего темпа. Но продолжаем бег, занимаем дорожку, мешаем молодым, которые хотят нас обойти, и с завистью смотрим им в затылок. Вы понимаете, к чему я клоню?

Я прекрасно всё понимал. Тем более что практически те же слова слышал от главврача пять месяцев назад. Тогда он прощупывал почву: справлюсь ли я с работой самостоятельно, если Безбородова отправят на заслуженный отдых. Сам-то я в своих силах не сомневался, но не был уверен, что Александр Викторович выживет без дела. Работа была становым хребтом его существования. Я видел, как отчаянно он за неё цеплялся; замечал, как блестели его глаза – от азарта, а не от спиртного, – с каким пылом он давал советы в неординарных ситуациях.

– Понимаю, Сергей Степанович. Хотя я бы сравнил службу медика не с марафоном, где каждый сам за себя, а с боксерским поединком, где есть место и молодому бойцу, и мудрому тренеру.

– К сожалению, наш бюджет потянет лишь марафонца, но никак не целую команду, – Селин развел руками. – Иначе в каждом отделении нашлось бы кресло и для наставника, и для судьи с конферансье, и даже для девушек с табличками.

Заявление весомое, да только до меня доходили слухи, что с моим приходом Безбородов стал получать чуть ли не вдвое меньше. Такое решение профессор и главврач приняли полюбовно. И это была не единственная их сделка. Поговаривали, что Александр Викторович покупал лояльность Селина, пополняя его музей банками с медицинскими аномалиями. В то, что у заведующего отделением припрятаны подобные артефакты, верилось легко: в его запертом шкафу явно хранился не только трофейный коньяк.

Почему же Селин не мог оставить всё как есть, раз ему это выгодно? Вероятно, приходилось отчитываться перед управлением здравоохранения за «лишнюю единицу». К тому же Безбородов – глубокий пенсионер. А после бесед со мной главврач с чистой совестью рапортовал «наверх», что молодой специалист пока не готов к свободному плаванию. Конечно, возникал резонный вопрос: зачем тогда держать столь некомпетентного сотрудника? Но тут в ход шли иные аргументы: как к рядовому врачу ко мне претензий нет, стандартные случаи мне по плечу, просто за последний год выдалось слишком много специфических казусов, требующих колоссального опыта. К тому же на моё место в этой глуши никто не рвался.

Уж не знаю, насколько наивным я выглядел в глазах руководства, но я готов был и дальше казаться простаком, лишь бы Безбородов оставался моим коллегой. Как ни крути, я привык к профессору, проникся к нему уважением (пусть и не одобрял все его поступки) и даже испытывал к нему некое рудиментарное чувство – как сын к отцу. Я знал: Александр Викторович ещё многому может меня научить.

– Я готов пойти на понижение оклада, чтобы больнице не пришлось вскрывать резервы для покрытия лишних трат. Считаю, что Безбородов всё ещё необходим и клинике, и жителям поселка. Его вклад неоценим.

– Благородно с вашей стороны, – Селин тонко улыбнулся. Кажется, мой ответ его порадовал. – Я тоже ценю профессионализм Александра Викторовича. Но вы ведь понимаете, что это не может длиться вечно?

– Понимаю. И уверен, что этот день настанет. И всё же, будь я на вашем месте – если позволите мне такую дерзость, – я бы сделал всё, чтобы этот миг отсрочить. За последний год Александр Викторович ни разу не позволил себе явиться на службу в неподобающем виде.

– Да, не могу не отметить вашего благотворного влияния на него.

– И я не ручаюсь, что в случае принудительной отставки он не вернется к старой привычке. Это губительно скажется на его здоровье. Вплоть до летального исхода.

Лицо Селина посерело. Наверняка его и самого посещали подобные мысли, но, пока они не были облечены в слова, они не казались столь пугающе реальными.

– Похоже, работа в морге не проходит для вас бесследно, Алексей. Не ожидал увидеть в вашем лице фаталиста.

– Я просто стараюсь быть с вами откровенным.

– Спасибо. Я это ценю. Что же, думаю, Безбородов еще какое-то время порадует нас своим присутствием.

Это можно было счесть финалом аудиенции. Я кивнул и уже собрался уходить.

– Постойте. Как насчет чашечки чая?

– Благодарю, но мне пора. Александр Викторович, верно, уже заждался меня.

– Ну полно вам. Я сегодня не завтракал. Может, составите компанию? Я позвоню Маде, она мигом всё организует.

Я, уже поднявшийся было на ноги, снова опустился на стул. А почему бы и нет?

– Хорошо, Сергей Степанович. Отличная мысль. К тому же у Магдалины Алексеевны как раз должна быть к чаю шоколадка.

2.

В подвал я спустился по служебной лестнице. Лифт был кем-то занят – судя по размеренному гулу, кабина ползла вниз. В коридоре я столкнулся с Безбородовым, который толкал в сторону прозекторской нагруженную каталку. Двери лифта как раз закрылись у него за спиной.

– О, Алексей! – поприветствовал он меня, не оборачиваясь. – Почему припозднился? Рабочее время идет уже полчаса.

– Был у главврача.

– По собственной инициативе или на ковер вызвали?

Я поравнялся с ним и хотел перехватить поручни каталки, но Александр Викторович чувствительно ударил меня по рукам. То ли решил сам довести дело до конца, то ли в нем бродила какая-то обида.

– Вызвали.

– Опять кости мне перемывали?

Тон он выбрал сердитый. Я поспешил его успокоить:

– Можете не волноваться, увольнение вам не грозит.

– Эка радость!

Одно из колесиков попало в выбоину на месте выпавшей плитки, и каталка подскочила. Массивное тело под простыней осталось неподвижным, лишь стопы едва качнулись из стороны в сторону.

– Вы ждали иного ответа?

– Я уже перестал чего-либо ждать. Хочу приносить пользу, а не трудиться из милости.

– Поверьте, все ценят ваш вклад в…

– Ты эти речи для Селина оставь. Мне они ни к чему.

Я осекся. Какое-то время мы шли в гнетущей тишине, которая ощутимо давила на плечи. Когда каталка с глухим стуком врезалась в створки прозекторской и те разошлись, я решил сменить тему:

– А где Краснов? Почему вы опять делаете его работу?

– У Краснова веские причины нам не помогать.

– Зачем вы его выгораживаете? Это ведь не в первый раз. Он просто пользуется нашей безотказностью.

– Никто его не выгораживает! – возмутился Александр Викторович, подкатывая тело к столу. – Краснов никак не мог привезти покойного в зал.

– Что у него на этот раз? Слушание в суде? Температура? Очередной пьяный дебош?

– Смерть.

Я мгновенно замолчал. Стало неловко. Разумеется, эта причина была более чем уважительной.

– Очень жаль… Кто у него умер? Родственник? Друг?

– Он сам.

Безбородов резким движением сдернул простыню, обнажив моему взору тело Анатолия Краснова. Его вечно багровое лицо теперь отливало мертвенным пеплом.

Признаюсь честно: Краснов мне никогда не нравился. И хотя меня возмущало его вечное стремление увильнуть от работы, частые отлучки санитара приносили облегчение. Он принадлежал к тому сорту людей, которых инстинктивно хочется держать на расстоянии. Мне претила его грубость, не заходил юмор, был глубоко чужд сам его взгляд на мир, который можно описать тремя словами: сексизм, ксенофобия, мизантропия. За год жизни в Старых Вязах я успел узнать Анатолия довольно хорошо – прежде всего благодаря его страсти к монологам о себе, даже если слушатель об этом не просил.

Ему нравилось рассуждать о геополитике, фанатично придерживаясь официальной линии. С пеной у рта он доказывал, что НАТО – главная угроза суверенитету, которую нужно остановить любыми средствами, вплоть до превентивных ударов по Брюсселю. Краснов искренне верил: родись он в начале двадцатого века, Великая Отечественная завершилась бы на пару лет раньше полным разгромом врага, ведь он непременно занимал бы пост маршала – не меньше. Кроме того, он был убежден в наличии у себя паранормальных способностей и грезил «Битвой экстрасенсов». Природу этого «дара» он внятно объяснить не мог, но его любимая присказка «жопой чую», пожалуй, давала исчерпывающий ответ.

Такой вот заурядной и колючей личностью был этот человек.

Я бы понял любого, кто не стал бы горевать о его кончине. Я бы понял и самого себя. Но сейчас, глядя на тело этого крупного мужчины – беззащитное, остывающее и ставшее пугающе молчаливым, – я ощутил укол жалости. А следом пришла глухая тоска. Я отвел взгляд и посмотрел на Безбородова.

– Как это произошло? – голос прозвучал сипло.

– В сопроводительных документах указано: острая сердечная недостаточность, – ответил Александр Викторович, на ходу переодеваясь в рабочий халат. Он говорил по памяти, чеканя факты. – В «скорую» позвонила бывшая жена: зашла проведать и застала его в полуобморочном состоянии. Реанимация была безуспешной. Скончался через полчаса. Фельдшеры посоветовали женщине городских частников для перевозки в морг, а сами уехали на другой вызов, передав данные участковому терапевту. Тот констатировал смерть, и через час приехали «перевозчики» из ритуальной службы. Наверняка эти стервятники примчались на ржавой «Волге», а содрали с бедной женщины как за лимузин.

На подобные уловки часто попадаются обыватели, оплачивая транспортировку тел частникам и не подозревая, что государственная больница предоставляет эту услугу бесплатно. Краснов, будучи нашим сотрудником, прекрасно знал все тонкости. Да вот только экс-супруга не могла с ним посоветоваться. А «скорая» – скорее всего, тоже частная – явно была в доле с ритуальщиками.

Я не строю из себя святого. Наш морг тоже сотрудничал с коммерсантами, разумеется, с благословения Селина. В двух каморках прямо напротив прозекторской у нас томились гробы, венки и кресты, которые мы предлагали родственникам. К счастью, цены оставались божескими, и меня не терзали мысли о мародерстве на чужом горе. Скорее наоборот – наличие всего необходимого под рукой упрощало процедуру похорон.

Выбор у нас был небогатый, но местным хватало. В поселке жили скромно, поэтому крупные игроки похоронного бизнеса к нам не совались. Краснов же жил в городе, в сорока километрах от работы, и у его бывшей, видимо, водились деньги, раз она вызвала платную неотложку.

Облачившись в халат, маску и перчатки, Безбородов приступил к предварительному осмотру, начав с шеи.

– Уже проступают первые признаки окоченения, – констатировал он. – Голова поворачивается с трудом. Хм… на шее у Краснова была золотая цепь, которой я не вижу. На левом безымянном пальце отсутствует обручальное кольцо. Надеюсь, украшения успела снять его вдовушка, а не эти гаденыши из перевозки.

Взяв ножницы, патологоанатом принялся разрезать одежду, не заботясь о её сохранности. В конце концов, Краснову она больше не принадлежала – не класть же тело в гроб в майке и спортивных штанах.

Пока Безбородов кромсал облачение санитара, я, натянув перчатки, стащил с покойного носки – белые, с несвежими пятками. Как только труп предстал перед нами в своем первозданном виде, мы переложили его на металлический стол. Александр Викторович зажег прожектор и углубился в обследование. Я же вооружился бланком и ручкой, фиксируя данные в графах, которые мне были известны: фамилия, пол, возраст.

Безбородов с профессиональным интересом осмотрел подмышечные впадины, брюшную полость, пах, локтевые и коленные сгибы. У Краснова на левом трицепсе красовалось родимое пятно диаметром в пять сантиметров, но заведующий почему-то не стал его упоминать. Я сам внес пометку в протокол, решив, что профессор попросту проверяет мою внимательность.

– Вот она, родимая! – Безбородов замер, разглядывая кожу между пальцами ног.

Движимый любопытством, я подошел ближе. Между большим и вторым пальцем отчетливо виднелась красная точка – след, подозрительно похожий на прокол от инъекции.

– Что это?

– Это, дорогой мой друг, улика, указывающая на то, что смерть Анатолия Краснова вполне могла быть насильственной, – постановил Безбородов. – Нужно немедленно прервать осмотр и вызвать судмедэксперта.

Лихман прибыл в Старые Вязы во второй половине дня. Он пребывал в отменном расположении духа: всего пару дней назад Леонид Моисеевич вернулся из отпуска, был полон сил и кипучей энергии. В отпуске он посетил Хайфу, где гулял на бар-мицве племянника, о чем и поспешил нам поведать. Лихман расписывал празднество чуть ли не поминутно, не прекращая при этом манипуляций с трупом Краснова. Он умолкал лишь тогда, когда возникала необходимость задать уточняющий вопрос по делу.

– Так с чего вы взяли, что бедолагу отправили на тот свет?

– Из-за следа инъекции, – отозвался Безбородов. Он стоял у холодильных камер, прислонившись спиной к дверце и скрестив руки на груди.

– Ага, кровь на токсикологию возьму обязательно.

– Вдобавок, судя по внешним признакам, Краснов скончался от острой сердечной недостаточности.

– Весьма вероятно, – пробормотал эксперт, приступая к вскрытию.

– Проблема в том, что лицо покойного всегда имело багровый оттенок. Буквально месяц назад я настоял, чтобы он сделал ЭКГ. Сердце работало отлично для его возраста.

– Прекрасно, я бы за него порадовался, не будь он моим пациентом, – в относительной тишине прозекторской заскрежетал инструмент, вскрывающий грудную клетку. – Есть иные зацепки?

– Только подозрения. Умерший долго и скандально разводился. Они с бывшей женой никак не могли поделить нажитое имущество. На кону стояла солидная сумма.

– Насколько «солидная»?

– Точно не знаю, как не ведаю и источника её происхождения. Но, полагаю, куш был достаточно внушительным, чтобы кто-то пожелал смерти оппонента.

Всё это время я молчал, и слушая Безбородова, твёрже убеждался в его правоте. Похоже, в Старых Вязах назревало очередное криминальное расследование.

– Мне изначально показалось странным, что Краснов скончался именно в тот момент, когда рядом находилась его бывшая, – рассуждал Александр Викторович. – Подозрения лишь усилились, когда дамочка решила нанять частников для транспортировки и выбрала наш морг. Казалось бы, логично привезти покойного в больницу, где он работал, но к чему эти лишние траты? В городе, где жил Анатолий, есть свой стационар с патологоанатомическим отделением всего в получасе езды от квартиры. Зачем же тратить время и деньги на дорогу к нам?

– Вы мне скажите, Александр Викторович, – пыхтя, отозвался Лихман, продолжая вскрытие.

– Потому что «вдовушка» сочла меня дряхлым и некомпетентным стариком, подверженным алкогольной зависимости, возможно с поддачи покойника. В её представлении такой субъект не заметит следа от укола, ограничившись формальным осмотром, и вынесет заключение в пользу банального сердечного приступа.

– Ну-ну, к чему такая самокритика?

– Так это не я, это она меня таким видит! – возмущенно воскликнул Безбородов. – А столь пренебрежительного отношения к себе я никому не прощаю.

Вскрытие затянулось почти на три часа. Извлеченные внутренние органы поместили в переносной холодильник, взяли образцы крови и волос – всё это подлежало тщательному анализу в городской лаборатории. Когда Лихман закончил и привел себя в порядок, мы еще около часа сидели в кабинете, потягивая кофе и беседуя о пустяках, не имеющих отношения к медицине.

Вскоре мы втроем покинули стены больницы. Лихман сел в машину и укатил в город, Безбородов побрел к своей квартире недалеко от моста, ведущего в Малые Березы, а я направился в противоположную сторону – к своим, ставшим уже родными, четырем стенам.

До подъезда оставалось не более сотни метров, когда моё внимание привлекли огни «скорой» и УАЗ участкового. Вокруг толпились люди, слышались громкие выкрики. Подойдя ближе, я увидел, как полицейский с помощником ведут под руки упирающегося парня. В нем я не сразу узнал «Петю». Он вырывался, брызжа слюной и осыпая окружающих нецензурной бранью. Из яростного потока слов удавалось вычленить лишь обрывки: «Он первый начал!» и «Я ни о чем не жалею!».

Я подошел к группе мужчин как раз в тот момент, когда «Петю» заталкивали на заднее сиденье УАЗа.

– Что произошло, Степан Кузьмич? – спросил я у пожилого сельчанина, которого знал по имени. С остальными я был знаком лишь шапочно.

Мужчина вздрогнул и обернулся.

– А, это ты, Алексей… Да вот, подонка этого малолетнего повязали. Дебош устроил. Избил Пашку, лоб кастетом раскроил, зубы выбил. Мы тут за столом в карты перебрасывались, вдруг слышим – крики в подъезде. Бросились внутрь, а там этот кусок дерьма мутузит человека – нашего ровесника. Мы давай его оттаскивать, а он как с цепи сорвался. Скрутили в итоге. Вызвали медиков, а те уже с участковым приехали. Бедный Паша… всё лицо в крови, кожа со лба едва не на глаза сползла. Тут еще жена его выскочила, заголосила белугой. Мы её унимаем, а она еще громче кричит, к мужу подойти боится. Врачам пришлось обоим помощь оказывать.

– А причина? Из-за чего такая агрессия? – уточнил я.

– Да из-за пустяка. Паша вышел мусор вынести, а на лестнице этот сопляк сидит – курит да харкает под ноги. Причем даже не живет в нашем доме. Сосед сделал ему замечание, а тот его по матери послал. Ну, Паша и не стерпел, отвесил подзатыльник. Крепкий такой – пацан чуть с лестницы не скатился. Тот вскочил, обложил соседа трехэтажным матом, выхватил кастет и кинулся в драку. Вот и вся история.

В голосе Степана Кузьмича клокотала едва сдерживаемая ярость. Стоявший рядом мужчина тоже был на пределе. Он нервно курил, буравя прищуренным взглядом запертого в УАЗе юнца. На пальцах, сжимавших фильтр, я заметил бурые пятна – кровь, вероятно, принадлежавшую тому самому Пашке. Видать испачкался, когда пытался помочь.

– Будь моя воля, прибил бы собственными руками, гопоту проклятую, – процедил он сквозь зубы.

– А как зовут задержанного? – спросил я, впервые задавшись этим вопросом. В мыслях я привык именовать его «Петей», и до этого мгновения желание узнать настоящее имя меня не посещало.

– Подкорытов. Иван Иванович. У них в роду все Иваны, и все с прибабахом.

Это сочетание имени и фамилии показалось мне знакомым. И если бы не уточнение, что и отец, и дед парня – полные тезки, я бы не сразу вспомнил, откуда. Иван Подкорытов – именно так звали одного из подозреваемых в серии убийств, потрясших поселок много лет назад. Выходило, что мой давний знакомец мог быть прямым потомком Вязовского душителя.

Пока я размышлял об этом, парень в полицейской машине поймал мой взгляд. Скованные за спиной руки заставляли его подаваться вперед. Всклокоченные волосы и безумная ухмылка придавали ему сходство с киношным злодеем. Он подмигнул мне и одними губами произнес два слова. Я никогда не был силен в чтении по губам, но в этот раз всё считал предельно ясно:

«Ты следующий».

В подъезде горел свет. На лестничном пролете стоял спиной ко мне Пахомов, тщательно и неторопливо орудуя шваброй. Первым мое появление заметил Тимофей: протяжно мяукнув, он осторожно спустился, не теряя со мной зрительного контакта. Преодолев последнюю ступень, кот подбежал к моим ногам, победно задрав хвост, и принялся тереться о брюки. Я наклонился и почесал рыжего приятеля за ухом.

– О, добрый вечер, Алексей, – Пахомов выпрямился, опершись на ручку швабры.

– Здравствуйте. Решили навести марафет?

– Да, подошел мой черед.

В нашем подъезде жили сорок семей, и почти в каждой были дети, обожавшие мерить лужи и пропадать в песочнице. Взрослые тоже не отставали, по вечерам копаясь в палисадниках у фасада. Из-за этого лестницы и коридоры мгновенно зарастали грязью. Чтобы дом не превратился в свинарник, на дверях висел график дежурств, по которому легко было составить портрет любого соседа: кто чистюля, а кто напрочь игнорирует общественный долг. Признаться, за год жизни в Старых Вязах я ни разу не брал в руки швабру. На то имелось несколько причин. Во-первых, вечная занятость в будни и поездки к дочери по выходным. Во-вторых, я жил один, гостей не водил и пользовался лестницей лишь дважды в день. В-третьих, в огородах я не копался, а песочницы обходил стороной.

Видя, с каким усердием Федор Дмитриевич наводит чистоту, я дал себе твердое обещание: следующая уборка в подъезде будет на мне.

– Как прошел день? – поинтересовался сосед.

– В обычных хлопотах, – отозвался я, беря кота на руки. – Умер Анатолий Краснов. Наш санитар.

– Да, слышал уже, – вздохнул Пахомов. – Совсем молодым ушел. Установили, что стало причиной?

– Пока нет.

Можно было развить тему и упомянуть о подозрениях в насильственной смерти, но я решил поберечь нервы соседа.

– Возвращаясь домой, я наткнулся на толпу, «скорую» и полицию.

– Что стряслось? – обеспокоенно осведомился Федор Дмитриевич.

– Драка. Иван Подкорытов избил пожилого мужчину за то, что тот сделал ему замечание.

– От этого мальчишки всё больше бед, – Пахомов с грустью взглянул на Тимофея, дремавшего у меня на руках. – Надеюсь, он не превратится окончательно в своего деда, который годами отравлял жизнь поселку. Признаться, я подозреваю, что именно Иван покалечил Тимошку.

По спине пробежал холодок. На меня накатила волна щемящей жалости и нежности к бедному животному. Я инстинктивно прижал кота к груди крепче, пытаясь защитить его от незримой угрозы. Тимофей в ответ удовлетворенно заурчал.

– Почему он так ненавидит кота?

– Скорее, он ненавидит всех вокруг, а не кого-то конкретно.

«А меня он точно винит в потере авторитета среди подростков», – подумал я. Возможно, на мне лежала часть вины за то, что Подкорытов-младший окончательно покатился по наклонной. Но стал бы он сдержаннее, продолжай он и дальше верховодить местной шпаной? Разум твердил: нет. Всему виной были дурное воспитание и дурная наследственность.

– Есть люди, не способные на доброту лишь потому, что считают себя ее недостойными, – философски заметил Пахомов.

– А что вы помните о его деде? Ходили слухи, будто он и был тем самым маньяком.

– Слышал я эту версию, – кивнул старик, возвращаясь к работе. – И, признаться, он был самым очевидным кандидатом на эту роль. Да вот только, с точки зрения следствия, он не обладал выдержкой для столь расчетливых действий. Такие, как он, оставляют за собой слишком много следов. Он был неуклюж и вспыльчив. Убить человека он мог, и даже без угрызений совести, но возиться с веревкой – не в его характере. Грубая сила – вот что его прельщало.

– А как он ладил с женщинами?

– О, женщины его любили. Из тех, что предпочитали спиртное чаю, а сигареты – физкультуре. Хотя, помню, была среди его поклонниц и молодая красавица из местной библиотеки. И она попала под обаяние его звериной харизмы. Бегала за ним собачонкой, пока он не поднял на нее руку. Жаловаться в милицию не стала, но вскоре навсегда уехала из поселка. Наверняка были и другие, в том числе замужние, которых он заманил в свои сети, но те вели себя осторожнее, не афишируя связь. Поговаривали даже, что убил его один из разгневанных мужей, прознавший об измене.

– М-да, судя по вашим словам, на роль Вязовского душителя он и впрямь не подходил.

Пахомов неопределенно пожал плечами.

– Ступай домой, Алексей. Поужинай, отдохни.

– Вам не помочь?

– Не стоит, я почти закончил. Доброго вечера.

Я опустил Тимофея на пол и начал подниматься к себе, размышляя о дурном наследии семейства Подкорытовых.

3.

Вечером следующего дня от Лихмана вернулись изъятые органы в герметичном пакете со льдом. К ним прилагалось заключение, подтверждающее право на бальзамирование и выдачу тела родственникам для погребения. В результатах некропсии причиной смерти значилась острая сердечная недостаточность. Первым с документом ознакомился Безбородов, но мне всё стало ясно и без слов – стоило лишь увидеть, как исказилось его лицо и услышать вырвавшееся ругательство. Я сам дважды перечитал текст, глупо надеясь, что буквы в окончательном диагнозе вдруг изменятся.

– Здесь ни слова об инъекции! Как же так? – возмутился я.

– Видимо, кому-то в следственном отделе очень не хочется начинать уголовное производство, – хмуро отозвался наставник. – Либо дел и так невпроворот, либо бывшая супруга Краснова не так проста и имеет связи в нужных кругах.

– Но это же несправедливо! Нужно известить участкового. Или следователя, который вел дело Колодина!

– Они как раз меньше всех заинтересованы в расследовании. На руках – свидетельство о естественной кончине, зачем им лишняя головная боль?

– Тогда я свяжусь с Надеждой Комаровой!

– С кем?

– С журналисткой. Я общался с ней в прошлом году по делу Марины Федосеевой.

– А, с Надькой… Я уже и позабыл о ней. Я бы и сам с ней поболтал, вспомнил молодость. Только впутывать её в эту историю не стоит – тут на целую статью не наскребешь.

– Но ведь нельзя это так оставлять!

– Отчего же? Просто забудь. Выдай тело вдове, пусть хоронит, пока не передумала, иначе поминки придется оплачивать из местного бюджета. А наша власть ох как не любит непредвиденные расходы.

– Я всё же попробую поговорить с Лихманом.

– Поговори, но помни: тебе никто не поверит. Только зря потратишь время и лишний день заставишь нервничать «безутешную» вдову.

– Один день. Мне нужен всего один день.

Безбородов отложил бумаги, поднялся из-за стола и принялся кормить рыбок.

– День так день. Селину я не скажу, что заключение уже у нас. Если бывшая Краснова явится к нему с требованиями, я отвечу, что результаты будут только завтра.

Осень в окружном городке выдалась серой и понурой. Небо хмурилось, накрапывал мелкий дождь, но воздух при этом оставался чистым и влажным. Листья, еще недавно хранившие прощальную красоту, превратились под ногами прохожих в неприглядное месиво. Кругом разлились лужи – излюбленный инструмент охоты бестактных водителей на чистую одежду пешеходов.

Я прибыл в город на автобусе в первой половине дня. Водитель обещал предупредить, когда покажется больница, но слово свое не сдержал. Я не стал его винить: наверняка забыл не со зла, а под грузом личных проблем. Впрочем, если не искать оправданий чужим поступкам, легко прийти к выводу, что мир населен одними лишь грубиянами и эгоистами. К счастью, в салоне ехали две старушки – они-то и подсказали мне, что пора выходить.

Городская больница превосходила нашу старовязовскую размерами, но внешне они мало чем отличались: тот же суровый архитектурный стиль советской эпохи. Поток пациентов и врачей пульсировал у главных дверей. Кто-то оживленно беседовал, кто-то спорил. Двое медбратьев у урны задумчиво курили, изредка сетуя на паршивую погоду. Женщина пыталась унять плачущего сына, убеждая, что внутри никто его не обидит и уколов сегодня точно не будет. Неподалеку шатался пьяный мужчина; засунув руки глубоко в карманы брюк, он явно поджидал свою благоверную. Юная пара в марлевых повязках держалась в стороне от общего течения, согревая пальцы о стаканчики с кофе. А под кедром у фасада две вороны громко выясняли отношения, не желая делить найденную шишку.

Я взбежал по ступеням и вошел в здание. Внутри всё гудело от голосов и телефонных трелей. Дождавшись очереди в справочном бюро, я осведомился, как найти Леонида Моисеевича Лихмана. Узнав моё имя и цель визита, регистратор – женщина лет пятидесяти пяти и примерно стольких же килограммов веса – связалась с экспертом по телефону. После короткого разговора она положила трубку и объяснила дорогу.

Воспользовавшись лифтом, я преодолел лабиринт коридоров, пока взгляд не зацепился за табличку с нужным именем. Постучал и, услышав бодрое «Открыто!», вошел.

– О, Алексей! Что привело вас в мою скромную обитель?

Насчет «скромности» кабинета можно было поспорить. Внутри зелени оказалось больше, чем в больничном сквере. Лихман отдавал предпочтение карликовым деревьям: по углам возвышались фикусы и пальмы, а стол и подоконники были уставлены бонсаями самых причудливых форм. Ни дать ни взять – не кабинет, а ботанический сад.

Я пожал протянутую руку судмедэксперта и опустился на стул. На столе царил образцовый порядок: документы рассортированы по папкам, ручки и карандаши выстроены в стаканчике. По краям столешницы замерли два флажка – российский и израильский, а в центре застыл маятник Ньютона. Стены, помимо грамот и дипломов, украшали фотографии, на которых Лихман запечатлел себя в компании важных особ. Большинство из них были облачены в талиты, а головы – в том числе и самого хозяина кабинета – венчали кипы.

– Леонид Моисеевич, я хотел бы поговорить с вами о заключении по делу Краснова.

– А что не так? – Лихман поправил очки и сплел пальцы, положив руки на стол.

– Не поймите меня превратно, но меня одолевают сомнения в правильности диагноза.

– Интересно… – протянул он, прищурив один глаз. – И как же мне следует истолковать ваши слова, чтобы они показались мне правильными?

Между нами повисло напряжение, грозившее перерасти в открытый конфликт. И все же у меня не было времени на дипломатические маневры. Следовало расставить все точки над «ё» как можно скорее.

– Вы указали проблемы с сердцем как основную причину смерти, – начал я. – Но существует кардиограмма месячной давности, подтверждающая отсутствие патологий у погибшего.

– А вы беседовали с его лечащим врачом, прежде чем прийти ко мне? – на этот раз Лихман прищурил оба глаза.

Пришлось признаться, что этого я сделать не успел.

– Так почему же вы решили оспорить заключение со мной, а не проконсультироваться с кардиологом? Вдруг ошибку допустил он или произошел технический сбой? Вы ведь не первый день в морге и должны понимать: самый точный, окончательный диагноз ставит не терапевт, а танатолог.

– Поймите, я ни в чем вас не обвиняю. Мне просто хочется исключить вероятность ошибки. Мы ведь обсуждали в тот вечер версию о насильственной смерти. Ее выдвинул Безбородов, а вы едва ли станете отрицать его колоссальный опыт.

– О, Безбородова я знаю побольше вашего. И поверьте, у меня нет к нему предубеждений. И все же даже маститые врачи допускают промахи – особенно когда речь идет о догадке, ничем не подкрепленной. Я же провел полноценное вскрытие, не один час просидел в лаборатории над образцами. В своем заключении я уверен абсолютно.

– А инъекция? Вы же сами ее видели и зафиксировали при осмотре! – я едва не вскочил со стула, готовый нависнуть над худосочным лысоватым экспертом. – Существуют ведь соединения с добавлением алюминия, дающие клиническую картину, схожую с естественным заболеванием.

Лихман едва заметно улыбнулся, глядя на меня в упор и не моргая.

– И вы полагаете, будто кто-то целенаправленно травил его долгое время ради накопительного эффекта? Чтобы усложнить констатацию истинной причины смерти?

– Вы ведь знаете, что он судился с бывшей женой. Люди из жадности способны на самые жестокие поступки.

– Таки знаю. Мне как еврею это хорошо известно, – парировал он с тонкой иронией.

– У меня и в мыслях не было делать подобных намеков, Леонид Моисеевич! – поспешно добавил я, чувствуя, как краснею.

– Успокойтесь, Алексей, я вас ни в чем не виню. Разве что в излишней мнительности. Поверьте, в гибели Краснова виноват лишь сам Краснов. Смерть в столь цветущем возрасте всегда кажется подозрительной, поэтому многие пытаются объяснить её некими внешними причинами. Но в реальности, если на теле нет следов борьбы, финал обычно обусловлен болезнями, которые годами дремали внутри. И злой умысел тут совершенно ни при чём.

Лихман поднялся и принялся прохаживаться вдоль окон, заложив руки в карманы.

– Позвольте рассказать вам одну историю. Как-то мне довелось выехать на место обнаружения обезглавленного тела. Мужчина средних лет сидел за рулем автомобиля, укатившегося в кювет. Головы не было. Срез на шее – чистейший, будто палач поработал топором. Естественно, основная версия следствия – убийство. Оно и понятно: человек не может отрубить себе голову, а затем сесть в машину и уехать. А знаете, каким оказалось финальное заключение?

Понимая, что Лихман ждет реакции, я лишь пожал плечами.

– Самоубийство! Представляете? Спустя несколько часов поисков голову нашли. А в десяти метрах от неё – дерево, к стволу которого была привязана окровавленная гитарная струна. Понимаете, к чему я клоню?

Я вновь неопределенно качнул плечами, хотя уже догадался, к чему ведет эксперт.

– Мужчина решил свести счеты с жизнью столь оригинальным способом. Соорудил петлю из струн, один край затянул на шее, другой закрепил на дереве и нажал на газ. Машина рванула, струна натянулась и – вуаля! – голова с плеч. К чему я это? К тому, что даже самые причудливые случаи в моей практике оказывались просто несчастным случаем, суицидом или врожденной патологией. Без всякого стороннего вмешательства.

Он замолчал, ожидая отклика, но я оцепенел. Каким бы впечатляющим ни был его рассказ, он не давал ответов на мои вопросы. Поняв, что каждый из нас остался при своем мнении, Лихман тяжело вздохнул и вернулся в кресло.

– Так и быть, я открою вам правду. Ваш Краснов был наркоманом. Судя по изменениям мозга и внутренних органов, его зависимость длилась от пяти до десяти лет. Химический анализ выявил в крови следы распада героина. Для подстраховки я проверил образцы волос и ногтей – результат подтвердился. Так что, как я и говорил, в гибели Краснова виноват сам Краснов. Опиоиды годами подтачивали организм, и первым не выдержало сердце.

Я слушал его, боясь шелохнуться. Слова эксперта постепенно укладывались в сознании, расставляя факты по местам. Причинно-следственные связи наконец сошлись. Теперь стали понятны и резкие перепады настроения санитара, которые я списывал на дурной характер и судебные тяжбы.

– Но почему вы не указали это в заключении? – наконец выдавил я после затянувшейся паузы.

– Задайте этот вопрос Безбородову.

Это прозвучало как полная бессмыслица.

– Как это понимать? При чем здесь Александр Викторович?

– При том, что именно он позвонил мне вчера рано утром, прежде чем я отправил пакет с результатами, и попросил исключить из отчета информацию о зависимости.

– Зачем ему это?! – вспылил я.

– А вот этот вопрос, молодой человек, вам стоит адресовать своему наставнику. Прошу прощения, но время, которое я смог вам выделить ограничено. И, к большому сожалению, оно истекло.

Я вышел от Лихмана в полной прострации. Поблагодарил за прием и на ватных ногах направился к выходу. Весь путь до Старых Вязов я прокручивал наш разговор в голове. Диалог, вопреки ожиданиям, не принес ответов – он породил лишь новые вопросы, куда более неуютные и опасные.

4.

Утром я прибыл на работу на час раньше. Спустившись в подвал, направился прямиком в прозекторскую. Извлек тело Анатолия Краснова из холодильной камеры, где поддерживались константные четыре градуса, переместил его на каталку, а затем – на секционный стол. В одиночку это оказалось сложнее, чем представлялось, но годовая практика дала плоды: я научился распределять вес так, чтобы не надрывать спину. Умей Краснов говорить, он наверняка возмутился бы моей бесцеремонности. К счастью, мертвецы – народ тихий. Идеальные клиенты.

Трупного запаха почти не чувствовалось. И всё же я по привычке смазал ноздри и ямку над верхней губой «Золотой звездочкой». Первым делом я провел дезинфекцию всех естественных отверстий – там после смерти бактерии пируют активнее всего. Процедура не из приятных, но необходимая.

Кожа моего «пациента» начала подсыхать, теряя влагу, из-за чего щетина на щеках приподнялась, став колючей и заметной. Именно этот эффект посмертного высыхания тканей породил миф о том, будто волосы и ногти продолжают расти после кончины. Подготовив свежее лезвие, я принялся брить покойного. Действовал осторожно: порезы на трупе не заживают, а оставлять на лице Краснова неряшливые отметины было бы непрофессионально.

Закончив с бритьем, я взялся за подготовку лица. В городских моргах под веки ставят специальные пластиковые колпачки с шипами, чтобы зафиксировать форму глазного яблока. В нашем поселке обходились ватными шариками. Поднимать веки, заглядывая в мутные, подернутые пленкой глаза – пожалуй, один из самых неприятных моментов. Но без этого веки казались бы впалыми, что придало бы лицу пугающе неестественный вид. Одно веко никак не хотело закрываться, и мне пришлось прибегнуть к капле клея. По неосторожности одна капелька скатилась на щеку Краснова, застыв искусственной слезой. Я поспешил стереть её салфеткой, пока она не схватилась намертво.

Следом шел рот. Челюсти Краснова слегка разошлись. Помассировав мышцы лица, чтобы снять трупное окоченение, я взял иглу с нитью. В танатопраксии это называется «шов через дёсны»: игла проходит через мягкие ткани под нижней губой, огибает кость и выходит через носовую перегородку. Я плотно стянул нить, и рот покойного закрылся в спокойной, почти умиротворенной линии. В завершение я смазал губы и веки кремом на водной основе – это защитит участки, наиболее подверженные высыханию, от преждевременного потемнения.

Обычно тела, не проходившие через вскрытие, бальзамируются артериальным методом – через сонную или бедренную артерию. С Красновым ситуация была иной. После вскрытия Лихмана сосудистая система была разрушена, поэтому мне приходилось вводить консервант порционно, переходя от одной артерии к другой.

Я подготовил модифицированный раствор Минакова: формалин, этиловый спирт, воду и немного красителя, чтобы вернуть коже живой, розоватый оттенок. Поскольку кровь была слита еще при аутопсии, раствор должен был беспрепятственно заполнить ткани. Я начал с обработки внутренних полостей и бальзамирования органов в пакете, прежде чем вернуть их на место и приступить к окончательному зашиванию разреза.

Аппарат для нагнетания раствора работал с натужным гулом, поэтому неудивительно, что я не расслышал, как дверь в прозекторскую отворилась и внутрь заглянул Безбородов.

– Алексей! – громко позвал он, пытаясь перекричать шум техники. – Что-то ты сегодня непривычно рано взялся за дело.

Он подошел вплотную, обдав меня густым ароматом огуречного одеколона. Заложив руки в глубокие карманы халата, профессор принялся наблюдать за моими манипуляциями. Я молча продолжал работу, придерживая канюлю в разрезе бедренной артерии; раствор мерно уходил в ткани нижней конечности.

– Почему меня не подождал? Я бы подсобил.

– Спасибо, я справляюсь сам, – буркнул я, подчеркнуто демонстрируя скверное расположение духа.

– Вижу, ты уже выполнил львиную долю. Осталось всего ничего, – продолжал Безбородов, упорно игнорируя мою враждебность. – Судя по тому, с каким рвением ты взялся за иглу, вчерашний вояж к Лихману закончился пшиком?

Я с щелчком отключил аппарат. В наступившей тишине мой взгляд, полный ярости, впился в патологоанатома.

– Вы не желаете мне ничего объяснить?!

– Желаю. Но сперва хотел бы услышать суть твоих претензий.

– Вы знали, что Краснов сидел на игле!

– Знал, – Безбородов даже не счел нужным отпираться.

– И почему же вы промолчали?! – не знаю, что бесило меня больше: олимпийское спокойствие профессора или этот невыносимый запах его одеколона.

– А какое это имеет отношение к сути вопроса?

– Прямое! – я сорвался на крик. – Знай я об этом, я бы не тратил рабочий день на поездку в город! И не чувствовал бы себя последним идиотом весь обратный путь!

– Я по-прежнему убежден, что именно та инъекция стала истинной причиной смерти нашего коллеги.

– Да кто же спорит! Та дрянь, которую он вколол, и дала фатальный эффект на сердце. От этого он и кони двинул!

Безбородов медленно покачал головой, с видом взрослого, снисходительно взирающего на неразумного подростка.

– Здесь важно понимать одно, Алексей: Краснов был наркоманом, но он «завязал» больше года назад. И если в его организм в последнюю неделю и попал опиоид, введен он был чужой рукой.

– Вы сами-то себя слышите?! Вы пытаетесь оправдать свой дедуктивный просчет самым нелепым способом!

– И вовсе он не нелепый! – заупрямился старик. – Я верю в то, что говорю.

– Тогда зачем вы просили Лихмана скрыть факт употребления? Зачем подчистили отчет?

Безбородов на мгновение замер, медленно выдохнул и процедил:

– Вот ведь балабол обрезанный, холестерин ему в сосуды… Обещал же помалкивать.

Я не стал комментировать его выпады в адрес эксперта, ожидая внятных объяснений.

– Я предполагал, что в биоматериалах Краснова обнаружат следы распада героина: 6-моноацетилморфин и его производные. А это, голубчик, означало бы автоматический отказ страховой компании в выплатах родственникам. Точнее, его единственной родственнице…

– Вам-то какое до этого дело? – спросил я, понимая, что затянувшееся молчание становится невыносимым.

– Видишь ли, мать Краснова – Степанида – была моей первой любовью. Больше того, моей первой женщиной, – Безбородов произнес это так искренне, что я невольно смутился и отвел взгляд. – Сейчас она полностью парализована, доживает свой век в городской больнице. При ней была сиделка, чьи услуги Анатолий оплачивал из своей зарплаты. После его смерти Стеша станет обузой, о должном уходе можно будет забыть. Но благодаря страховке, которая перейдет ей как единственной наследнице, она сможет продержаться еще несколько лет. Я молюсь, чтобы этого времени ей хватило, чтобы уйти мирно. Теперь тебе понятно, почему я так поступил?

Мне было понятно. Хотя я и не стал подтверждать это вслух – обида всё еще жгла изнутри.

– Вам следовало рассказать об этом раньше. Тогда бы мне не пришлось ехать к Лихману и выставлять себя дураком.

– Так я же тебя предупреждал: никто тебе не поверит.

– Я не знал, что за вашими словами скрывался такой «нюанс», о котором вы решились поведать только сейчас.

– Повторюсь, Алексей: я по-прежнему считаю, что смерть Краснова была насильственной…

– Сделайте мне одолжение.

– Какое?

– Просто замолчите. И больше не поднимайте эту тему.

Безбородов пожевал губами, пожал плечами и нехотя кивнул.

– Давайте закончим. Его тело давно пора предать земле.

Канюля послушно входила в разрезы, консервант мерно насыщал ткани, возвращая им подобие прижизненного объема. Последним этапом я аккуратно зашил разрез на груди Краснова ровным «футлярным» швом. Всё было кончено.

Позже, работая в кабинете с документами, я включил электрический чайник. Хотелось согреться хотя бы чашкой растворимого кофе. В здании было прохладно – отопление еще не включили, а старый кондиционер при попытке запустить его на обогрев лишь натужно кашлял пылью. Горячий напиток оставался единственным доступным источником тепла.

Я остался один: Безбородов ушел в хирургию. Обычно лечащие врачи сами забирали результаты биопсии, но для нашего ведущего хирурга Александр Викторович делал исключение. Он не распространялся о причинах такой благосклонности, но я знал секрет. Нарды. Они частенько запирались в ординаторской, азартно ведя счет побед и поражений. По слухам, хирург пока вел в этом многолетнем поединке на одну партию.

Я как раз залил кипятком гранулы кофе, когда в коридоре раздался приглушенный стук шагов. Судя по осторожной, но звонкой поступи, в наше невеселое отделение пожаловала дама. Припрятав чашку за аквариумом (почему-то пить кофе при посетителях в морге казалось мне дурным тоном), я подошел к двери и распахнул её.

Молодая женщина, уже занесшая руку для стука, испуганно отшатнулась. В одной руке она сжимала сверток, а другой обхватила предплечье – то ли в защитном жесте, то ли пытаясь согреться. Большие светло-серые глаза смотрели на меня с настороженностью. Пухлые губы на мгновение приоткрылись и тут же сомкнулись. Её удивительно «живые» брови сошлись «домиком», а на щеках проступил нежный румянец.

Какое-то время мы молчали. Она изучала меня с опаской, я же – с нескрываемым восхищением.

Вы считаете, что любовь с первого взгляда – полная чушь? Я бы с вами согласился. И всё же я замер, завороженный красотой и хрупкостью незнакомки. Ничего подобного я не испытывал даже в самый разгар романа с бывшей женой. В этой женщине было нечто настолько притягательное, что мне до боли захотелось прижать её к себе, слушать ровный стук сердца и вдыхать аромат её волос. Она не пробуждала первобытных инстинктов; она была из тех, кому посвящают стихи, кому готовят завтраки ранним утром и дарят подарки просто ради того, чтобы они напоминали ей о тебе.

– Добрый… здравствуйте, – первой нарушила она тишину. – Извините, я не знаю, как принято здороваться в подобных местах. Сперва хотела сказать «добрый день», но решила, что в морге таких не бывает.

«Отчего же? – подумал я. – Вполне бывают». Жизнь теплится не только в отделениях наверху, но и в наших подземельях. Пусть даже для большинства обывателей работники морга мало чем отличаются от упырей – разве что в гробах не спим. Хотя, кто знает, в какие еще байки верят люди.

Вслух я этого, разумеется, не произнес, ограничившись вежливым приветствием. – Вы кого-то ищете? – Нет… То есть да. Я пришла к бывшему мужу.

– Поскольку мы с вами узами брака связаны не были – я бы такое точно запомнил, – на губах гостьи промелькнула слабая улыбка, от которой в моем животе затрепетали чертовы бабочки, – а мой коллега в разводе лет тридцать, рискну предположить, что вы ошиблись дверью.

– Простите, я, наверное, выгляжу полной дурой. Просто это место так на меня действует, – она опасливо оглядела потолок и стены, прежде чем снова взглянуть на меня. – Никогда раньше не бывала в таких учреждениях.

– Всё в порядке, – успокоил её я. – К патологоанатомическим отделениям сложно привыкнуть даже тем, кто приходит сюда на работу. Но раз вы осознаете, где находитесь, значит, ошибки нет. Так кого же вы ищете?

– Мой муж работает… вернее, работал здесь. Он умер.

Она начала легко, слова слетали с её губ и кружили в воздухе, словно осенние листья. Но последние два слова камнем рухнули вниз. И не разбились о холодный кафель, а провалились куда-то глубже – в бездонный, ледяной колодец.

– Примите мои соболезнования, – вымолвил я, вновь борясь с нелепым желанием обнять её и не выпускать, пока она не ответит взаимностью. В ту секунду я даже не задумался, кем именно мог быть её муж, хотя в секционном зале сегодня покоилось лишь одно тело. – Терять близких всегда невыносимо. Судя по вашему возрасту, он ушел совсем молодым…

– Да, – она шмыгнула носом. – Ему было тридцать пять.

Её серые глаза сделались бездонными, и в них заблестело море. Холодное. Северное.

– Мы были ровесниками, – констатировал я и тут же мысленно обругал себя. Зачем скорбящей женщине эта информация? Я также отметил, что она была лет на десять младше меня, а значит, и покойного мужа. – Вы хотите забрать тело?

– Я… я не знаю, что нужно делать в таких случаях, – её тонкие плечи зябко приподнялись. – Никогда никого не хоронила. Я ведь детдомовская. А Анатолий – первый близкий мне человек, которого не стало.

– Анатолий? Погодите… Анатолий Краснов был вашим мужем?

Она кивнула, и в её больших серых глазах проступила влага, заискрившись на свету, словно шуга на поверхности студеного моря.

Я лишился дара речи во второй раз за день. Во-первых, я всегда считал Краснова старше себя лет на пять. Во-вторых, передо мной стояло самое нежное и прекрасное создание, которое в своем воображении я рисовал как костлявое, вороноподобное существо, способное на убийство ради наживы. Я никогда так не ошибался.

– Да, мой бывший муж. Мы давно не живем вместе, и всё же… мне трудно говорить о нем в прошедшем времени. Кстати, меня зовут Евгения. Кажется, я забыла представиться.

– А я – Алексей.

Я воспользовался моментом и протянул руку. Она осторожно пожала её. Кожа была холодной, но удивительно гладкой. На среднем пальце я заметил характерную мозоль – обычно такая остается от частого использования шариковой ручки.

– А как ваше отчество? – спросила она, напомнив мне первую встречу с Пахомовым.

– Называйте просто Алексеем. Так будет проще.

Она снова улыбнулась, хотя в глубине глаз всё еще ютились грусть и настороженность.

– Я принесла одежду, в которой его… – она запнулась.

– Я понял. – Я забрал сверток и положил его на стул у двери. – Позабочусь о том, чтобы всё было в лучшем виде. А сейчас приглашаю вас в кабинет. Нужно заполнить журнал, потребуется ваша подпись.

– Зачем?

– Такова процедура. Мы вносим данные пациента, время, дату – всё заверяется врачом и родственником. На основании этих записей вам выдадут справку, с которой в ЗАГСе вы получите гербовое свидетельство о смерти.

– А потом? Извините за глупые вопросы, я правда впервые прохожу через этот ад. У меня есть номер ритуальной службы, которая привезла Толю сюда. Они обещали помочь со всем, кроме бумажной волокиты и места на кладбище.

– Не советовал бы с ними связываться, – отрезал я. – Подобные конторы редко пекутся о качестве, зато горазд брать втридорога.

– Мое положение и так непростое, – вздохнула она. – Если они облегчат его хотя бы наполовину, я готова отдать любую сумму.

И тут во мне в полную силу вспыхнул древний инстинкт «красавица в беде». Не задумываясь о последствиях, я произнес:

– Я помогу вам со всеми формальностями. И мои услуги не будут стоить вам ни копейки.

«Разве что одной искренней улыбки», добавил я про себя.

И она мне её подарила.

Я открыл дверь, которая большую часть рабочего времени оставалась запертой. Запах слежавшегося бархата и засохшего силикона тут же ударил в нос. Сложно сказать, где амбре было отвратнее: в прохладной прозекторской или в этой душной, пыльной комнате. Включив свет, я отступил. Евгения сделала неловкий шаг и замерла, словно наткнувшись на невидимую преграду. Было видно, как ей стало не по себе.

Гробы. Ими было забито всё пространство. Обитые бархатом и просто покрытые лаком; с вычурными ручками и без; массивные дубовые и легкие сосновые. Здесь были модели на любой кошелек, хотя по-настоящему роскошных саркофагов в нашем захолустье не водилось.

– О Господи…

– Да, зрелище не из приятных, – тихо согласился я. Ситуация и впрямь была тяжелой: выбирать последнее ложе для близкого человека – испытание не для слабых духом.

– Я даже не знаю… Может, это сделаете вы? – Она посмотрела на меня с надеждой, как смотрят испуганные дети на взрослых в поисках защиты.

– Думаю, стоит остановиться на этом, – я ладонью коснулся крышки, обтянутой синим бархатом. – Цена приемлемая, к тому же синий не так избит, как красный. Он выглядит… менее жутким.

– Да, – едва слышно согласилась она. – Так будет лучше.

С этой комнатой было покончено. Я погасил свет и повернул ключ в замке. За спиной раздался едва уловимый выдох облегчения.

В следующем зале нас ждали венки, кресты и эскизы надгробий. Как и прежде, Евгения дала мне карт-бланш. Я заносил в блокнот её скупые пожелания: надпись на ленте, возможная эпитафия… Когда формальности были улажены и я вручил ей справку для ЗАГСа, Евгения вдруг попросила позволить ей взглянуть на мужа.

– Вы уверены?

– Я… – она запнулась, её нежные губы задрожали. – Мне это нужно скорее для себя. Я не сплю ночами. Всё кажется, что Анатолий вот-вот появится на пороге спальни и… не знаю. Мне просто нужно увидеть его. Убедиться, что он… Надеюсь, вы понимаете.

Объяснения были лишними. За год в морге и годы терапевтической практики я навидался всякого. В моменты острого горя или религиозного экстаза люди совершают поступки, которые только им кажутся логичными. Просьба увидеть тело, чтобы обрести покой, была далеко не самой странной в моем списке.

Мы вошли в секционный зал. Точнее, вошел я, а Евгения осталась у порога; тяжелые двери медленно и бесшумно сошлись за её спиной. Я подошел к холодильной камере – единственной, что исправно трудилась с момента установки – и выкатил салазки. Тела, не прошедшие через некропсию, мы прикрывали простыней по пояс. В иных случаях белая ткань скрывала человека до самого подбородка. Даже врачам не доставляло удовольствия лишний раз видеть грубые стежки, оставленные после вскрытия.

Я отступил на шаг и взглянул на Евгению, без слов предлагая ей подойти ближе. Пока она медленно сокращала расстояние между нами, я продолжал бороться с глухой нервозностью из-за влечения к ней. Ладони вспотели, и теперь, в сыром холоде подвала, я чувствовал это особенно отчетливо.

Женщина подошла вплотную, встав не напротив, а рядом со мной, подсознательно ища опоры. Наши плечи соприкоснулись. В этот момент она казалась ещё беззащитнее, чем ранее.

Какое-то время она молчала, не отрывая взгляда от бывшего мужа. Благодаря бальзамированию Анатолий выглядел умиротворенным: выбритая кожа казалась гладкой и чуть розоватой, лишенной посмертной серости.

– Он выглядит моложе, чем я его помню, – прошептала она.

– После смерти мышцы расслабляются, и все морщины разглаживаются.

– А еще… он не кажется мертвым.

Я мог бы предложить ей коснуться его руки, чтобы она почувствовала: живые люди не бывают настолько ледяными. Но решил промолчать.

– Мне казалось, я разрыдаюсь, как только увижу его. Но внутри пустота.

– Это нормально, – размеренно ответил я, стараясь придать голосу профессиональную твердость. – Не стоит ждать от себя программных эмоций. Психика защищается по-разному, факторов слишком много.

Евгения быстро закивала и отвернулась. Приняв это как сигнал, я закатил салазки обратно в камеру и с тяжелым лязгом закрыл дверцу.

– Спасибо вам, – выдохнула она, когда мы покинули прозекторскую.

Я уже открыл рот, чтобы сказать что-то ободряющее, но мои слова заглушил гулкий звук шагов. По коридору шествовал Безбородов. Вид у него был торжествующий – лицо победителя, которому наконец удалось вырвать у хирурга решающую партию в нарды. Он даже насвистывал какую-то легкомысленную мелодию, прежде чем заметил нас.

– Алексей! – задорно пробасил он. – Сколько раз я тебе твердил: не води на работу поклонниц в моё отсутствие!

– Профессор так шутит, – поспешно бросил я Евгении, чувствуя, как краска заливает лицо. – Очень неудачно шутит! – добавил я уже громче, глядя на наставника.

Евгения уставилась в пол, а кончики её ушей мгновенно порозовели.

– В каждой шутке – лишь доля шутки. В каждой правде есть своё «но»! – философски парировал Безбородов, остановившись перед нами. Седые кустистые брови взметнулись вверх. Он явно ждал, что я представлю ему очаровательную гостью. Раньше мне казалось, что он должен знать бывшую жену Краснова в лицо, но теперь, поняв, что они незнакомы, я ощутил острое нежелание их представлять.

Проигнорировав выжидающий взгляд профессора, я обратился к Евгении:

– Оставьте свой номер. Я позвоню, как только улажу все формальности.

Она, словно кролик, завороженный удавом, с трудом отвела взгляд от моего старшего коллеги. Тряхнув головой, будто прогоняя нахлынувший морок, она продиктовала цифры. Я быстро занес их в блокнот и захлопнул его с сухим щелчком.

– Позвольте, я вас провожу.

Евгения кивнула, и мы направились к лифту, подальше от сияющего Безбородова. Я не оборачивался, но затылком чувствовал: старый танатолог провожает нас очень пристальным, изучающим взглядом.

5.

Я позвонил Евгении вечером того же дня. Мы говорили строго по делу, не отвлекаясь на пустяки, но мне было до дрожи приятно ощущать эту призрачную близость, слышать её голос у самого уха. Сообщил, что завтра буду в городе по рабочим вопросам и готов взять на себя получение оставшихся документов для погребения. Когда она робко коснулась темы оплаты, я поспешил заверить её: беспокоиться не о чем. Краснов был сотрудником больницы, и большую часть расходов якобы покрывал профсоюз – ложь во спасение далась мне удивительно легко. Я пообещал уладить вопросы с залом для прощания, местом на кладбище и даже поминками. Евгения горячо благодарила, обещая найти способ отплатить за доброту. Как истинный джентльмен, я отнекивался, с трудом подавляя желание пригласить её на ужин. В контексте похоронной суеты это выглядело бы верхом бестактности.

На следующий день, облачившись в лучший костюм и серый плащ, тщательно выбритый и причесанный, я отправился в город. Всю дорогу меня одолевало волнение. Чувствовал себя первоклашкой, который в суматохе забыл букет для учительницы. Чтобы унять дрожь в руках, я прибыл к ЗАГСу на полчаса раньше срока. Внутри было не протолкнуться, поэтому я решил ждать на улице, вооружившись двумя стаканчиками кофе из ближайшего аппарата.

Евгения появилась минута в минуту. Сказать, что она была обворожительна – значит промолчать. Высокие ботинки, светлые джинсы, уютная водолазка и кашемировое пальто кофейного цвета. Ни грамма макияжа. Пока она шла к крыльцу, я насчитал не меньше пяти заинтересованных мужских взглядов, но она смотрела только вперед, выискивая меня в толпе. Я приподнял стаканчик, привлекая внимание. Заметив меня, она кротко улыбнулась и прибавила шагу. От неё пахло тонким цветочным ароматом. Казалось, сырость осеннего пейзажа, не выдержав её ореола, тут же сменилась весенним солнечным настроением.

– Здравствуйте, Евгения. Я взял на себя смелость заказать эспрессо. Он еще горячий.

– Спасибо… Я опоздала?

– Нет, вы как раз вовремя. Это я не смог усидеть на месте и пришёл раньше.

– Я очень ценю вашу помощь, Алексей.

– Поверьте, мне это совсем не сложно. Краснов был моим коллегой, это меньшее, что я могу сделать.

Я протянул ей стаканчик. На миг наши пальцы соприкоснулись: мои – широкие, огрубевшие от постоянного контакта с антисептиками, и её – тонкие, нежные, с аккуратными короткими ногтями без следа лака.

– Пройдемте внутрь?

В зале Евгения настороженно оглядела суетливую, нервную толпу.

– Это надолго… Вы успели взять талон?

– Нет, – я качнул головой, отхлебнув кофе. – Боялся, что номер вызовут до вашего прихода.

– Напрасно. Теперь нам придется ждать очереди очень долго.

Её замечание было резонным: на табло высветился номер «С212», в то время как мужчина перед нами вытянул «С566». Я нажал на сенсорный дисплей и дождался своего квитка. Только мой буквенный индекс отличался от предыдущих.

– Первичные свидетельства о рождении и смерти выдаются вне общей очереди, – пояснил я. – У нас привилегированный талон. Судя по номеру, впереди не больше десяти человек. Так что мы освободимся, пока на улице еще будет светло – в отличие от того бедолаги, что пришел перед нами.

Евгения негромко рассмеялась, убирая за ухо выбившуюся прядь, но тут же осеклась и стала серьезной. Даже немного грустной. Казалось, она чувствует себя не вправе проявлять радость, пока её бывший муж всё еще дожидается своей участи в холодильной камере. Мне же, вопреки здравому смыслу, хотелось видеть её только счастливой.

– Давайте присядем.

Мы устроились на пластиковых креслах между пожилой парой и женщиной с послушным на первый взгляд малышом. На пару минут повисла неловкая пауза. Мальчишка лет десяти, сидевший рядом, тоже проявил интерес к Евгении: он то и дело косился на неё и тут же испуганно отворачивался, стоило ей поймать его взгляд. Да, она магнетически притягивала мужчин, независимо от их возраста. Когда мать протянула сыну яблоко, юный кавалер, не раздумывая, предложил фрукт прекрасной незнакомке. Евгения пыталась отказаться, но мальчик был настойчив. В итоге она приняла дар с тихой благодарностью.

– Весь в отца, – заметила мать ребенка, не уточняя, имел ли тот отец щедрую душу или просто питал слабость к красивым женщинам.

– А у вас есть дети? – спросила меня Евгения. Теперь обе её руки были заняты: в одной стаканчик, в другой – яблоко.

Её вопрос меня уколол. Стало ясно: за всей этой суетой она напрочь забыла моё имя. Эта еле заметная запинка перед обращением не укрылась от моего внимания.

– Да, дочка. Ей шесть лет. Лера… Валерия Алексеевна.

– Уверена, что вы прекрасный отец и муж… Алексей.

Ну вот, предсказуемо. Она тут же ухватилась за мою подсказку, выделив имя интонацией.

– Как муж я, пожалуй, не состоялся – мы в разводе. А вот как отец… Хочется верить, что дочь будет гордиться мной до самого конца. Хотя, признаться, на сегодняшний день я не достиг на этом поприще великих высот.

– Я верю, что у вас всё получится. Хороший человек априори будет хорошим отцом.

– С чего вы взяли, что я хороший?

– Вы помогаете мне. Просто так. Мы ведь почти незнакомы.

«И мне чертовски хотелось бы это исправить», – пронеслось в голове.

– Мне приятно быть полезным.

– У вас есть её фото?

Я достал телефон, зашел в галерею и показал снимок.

– Она красавица. Нос и глаза точно ваши, – Евгения разглядывала фотографию с искренним, каким-то щемящим интересом. – Я тоже всегда мечтала о дочке. Но не сложилось. Анатолий никогда не хотел детей.

– Это стало причиной развода? – осторожно спросил я.

– Одной из причин. Но далеко не главной. Мы прожили в браке всего два года, а взаимных обид накопили столько, сколько иные не собирают за всю жизнь. Забавно… – в её глазах опять заблестели льдинки, – в официальном браке мы состояли меньше времени, чем длился наш развод.

В голове роились вопросы. Чем Краснов мог привлечь такую женщину? Они казались полярными противоположностями. В нем не было ни такта, ни подлинной доброты. К тому же в больнице шептались о его изменах с медсестрой, которая была старше и не отличалась ни статью, ни красотой. Видимо, там он находил «родственную душу», такую же приземленную. Зачем же он мучил Евгению? Может, видел в ней лишь драгоценный трофей, обладание которым тешило его самолюбие?

– Как вы познакомились? – спросил я, пытаясь нащупать начало этой запутанной нити.

– История вполне тянет на завязку бульварного романа, – грустно улыбнулась она. – Мне было восемнадцать, я работала официанткой в кофейне, а он был постоянным клиентом. Слово за слово, завязалось знакомство. Он провожал меня до съемной квартиры. Анатолий был старше, сильнее… рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. А что еще нужно девчонке из детдома, у которой никогда не было семьи? Я и влюбилась. Вскоре мы съехались. Он жил один, казался самостоятельным и надежным. А когда узнал о моем увлечении живописью и сам предложил оплатить курсы повышения мастерства – я окончательно потеряла голову.

– Так вы художница? – Я невольно вспомнил мозоль на её среднем пальце. Теперь всё встало на свои места: это был след не от ручки, а от многочасового держания кисти или карандаша.

– Да. И, по мнению западных экспертов, довольно неплохая. Я выставляла фотографии работ на тематических ресурсах, и спустя полтора года мои старания дали плоды. Со мной связался искусствовед, работавший с европейскими галереями. Он предложил организовать выставку в Амстердаме. Я не поверила, думала – розыгрыш. Анатолий был того же мнения. Кричал, что это мошенники.

Евгения отхлебнула уже остывший кофе.

– Я терзалась неделю, но решила рискнуть. Мужчина оказался профессионалом. Мы встретились, я показала портфолио, и через пять минут все сомнения отпали. Он обещал организовать всё за месяц и оплатить переезд. Я вернулась домой окрыленная, всё рассказала мужу… Его реакция меня уничтожила. Он обвинял меня в скудоумии, проклинал, твердил, что я бездарность. А когда слова перестали действовать – ударил. Впервые. Но, увы, не в последний.

Я слушал её, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость к человеку, который лежал сейчас в морозильной камере.

– Через месяц я всё-таки улетела, хотя за неделю до рейса Анатолий разорвал мой загранпаспорт. Пришлось восстанавливать в жуткой спешке. Я всё еще пыталась его оправдать: думала, он просто желает мне добра, боится моего разочарования… Выставка произвела фурор. Я продала почти все полотна и летела домой в эйфории. Мне казалось, теперь-то он сменит гнев на милость, ведь мы стали по-настоящему обеспеченными. Это же счастье, когда хобби приносит не просто доход, а огромные деньги. К сожалению, Анатолий так не считал.

Она прикрыла глаза, словно заново проживая ту боль.

– Он называл мои картины «детской мазней», заявлял, что такие деньги честным путем не зарабатываются. Душа разрывалась. Я продолжала его любить и помнить того человека, который когда-то оплатил мне курсы… Обманывая себя, я прожила с ним еще полгода. Верила, что он станет прежним, купила ему дорогой костюм, часы. Он даже не взглянул на них. Жить в одной квартире становилось невыносимо. И хуже всего то, что я начала терять радость от самого творчества.

Последней каплей стал день, когда Толя уничтожил пять моих полотен, – голос Евгении дрогнул. – Они должны были стать центром выставки в Париже. Он не хотел меня отпускать, а я не могла отказаться от мечты. Тогда он просто взял кухонный нож и принялся их резать. Прямо на моих глазах. Я кричала, пыталась вырвать нож… Но что могла сделать девчонка весом в пятьдесят килограммов против мужчины вдвое тяжелее? Когда он закончил и повернулся ко мне с этой своей торжествующей улыбкой, я не выдержала. Накинулась на него, вцепилась в руку с ножом и изо всей силы укусила. Он взвыл и ударил меня наотмашь. Потом еще раз… и еще.

Только тогда пелена спала. Я поняла: с меня хватит. Подала на развод. К тому моменту на моем счету скопилась приличная сумма, и я была готова отдать ему десятую часть – просто чтобы он исчез. Но на суде Анатолий заявил, что претендует почти на всё. Аргументировал тем, что я – его «инвестиция». Что без его денег на мое обучение я бы никогда не стала той, кем стала. И значит, девяносто процентов всех гонораров принадлежат ему.

Вот так мы и судились пять лет, кочуя из одного зала заседаний в другой. Апелляции, жалобы, новые иски… Сколько слез и яда было выплеснуто за эти годы? Не счесть. Признаюсь, Алексей, порой я ловила себя на мысли, что желаю ему смерти. И только сейчас, когда это случилось, я поняла: мой гнев перегорел. Я могу его простить. И даже оплакать.

На табло загорелся номер, идентичный талону Евгении. Она всё еще блуждала в лабиринтах своих тяжелых воспоминаний, поэтому мне пришлось осторожно коснуться её руки, возвращая в реальность. Передав мне стаканчик с остывшим кофе и подаренное яблоко, она направилась к окошку регистратора.

Как только она отошла, мальчишка, сидевший рядом, бесцеремонно выхватил у меня яблоко. Прежде чем я спохватился, он отступил на шаг, буравя меня суровым, почти мужским взглядом ревности.

– Артем! Как тебе не стыдно! – ахнула мать. – Немедленно верни!

Но юный кавалер был непреклонен. Чтобы окончательно обозначить свою победу, он с хрустом надкусил фрукт.

– Извините его, – сконфуженно прошептала женщина. – Не знаю, что на него нашло.

Я заверил её, что всё в порядке. Ситуация забавляла и одновременно тревожила: я поймал себя на мысли, что и сам готов на глупые, детские поступки ради взгляда женщины, которую знал всего второй день.

Минут через десять Евгения оплатила пошлину в кассе, а еще через полчаса вернулась ко мне, сжимая в руках два документа с гербовыми печатями. На её лице читалась растерянность.

– Что теперь?

– Теперь в Следственный комитет, – сообщил я и, поддавшись порыву, мягко положил ладонь ей на поясницу, направляя к выходу. У дверей я наконец избавился от пустого стаканчика.

– А туда зачем? Неужели кто-то сомневается, что Толя умер сам?

– Такова процедура, – успокоил я её, высматривая среди серой вереницы машин свободное такси. – Случай скоропостижный, вне стационара, поэтому нужна официальная бумага – разрешение на погребение. Я утром связывался с участковым, он подтвердил, что в Комитете в курсе и документ готов. Это формальность, она не займет много времени.

– Спасибо вам, Алексей. Даже не представляю, что бы я без вас делала…

Мы сели в такси, и до самого Следственного комитета обмолвились лишь парой случайных фраз. Дорога заняла полчаса. За это время мой телефон оживал дважды: оба раза звонил Безбородов. Я решил игнорировать вызовы, не желая разрушать хрупкое молчание, установившееся в салоне. Перезвонил я ему позже, уже попрощавшись с Евгенией. Профессор хотел знать, куда я запропастился, и мимоходом упомянул, что меня искал Селин. Впрочем, главврач спрашивал без особого рвения, так что ни Безбородов, ни я не придали этому значения.

В Следственном комитете мы провели не больше двадцати минут. Все бумаги были в порядке, и наконец пришло время прощаться. Евгения шагнула ко мне, легко поднялась на носочки и коснулась моей щеки мимолетным поцелуем.

– Вы замечательный человек, Алексей. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

– Буду рад удостоиться такой чести, – ответил я, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал от нахлынувшего волнения.

Моя напускная церемонность заставила Женю рассмеяться, и в этот миг её очарование, казалось, утроилось.

– Вы наотрез отказались от денег за помощь.

– Всё верно.

– Тогда позволите мне написать ваш портрет, когда все эти скорбные хлопоты останутся позади?

– Почту за честь.

– Тогда… до свидания.

– До свидания.

Я поймал ей очередное такси и открыл дверцу. Она нырнула в салон, откуда повеяло уютным теплом работающей печки.

– Кстати, – произнесла она, когда я уже готов был захлопнуть дверь. На её губах заиграла лукавая улыбка. – А где моё яблоко?

6.

– Примите наши соболезнования. Ужасно, когда уходят в столь молодом возрасте.

– Спасибо.

– Мои искренние соболезнования. Я знал Анатолия много лет. До сих пор не верится, что его больше нет с нами.

– Спасибо.

– Пусть он и казался суровым, но за годы работы в больнице многим помог не по долгу службы, а по велению сердца.

– Благодарю.

В зале дома культуры собралось около полусотни человек. В основном коллеги – медицинский десант, пришедший отдать дань уважения «своему». Единственной кровной родственницей Краснова была его мать Степанида. Она принимала слова участия, неподвижно застыв в инвалидном кресле. Евгения же, его бывшая жена, стояла в стороне, стараясь слиться с тяжелыми бархатными шторами и не привлекать лишнего внимания.

Когда подошла моя очередь, я приблизился к матери Краснова. Если бы не длинные седые волосы и морщинистое, словно печеное яблоко, лицо, я бы поклялся, что в кресле сидит сам Анатолий. Сходство было пугающим. Женщина тихо, надрывно подвывала, комкая в руках влажную бумажную салфетку.

Завершая свою дежурную речь, я невольно вспомнил признание Безбородова. «Она была моей первой женщиной». Я осекся на полуслове, и все заготовленные фразы разом выветрились из головы. Глядя на эту изможденную параличом старуху, я никак не мог представить её и Александра Викторовича рядом – не то что в одной постели. Конечно, следовало сделать поправку на десятилетия и юношеский пыл, но воображение упорно подсовывало мне сюрреалистические картины. Кое-как взяв себя в руки, я выдавил финальное «держитесь» и поспешно откланялся.

Куда больше мне хотелось подойти к Евгении. Но я медлил, опасаясь косых взглядов и двусмысленных толков среди коллег. Панихида – не лучшее место для демонстрации симпатии. Я решил дождаться момента, когда официальная часть схлынет.

Спустя пару минут к Степаниде подошел Безбородов. Я стоял поодаль и не слышал слов, но видел всё остальное. То, как низко профессор склонился над ней, как нежно, почти интимно сжал её скрюченные пальцы… Я отчетливо прочитал по губам: «Стеша». Он поцеловал её в щеку и что-то прошептал – должно быть, обещание навестить.

Наблюдать это было странно. Со своей давней любовницей он сохранил удивительно теплые отношения, в то время как о собственной бывшей жене Александр Викторович за год нашей совместной работы не обмолвился ни одним добрым словом. Похоже, старая привязанность значила для него куда больше, чем годы законного брака.

Поток соболезнующих шёл на спад. Коллеги продолжали методично убеждать мать в том, каким святым человеком был её сын. Я быстро потерял интерес к этим лицемерным одам и снова принялся искать глазами Женю.

Она стояла в дальнем углу, не отрывая взгляда от синего гроба. Свою работу я сделал на совесть: Краснов выглядел почти живым, и лишь запавшие щеки да слишком острые скулы слегка портили иллюзию глубокого сна.

– Позволь спросить: почему ты сразу не сказал, что она – бывшая Анатолия?

Вопрос Безбородова застал меня врасплох. Профессор возник по правую руку, словно тень. Ангел-подсказчик на левом плече хранил молчание, поэтому я ответил первое, что пришло в голову:

– Не видел в этом смысла.

– А мне кажется, ты просто побоялся моей реакции.

– И почему она должна была меня испугать?

– Наверное, потому что ты видишь во мне старого маразматика, готового кидаться на людей, камни в почках. – Своё фирменное ругательство он процедил сквозь зубы.

– А вы бы набросились на неё с обвинениями? – я продолжал обороняться встречными вопросами.

– Нет. А ты что, запал на неё?

По спине пробежал холодок. Неужели я настолько прозрачен? Или это только Безбородов обладал такой пугающей прозорливостью?

– Нет! – твердо отрезал я, заставив себя смотреть ему прямо в глаза.

– Я бы поверил тебе, честно… будь мне вдвое меньше лет, – Безбородов криво усмехнулся. – Но с годами я научился «читать» людей не только по их внутренностям, но и по лицам. Сейчас я вижу, что ты мне врешь. А еще вижу, что девица в углу, которая тянет тебя к себе магнитом, имеет прямое отношение к смерти нашего коллеги.

– У вас нет ни малейших доказательств для подобных утверждений! – я невольно повысил голос. Безбородов лишь хмыкнул и отошел, вскоре найдя себе нового собеседника в лице главврача Селина. Я же бросил искать оправдания и направился к Евгении.

Заметив моё приближение, она настороженно покосилась на гроб, а затем снова на меня. Я мог ошибаться, но такая реакция значила лишь одно: ей стало страшно. И страх этот был намертво сплетен с Красновым. Похоже, в прошлом не раз случалось, что кто-то пытался заговорить с ней в присутствии мужа, и Анатолий реагировал на это вспышкой ярости. Неважно, был ли это настойчивый кавалер или случайный прохожий, просивший о помощи – дома за это приходилось платить болью. Воспоминания об этом до сих пор жили в её теле. На мгновение она даже забыла, что человек в гробу больше никогда не сможет поднять на неё руку.

Когда я подошел вплотную, страх в глазах Евгении окончательно растворился, уступив место мягкой, едва заметной улыбке.

– Здравствуйте, Алексей. Рада, что вы подошли. – Я первый, кто решился нарушить ваше уединение? – осведомился я, бросив взгляд на толпу коллег.

– Да, и я этому несказанно рада. Меньше всего мне хочется быть в центре внимания. Степанида Егоровна нуждается в поддержке куда больше. Она, в отличие от меня, по-прежнему любит его… А мне просто хочется забиться в угол и поскорее забыть этот день. И ещё, Алексей… Я хотела попросить вас об одном одолжении.

– Я весь внимание, – тут же отозвался я.

Евгения достала из сумочки смартфон и протянула его мне на ладони.

– Это телефон Анатолия. Когда-то я купила его ему в подарок. Вы не могли бы передать его матери? От меня она не примет даже стакана воды. Мы и раньше не ладили, а после развода и вовсе стали врагами. Боюсь, если я подойду сама, она либо вцепится мне в лицо, либо зайдется в такой истерике, что её не успокоят и врачи.

– А что, если всё будет иначе? – возразил я. – Трагедии порой сближают даже самых заклятых врагов.

– Чаще они лишь вскрывают старые раны, – засомневалась Евгения. – Пожалуйста, Алексей. Если она захочет мира – я подойду.

Я забрал смартфон и, пообещав вернуться, направился к инвалидному креслу. Дождавшись, когда очередной коллега закончит свою тираду и отойдет, я склонился к Степаниде.

– Вы ведь уже подходили ко мне, – заметила старуха, промокая салфеткой покрасневшие глаза, а затем нос. – Алексей, верно?

– Всё верно. Я подошел, чтобы передать вам вещь вашего сына. Будет правильно, если телефон останется у вас.

– Это ведь она вас подослала, – с неприкрытым презрением выплюнула мать Краснова, метнув колючий взгляд в сторону Евгении. – Сама побоялась подойти.

– Она не боится, она лишь опасается вашей реакции.

– И правильно делает! Пусть опасается! – эти слова прозвучали достаточно громко, чтобы в зале наступила тишина, а Евгения невольно втянула голову в плечи. – Мне ничего от неё не нужно! К черту эти ваши сенсоры, у меня свой есть – «кнопошный»!

Она замахнулась рукой, будто хотела оттолкнуть невидимую угрозу.

– Телефон сына мне не вернет! Пусть оставит его себе. Ей всегда были важны только деньги и цацки, а не мой сыночек… Бедный мой мальчик… на кого ты нас оставил!

Степанида зарыдала в голос, и десятки пар глаз тут же впились в нас. Мне стало до тошноты неловко: казалось, будто причиной истерики немощной старухи стали не мои слова, а увесистые оплеухи. Попытавшись её успокоить и быстро поняв, что все старания тщетны, я отступил.

– Вы сами всё слышали, – произнес я, вернувшись к Евгении.

– Нет, он мне не нужен, – она вскинула ладони, стоило мне попытаться вернуть смартфон.

– Поверьте, мне он тоже без надобности.

– Тогда… сделайте еще одно одолжение. Положите его Анатолию в карман пиджака. Сама я не смогу подойти к нему сейчас.

Я направился к гробу. Мысль о том, чтобы незаметно извлечь сим-карту, прежде чем отправить аппарат в последний путь, пришла мгновенно. Виной тому был голос Безбородова, до сих пор звучавший в голове. Что, если за смертью Краснова и впрямь скрывалась тайна? Я не верил в вину Жени, но недоброжелателей у покойника с его скверным характером хватало. Мог ли ключ к разгадке храниться в этом пластиковом корпусе? Как минимум там мог быть номер поставщика опиоидов, чья вина в гибели санитара была неоспорима.

Шанс обелить имя Евгении перед Безбородовым и найти истину был слишком заманчивым. Подойдя к краю гроба так, чтобы спина скрывала мои манипуляции от зала, я быстрым движением вскрыл заднюю крышку, выщелкнул аккумулятор и извлек сим-карту. Спрятав крохотный кусочек пластика в карман брюк, я вернул детали на место и опустил телефон во внутренний карман пиджака Краснова. Напоследок я поправил ему галстук – жест, который со стороны выглядел как последнее прощание коллеги.

Когда я вернулся, Евгения уже не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к входным дверям. Проследив за её направлением, я увидел ту самую медсестру, которую слухи прочили в любовницы покойника. В руках она сжимала две гвоздики. Её лицо казалось застывшей восковой маской, напрочь лишенной эмоций, и лишь глаза испуганно бегали по залу, боясь на чем-то зафиксироваться.

Стоило ей заметить Евгению, как она тут же опустила голову и юркнула в толпу, стараясь раствориться среди пришедших.

Эта мимолетная сцена открыла мне две истины: для Евгении существование любовницы не было секретом, и обе женщины прекрасно знали друг друга в лицо.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался я, пытаясь отвлечь её.

– Держусь, – ответила она, хотя её взгляд то и дело соскальзывал в сторону пришедшей медсестры.

– Вам принести что-нибудь? Чай? Кофе?

– Если можно, просто воды.

Кулер стоял у самых дверей. Его выкатывали из каморки ДК только по особым случаям и только если организаторы вносили предоплату. Наполняя одноразовый стаканчик, я невольно стал свидетелем разговора между Мадой и одной из операционных сестер.

– Не ожидала увидеть Нину сегодня, – вполголоса произнесла сестра.

– Я т-т-тоже. Б-б-бедная девочка, – отозвалась Мада.

– Девочка? Ей уже пятый десяток.

– Дорогая, дожив-в-вешь до моего возраста, и все, кому нет ш-ш-шестидесяти, станут для тебя «девочками».

– Как думаете, ей действительно жаль его?

– Будь я н-н-на её месте, я бы т-т-тоже пришла. Но лишь для т-т-того, чтобы п-п-плюнуть ему в лицо, пока никто не видит.

Собеседница Мады судорожно прикрыла рот ладонью, подавляя неуместный смешок. Я замер со стаканом в руках, делая вид, что крайне заинтересован лепниной на потолке.

– Да, полностью согласна, – прошептала медсестра. – До сих пор помню те синяки, которые она безуспешно пыталась замазать.

Мада добавила что-то еще тише. Чтобы разобрать слова, мне пришлось сделать неосторожный шаг в их сторону – и я тут же был раскрыт.

– М-м-молодой человек, мне к-к-кажется, или вы нас подслуш-ш-шиваете?

Игнорируя вопрос, я поспешил ретироваться. Пока шел обратно к Евгении, я лихорадочно раскладывал услышанное по полочкам. Выходило, что Анатолий Краснов регулярно поколачивал и свою любовницу Нину. Ценные сведения. Вспыльчивость покойного создавала вокруг него круг людей, у которых был мотив желать ему вечного покоя.

Протянув воду Евгении, я нашел глазами Нину. Та сидела в пятом ряду, не отрывая взгляда от гроба. Ни слез, ни скорби – лишь тяжелое, оцепенелое внимание. Женя тоже наблюдала за ней.

– Вы с ней знакомы? – я решил не ходить вокруг да около.

– Что, простите?

– С медсестрой в пятом ряду. Вы ведь знаете её?

– Нет. С чего вы взяли?

Это была откровенная ложь, но я не стал настаивать. Вполне естественная реакция для человека, который хочет похоронить личные унижения вместе с тем, кто их причинял.

– Просто предположил.

Прежде чем Евгения успела развить тему своего «незнакомства» с Ниной, к нам направился Безбородов. Он шел уверенно, сжимая в руке две гвоздики. Внутри у меня всё сжалось; я невольно сделал шаг вперед, готовый заслонить Женю от возможных нападок, но Александр Викторович меня опередил.

– Примите мои соболезнования, юная леди, – он вежливо склонил голову. На его лице, к моему удивлению, читалось искреннее сожаление.

– Благодарю, – едва слышно отозвалась она.

– Мы уже виделись мельком в больнице, но повод был неподходящий, чтобы нас представили. Впрочем, нынешний не лучше. И всё же я не мог не подойти.

– Это очень мило с вашей стороны, – Женя старалась держаться ровно.

– Меня зовут Александр Викторович Безбородов. Я хорошо знал покойного. Не раз помогал ему в трудные периоды, да и он выручал меня по мере сил. Признаться честно, работником он был неплохим… А вот как человек – оставлял желать лучшего.

– Александр Викторович, вам не знакома фраза «о мертвых либо хорошо, либо ничего»? – резко перебил я его, чувствуя, как накаляется обстановка.

– Знакома, Алексей. Также мне знаком её финал: «ничего кроме правды», – парировал профессор, даже не взглянув на меня. – Анатолий был тяжелым человеком. Кроме матери, сегодня его мало кто оплачет искренне.

Чего он ждал? Что Евгения сорвется, подтвердит его слова и тем самым выдаст себя? Если так, он недооценил её выдержку.

– Каким бы он ни был, – произнесла она, глядя профессору прямо в глаза, – он был человеком, которого я когда-то полюбила. Я помню немало хороших дней из нашей жизни и вспоминаю их с теплотой, даже если в последние годы мы не ладили. Простите, я вынуждена вас покинуть. Нужно подышать свежим воздухом.

Она ушла, оставив нас в тишине.

– Настоящая красавица, не правда ли, Алексей? – задумчиво произнес Безбородов, провожая её взглядом. – Толя был её недостоин. А вот тебя я вполне вижу рядом с ней. Будет жаль, если в финале она окажется убийцей.

– В этой ситуации она – жертва, – с ледяной уверенностью заявил я. – И я сделаю всё, чтобы доказать вам это.

– Хм, буду ждать с нетерпением. Если твои выводы окажутся верными, я первым пожелаю вам совета да любви. Ну а если нет… тогда я резервирую за собой право целую неделю встречать тебя в морге фразой «А я ведь говорил!» вместо приветствия.

Я хотел было ответить чем-то резким, но профессор уже направился к гробу. Он положил гвоздики в ноги Краснова, а затем сделал нечто странное: нежно погладил мертвеца по волосам, склонился к самому его уху и что-то тихо прошептал. Сразу после этого он покинул зал, не оставшись ни на отпевание, ни на поминки.

Церемония завершилась к часу дня. Я проводил Евгению до такси, чувствуя в кармане тяжесть украденной сим-карты, и вернулся на работу.

Безбородов сидел в кабинете, методично заполняя журналы. Желания общаться с ним у меня не было; я заранее приготовился пресекать любые попытки продолжить тему, поднятую на панихиде.

– Всё уже закончилось? – спросил он, поправляя очки и не отрываясь от писанины. Я предпочел оставить вопрос без ответа. – Возвращаясь в морг, я столкнулся с Подкорытовым, – добавил он, и эти слова мгновенно заставили меня обернуться.

– Его уже отпустили?

– Да. Я не поленился заглянуть к участковому – мало ли, вдруг наш любитель поколачивать стариков просто сбежал во время «тихого часа». Кузнецов заверил, что обеденный сон в его околотке давно упразднили. Гадёныша отпустили досрочно: за примерное поведение и ввиду отсутствия претензий со стороны потерпевшего. Паша его пожалел… А вот отморозок явно ни к кому жалости не испытывает.

Новость была скверной, и в другое время я бы уделил ей больше внимания, но сейчас меня куда сильнее беспокоил маленький предмет в кармане. Достав его вместе со своим телефоном, я принялся за работу.

– Что это? – Безбородов наконец отложил ручку.

– Сим-карта.

– Купил новый номер? Решил сбежать из поселка, чтобы Селин тебя не выследил?

– Нет. Она принадлежала Краснову. Если ваши подозрения насчет его смерти верны, здесь может быть ключ к ответам.

– Как она у тебя оказалась?

– Бывшая жена Краснова просила положить телефон в гроб. Она не хотела, чтобы он оставался у неё.

– Почему тогда не забрал весь аппарат? – задал логичный вопрос танатолог. – В памяти устройства наверняка хранилось больше данных: «Галерея», «Заметки», прочий мусор… Это куда информативнее.

К своему стыду, я понял, что в суматохе эта мысль меня даже не посетила. Александр Викторович был прав: в смартфоне могло быть полно зацепок в кэше, которые рассказали бы о покойном больше, чем список вызовов.

– Я не вор, – огрызнулся я, продолжая манипуляции с телефоном.

– Ну да, кража сим-карты под уголовную статью не попадает, в отличие от дорогой игрушки, – иронично пробормотал он.

Дождавшись загрузки, я вошел в «Контакты». Имен было не меньше сотни. Стройные ряды фамилий, прозвищ и должностей пока мало что давали.

– Среди этого списка должен быть номер того, кто снабжал его «товаром», – прошептал я.

– Поищи на букву «Б».

– Почему на «Б»?

– Потому что Краснов был человеком простым и незатейливым. Наверняка так и записал – «Барыга».

– Всё шутите…

– А что мне остается? Ты так отчаянно ищешь оправдание для этой женщины, что готов цепляться за любую соломинку.

Безбородов попал в точку. В созданном нами треугольнике Карпмана Евгения занимала позицию жертвы, а я – с каким-то болезненным упорством – втиснул себя в роль её Спасителя. Моё желание выгородить её было настолько огромным, что мозг работал как отлаженный механизм, подкидывая варианты. И один из них прямо сейчас подсказывал мне следующий шаг.

Сразу после работы я поставил себе цель – поговорить с Ритой «ковбойшей» Шашковой. Учитывая, что она была моей соседкой, задача не казалась сложной. С момента нашего последнего откровенного разговора прошел почти год. С тех пор мы лишь изредка пересекались в коридоре или на лестничных пролетах, обмениваясь дежурными приветствиями. Она больше не просила меня помочь ей сбежать из Старых Вязов, а у меня до сегодняшнего дня не было к ней вопросов.

Я сидел в квартире, изучая контакты в симке Краснова, когда услышал за окном громкие голоса. Один из них принадлежал той, кто мне был нужен. Быстро накинув пальто, я выскочил на улицу.

Шашкова прогуливалась в компании своего кавалера. Парень явно был не из наших, но по манерам и внешнему виду на городского тоже не тянул – скорее, приехал из соседнего поселка. Мне хотелось поговорить с Ритой наедине, но их воркование у подъезда грозило затянуться до рассвета. Поэтому я, не церемонясь, подошел и попросил девушку уделить мне пару минут.

– А ты чё за хер с горы? – поинтересовался ухажёр. Огонек сигареты, зажатой в его зубах, вспыхнул ярче после мощной затяжки.

– Зая, ты что, ревнуешь? – пропела «ковбойша», и в её голосе зазвучало неприкрытое удовольствие. – Не ревнуй. Я люблю тебя, мой пуська. – Она прижала ладони к его щекам, а затем одарила меня надменным взглядом: – Старпёры не в моем вкусе.

– И всё же мне придется вклиниться в ваши высокие отношения, – отрезал я. – Дело крайне важное.

– Ким, ты его знаешь? – не унимался молодой человек, буравя меня маленькими, близко посаженными к переносице глазками.

– Знаю. Это наш местный трупоед.

– Кто?

– Ну, в морге работает. Копается в кишках жмуриков.

– Ого… И ты чё, реально каждый день с мертвяками зависаешь? – парень посмотрел на меня с каким-то брезгливым любопытством.

Я проигнорировал его выпад. Обращаясь прямо к Рите, я напомнил ей о Марине и о той роли, которую сыграл в поимке её убийцы. Это сработало. Шашкова заметно смягчилась, решив снизойти до минуты внимания.

– Ну, чего тебе?

– Мы можем поговорить наедине?

– У меня нет секретов от коти, – она снова вцепилась в лицо своего спутника и звонко чмокнула его в губы. К счастью, в этот момент сигарета была уже у него в руках, а не во рту. – Прикинь, он меня «Ким» называет. Говорит, вылитая Кардашьян. Лицом, конечно, а не задницей. Моя-то поскромнее будет.

– Зато красивее, – вставил свой веский аргумент «Ромео», по-хозяйски прихватит «Джульетту» за причинное место. Счастливая обладательница «форм» залилась хохотом. – Давай, мужик, выкладывай, че надо. Не ломай нам романтику.

С трудом подавляя рвущийся наружу сарказм, я произнес:

– Год назад ты говорила, что местная молодежь без проблем достает каннабис и прочую «релаксацию».

– Ну, говорила, и чё? – Рита смерила меня подозрительным взглядом.

– Походу, он хочет, чтоб мы с ним поделились резервами, – ухмыльнулся пацан. Оказалось, он был куда проницательнее, чем выглядел. – Видать, на работе сильно зашивается. Хочет оттянуться по-взрослому.

– Всё верно. Только ваши остатки мне не нужны, хочу сделать свой заказ.

– Ну, так делай. От нас-то че надо?

Мда, я поспешил с выводами о его интеллекте.

– Мне нужен номер человека, который обеспечит меня нужным алкалоидом.

– Не вопрос, могу подогнать. Только это дохлый номер.

– Почему? – Теперь я полностью переключился на парня. К счастью, он был настроен на вполне конструктивный, хоть и специфический диалог.

– Потому что он не отвечает на звонки с левых номеров. Только своим.

– И всё же, будь любезен, продиктуй. А я уж как-нибудь сам разберусь со сложностями.

Парень снова вонзил сигарету в зубы и освободившейся рукой выудил из кармана телефон. Вторая рука по-прежнему по-хозяйски покоилась на пятой точке «Ким». Минуту мы стояли в тишине, нарушаемой лишь сопением «пуськи», пока он не нашел контакт.

Я начал вбивать цифры прямо на аппарате Краснова. С каждым нажатием список возможных совпадений сужался, пока на экране не замер один-единственный незарегистрированный номер. Он всплыл еще до того, как мой новый знакомый додиктовал последние цифры. Мне оставалось только сверить их.

Бросив короткое «спасибо», я поспешил обратно в квартиру.

Дома я проделал серию дыхательных упражнений. Нужно было унять чечетку сердца: для такого дела голос должен быть ровным. У Краснова он был довольно низким, с характерной хрипотцой, поэтому я постарался максимально расслабить связки и диафрагму, имитируя его тон.

Я нажал на вызов, оставшись стоять посреди комнаты. Сесть – значило зажать диафрагму. Первый гудок. А что, если у них были шифры? Пароли? Второй гудок. Может, я поторопился? Надо было продумать легенду, варианты ответов… Третий гудок. А если он сразу поймет, что я самозванец? Или уже в курсе, что настоящий владелец номера остывает в морге? Четвертый гудок. Он может просто не взять трубку. Пятый гудок. Щелчок соединения.

– Да?

В горле мгновенно пересохло. В этом коротком «Да?» чувствовалась холодная, давящая уверенность. Мне стоило колоссальных усилий сохранить самообладание.

– Это я. Мы можем говорить?

– Раз ответил, значит – можем.

Голос был абсолютно безликим. Ни возраста, ни веса, ни национальности – ровный мужской тон без тени акцента. Идеальный голос для того, кто торгует смертью.

– Мне нужно сделать заказ.

– Всегда готов помочь постоянному клиенту.

– В этот раз заказ необычный.

– Ты ведь знаешь, я могу достать что угодно.

– Мне нужен препарат… чтобы избавиться от вредителей. Только максимально безвредный для самого дератизатора.

В трубке воцарилась тишина, прерываемая лишь сухими щелчками – зажигалка, глубокая затяжка, щелчок крышки.

– Хм, интересный запрос. Но не уникальный, – отозвался собеседник. – В вашей округе с вредителями явная беда.

– Уже был подобный заказ? – я невольно повысил голос.

– Двое из ларца… Ну, не будем об этом. На когда тебе нужно?

– Чем раньше, тем лучше.

– Тогда жди указаний.

Связь оборвалась. Я еще долго стоял, прижимая телефон к уху, пока реальность вокруг не начала медленно возвращаться на свои места. Квартира казалась чужой, словно я осквернил её этим разговором. Осушив кефир прямо из упаковки, я почувствовал, как горло обжег ледяной иней, но это не помогло унять внутренний озноб.

Картина в голове сложилась. Не хватало лишь одной детали. Я снова накинул пальто и спустился во двор. Рита и её «Ромео» как раз занимались активным обменом слюной, когда моё покашливание заставило их оторваться друг от друга.

– Ну чего тебе опять?! – взвыла Шашкова, закатывая глаза.

– Всего один вопрос. Вы знаете братьев-близнецов, сыновей медсестры Нины? Они примерно вашего возраста.

– Не нашего они возраста, – буркнул парень, вытирая рот рукавом. – Мне уже восемнадцать, Ритке скоро столько же. А однояйцевым от силы лет пятнадцать.

– Ну, знаем, и что? – добавила Рита.

– Они могут знать номер человека, который вы мне дали?

– Что за вопрос?! – ухмыльнулся парень. – Они те еще пыхари. На любую тусу заваливаются уже обдолбанными в хлам.

Этого было достаточно. Пазл сошелся так плотно, что стало трудно дышать. Поднявшись к себе, я больше не выходил до рассвета.

Под утро мне приснился сон. Каринэ Еприкян, прежняя хозяйка квартиры, вошла бесшумно, одетая во всё черное. Она остановилась перед собственным портретом, а затем села на табурет у окна, который возник из ниоткуда. Я сидел на краю кровати, глядя на неё. Она смотрела на меня с немым укором, я на неё – с непониманием. Когда я спросил: «Что вам нужно?», она лишь медленно покачала головой и растворилась.

Но её тень осталась на стене. И она исчезла лишь спустя пару секунд, после моего пробуждения.

7.

Настал новый день. Но мысли, одолевавшие меня перед сном, не давали покоя. Мне не терпелось поскорее оказаться на работе и вывалить на Безбородова всё, что удалось выудить из ночного звонка.

Я шел к больнице пешком. Уже у самого входа за углом здания мелькнула подозрительно знакомая фигура. Тень вначале дернулась назад, скрывшись за кирпичной кладкой, но затем, словно передумав, вновь сделала шаг вперед.

Это был Иван «Петя» Подкорытов. Он курил, пристально глядя на меня из-под насупленных бровей. Казалось, он кого-то ждал. И этим «кем-то», судя по всему, был я. Моя уверенность окрепла, когда его рот скривился в злобной ухмылке, обнажив желтые от никотина зубы. Той же улыбкой он одарил меня в вечер своего задержания. Я решительно свернул с тропинки и направился к нему. Поняв мой маневр, «Петя» отбросил сигарету и снова нырнул за угол. Когда я добрался до того места, нас разделяло уже добрых пятьдесят метров. Он шел прочь, глубоко сунув руки в карманы куртки и втянув голову в плечи. За всё то время, пока я смотрел ему в спину, он ни разу не обернулся.

Подавив раздражение, я вошел в больницу и спустился в подвал.

Безбородов уже был на посту. Он неспешно сыпал корм в аквариум, попутно требуя от самой прожорливой рыбки быть вежливее к собратьям. Поздоровавшись, я тут же перешел к делу. Я выложил всё: звонок, «двоих из ларца», черновик в телефоне и подслушанный разговор о синяках Нины.

Безбородов опустился в кресло, внимательно слушая и потирая гладко выбритый подбородок. Когда я наконец замолчал, он произнес:

– Выходит, Краснов всё же умер не сам. И виноваты в этом либо сыновья Нины Мелентьевой, либо вся их семейная ячейка в полном составе.

– Рано заявлять об этом наверняка, – осторожно заметил я, – но версия выглядит пугающе стройной.

– Давай подытожим, – Безбородов начал загибать пальцы. – Краснов регулярно поколачивал Нину. Пацанам надоело это терпеть, и они решили вычеркнуть дебошира из списка живых. Обратились к местному «аптекарю», заказав препарат, вызывающий сердечный сбой. Краснов ввел его себе вместе с привычной дозой. А вот «коктейль» могла приготовить либо Нина, либо сами близнецы.

– Если он принимал наркотики в квартире любовницы, полиция может найти следы при обыске, – добавил я. – Вдруг там остались остатки этого токсина?

– Сомневаюсь, Алексей. Они наверняка вычистили квартиру сразу, как только Толя остыл. Если у него и был тайник, то в его собственном доме, но там мы найдем только чистый опиоид. Смертельную «добавку» вносили извне.

– А что если их вины нет? Если товар изначально был «грязным»?

– В таком случае у нас была бы серия трупов с одинаковым диагнозом по всему поселку.

– Торговец может быть городским. Может, он решил сбросить балласт?

– Зачем травить постоянных клиентов? – Безбородов скептически хмыкнул. – Чтобы избавиться от свидетелей своего криминального прошлого? Слишком сложно.

– Не знаю. Ясно одно: с этими догадками в полицию идти нельзя. Нас поднимут на смех. Нам нужна база. Доказательства.

Безбородов задумчиво пожевал кончик ручки. В его глазах внезапно вспыхнул тот самый огонек, который обычно предвещал либо гениальное открытие, либо крупную неприятность.

– Думаю, нам есть куда еще копнуть, – проговорил он.

Я прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди:

– Я вас внимательно слушаю.

– Уже долгое время мне докучает Костя Абдулов – учитель биологии и анатомии в нашей школе, – начал Безбородов, не скрывая усмешки. – Всё просит, чтобы я поприсутствовал на открытом уроке. Рассказал о «прелестях» профессии и ответил на вопросы подрастающего поколения. Я, разумеется, отнекивался: ссылался на график и катастрофическое нежелание участвовать в этом балагане. Но сейчас я готов сменить гнев на милость.

– И в чем план? – я нахмурился.

– Нам нужно расписание уроков на эту неделю. Выясним, когда анатомия у класса, где учатся близнецы, и я сообщу Косте, что только в этот час звезды сошлись и я буду свободен. А уже на уроке я постараюсь выжать из Мелентьевых всё, что они скрывают.

– И вы всерьез считаете, что они сознаются в убийстве при учителе и одноклассниках?

– Ну зачем же так в лоб, Алексей? – Безбородов сокрушенно покачал головой. – Я буду действовать хитрее. Они признаются, сами того не заметив. Пойму только я. Ну и ты, если будешь внимательно слушать.

– В таком случае, желаю вам удачи.

– Удача нужна дилетантам. Я полагаюсь на расчет и телефонный справочник.

Профессор притянул к себе старый аппарат с диском и блокнот. Сначала он позвонил своей знакомой – школьной уборщице. Пяти минут хватило, чтобы узнать номер класса близнецов и выяснить, что ближайший урок анатомии у них завтра в первой половине дня. Следом он набрал Абдулова.

Судя по тому, как Безбородов засиял, Константин был на седьмом небе от счастья. К концу разговора заведующий, виртуозно разыграв карту «невероятной занятости», умудрился выторговать в качестве благодарности бутылку дорогого коньяка.

Повесив трубку, он громко захохотал, потирая ладони. Повернувшись ко мне в кресле, он развел руки в стороны с видом победителя интеллектуальной викторины.

– Ну, разве я не молодец? Неси к водке огурец!

– Зачем вы выпросили коньяк у учителя? Вы же не пьете.

– Алексей, сколько лет ты в профессии? Пора бы знать: коньяк для врача – это как сигареты для заключенного. Твердая, не подверженная флуктуациям валюта. К тому же, должен я что-то поиметь за самопожертвование ради нашего дела? А даром выступать на потеху малолетним спиногрызам я пока не готов.

На обед я вырвался только к трём часам. Но временем этим распорядился не по назначению: вместо еды я решил навестить участкового. Кузнецов был в кабинете и, как и я с утра, тонул в бумажной работе. В эру высоких технологий без ручки и бумаги – никуда.

Я сообщил, что стал обладателем номера, который может вывести на след преступной группы, торгующей наркотиками, а то и чем-то посмертоноснее. Кузнецов выслушал меня без тени энтузиазма. Он сидел в кресле, скрестив руки и скептически приподняв бровь. После провального задержания Колодина участковый не питал ко мне теплых чувств и явно не горел желанием ввязываться в очередную мою авантюру. Но выставлять за дверь не стал – поинтересовался, откуда номер. Я ответил уклончиво: мол, своих информаторов не сдаю. Шутка осталась неоцененной.

– Думаешь, ты первый, кто решил прикрыть эту лавочку? – иронично спросил Кузнецов. – Я не раз работал с городскими по таким делам. Всё впустую. У них покровители «сверху». Симки меняют как перчатки. И, можешь не сомневаться, номера ни за кем не числятся. А если и есть владелец, то это какой-нибудь бедолага из базы потерпевших, у которого телефон украли полгода назад.

– Вы же можете задержать хотя бы того, с кем я вчера говорил, – настаивал я.

– Странно вообще, что тебе ответили, – Кузнецов задумчиво почесал подбородок. – Они с незнакомых номеров трубку не берут.

Я промолчал о том, что звонил с аппарата Краснова.

– И что? Вы договорились о встрече? О месте закладки?

Пришлось признаться, что собеседник на связь больше не выходил и указаний не оставил.

– Видать, спугнул ты его.

«Или он навел справки по своим каналам, узнал о смерти Анатолия и вычислил во мне самозванца.»

– Я могу набрать его прямо сейчас, при вас. Кузнецов пожал плечами. После десятого гудка я сбросил вызов. – Не отвечает, – констатировал я очевидное.

– Сначала я думал, ты нашел номер какого-то пацана, приторговывающего коноплей. А теперь вижу – «рыбёшка» была крупнее. Но это уже не важно: она сорвалась и залегла на дно.

Кузнецов сыпал вычурными словечками, явно подхваченными из бульварных детективов, которые в избытке пылились на его полках среди учебников по праву. Наш разговор подошел к концу вместе с моим обеденным перерывом.

Я вышел от него ни с чем. На улице заморосил дождь, и настроение испортилось окончательно. Чтобы хоть как-то поднять дух, я решился позвонить Евгении. Этот звонок сработал лучше любого антидепрессанта – особенно когда она сама пригласила меня в гости.

Весь остаток смены я непроизвольно косился на часы. Мои глаза блестели, а с губ не сходила глуповатая улыбка. Безбородова эти перемены во мне явно нервировали, но мне было всё равно. Рабочий день пролетел незаметно. Спешно вернувшись домой, я принял душ, сменил одежду и, задержавшись у зеркала всего на минуту, выскочил на улицу. Зонт я на этот раз не забыл.

Уже в городе я заглянул в кондитерскую и купил торт. Цветы брать не решился – в конце концов, это не было официальным свиданием. Поймав такси, я назвал адрес и ровно к девяти вечера стоял перед дверью, замирая в ожидании.

Евгения открыла почти сразу. Она была одета подчеркнуто просто: красная бандана, серая майка с длинным рукавом и джинсовый комбинезон на подтяжках. Белые носки и резиновые шлепки дополняли образ, который делал её еще более домашней и притягательной.

– Извини, я заработалась и не успела переодеться. Накатило вдохновение, – улыбнулась она, поправляя чёлку ладонью с пятнами краски. – Проходи.

Её квартира-студия дышала светом: преобладающий белый цвет разбавляли вставки из открытого кирпича. В дальнем углу уютно устроился диван со столиком, напротив – компактная кухня со стойкой. Но центром этого мира, словно алтарь, был мольберт. На холсте уже проглядывали карандашные наброски новой работы. Возможно, через год этой картине суждено будет висеть в какой-нибудь галерее Милана.

– Будешь чай или кофе? – спросила она, унося торт на кухню. Комбинезон скрывал изгибы тела, но облегающая майка не оставляла сомнений в идеальности её фигуры. Я с трудом отвел взгляд и принялся рассматривать стены, увешанные работами.

– Кофе, пожалуйста.

– Рада твоему выбору. Я привезла зерна из Германии и давно хотела их попробовать в подходящей компании. – Она потянулась за туркой в верхний шкафчик, грациозно балансируя на одной ноге. – До двадцати лет я его не переносила. Пила только молоко. А когда начала серьезно писать, втянулась. Пью крепкий и без сахара. А тебе как?

– Обычно с молоком и подсластителем, – отозвался я, остановившись у картины, где бледное женское лицо пряталось за широкими ладонями. Темно-алый фон и серые тени создавали гнетущее ощущение – то ли ужас войны, то ли эхо домашнего насилия.

– У меня есть сливки. Могу добавить.

– Было бы замечательно.

– Тогда сделаю тебе маккиато.

– Идет.

Что бы это ни было, для меня кофе всегда оставался просто кофе – хоть с пломбиром, хоть с ликёром. Моё внимание переключилось на вторую картину: пара целовалась под дождем, а капли, отлетая от зонта, превращались в цветы. Девушка была в ярко-красном плаще, парень – нагим, с четким рельефом мышц. Вероятно, это была одна из её ранних, еще идеалистичных работ. Так она когда-то видела себя и Анатолия, пока их любовь не мутировала в ненависть.

– Я очень рада, что ты пришел, – отозвалась хозяйка студии, продолжая свой уютный танец по кухне. Хлопнула дверца холодильника, зазвенела посуда. – Иногда по вечерам в пустой квартире становится слишком тоскливо. Если бы не хобби, ставшее призванием, я бы, наверное, сошла с ума.

– У тебя совсем нет друзей среди соседей? – спросил я, переходя к следующему полотну. – Кого-то, с кем можно скоротать время за легкой беседой?

– Увы и ах. Я не слишком интересная собеседница.

– Кто тебе это сказал?

– Никто, сама решила. Я даже с Толей никогда не находила общих тем. Вот и сейчас – боюсь ляпнуть лишнее или, наоборот, замолчать и создать неловкую паузу.

– Не стоит относиться к разговорам так серьезно, – мягко заметил я. – Тот, кому приятна твоя компания, будет рад с тобой и помолчать.

На третьей картине был изображен мальчишка лет восьми у высокой каменной стены. Он тщетно пытался заглянуть в глубокую расщелину в кладке. На самой стене, свесив ноги, сидела девочка в ярких гольфах. Контраст поражал: мальчик был выписан в сухих, серо-черных тонах, а девочка буквально светилась объемом и цветом.

Я не был психологом, но интуиция подсказывала: эти двое – две ипостаси самой Евгении. Мальчик – её прошлое, запертое в рамках детских страхов и комплексов, а девочка – тот свободный дух, к которому она стремилась всю жизнь через терапию искусством. Её талант был не просто даром, он был её спасательным кругом.

Глядя на эти тени и краски, я вдруг отчетливо понял, чего хочу на самом деле. Я хотел стать тем, кто отведет её ладони от лица. Тем, кто займет пустующее место под её зонтом. Тем, кто принесет ту самую лестницу, чтобы она наконец увидела, что скрыто за стеной.

– Люблю молчать в приятной тишине, – раздался её голос совсем рядом. Я обернулся. Её глаза в полумраке студии казались бездонными. В этот миг мне нестерпимо захотелось обнять её – крепко, защищающе. Но я не решился нарушить хрупкое равновесие момента.

– Тебе нравятся мои работы?

– Они великолепны. В них столько личного… столько глубины.

– Да, про глубину все искусствоведы твердят, – Евгения вздохнула и протянула мне тарелку с канапе. – Правда, каждый видит в них что-то свое. И почти никогда – то, что вложила я. Но, может, это и к лучшему. Пусть каждый находит в них собственное отражение.

Она была права. Была ли в моих догадках хоть капля истины? Возможно. Но узнать это я смогу лишь тогда, когда между нами возникнет полное доверие. А пока мы были лишь в самом начале пути. Я взял канапе, чувствуя, как тает неловкость.

– Над чем ты работаешь сейчас?

– Пока не знаю. Идеи приходят образами – сначала расплывчато, без смысла. Но они зреют. Хотя одна задумка уже оформилась окончательно…

Евгения улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то задорное, почти кокетливое.

– Позволь угадаю: речь о моем портрете?

Она рассмеялась, отставила тарелку и достала из тумбочки увесистый профессиональный фотоаппарат.

– Мне нужно тебя снять.

– Это еще зачем? – я рефлекторно выпрямил спину, чувствуя себя крайне неуютно под прицелом объектива.

– Чтобы я могла работать, когда нагрянет вдохновение. Ты ведь не сможешь находиться рядом вечно, чтобы позировать.

«Вполне смогу», – самоуверенно пискнул мой внутренний ребенок, с которым взрослый я был категорически не согласен.

– Хорошо. Куда мне встать?

– Выбери сам. Это ведь будет твой портрет.

Недолго думая, я подошел к окну. В темном стекле, словно в зеркале, отражалась вся залитая светом студия. Евгения сделала несколько снимков, после чего опустила камеру и призналась, что я на удивление фотогеничен.

– Кстати, я не могу не спросить тебя кое о чем, – добавила она, внимательно глядя на дисплей фотоаппарата. – Если позволишь.

– Конечно, спрашивай.

– Почему ты выбрал именно эту работу? У тебя приятная внешность, ты хороший собеседник… Неужели не хотелось использовать эти качества для помощи живым, а не мертвым?

– Год назад я бы с тобой полностью согласился, – усмехнулся я. – По первой специальности я терапевт. Именно этим и занимался: лечил живых всеми доступными способами. Но после переезда в Старые Вязы обстоятельства заставили меня сменить кабинет на секционный зал. И, знаешь, со временем эта работа мне даже начала нравиться.

– Уж не знаю, смогла бы я связать жизнь с человеком такой специальности, – задумчиво произнесла она.

Я замер, не зная, как реагировать. С одной стороны, это прозвучало так, будто она в принципе рассматривала меня как потенциального спутника. С другой – мои будни казались ей чем-то отталкивающим. Это не удивляло: мало кого можно убедить, что в работе патологоанатома смысла гораздо больше, чем в простом вскрытии тел.

– Согласен, из нас выходят сомнительные семьянины, – решил я отшутиться. – Приходится срываться по ночам, зарплата не ахти, а юмор – «черный» как дёготь.

Мои слова её развеселили.

– Но ты ведь не так давно в морге, тебя еще можно спасти.

– Спасти?

– Да. Снова сделать тебя терапевтом.

Аромат кофе стал густым и пряным – время варки подходило к концу.

– Боюсь, эта должность в поселке прочно занята главврачом.

– А я и не о поселковой больнице.

Наш разговор незаметно пересек ту грань, где за шутливым тоном скрывается предельная искренность.

– О чем тогда?

– Как я уже говорила, мне часто приходится летать по миру. То жара, то сырость, то ледяные ветры… Я часто болею и вынуждена обращаться к чужим врачам. Было бы замечательно, если бы свой доктор был всегда рядом. И я готова платить в разы больше, чем ты получаешь сейчас.

Это было заманчиво. Предложение сулило ту самую близость, о которой я грезил с первой минуты знакомства. Но здесь пролегали мои «красные линии». Во-первых, мужское самолюбие не позволило бы мне превратиться в личного доктора на содержании, даже под благовидным предлогом. Если наши отношения станут семейными, я не смогу лгать себе, что по-прежнему зарабатываю на жизнь своим трудом. Во-вторых, я не мог подвести Селина и жителей Старых Вязов, ставших мне почти родными. И, в-третьих, самое главное…

– Бесконечные перелеты не для меня по одной простой причине: у меня есть дочь, – мягко, но твердо произнес я. – Я и так вижу её реже, чем хотелось бы. И я не готов отказаться ни от одного дня, положенного мне по закону. Но если тебе действительно нужен сопровождающий врач, я могу подыскать надежного специалиста.

Я не стал уточнять, что постараюсь найти женщину, так как сама мысль о другом мужчине рядом с ней вызывала у меня глухой укол ревности.

– Это была шутка, Алексей. И, похоже, не слишком удачная, – Евгения отвела взгляд. По тени обиды, скользнувшей по её лицу, я понял, что в этой «шутке» доли шутки почти не было. Она предлагала мне выход, а я выбрал свою клетку. – Похоже, кофе уже готов.

Евгения поспешила на кухню, а я, помедлив, решился подойти к мольберту – к той самой работе, что замерла на начальной стадии. Говорят, художники не любят показывать незавершенные полотна, но раз Евгения не накрыла холст, я счел это за немое позволение.

Это был лишь набросок простым карандашом, но он бил наотмашь.

На холсте была искусно изображена мужская фигура со спины. Голова опущена, руки расставлены в стороны под углом в сорок пять градусов – поза не то распятого, не то сломленного человека. Из массивных плеч росли грибы. По тонким ножкам и маленьким шляпкам я узнал ложные опята. О том, что они ядовиты, свидетельствовали тонкие нити-мицелии, впивающиеся в кровеносную систему мужчины, высасывая из него жизнь. Процесс отравления казался необратимым: предплечья и ладони страдальца уже превратились в голый скелет.

Не нужно было гадать, кому посвящена эта работа.

– Не знаю, что на меня нашло, – раздался тихий голос Евгении. Она подошла и протянула мне чашку, встав рядом. – Сначала идея показалась мне хорошей. Сейчас – уже нет.

– Отнюдь, – возразил я, принимая кофе. – Ты должна её закончить. Образ пугающе сильный. Ты ведь изобразила здесь Краснова и его порок?

– Совершенно верно, – кивнула она, грея руки о чашку. Кофейный пар клубился перед её лицом, смягчая черты. – Я и не догадывалась, что кто-то из его коллег знал о зависимости.

– Узнал недавно. – Я отхлебнул кофе: напиток заслуживал твердой пятерки. – Он всегда казался мне странным, но его действия никогда не выходили за рамки.

– Да, он умел контролировать себя… до поры до времени. Сначала были легкие наркотики, и только год назад он перешел на героин. Полгода назад, у здания суда, он клялся, что завязал. Говорил, что ради меня готов лечь в клинику. Я не поверила – слишком часто обжигалась. Да и любить его давно перестала. А в памяти сохранились только плохие воспоминания о семейной жизни. А теперь я каждый вечер думаю: вдруг мой отказ заставил его сорваться окончательно? Что, если бы я дала ему хоть тень надежды на прощение, он бы вылечился? Смог бы найти другую женщину, построить нормальную жизнь… Я ведь до сих пор убеждена, что именно дрянь в его крови отравила не только его тело, но и всё то хорошее, что было в нём когда-то.

И тут я решил рассказать ей всю правду. Мне казалось, что знание избавит её от гнета вины, но стоило мне заговорить, как всё пошло наперекосяк.

– Не стоит себя винить, Женя. Анатолий был обречен, и виной тому были не только наркотики. Они сыграли разве что косвенную роль.

– О чем ты? – она замерла, не донеся чашку до губ.

– Есть подозрение, что Краснова убили.

– Убили? – надломленным голосом переспросила она. Губы её побелели и задрожали, пальцы до белизны в суставах сжали фарфор.

– Мы предполагаем, что последние месяцы он неосознанно вводил в кровь опиоид, смешанный с препаратом, методично убивающим сердце.

– Кто это – «мы»? – она нервно прикрыла чашкой нижнюю часть лица, словно щитом. – Ты и полиция?

– Нет. Я и мой коллега, Александр Викторович Безбородов, – ответил я, вспомнив схожий прокол со своей стороны годичной давности.

– Почему вы решили, что это убийство? Разве не было вскрытия? Почему тогда тело позволили похоронить?!

Её голос с каждым словом становился выше, почти срываясь на крик. Не в силах стоять на месте, Евгения отвернулась и сделала несколько быстрых шагов в сторону кухни, увеличивая дистанцию между нами.

– Есть причины так думать. У нас есть подозреваемые, и завтра мы надеемся получить больше доказательств.

– Кого вы подозреваете? – уже почти шепотом спросила она, стоя ко мне спиной. Её плечи сжались и задрожали, словно от внезапного сквозняка.

– Медсестру Нину Мелентьеву и её сыновей. Твой бывший муж… состоял с ней в отношениях.

– Я знаю, – выдохнула она, не оборачиваясь. – И если у вас получится доказать их вину, что тогда?

– Мы сообщим в полицию.

– Даже если я тебя попрошу этого не делать?

Я на мгновение лишился дара речи. Мне показалось, что я ослышался. Евгения резко поставила чашку на столешницу, подошла ко мне вплотную и сжала мои ладони своими. В её взгляде, устремленном в мои глаза, была пугающая лихорадочная решимость.

– Алексей, я её знаю. Она хорошая женщина, и дети у неё неплохие. Они не заслуживают наказания.

– Хорошие люди не совершают убийств, – отрезал я, пытаясь сохранить остатки здравого смысла. – К тому же закон един для всех. Если улики подтвердятся, я обязан доложить. Пусть суд решает, виновны они или нет.

– Даже если я скажу, что Краснов избивал их систематически и отбирал всё до копейки? – Она смотрела на меня почти умоляюще.

– Если он плохо к ним относился…

– Не плохо, а ужасно!

– Если так, они смогут рассчитать на снисхождение суда. Но не нам решать их судьбу, Женя.

– Нет, именно вам! – вскричала она. – Это работа полиции, и если они закрыли дело, ничего не стоит просто умолчать о ваших догадках. Кому от этого станет хуже? Они уж точно не серийные убийцы.

– Почему ты их защищаешь?! – я не выдержал и повысил голос. Сдерживаться больше не было сил. – Она ведь была его любовницей, когда вы еще состояли в браке!

– Я знаю, Алексей. Не думай, что ты открыл мне страшную тайну. Нина сама мне обо всем рассказала.

Я замер, пораженный. Но это было только начало.

– Почему? Зачем ей это было нужно?

– Потому что она знала, какой Толя на самом деле. Ей было меня жалко. Она хотела открыть мне глаза, и у неё это получилось, – Евгения снова перешла на шепот, и этот спокойный тон пугал меня больше крика. – Сначала я не верила, но подробности, которые она знала о нашей жизни, заставили меня убедиться в её искренности. Я решилась на разговор с мужем. Всё закончилось скандалом и первым ударом. А на следующий день я узнала от Нины, что Краснов избил и её. Досталось и близнецам – они пытались заступиться за мать.

Слушая её, я чувствовал, как моя неприязнь к покойному Краснову медленно перерастает в глухую, тяжелую ненависть. Будь он сейчас жив, я бы, наверное, сам забыл о клятве Гиппократа.

– Мы встретились в парке через пару дней, – продолжала Женя. – Мои синяки были спрятаны под одеждой, а её – красовались на лице и шее. И если до этого я жалела себя, то в тот миг мне стало страшно за неё. Я предлагала пойти в полицию вместе, но Нина боялась. Не за себя – за сыновей. Страх в ней всегда был сильнее гордости. А может, она просто привыкла… привыкла к мысли, что он – последний мужчина, который хочет делить с ней постель. Это его слова, которыми он планомерно выжигал в ней личность. – Евгения горько усмехнулась. – Помню его закрыли на пятнадцать суток. Я ждала его выхода с ужасом. Думала, он ворвется в квартиру и убьет меня. А он пришел с букетом ромашек. Клялся, что больше никогда не тронет, что бросит Нину… Лгал во всём. Через два дня я узнала, что к ней он вернулся не с цветами, а с кулаками. Выместил на ней всё унижение, полученное в камере.

Она замолчала, глядя в пустоту. Мне было больно видеть её такой – разбитой этими воспоминаниями. В ту минуту я поймал себя на кощунственной мысли: я почти благодарен Мелентьевым за то, что они сделали. Но внутренний голос праведника всё еще твердил: «Зло должно быть наказано». Даже если оно прикрывается щитом из благих намерений.

– Теперь ты знаешь всё, – подытожила Евгения. – Я рассказала это лишь для того, чтобы ты понял мою просьбу. Эта женщина и её дети уже получили свой срок в аду. Я не хочу для них новых страданий. Пожалуйста, Алексей. Оставь это.

Она замолчала, с надеждой глядя на меня. Я всем сердцем хотел дать ей то, о чем она просит, но не мог. Моральный стержень, на котором держалась вся моя жизнь, не позволял мне просто кивнуть.

– Женя, прости… Я не могу.

– И ты готов пойти до конца? – её голос стал ледяным.

– Я вынужден.

– Даже если это приведет на скамью подсудимых меня?

Меня обдало жаром, словно я внезапно оказался в эпицентре пожара. Во рту стало вязко и горько.

– Ты… о чем?

– Разве не понятно?

Мой мозг категорически отказывался принимать смысл сказанного. Казалось, меня насильно заставляют проглотить нечто тошнотворное, и всё мое существо протестует против этой кулинарной пытки.

– Ты… ты причастна к смерти Анатолия?

– А кто, по-твоему, подмешал в его дозу яд? – она произнесла это так буднично, что мне стало по-настоящему страшно. – Близнецы его купили, Нина передала мне, а я смешала его с «товаром». Он кололся только у себя дома. Ключи Толя отдал мне сам полгода назад, когда надеялся на примирение. Видимо, Судьба хотела, чтобы всё закончилось именно так.

Я больше не мог стоять. Прижав ладони к лицу, я слушал, как бешеным молотом стучит пульс в висках. Мне хотелось стереть себе память, вырвать эти последние минуты из жизни. Всё это было чудовищно неправильно. Меня затошнило от осознания, что женщина, которой я восхищался, – убийца.

– Это какое-то сумасшествие, – пробормотал я сквозь пальцы.

– Алексей, посмотри на меня.

Я помотал головой, затем отнял руки от лица и уставился в потолок. Перед глазами плясали темные пятна, кружась в своем безумном танце. Евгения попыталась коснуться моей руки, но я отшатнулся, как от прокаженной.

– Не отталкивай меня! Я знаю, что мы виноваты, но у нас не было выхода!

– У Нины, может, и не было, а у тебя?! – я сорвался на злобный хрип.

– Каковы были твои причины? Неужели только старые обиды?!

– Нет, – она не стала лгать, и эта честность была страшнее всего. – Он не бил меня с тех пор, как мы разошлись. Мои причины были прозаичнее – деньги. Он хотел отсудить половину всего, что я заработала своими картинами. Я была истощена этими судами, а он, как вампир, только черпал в них силы.

– Нужно было просто отдать ему эти чертовы деньги!

– Отдать то, что я вырвала у жизни вопреки ему? Нет уж. Лучше пустить их по ветру или отдать Мелентьевым.

– Что ж, теперь ты можешь быть собой довольна, – я не скрывал презрения, и видел, как её лицо исказилось в болезненной гримасе. – Ему ничего не достанется. Всё вышло именно так, как ты планировала.

Похоже, мои слова окончательно убедили её, что договориться со мной не получится. Сделав шаг назад, она произнесла последние слова, которые я услышал в этом доме:

– Через неделю я улетаю в Барселону. И вернусь не скоро, если вообще вернусь. Всё это время я буду ждать полицию. Ты можешь прямо сейчас пойти в участок и всё рассказать, я не стану отпираться. А можешь промолчать и позволить нам жить своей жизнью. Тебе решать.

По её щекам потекли слезы, но в моем горле стоял такой ком, что я не смог бы выдавить ни слова жалости. Мы простояли друг против друга около минуты в гробовой тишине. Затем я зашагал к выходу. Дверь захлопнулась за моей спиной с оглушительным грохотом, ставя точку в этом вечере.

8.

Сон был тревожным – мысли кружились в голове бесконечной каруселью. Я просыпался раз пять за ночь, мучительно пытаясь нащупать верное решение. Иногда казалось, что единственный выход – пойти в полицию. Но гораздо чаще я представлял, как возвращаюсь к дверям Евгении, сжимаю её в объятиях и забываюсь в долгом поцелуе.

Я метался между двумя образами. Кто она? Коварная бестия, расчетливо убившая ради денег? Или бескорыстная праведница, принесшая себя в жертву ради защиты слабых? Я вспоминал набросок с Красновым. Что это было? Попытка оправдаться тем, что он всё равно был обречен? Или способ найти покой через творчество?

В три часа утра, поняв, что сон больше не посетит меня, я быстро оделся и выскочил в непроглядную ночь. Моросящий дождь и пустые улицы радовали: не нужно было ни с кем здороваться и выдавливать из себя дежурные фразы.

В морге работа помогла отвлечься. Анализы, документы, привычные манипуляции в прозекторской – это на время вытеснило опостылевшие раздумья.

В отличие от меня, Безбородов, явившийся ровно в семь, был в превосходном расположении духа. Мой невнятный привет он проигнорировал – танатолог говорил много, вдохновенно и, к счастью, не требовал диалога. Вся его речь крутилась вокруг предстоящего урока, к которому он готовился весь вечер.

Я настолько ушел в работу и свои мысли, что даже не заметил, как Александр Викторович ушел. За время его отсутствия я трижды хватался за телефон, порываясь позвонить Евгении, и трижды бросал его на стол. К моменту его возвращения я окончательно определился с тем, что буду делать дальше.

– Алёшка, поздравь меня! – заголосил Безбородов, сияя от самодовольства. – Время было потрачено не зря!

Походкой триумфатора он прошествовал к кушетке, на которой мы обычно коротали ночные дежурства. Достав расческу, он деловито пригладил седые пряди и воображаемые усы, после чего принялся демонстративно чихать и тянуться к графину. Это была чистой воды провокация – он ждал, что я не выдержу и начну расспрашивать. Я молча налил ему воды и протянул стакан.

Не дождавшись бурной реакции, Безбородов перешел к сути:

– Вот почему я люблю мертвых: они не шумят и не бегают. От школьников столько криков, что я за час на сто лет вперед их наслушался. Хорошо хоть извинялись, когда на виражах задевали в коридоре. – Он сделал глоток и продолжил: – Костя Абдулов ждал меня у входа с лицом человека, не верящего в чудеса. Быстро набросал план урока, где финалом должны были стать вопросы от учеников. И тут мне пришла в голову блестящая идея. Я попросил Костю самого задать вопрос, если оболтусы не додумаются: «Возможно ли отравить человека ядом, который не выявит вскрытие?». Костя удивился: «Ты же патологоанатом, при чем тут судмедэкспертиза?». А я ему голосом Михалкова: «Костя-а-а, ты-то парень башковитый, а среди твоих учеников эрудитов нет. Никто не поймет разницы, зато история выйдет знатная». Он спорить не стал – решил, что у меня припасен эффектный козырь.

Прозвенел звонок, и мы вошли в класс, под завязку набитый подростками. Пока Абдулов распинался, представляя меня, я быстро сканировал ряды, выискивая два одинаковых лица. Не окажись их на уроке, я бы сослался на деменцию и сбежал из школы в ту же минуту. К счастью, оба Мелентьевых были на месте – подпирали стену за последней партой.

Безбородов вновь отхлебнул воды, его глаза азартно блестели.

– Когда мне дали слово, я начал вещать о наших буднях, не скупясь на детали – детишки ведь обожают жуть. Знаешь, мне даже начало нравиться это всеобщее внимание. Под конец Костя предложил ученикам поспрашивать гостя. И тут, Алёшка, началось! Лес рук. «Правда ли, что ногти растут после смерти?», «Сколько нужно времени, чтобы превратиться в скелет?», «Приходили ли мертвецы в себя на столе?», «А какая у вас зарплата?». Десятки вопросов, и ни одного в цель.

Профессор усмехнулся, явно смакуя финал своей истории.

– Отвечая на очередную ерунду, я начал выразительно коситься на Костю: мол, не спи, сокол, выполняй уговор. Он понял намек и вклинился с тем самым вопросом про идеальный яд. И тут я включил всё свое актерское мастерство. Я начал громко, почти агрессивно доказывать, что это киношные байки! Мол, любой яд – хоть химический, хоть биологический – лаборатория щелкает как орехи.

Безбородов хлопнул ладонью по столу:

– И тут – БАХ! Мышеловка захлопнулась! Один из близнецов буквально подпрыгнул на месте. Возмутился, начал критиковать мои слова, мол, такие яды существуют и это научный факт. Его тут же поддержала копия. И вот они уже в две глотки орут на весь класс, что я так себе специалист, раз несу подобную чушь. «Дайте хоть один пример!» – наседаю я. «Мускарин!» – выпаливают они в унисон, чуть ли не хором. А потом добавили, что есть и другие токсины, способные имитировать болезни при длительном приеме малыми дозами. Парнишки были в теме, Алёшка. Глубоко в теме. Видно, что литературу по ядам они штудировали долго и вдумчиво, и явно не на уроках ботаники.

Спор мог продолжаться вечно, но звонок спас меня от необходимости объясняться с обалдевшим Абдуловым. Я вылетел из класса раньше, чем Костя успел спросить: «Что это сейчас было?».

Безбородов снова потянулся к графину, его лицо так и светилось гордостью.

– Возвращаясь из школы, я наведался к Нине – их мамке, – продолжал Безбородов, не замечая моего состояния. – Заранее подготовил бланк вскрытия, где указал причину смерти Краснова: отравление неизвестным алкалоидом. Ты и не заметил, как я его заполнил – целый день в облаках витаешь. Это был второй акт моего балета. Я поймал Нинку в коридоре, всучил папку и попросил передать Селину лично в руки. Сказал, что внутри – результаты анализов по Краснову. – Профессор довольно прищурился. – Она в лице изменилась мгновенно. Начала выпытывать подробности, а я – в отказ: «Тайна следствия, дальше дело полиции, смотреть запрещаю!». Она, заикаясь, пообещала молчать. Я сделал вид, что ухожу, а сам за угол – и наблюдать. И что ты думаешь? Тут же открыла папку, начала фотографировать отчет на телефон и сразу – в набор!

Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Нина звонила Жене. Кольцо замыкалось.

– Тут я и выскочил, – хохотнул Безбородов. – Она чуть телефон не проглотила. Стояла белая как полотно, воды в рот набрала. Я сказал, что Селин освободится поздно, так что папку забираю обратно. Оставил её переваривать «новость». И вот я здесь, рассказываю тебе всё как на духу, а ты глядишь на меня, словно бывшая на сеансе гипноза.

– Что я должен сказать? – спросил я. Голос казался чужим. Апатия навалилась свинцовым грузом.

– Алексей, что с тобой? – Безбородов вскочил и пощелкал пальцами перед моим лицом. – Очнитесь! Я тут час распинаюсь, объясняю, что Мелентьевы фактически признались в убийстве, а тебе и сказать нечего?

– Это ничего не доказывает, – я пожал плечами, стараясь сбить этот опасный накал энтузиазма.

– Этого достаточно, чтобы Кузнецов начал допросы! – завёлся старик. – Мы их расколем в два счета. Они и так на иголках. На основании показаний заведем дело, добьемся эксгумации, и Лихман при повторном вскрытии найдет то, что нужно. Он теперь будет знать, что искать.

– А потом?

– Потом? Суп с котом! Ну, Алексей, мокрота в бронхах! Их посадят. Надолго. Душа Краснова упокоится, а мы откроем детективное агентство и будем в шоколаде!

– Вам их не жалко?

Безбородов замер. Его лицо пошло красными пятнами.

– А почему мне должно быть их жалко?! Им ведь не жалко было убиенного! Каждый должен отвечать за свои поступки, Алексей. По закону!

– На данный момент у нас есть только подозрения. И я хотел бы на этом остановиться.

– «Ты сегодня какой-то странный, Билли», – Безбородов подозрительно прищурился, цитируя назойливый рекламный ролик. – Весь день сам не свой. Не хочешь мне ничего рассказать?

Мне не хотелось ничего объяснять. Единственное, чего я желал в ту минуту – взять бесконечно долгий отпуск и уехать к дочери. На море, в цирк, куда угодно – лишь бы сидеть в обнимку, хрустеть попкорном и смотреть мультфильмы, за которыми не прячутся тени мертвецов и предательства.

– Рассказывать не хочу, – я поднял на него тяжелый взгляд. – Хочу попросить кое о чем.

– Валяй, – быстро бросил он, и в его глазах мгновенно вспыхнуло понимание.

– Давайте забудем обо всем. Закончим это расследование прямо сейчас.

Безбородов долго буравил меня взглядом. Морщинки под его веками стали глубже, словно трещины на старом пергаменте. Я замер, ожидая неудобного вопроса, на который у меня не было ответа. Но он его не задал. По лицу старика было ясно: он обо всем догадался. И я был безмерно благодарен ему за это молчание.

Я развернулся к столу и демонстративно уткнулся в бумаги. Безбородов поднялся с кушетки и тяжело хлопнул меня по плечу.

– Что-то я проголодался. Пойду поем, а когда вернусь – подменю тебя.

– Я не устал.

– Устал-устал. Ты на ногах с трех утра. Тебе положен отгул – и по закону, и по совести.

Он вышел, заперев за собой дверь. Я продолжал заполнять журнал, с такой силой сжимая ручку, что пальцы побелели. Мысли всё еще путались, а за окном монотонно, как метроном, отсчитывал секунды дождь.

9.

Воспользовавшись советом профессора, я ушел пораньше. Но стоило мне начать подниматься по лестнице к своей квартире, как я столкнулся с Людмилой Крапивиной – нашим управдомом.

Эта женщина необъятных форм и комендантского нрава была ходячим фонтаном инициатив, которые чаще всего выходили жильцам боком. То она собирала деньги на фонари, которые потом светили людям прямо в окна, лишая их сна. То предлагала снести огороды ради детской площадки, аргументируя это тем, что в нашем климате всё равно ничего не растет. То грезила о домофоне, чтобы спасти герани в горшках на пролетах от «внешних врагов». Были у неё и здравые мысли, но характер портил всё.

– Добрый день, – поздоровался я, пытаясь проскользнуть мимо. Но Крапивина и не думала уступать дорогу. Она перекрыла пролет всей своей мощью.

– Алексей Дмитриевич, – прогремел её голос. – Напомните-ка мне, сколько вы уже живете в этом доме?

– Год. А что?

– За этот год сколько раз вы убирали этаж? Можете не отвечать. На двери висит график дежурств, и вашего имени в нем нет ни в этом году, ни в списках за последние пять лет.

– Я работаю допоздна, – устало возразил я. – А по выходным уезжаю к дочери. Когда мне, по-вашему, махать тряпкой?

– Все мы работаем и у всех дети, – непоколебимо отрезала она. – Но только у вас нет времени на влажную уборку. Вам нравится жить в свинарнике?

Я взглянул на часы. Пяти еще не было. Идти домой и снова прокручивать в голове признание Жени было выше моих сил. Мозгу требовалась примитивная, физическая разгрузка. Почему бы и не уборка?

– Хорошо. Я прямо сейчас этим займусь. Только переоденусь.

Крапивина, довольная очередной победой над «нерадивым жильцом», милостиво кивнула и позволила мне пройти.

Перекусив бутербродами с докторской колбасой, я, как и обещал Крапивиной, вышел в коридор. Вооружившись ведром и шваброй, я первым делом вписал свое имя в график дежурств – в моем нынешнем состоянии забыть об этой формальности было проще простого.

Работа шла споро. Я успел чисто вымыть два этажа и уже спускался спиной вперед, натирая ступеньки, когда кожей почувствовал движение сзади. Решив, что это кто-то из соседей, я отступил в сторону, освобождая проход. Но вместо вежливого «спасибо» в затылок прилетел тяжелый удар.

Мир вспыхнул и перевернулся. Я повалился на ступени, приложившись лицом о холодный бетон. К счастью, нападавший не обладал поставленным ударом, а мое преимущество в росте и положении на лестнице немного смягчило урон. Я попытался вскочить, но второй удар – на этот раз по касательной в левое ухо – снова опрокинул меня.

По шее, затекая за ключицу, поползла горячая струйка крови. Это была не шутка. Оттолкнувшись ладонями, я резко откатился назад, и вовремя: очередной замах прочертил воздух там, где секунду назад была моя голова. Противник со всего маху врезался рукой в каменную лестницу. Раздался глухой стук металла о камень – если бы не кастет, его костяшки превратились бы в крошево. А мелкие кости кисти, уж я-то знаю, срастаются долго и мучительно.

Нападавший взвыл от боли и ярости. Теперь я видел его лицо: залитое багрянцем, с вздувшимися венами на лбу и безумными, выпученными глазами.

Иван Подкорытов. Ожидаемо? Пожалуй. Но я не думал, что этот «звереныш» решится напасть в моем же подъезде.

Вспышка адреналина вымела из головы остатки апатии. Иван попытался ударить меня ногой в живот, но я перехватил его стопу, резко вывернул и толкнул. Пацан потерял равновесие и кубарем покатился вниз по пролету. Ему повезло – ступенек было немного. Мне повезло больше – кастет слетел с его пальцев и со звоном затерялся где-то в темноте площадки.

Я не был в состоянии аффекта. Напротив, я соображал пугающе ясно. Я мог бы остановиться, вызвать полицию или попытаться воззвать к его разуму. Но я этого не сделал. Вся желчь, вся злость и разочарование последних дней сфокусировались на этом худосочном мальчишке, уверовавшем в свою исключительность.

Я спустился к нему, схватил за грудки и рывком вздернул вверх. Мне казалось, что я преподаю ему урок, но на самом деле я просто выплескивал тьму. Впечатав его спиной в стену, я нанес короткий, жесткий удар под дых. Его нечленораздельный вопль оборвался сиплым выдохом. Я снова рванул его на себя и еще раз припечатал к кладке, на этот раз ударив прямо в нос. Брызнула кровь, его глаза на мгновение закатились.

Отхлестав его по щекам, чтобы вернуть в сознание, я замахнулся для нового удара.

В этот момент лестничную клетку прорезал крик с требованием прекратить бойню. Я узнал голос соседа, Федора Пахомова, но не остановился – я был слишком занят «вправлением мозгов» обнаглевшему подростку. На шум начали сбегаться люди. Нас принялись разнимать. Поначалу я сопротивлялся, но когда Пахомов почти взмолился, прося меня остановиться, я разжал пальцы.

Иван сполз по стенке, закрывая разбитое лицо ладонями. Кто-то из соседей уже вызывал «Скорую» и участкового.

Тяжело дыша, я отошел к перилам. Разум оставался пугающе ясным, и в этом было какое-то странное блаженство: в голове не осталось ни единой мысли о Евгении или Краснове. Пахомов положил руку мне на плечо, спрашивая о самочувствии. Я не ответил, чувствуя, как раны на голове начинают пульсировать в такт сердцебиению, отдавая жаром. Я осторожно коснулся затылка и непроизвольно охнул – подушечки пальцев мгновенно окрасились в багровый.

– Только к уху не прикасайся, – предупредил Пахомов. Судя по его взгляду, ухо выглядело куда плачевнее затылка. Я послушался. Опустившись на нижнюю ступеньку, я замер в ожидании Кузнецова и медиков.

Врачи разделились. И хотя лицо Подкорытова представляло собой сплошную кровавую маску, моё состояние вызвало у них больше опасений. Нарастающая тошнота и звон в ушах – классические предвестники сотрясения мозга. К счастью, провалов в памяти не было.

Пока нам оказывали помощь, Кузнецов приступил к допросу. Я методично излагал факты под аккомпанемент истеричных выкриков Ивана.

– Он врет! – вопил малец, разбрызгивая слюну и кровь. – Этот урод напал первым! Он сразу меня невзлюбил, а я просто защищался!

Поняв, что показания диаметрально противоположны, участковый обратился к толпе.

– Алексей говорит правду. Иван ударил его сзади, – спокойный и уверенный тон Пахомова заставил всех замолчать. – Я спускался искать кота и видел всё с площадки. Посмотрите сами: откуда у Родионова взялась бы кровь на затылке, если бы он нападал?

– Старик врет! – заверещал Подкорытов, дернувшись в сторону соседа, но санитар крепко прижал его к носкам. – Они заодно! Хотят меня подставить!

– И за что же такая нелюбовь к тебе, славному парню? – с нескрываемой иронией спросил Кузнецов.

– Это из-за кота!

– Того самого, одноглазого? Это ты его покалечил, живодер? – голос участкового наполнился холодным презрением.

Поняв, что ляпнул лишнее, Иван попытался оправдаться:

– Этот кот наших цыплят жрал! Мне пришлось его проучить!

– Неправда! – возмутился Пахомов. – Мой Тимофей за всю жизнь мухи не обидел. Он самый порядочный кот на свете!

– Всё, кончайте балаган! – рявкнул Кузнецов. – Оба – в больницу. Потом дадите письменные показания.

Мне помогли подняться и вывели к карете «Скорой». Уже у самой машины я вспомнил про кастет. Помощник участкового нашел его быстро – тяжелый кусок металла с пятнами моей крови отправился в прозрачный пакет.

Подкорытов с обреченным видом смотрел на свой изъятый «снаряд», пока перед его носом не захлопнулась дверца спецмашины.

Спустя два часа прибыл Леонид Лихман. Судмедэксперт приехал, чтобы официально засвидетельствовать побои. Я был настроен решительно: Подкорытов должен был ответить по всей строгости. В этот раз я не собирался проявлять врачебное милосердие.

Лихман, осматривая мои раны, едва заметно улыбался.

– Активное участие в социальной жизни, Алексей, всегда имеет последствия.

– Вам смешно? – хмуро осведомился я, вздрагивая от прикосновения антисептика.

– Отнюдь. Но факт забавный. Слушайте, у меня есть предложение. Как вы смотрите на то, чтобы пройти переквалификацию на судмедэксперта?

Я удивленно поднял бровь:

– Это еще зачем? Решили уйти на пенсию?

– Пока нет. Но я порядком устал мотаться к вам в Вязы по каждому чиху. Предлагаю вам забрать часть моих обязанностей: документировать побои, освидетельствовать травмы, заниматься «бытовухой» вроде поножовщин без летального исхода. Я же буду подключаться только в действительно серьезных случаях.

– И какая мне выгода?

– Вы напоминаете меня в молодости, – хмыкнул Лихман. – В вашем роду евреев не было? Выгода очевидна: прибавка к жалованью, новые знания и перспективы. Вы способный малый, неужели планируете до самой пенсии просто вскрывать трупы?

Предложение зацепило меня сразу. Я не стал набивать цену и согласился.

– Прекрасно. Поговорю с Селиным. Время – самый ценный ресурс, и наличие своего эксперта на три соседних села сэкономит нам его уйму.

Так в моей жизни стало больше обязанностей, меньше сна и почти не осталось свободного времени. Но я не жаловался: знания еще никому не вредили. Обучение растянулось на полгода. Трижды в неделю я мотался в город, вставал затемно, возвращался за полночь.

Безбородов против моего отсутствия не возражал. Он и раньше неплохо справлялся в одиночку, но теперь я видел, что он искренне рад моему возвращению: старик всегда встречал меня бодрым приветствием и градом вопросов о моей учебе.

Дни сменялись днями. Иван Подкорытов получил свои два года за умышленное причинение вреда средней тяжести. А я, возвращаясь домой через три дня после драки, обнаружил в списке на стене напротив своего имени оценку «Очень плохо». Чуть ниже красовалась запись о том, что Крапивина сама провела уборку. Стоит отдать ей должное: мою кровь со ступеней она отмыла идеально. Не удержавшись, я достал ручку и приписал рядом с её фамилией: «Отличная работа». Маленькая дурашливость, которая впервые за долгое время подняла мне настроение.

Спустя три месяца в мою дверь постучал почтальон. Я расписался в квитанции, с любопытством разглядывая широкий плоский сверток в плотной коричневой бумаге.

Внутри оказался мой портрет.

Евгения изобразила меня суровым и бесконечно отстраненным. Она не стала использовать те фотографии из студии; она написала меня таким, каким запомнила в последние минуты нашей встречи. Сама она уже давно была за границей. Я наводил справки, но так и не решился позвонить. Однажды я просто стер её номер. Стало ли легче? Нет. Но время всегда сглаживает углы.

Я вбил гвоздь в стену и повесил картину над кроватью. Портрет смотрелся идеально – как напоминание о том, что за каждым холодным лицом скрывается своя, невидимая миру драма.

Глава 4: В мешке

1.

Минуло два года с тех пор, как я прибыл в Старые Вязы.

Время скоротечно. Кажется, лишь вчера я сошел с поезда, сжимая в руках две сумки и не имея ни малейшего представления о том, что ждет меня впереди. Два года назад я еще не знал Александра Викторовича Безбородова – наставника и коллегу, равных которому в моей жизни не было и, вероятно, больше не будет. Не был знаком и с Федором Дмитриевичем Пахомовым, как и с его мудрым, познавшим немало людской жестокости котом Тимофеем. Теперь же возникало чувство, будто я знаю их если и не целую вечность, то добрую ее половину.

К несчастью, помимо добрых знакомств, здешние края уготовили мне встречи с теми, кто способен на убийство. Одни были отталкивающими личностями с темным прошлым, о котором не хотелось и вспоминать. Другие казались хрупкими, нежными цветами, в которых, однако, таилась червоточина; их аромат долго преследовал меня в дурманящих и мрачных видениях. Были и те, кто еще не взял на душу грех Каина, но уже занес руку для рокового удара.

Новая осень готовила меня к рандеву с подобным человеком. И пусть наши пути уже пересекались, тогда я еще не осознавал масштаба испытаний, предначертанных Судьбой. Я был бы рад никогда не ведать о них, да только кого волнуют наши желания? Как говорится: чему быть, того не миновать. Нам остается лишь принимать происходящее без остатка. А вот каким будет это принятие – каждый решает сам.

Первого ноября я отправился на очередную встречу с дочерью. Наше последнее свидание состоялось почти месяц назад. Меня задевало, что эти визиты с каждым разом становились менее теплыми: со стороны Леры в них сквозила какая-то отрешенность. Ей уже исполнилось семь. Мягкие пухлые детские черты начали сменяться худобой и угловатостью. Я ловил себя на тревожной мысли: годы неумолимо меняют ее. Рано или поздно она скажет, что прогулки с подругами или – упаси бог – свидания с парнями ей куда интереснее редких встреч с отцом. Придется ли мне отвоевывать ее внимание? Увижу ли я искреннюю радость в ее глазах или со временем она окончательно сменится усталостью, а то и неприязнью?

Эти опасения не были беспочвенными. Они закружились вихрем, когда во время нашей прогулки я узнал от дочери о существовании нового кавалера моей бывшей жены. И что самое болезненное для родителя – Лера говорила о нем исключительно восторженно. Какой он статный, какой обеспеченный, как щедро балует ее и маму. Рассказывала, что у него всегда находится время для игр, а маме он чуть ли не ежедневно дарит цветы и всякие приятные мелочи. Как бы мне ни хотелось верить, что дочь приукрашивает действительность, дорогой смартфон последней модели в ее руках свидетельствовал об обратном. Подобные «игрушки» стоили не меньше двух моих месячных окладов.

– Завтра мы поедем в торговый центр выбирать мне обновки, – продолжала воодушевленно щебетать Лера, когда мы присели за столик в кафе.

Я заказал себе зеленый чай и салат. Дочка просила колу с бургером, но я купил ей молочный коктейль и яблочный пирог. И это явно не добавило мне очков в ее глазах. Тем не менее здоровье ребенка для меня было важнее, чем поиск легких путей к ее сердцу.

– Но я знаю дядю Пашу, он обязательно купит мне еще что-нибудь в придачу. А потом мы поедем в цирк или дендрарий. А может, в кино на мультики. Или на каток. Или на батуты…

Она увлеченно перечисляла всевозможные развлечения. Мне же оставалось лишь радоваться тому, что Павел всё еще остается для нее «дядей», а не «папой». А вдруг при следующей встрече всё изменится? Кем тогда стану я? «Отцом по выходным»? Или просто «Алексеем»? Как на это реагировать? Поправлять ее всякий раз, устроить скандал бывшей супруге или преподать «дяде Паше» урок с помощью кулаков? Мда, в школе к такому не готовили. Поди знай, какой ответ здесь будет правильным.

Даже если такое однажды произойдет, вина в этом будет лежать в том числе и на мне. Я всегда далеко, в то время как «дядя Паша» – рядом. Он поможет ей с уроками, подскажет, какой кружок выбрать: бальные танцы или игру на фортепиано. Отвезет в школу, заберет вечером домой, прочтет на ночь сказку. Даст совет в трудную минуту, успокоит и вытрет слезы.

А что останется мне?

– Па-а-ап, ты меня вообще слушаешь?

– Да, Лера, слушаю.

– Тогда повтори, о чем я сейчас говорила? – дочка хитро приподняла бровь, проверяя меня. В этот миг она была поразительно похожа на мать.

– У дяди Паши была собака по кличке Бублик. И она храпела во сне.

– Да! – воскликнула дочь, довольно болтая ножками. – Я тоже хочу собаку. Но мама против. Ты мог бы с ней поговорить? Объяснить, что мне она просто необходима?

– Завести питомца – почти то же самое, что завести ребенка. Это колоссальная ответственность.

– Так я ответственная! Я ведь всегда слушаюсь тебя и маму. И дядю Пашу тоже начала слушаться. Он обещал купить мне щенка, но мама сказала, что не потерпит в доме животных.

– А ты готова ее кормить?

– Да! – выпалила она без малейшей заминки.

– Выгуливать каждый день? Даже в ливень?

– Да… – уже менее уверенно отозвалась она. – А в дождь собаку мама будет выгуливать. Или дядя Паша.

– Нет, раз она твоя, значит, это твоя обязанность. Даже ранним утром в выходные.

– Но я люблю поспать до обеда…

– О твоей любви ко сну мне прекрасно известно. Тебе придется выбирать: долгий сон или собака.

– А можно не выбирать?

– Нельзя.

– Ладно, – вздохнула Лера. – Значит, буду спать меньше. Уж очень хочется собаку. Поговоришь с мамой?

– Поговорю. Но при одном условии.

– Каком?

– За собакой вы поедете вместе со мной, а не с дядей Пашей.

– Так я только за! Даже наоборот – хочу, чтобы ты поехал с нами.

– Тогда об этом ты сама договоришься с мамой, лады?

– Лады.

– А может, лучше кота? Их выгуливать не нужно.

– Не-е-ет, – замотала она головой, забавно качнув косичками. – Коты вредные. И больно царапаются.

Спустя три часа наше время истекло. За Лерой приехала мать. Если днем она привозила дочь на своей машине, то забирать явилась на иномарке своего спутника. Новый знакомый сам сидел за рулем. Особого желания представляться у меня не возникло, однако как отец я был обязан узнать, с кем моей дочери предстоит видеться чаще, чем со мной.

Судя по движениям в салоне, бывшая жена пыталась убедить своего кавалера остаться в машине, но тот проявил твердость и направился вместе с ней к нам. Уже этот жест произвел на меня благоприятное впечатление.

Мы сблизились с Павлом и почти одновременно протянули друг другу руки. Его ладонь оказалась широкой, теплой и крепкой, а взгляд – умным и уверенным. Перекинувшись с ним парой дежурных фраз, я невольно проникся к нему уважением. В голове мелькнула мысль: при иных обстоятельствах мы вполне могли бы стать друзьями.

Это открытие одновременно и успокаивало, и ранило. Радовало, что рядом с дочерью и бывшей женой теперь будет достойный человек, на которого можно опереться. Пугало же то, что он способен стать для них моей полноценной заменой.

Уже прощаясь, я собрался было сдержать обещание и обсудить с матерью Леры покупку питомца, но дочь меня опередила:

– Папулечка, я передумала! Не хочу собаку. Спать я люблю всё-таки больше, чем бродить под дождем.

Я улыбнулся в ответ, хотя на душе стало тоскливо. Я ведь уже нарисовал в воображении, как мы вместе выбираем щенка на птичьем рынке или в зоомагазине и как чудесно проводим время.

Они уехали. Дочь помахала мне с заднего сиденья, а я в одиночестве побрел к вокзалу. Впереди ждал долгий ночной путь обратно, в Старые Вязы.

2.

Прежде чем перейти к событию, случившемуся в первый день нового года и ставшему переломным для всего повествования, я хочу поведать иную историю. Для развития основного сюжета она не столь существенна, однако наглядно иллюстрирует еще одну сторону нашей работы.

Безбородов с утра выглядел неважно. Нос покраснел, глаза слезились, а кашель буквально разрывал легкие. Он наотрез отказался от моего предложения подняться в отделение и купить противовирусные препараты. Однако, боясь меня заразить, Александр Викторович старался держаться на расстоянии, не снимая марлевой повязки и резиновых перчаток.

В прозекторской находились двое усопших. Один – местный житель, которого я не знал: последние годы он редко покидал дом, а заключительный месяц жизни провел в онкологической хирургии. Второй покойник прибыл из Малых Берез. При жизни он был заядлым курильщиком, результатом чего стал рак легких. Оба мужчины были примерно одного возраста, а болезнь сравняла их вес, сделав тела почти идентичными. Не будь сопроводительных листов с врачебными заключениями, я бы вряд ли их различал.

Безбородов же знал обоих. Именно он должен был готовить тела к выдаче родственникам, но недуг окончательно подкосил его. Во второй половине дня, сдавшись на милость гриппу, наставник отправился в аптеку, а затем, оформив больничный у главврача, уехал домой.

Один на всё патологоанатомическое отделение я не остался. Полгода назад у нас появился новый санитар – взамен покойного Краснова. Звали его Остап Остапенко, местный парень двадцати двух лет. При знакомстве я сперва решил, что его родители – интеллигенты, почитающие Ильфа и Петрова, но, услышав фамилию, осознал: им просто не хватило фантазии.

Мальчишка был рослым и крепким, хотя и на редкость неуклюжим. Впрочем, стати ему хватало, чтобы помогать нам с перекладыванием тел на секционные столы или каталки. К тому же он на совесть драил полы, дезинфицировал помещения и быстро привык к виду крови и внутренностей. На его мелкие недостатки мы старались закрывать глаза.

Я сидел у микроскопа, фиксируя образец ткани для гистологического исследования. Остап в это время прибирался за моей спиной. В какой-то момент раздался грохот, словно что-то тяжелое рухнуло на пол. Не отрываясь от окуляра, я сделал ему замечание. В ответ послышались сбивчивые извинения и обещание немедленно всё исправить. Закончив уборку, санитар доложил об этом и отпросился на обед. Поглощенный работой, я неопределенно кивнул и отпустил его.

Я не успел завершить гистологический анализ, когда двери прозекторской распахнулись и в зал кто-то вошел. Как правило, посторонние сюда не ломились – они робко стучали, опасаясь увидеть нечто ужасное по их меркам. Без стука входили только врачи. Поэтому, когда за спиной раздался незнакомый голос, я, признаться, даже вздрогнул.

– Ах, вот куда переехал «музей советов»…

У входа стоял мужчина лет сорока: короткая стрижка, массивная шея, кривой нос и пухлые губы. Он щедро оросил презрением каждую стену, каждый угол и предмет в зале. Пара капель досталась и мне. Казалось, он вот-вот выудит из кармана своего кашемирового пальто телефон и примется вертеть его, точно спиннер.

– Вам кого? – сухо осведомился я.

– Ты тут главный?

– Если вы об отделении, то могу ответить утвердительно, – отозвался я, стараясь подавить растущую неприязнь. – Если же вас интересует всё учреждение, вам стоит обратиться к главврачу.

Он подошел вплотную, бесцеремонно нарушая границы личного пространства. Я ощутил не только резкий аромат его парфюма, но и тяжелое амбре изо рта: на обед у гостя явно была сельдь с луком, не обошлось и без «ста грамм».

– Нет, у главного я уже был. Мне выдали паспорт деда и сказали, что здесь я получу справку для погребения.

– Вас не обманули. Вы принесли одежду, в которую мы сможем облачить пациента?

– Пациента? – в его голосе не было иронии, скорее разочарование. – Он что, жив?

– Нет. Для нас они все остаются пациентами. И живые, и мертвые.

– Ага. Внятно-понятно. А одежда зачем?

– Как «зачем»? Чтобы в ней похоронить вашего родственника.

– Он к вам что, голым поступил? – с той же непрошибаемой серьезностью спросил визитер. Этот человек, назвавший наше рабочее место пережитком прошлого, сам выглядел как живой памятник «лихим девяностым».

– Нет, не голым, – терпеливо начал я. – Однако на стационарное лечение люди ложатся в удобных спортивных костюмах, которые совершенно не подходят для траурной церемонии.

– Логично. Когда тебе занести вещи?

Подобные личности всегда предпочитают панибратство. Мне же это «тыканье» нещадно резало слух.

– А когда вы намерены забрать тело?

– Сегодня.

– Тогда несите сейчас. Пока вы ходите за вещами, я подготовлю справку и внесу запись в журнал выдачи. Но перед этим не желаете взглянуть на покойного?

Мужчина непонимающе скривился, приведя в движение мощные пласты мышц на шее.

– Зачем мне на него смотреть?

– Это необходимо, чтобы позже не возникло претензий к его посмертному облику. Вдруг вы захотите внести правки? Это лучше сделать до того, как покойный покинет стены отделения.

– Неважно. Просто оформи бумаги. Чтобы к моему возвращению всё было готово.

Развернувшись, он направился к выходу.

Спустя час он вернулся и швырнул на кушетку пакет с вещами. Я старался говорить максимально официально и только по делу. Человек был мне неприятен, и я жаждал поскорее завершить наше общение. Вручив документы, я нехотя упомянул о платных услугах морга. К счастью, он заявил, что ему ничего не нужно, кроме «приодетого тела». На улице его ждал фургон для перевозки.

– Я плачу водителю почасово, так что поторапливайся. Сделай дело – выдай тело.

Я не стал уточнять, что одеванием будет заниматься другой человек. Чем меньше знают подобные типы, тем спокойнее. Как только дверь за ним закрылась, я набрал номер Остапа.

Он явился через пять минут. Спустя еще десять покойный был одет и вывезен на каталке из прозекторской. Я решил вернуться к прерванному гистологическому анализу, но внимание привлекла пачка салфеток, лежавшая не на своем месте, а именно – на полу. Видимо, Остап столь рьяно наводил чистоту, что случайно задел столешницу. И, как выяснилось мгновением позже, не только её.

Я поднял упаковку, и в этот момент взгляд зацепился за бирку на ноге мертвеца, оставшегося в зале. В области желудка тут же разлилась ноющая боль и неприятный жар. Виной всему было имя. Оно в точности соответствовало тому, что я только что вписал в свидетельство о смерти и успел выдать на руки.

– Остап!

Звук скольжения мокрой тряпки прекратился. Санитар мыл полы в коридоре, у самого входа в зал, а потому его голова просунулась в дверной проем практически мгновенно.

– Да, доктор Родионов?

– Ты разве не выдал тело Леонида Попова родственнику?

– Выдал.

Сердце забилось чаще, отдавая пульсом в висках.

– А это тогда кто?

– Этот? – переспросил Остап, заходя в зал. – Это Валерий… как его… Протасевич.

– Подойди, пожалуйста, и прочти имя на бирке, – как можно спокойнее произнес я.

Санитар послушно выполнил просьбу. Едва он дочитал фамилию, его лицо покрылось пунцовыми пятнами, глаза округлились, а брови взметнулись вверх.

– Это… это какая-то ошибка.

Пока санитар мучительно подбирал слова в оправдание, я откинул простыню с лица усопшего. Заполняя бумаги, я лишь мельком взглянул на фото в паспорте, но всё же примерно помнил черты Леонида Попова. Человек на каталке оказался его пугающим двойником. Разве что на фото в паспорте он выглядел чуть румянее и плотнее.

– Ты выдал не то тело, – констатировал я.

В голове вихрем пронеслись последствия: разгневанный главврач, разочарованный взгляд Безбородова, судебные тяжбы, выговор в личное дело или вовсе позорное увольнение с запретом на профессию. И пусть выдачей занимался не я, вина ложилась на мои плечи. Не уследил, не проверил, не предусмотрел…

– Похоже, я перепутал истории болезни. Когда убирался, уронил их… Я всё исправлю! – запинаясь, пробормотал парень. – Я мигом догоню того человека, которому отдал Протасевича!

– Куда? – я перехватил его за локоть прежде, чем он успел сломя голову выскочить из помещения. – Оставайся здесь. Я сам во всем разберусь. От тебя мне нужны две вещи.

– Да, всё что угодно! – затараторил Остап, заметно расслабившись от мысли, что исправлять его промах будет кто-то другой.

– Первое: задержи родственников Протасевича, если они явятся до моего возвращения. Придумай что угодно. И второе – у тебя есть машина?

– Да, белые «Жигули».

– Давай ключи. Я поеду на них. Пешком я его не догоню.

– Конечно, конечно!

Трясущимися руками он обшарил карманы халата, затем брюк и, наконец, вложил ключи в мою ладонь.

Не теряя ни секунды, я бросился на улицу. На больничной парковке теснилось пять машин, четыре из которых представляли отечественный автопром. К счастью, белые «Жигули» были в единственном экземпляре. Влетев в салон, я ударил по педали газа и рванул в сторону сельского погоста.

Всю дорогу меня колотило. Нервное напряжение прошивало тело электрическими разрядами. Больше всего я опасался обнаружить на кладбище лишь пустую площадку со свежим могильным холмом. Чутье подсказывало: внук Попова постарается покончить с формальностями максимально быстро, без панихид и ритуалов. Покойный явно был для него не любимым дедом, а досадной обузой, от которой хотелось избавиться поскорее.

Предчувствие не обмануло. Едва затормозив у ворот, я выскочил из машины и помчался к группе людей у разверстой ямы. Гроб как раз готовили к спуску.

– Стойте! – закричал я, на ходу лавируя между крестами, оградами и узловатыми корнями деревьев.

Внук Попова, разговаривавший в этот момент по телефону, коротко попрощался с собеседником. Сделав знак могильщикам продолжать работу, он двинулся мне навстречу.

– Немедленно прекратите погребение! – потребовал я, оказавшись лицом к лицу с этим малоприятным типом.

– На каком основании ты тут раскомандовался? – огрызнулся он.

– Вы хоть взглянули на деда, прежде чем заколачивать крышку?

– Ты опять про свой грим? Да всё путём. Хорошо поработали, молодцы, но платить сверху я не стану – не просил.

В кармане надрывался телефон. Звонил Остап. Я ответил – не столько из нужды, сколько ради того, чтобы под предлогом разговора незаметно включить диктофон. Я понимал: эту беседу необходимо задокументировать.

Санитар был на грани истерики. Родственники Протасевича нагрянули сразу после моего уезда. Остап, на ходу выдумывая предлоги, надиктовал им список якобы необходимых вещей. Пока они ничего не заподозрили, но парень был на взводе. Пообещав вернуться до их повторного прихода, я завершил вызов и активировал запись.

– Это не ваш дед! – отрезал я, возвращаясь к Попову. – Вы хороните совершенно другого человека!

На лице мужчины не отразилось ни тени удивления – лишь нарастающее раздражение.

– Что ваша богадельня выдала, то я и забрал. А теперь проваливай. У меня сроки горят. – Попов отвернулся и велел рабочим поторопиться.

Я схватил его за предплечье, пытаясь развернуть, и тут же получил сильный толчок в грудь. С трудом удержавшись на ногах, я услышал рычание:

– Не смей меня трогать. Руку оторву.

– Вы предаете земле чужого человека, вы слышите меня? – почти шепотом повторил я, не желая привлекать внимание окружающих.

– Плевать. Он, не он… Я деда видел раз в жизни, и то сто лет назад. По завещанию я обязан его похоронить, чтобы получить квартиру. Покупатель уже на пороге, ждать не будет, – холодный пар вырывался из его рта, глаза лихорадочно блестели. В этот миг он казался мне не просто хамом, а каким-то зловещим привратником, с которым я торговался за чужую душу. – Чем быстрее закончу, тем скорее получу справку о захоронении.

– И вас ни капли не смущает, что в гробу посторонний?

Попов шумно выдохнул, вновь обдав меня густым амбре лука и соленной рыбы.

– Какая, к черту, разница? Я прикопаю этого жмурика, а его семья пусть хоронит моего.

– Вы в своем уме?!

– В полном. Не я тела при выдаче путал. Так что это твоя проблема, доктор, а не моя. Я плачу водителю и этим трем алкашам почасово, и каждая минута лая с тобой делает меня беднее.

Этой фразой он недвусмысленно дал понять: на уступки он не пойдет, и если я намерен исправить ситуацию, мне придется раскошелиться.

– Я возмещу все расходы и привезу вашего деда не позже чем через час.

Мужчина нервно расхохотался.

– Через час уже стемнеет! А мне еще нужно забрать справку и успеть в ЗАГС. Из-за тебя я могу пролететь. Так что вали отсюда, пока я добрый, иначе я накатаю на твою богадельню такую жалобу за халатность, что завтра же вылетишь с работы.

Осознав, что формально закон на его стороне, я решил прибегнуть к последнему средству. Достав из бумажника пятитысячную купюру, я протянул ее так, чтобы жест остался незамеченным для окружающих.

– Это что? – буркнул он.

– Деньги. Сделаем так: вы даете мне полчаса на решение проблемы, а взамен получаете эту сумму за неудобства.

– Маловато будет.

Можно было не сомневаться: передо мной стоял человек патологически алчный. Радовало одно – переговоры наконец сдвинулись с мертвой точки.

– Мало? Пять тысяч за полчаса. В нашей стране столько даже президент не зарабатывает.

– Хочу «десятку». Минимум.

– Вы в своем уме? Мне нужно всего тридцать минут.

– Мое время стоит дорого.

Поняв, что взывать к совести бесполезно, а секунды утекают сквозь пальцы, я вытащил еще одну банкноту и вручил ее Попову, с горечью наблюдая, как она исчезает в его огромной лапище.

Я уже направился к могильщикам, но Попов бесцеремонно схватил меня за плечо. Мне безумно захотелось ответить ему тем же и пригрозить сломанной рукой, но я сдержался.

– Ты заплатил за мое время. А как насчет моего молчания?

Кривая ухмылка превратила его и без того неприятное лицо в отвратительную маску. Возможно, он не был столь уродлив, но через призму моей ненависти его внешность казалась воплощением порока.

– Молчания?!

– Именно. Я тут прикинул и решил, что маляву с жалобой все-таки черкану. Уж очень хочется отсудить деньжат за моральный ущерб.

– Вы пытаетесь меня шантажировать? – уточнил я, мысленно похвалив себя за предусмотрительность с диктофоном.

– Упустить такого лоха, как ты, – значит самому быть лохом.

Я достал телефон, остановил запись и, дождавшись синхронизации с «облаком», включил ее на полную громкость. Из динамика отчетливо зазвучали наши голоса.

– Это что? Ты всё записал?! – Попов нахмурился и оскалился. – А ну, гони телефон сюда!

Я отпрянул прежде, чем он успел меня схватить.

– Не советую распускать руки.

– Удали сейчас же!

– Запись в сети. Даже если вы завладеете аппаратом, уничтожить улику не удастся. Да и не стоит устраивать сцен – на нас смотрят четыре пары глаз, считая водителя.

– Ты не представляешь, с кем связался. Шантаж – плохая идея.

– Шантаж? Нет, это по вашей части. Для меня это просто гарантия безопасности.

– И чего ты хочешь?

– Условия прежние: полчаса на то, чтобы всё исправить. Затем мы расстаемся и, надеюсь, больше никогда не увидимся.

Попов замолчал. Было видно, как лихорадочно он ищет достойный ответ, но то ли из-за холода, то ли по какой-то иной причине его мозг не смог выдать ничего дельного.

– Начальник! – подал голос один из могильщиков, бросая окурок под ноги и втаптывая его в грязь. – Нам еще долго куковать? Время идет, у нас другой заказ!

Выругавшись вполголоса, Попов неохотно кивнул.

– У тебя полчаса. Время пошло.

Что будет, если я не уложусь в отведенный срок, он уточнять не стал. Я лишь кивнул и направился к троим рабочим, которые провожали меня подозрительными взглядами.

– Доставайте гроб.

– Это еще зачем? – буркнул один из них.

– Я сотрудник морга. Необходимо вернуть тело для повторного анализа крови.

– Он что, заразный? – тут же всполошился второй, отступая на шаг.

– Не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. Это чистая формальность, важная исключительно с медицинской точки зрения.

– Начальник! – снова крикнул первый, обращаясь к Попову. – Как это понимать?!

– Делайте, что он говорит! – огрызнулся тот, стоя к нам вполоборота и не глядя в нашу сторону.

– А нам за это доплатят?!

Попов выразительно посмотрел на меня, ожидая действий. Чувствуя, как тяжелеют руки, я вновь выудил бумажник и протянул старшему могильщику тысячу рублей.

– «Косаря» мало будет, командир.

– Да что с вами всеми не так?! – не выдержал я, доставая еще одну купюру и с горечью замечая, как стремительно худеет мой кошелек.

– Каждому по тысяче! – влез в разговор третий, самый хмурый.

Я вытащил последнюю банкноту и буквально всучил её в раскрытую ладонь.

– Взамен вы не только поднимете гроб, но и погрузите его в кузов. А потом дождетесь моего возвращения и закончите работу.

– Само собой, начальник. Сделаем в лучшем виде.

Еще тысячу рублей пришлось отдать водителю. Спустя пятнадцать минут мы притормозили у заднего крыла больницы, где располагался прямой вход в подвальное помещение. Им пользовались, чтобы перевозить усопших, не попадаясь на глаза живым пациентам и посетителям.

Остап уже ждал на улице с каталкой – я позвонил ему, едва мы тронулись с кладбища. Пока мы выгружали гроб и перекладывали тело, санитар не переставал причитать, что родственники вот-вот нагрянут.

– Не паникуй. Мы быстро сменим тела, и я мигом съезжу обратно.

– Зачем? – Остап недоуменно моргнул. – Просто отдайте тело водителю, пусть сам везет.

– Нужно проконтролировать, чтобы он доставил его в кратчайшие сроки. У меня уговор с Поповым, и время истекает через пятнадцать минут. Если фургон опоздает, этот тип завалит Департамент здравоохранения жалобами на наше отделение.

– Протасевичи могут вернуться в любую секунду, – чуть ли не простонал Остап, заталкивая каталку в грузовой лифт.

– Это займет не больше получаса. Я вернусь раньше них.

– А если нет?

Лифт плавно опускал нас в подвал.

– Тогда отвлечешь их чем-нибудь.

– Опять? У меня фантазия бедная. Такая же, как семья моей бабки, которую выдали замуж в шестнадцать, лишь бы избавиться от лишнего рта.

– Покажи им склад с ритуальной атрибутикой. Не забывай: эти продажи приносят больнице до двадцати процентов дохода.

– Я уже предлагал! Они назвали меня стервятником, наживающимся на чужом горе. А я терпеть не могу, когда меня обвиняют безосновательно.

Каталка глухо стукнулась о двери прозекторской; тело наконец вернулось на положенное место. Мы быстро переложили на освободившееся ложе настоящего Попова и поспешили к выходу. Но едва мы оказались в коридоре, как столкнулись нос к носу с теми, о ком только что говорили.

Пожилая дама в норковой шапке и мужчина помоложе, сжимавший в руках вязаную, застыли. Они смотрели не на нас, а на скрытый простыней силуэт. В их глазах читался первобытный страх.

– Доктор Родионов, это жена и сын Протасевича, – представил их Остап.

– Господи боже, – прошептала женщина, трижды мелко перекрестившись.

– Это он? Наш Валера?

– Нет, – поспешил я успокоить её, насколько это было возможно. – Не он.

Женщина всхлипнула и уткнулась сыну в грудь. Тот, пытаясь утешить мать, обратился ко мне:

– Доктор, нам нужно поговорить.

– Обязательно, но мне необходимо отлучиться буквально на полчаса.

– Позвольте мне заняться Поповым, – внезапно нашелся Остапенко и решительно перехватил ручки каталки.

– Мы ведь уже это обсуждали!

– Я сам съезжу и за всем прослежу, – настоял санитар.

Понимая, что Остап непоколебим в своем желании хоть ненадолго покинуть стены морга, я сдался. Лишь потребовал от него предельной внимательности и строгого соблюдения сроков.

Когда Остап укатил вместе с покойным Поповым, я пригласил визитеров в кабинет. Усадив их на кушетку, я занял рабочее кресло и повернулся к ним, давая возможность высказаться.

– Вы ведь проводили вскрытие моему мужу? – спросила женщина, запнувшись на последнем слове.

– Нет, – ответил я. – Ни я, ни мой коллега не приступали к некропсии.

– Позвольте узнать, почему? – вмешался сын умершего.

Как правило, родственники, напротив, просили не тревожить тело, но в этот раз мне попались представители противоположного лагеря.

– Закон не требует обязательного вскрытия в тех случаях, когда прижизненно проводилось гистологическое исследование.

– Не уверен, что понимаю вас.

– Были изучены клетки новообразования в дыхательных путях вашего отца. Валерий скончался от периферического рака легких, развившегося в малых бронхах.

– Тогда объясните, почему лечащий врач изначально поставил иной диагноз – вирусная пневмония?

Сын Протасевича подался вперед, глядя на меня с прищуром, будто следователь, уличивший преступника во лжи. Не знаю, к чему именно он клонил, но теперь стало ясно, почему Остап так нервничал. Очевидно, этот вопрос они уже поднимали в беседе с ним.

– Врачи нередко ставят предварительный диагноз, который подтверждается или опровергается результатами наших исследований. Это стандартная практика.

– Вздор! – воскликнул он. Окрик явно предназначался для того, чтобы вывести меня из равновесия, но сегодня я и так пребывал в крайнем напряжении, а потому парадоксально сохранял внешнее спокойствие. – У отца была пневмония. Его можно было спасти! Лечащий врач просто не уделял ему внимания, а когда отец умер, решил прикрыться более тяжелым диагнозом.

Женщина горько зарыдала, спрятав лицо в ладонях. Сын продолжал сверлить меня взглядом; его пальцы побелели, вцепившись в край кушетки. Я молчал, понимая, что в состоянии острого горя люди редко бывают дружелюбны. А уж если перед ними те, в ком они видят виновников гибели близкого человека, дело может дойти и до рукоприкладства.

– Поверьте, этим анализом занимался я лично и могу гарантировать точность заключения.

– Знаем мы вас: рука руку моет! Все вы здесь заодно. Думаете, умнее всех?

– Я этого не утверждал.

– И не нужно! Я уверен в своих словах больше, чем в собственном имени. Когда врач заикнулся о пневмонии, я в тот же день изучил все симптомы в интернете. Все медицинские ресурсы в один голос подтверждали первоначальный диагноз. Ни один сайт не указал на онкологию!

– К сожалению, статьи в сети зачастую пишутся людьми, весьма далекими от медицины.

– Сказки! Ни единому вашему слову не верю!

Я бы предложил им чаю, чтобы хоть немного унять их дрожь, но всерьез опасался получить кипятком в лицо. Раньше подобных скандалистов брал на себя Безбородов. Он мастерски гасил конфликты, что всегда меня удивляло. Александр Викторович большую часть карьеры посвятил танатологии, я же в прошлом был терапевтом. Казалось бы, именно мне должно быть проще ладить с живыми, а ему – с мертвыми. Но реальность доказывала обратное. Впрочем, и с мертвецами он справлялся куда профессиональнее.

– Вам и не нужно верить мне на слово. Вы имеете право подать письменный запрос на имя главврача, забрать парафиновые блоки с образцами тканей вашего отца и провести независимую экспертизу в любом другом отделении.

– И где гарантии, что вы выдадите именно его образцы, а не ткани какого-нибудь другого ракового больного?!

Из-за непрекращающихся рыданий вдовы мне было трудно сосредоточиться. Я старался говорить подчеркнуто спокойно, не повышая тона, опасаясь, что любое резкое слово может стать поводом для официальной жалобы. В подобных ситуациях люди, ослепленные горем, склонны цепляться за малейшую оплошность медицинского персонала.

– Пока захоронение не произведено, у вас остается право настоять на вскрытии, – произнес я. – Его можем провести либо мы в присутствии комиссии из Министерства здравоохранения, либо наши городские коллеги.

К счастью, мои доводы показались мужчине убедительными. Он перестал сыпать угрозами, заметно расслабился и коротко кивнул.

– Это разумно. Мы так и сделаем. Потребуем экспертизы у врачей, которые никак не связаны с вашей больницей.

– Ваше законное право.

– Но, Вася, нам же нужно похоронить отца… – подала голос женщина, утирая слезы платком.

Плач стих, но ее грудь всё еще тяжело вздымалась.

– Мама, вскрытие необходимо. Если он действительно умер от пневмонии, я засужу и больницу, и лечащего врача. Это нельзя спускать на тормозах.

– Нам ведь придется платить за лишние дни в холодильной камере?

Они оба вопросительно взглянули на меня.

– По закону хранение тела в течение первых семи суток бесплатно. В определенных случаях этот срок продлевается до двух недель, и ваша ситуация вполне подпадает под эту категорию.

Удовлетворенные ответом, визитеры поднялись с кушетки. Василий Протасевич даже протянул мне руку на прощание – добрый знак, означавший, что я больше не вхожу в список его личных врагов. С одной стороны, это принесло облегчение, с другой – я понимал, что основные трудности еще впереди.

Когда они ушли, я наконец позволил себе немного расслабиться и выпить кофе. Едва чашка опустела, в кабинет заглянул Остап. Вид у него был торжествующий.

– Всё в порядке, доктор. Мы уложились. Правда, пришлось отдать могильщикам по тысяче сверху.

– Опять?

– То есть? Вы им тоже платили? Вот же проходимцы! Заявили, будто вы обещали им доплату по возвращении фургона.

Этот день определенно претендовал на звание одного из самых тяжелых в моей практике. И хотя все ошибки удалось исправить, гнетущее чувство неуверенности не покидало меня. Я предложил Остапу кофе. Смена подходила к концу, и мы могли позволить себе небольшую передышку.

На следующее утро вернулся Безбородов. Как выяснилось, он поправил здоровье народными средствами, где ключевым компонентом выступал алкоголь. На его вопрос о том, как прошли сутки, я ответил, что всё было в штатном режиме. Мне совсем не хотелось выглядеть в глазах наставника дилетантом, умудрившимся перепутать тела в первый же день его отсутствия. Впрочем, об инциденте с Протасевичами упомянуть пришлось – тело их родственника всё еще оставалось в морге.

Фамилия Протасевич всплыла вновь спустя пять дней, когда на больницу поступила официальная жалоба. И хотя к тому моменту независимая городская экспертиза полностью подтвердила мой диагноз, вдова и сын решили идти до конца. По итогам разбирательства лечащему врачу вынесли выговор – лишь за то, что он не сумел найти нужных слов и предотвратить конфликт.

От Попова вестей не было. Тем не менее я не спешил удалять запись нашего разговора из «облака».

3.

Новый год.

Запах хвои, вкус мандаринов, шипение шампанского – вот те образы, что первыми приходят на ум. А еще надежда на чудо. Мы всегда его ждем, хотя оно зачастую остается эфемерным. И чем выше полет нашей фантазии, тем болезненнее падение в реальность. Вероятно, поэтому под бой курантов мы привыкли просить что-то не столь существенное, стараясь убедить себя в исполнимости желаний. Стать в следующем году чуточку счастливее? Пожалуйста. Съездить в отпуск к морю? Вполне осуществимо. Выкроить время на иностранный язык? Было бы рвение. Так мы и обманываемся, начиная верить в магию сменяющихся дат.

Но стоит пожелать чего-то по-настоящему значимого, как всё идет прахом. Вернуть утраченную любовь? Простите, выберите что-нибудь попроще. Исцелить безнадежно больного близкого? Увы, невозможно. Чтобы люди перестали причинять друг другу боль? Нонсенс.

Выходит, Новый год сам по себе не властен над нашими судьбами. Но одно ему точно под силу – хотя бы ненадолго объединить тех, кто в будничной суете никак не может собраться в теплом кругу друзей.

В этот раз я пожелал провести праздник если и не с дочерью, то с людьми, ставшими мне по-настоящему близкими. Федор Дмитриевич Пахомов согласился без раздумий. Соответственно, одобрил затею и кот Тимофей. А вот Александр Безбородов, верный своим привычкам, заявил, что давно ничего не празднует и не видит в этом смысла.

– Ждать полуночи под унылые речи о том, что мы пережили очередной непростой год? Ну уж нет, покорно благодарю. Лучше я в тишине посмотрю телевизор, поем супа – и на боковую.

– И все же я буду вас ждать, – ответил я, уже стоя за порогом кабинета.

На улице окончательно стемнело. Фонари горели через один, с ночного неба неспешно опускались редкие крупные снежинки. В небольших поселках, в отличие от мегаполисов, атмосферу праздника уловить гораздо сложнее. Здесь нет яркой уличной иллюминации, нет специально наряженных деревьев – лишь те ели, что растут в палисадниках годами и давно превратились в привычный антураж. Не встретишь на площади и Деда Мороза со Снегурочкой. Праздничное настроение создавали лишь всполохи гирлянд в окнах, гоняющаяся друг за другом детвора, да хмельные голоса уже начавших отмечать сельчан.

– Стой!.. Ха-ха-ха!.. Лови его!.. Мазила, не попал!

– Пра-а-аздник к нам прихо-о-одит! Степаныч, с наступающим тебя и всё твоё семейство!.. Пойду еще водки возьму, а то на одном шампанском далеко не уедешь – несерьезно как-то…

Для встречи Нового года требовался стол, а для стола – продукты. Мой путь лежал в местный магазин.

Внутри тоже царил лёгкий дух торжества. Стекла были оклеены бумажными снежинками, к потолку на кусочках мокрой ваты крепился серебряный «дождик», а полки обвивали бело-синие гирлянды. В зале суетилась дюжина припозднившихся покупателей. Они торопливо наполняли корзины, словно опасаясь не успеть к бою курантов, до которых оставалось еще целых шесть часов.

Из всех присутствующих мое внимание привлек лишь один человек.

Иван Подкорытов.

Тот факт, что он оказался в этот час именно здесь, меня не удивил: одна из продавщиц была его матерью. Поразило другое – почему он на свободе, а не за решеткой. Как выяснилось позже, его выпустили по УДО в честь праздников.

Иван тоже меня заметил, но поспешно отвел взгляд. До этого он о чем-то переговаривался с матерью, но та отвлеклась на покупателя, положившего глаз на копченую скумбрию. Лишившись материнской опеки, Подкорытов принялся сосредоточенно изучать полки со сладостями, уделяя всё внимание преимущественно нижним ярусам и собственным ботинкам.

Радости от встречи я не испытал. Будь моя воля, он досиживал бы срок до последнего дня. Я намеревался подойти к нему и даже сделал шаг, но меня перехватил один из местных жителей. Прежде чем отвернуться, я успел заметить испуганный взгляд Ивана, сменившийся выдохом облегчения.

– О, Алексей, с праздничком! С Новым годом! Счастья тебе, здоровья, удачи вагон и вагон у дачи!.. Или как там правильно?.. Всех благ и…

– Спасибо, Яков Иннокентьевич.

– …желаю найти жену: работящую да умную!

– Благодарю…

– Какие планы на вечер?

– Посидим за столом, посмотрим телевизор.

– Приходи в дом культуры после двенадцати! Внучка петь будет, а ансамбль, где внук участвует, – плясать. Весело будет!

Последнюю фразу старик почти пропел. Пообещав заглянуть, я снова повернулся к отделу сладостей. Подкорытов к тому времени уже успел ретироваться – за спиной лишь донесся хлопок закрывшейся двери. Преследовать его я не стал: в мои планы на вечер не входили ни потасовки, ни выяснение отношений.

У прилавка я наткнулся на ледяной взор матери Ивана. Оно и понятно: в её глазах я был тем самым человеком, из-за которого её «мальчик» угодил за решетку. И хотя виноват он был сам, для неё Ванечка оставался если не идеалом, то кем-то очень близким к этому званию.

Не успел я открыть рот, как она, не сводя с меня тяжелого взгляда, позвала коллегу:

– Валюша! Я отлучусь на склад, нужно товар принять.

Пришлось дожидаться, пока Валентина освободится. Старушка, стоявшая передо мной, выбирала мясо на котлеты добрых пятнадцать минут: она придирчиво рассматривала каждый кусок, принюхивалась и бесконечно уточняла свежесть продукта.

Когда очередь дошла до меня, список покупок был уже готов. Я взял сельдь для «шубы», зеленый горошек, майонез, фарш, мясо для отбивных, гору мандаринов, шампанское и баночку красной икры. Дома Федор Дмитриевич уже должен был поставить овощи и яйца на огонь. Этого набора вполне хватало для двух взрослых мужчин и не менее солидного кота.

На улице снег превратился в плотную белую пелену. Из-за отсутствия ветра он падал ровно и чинно. Если не считать приглушенных голосов, в поселке воцарилась удивительная тишина. Вдыхая морозную свежесть и выдыхая облачка пара, я побрел к дому.

В подъезде вовсю шумели соседи и их гости. Слышался детский смех, хлопали петарды, рассыпались искрами бенгальские огни. Какая-то женщина, явно из приезжих, подбежала ко мне и, набросив мне на шею пушистую мишуру, радостно захлопала в ладоши, пожелав счастливого года. Пьяной она не выглядела, но пару бокалов игристого определенно успела пригубить. Улыбнувшись, я пожелал ей того же.

На общей кухне было не протолкнуться. Все что-то резали, варили и праздновали. Я не без труда отыскал у плиты Федора Пахомова. Он как раз заканчивал возиться с кастрюлями, уступая место соседям, и собирался переместиться за стол, чтобы почистить овощи.

– Алексей, ты вовремя. Всё купил?

– Конечно! – ответил я, четко выговаривая каждую букву.

В коридоре кто-то врубил праздничную музыку. Следом раздалось нестройное пение на три голоса, а по полу с характерным шорохом протащили живую елку – я ее не видел, но густой хвойный аромат не оставлял места для сомнений. Мы с Пахомовым чистили сельдь, овощи и яйца, нарезали их ломтиками и кубиками, смешивали, создавая простые, но по-своему шедевральные блюда.

За время готовки нам раз пять предлагали выпить, но мы тактично отказывались. Примерно столько же раз нас зазывали в гости: четырежды – поддатые соседи, и один раз – вдова средних лет. Она звала меня одного, без Пахомова, совершенно не скрывая интереса. Пришлось отказать, и дело было не только в Федоре Дмитриевиче. Женщина славилась излишней любвеобильностью; в подъезде шептались, что её муж скончался от инсульта, не выдержав бурного темперамента и частых загулов супруги.

Закончив с заготовками, мы перенесли блюда в мою комнату. Стол я подготовил еще утром, как и искусственную елочку, украшенную «дождиком» и парой шаров. От неё не пахло морозным лесом, но визуально она справлялась с созданием атмосферы. Пока я завершал сервировку, Пахомов отлучился к себе – переодеться и забрать Тимофея.

В тишине пустой квартиры раздался звонок. Остап. Санитар поздравлял с наступающим и горячо благодарил за помощь. В подробности он не вдавался: нам обоим было ясно, что речь о том дне с подменой пациентов. Я поздравил его в ответ и предложил заглянуть к нам, но Остап вежливо отказался – сегодня он впервые знакомил свою девушку с родителями. Пожелав парню удачи, я положил трубку.

Вскоре вернулся Пахомов в свитере «а-ля Хемингуэй». На руках он нес Тимофея, у которого на шее, как и у меня самого, красовалась мишура.

– Добрая тетя одарила, – пояснил Федор Дмитриевич, ласково поглаживая кота. Тот довольно урчал, но, стоило его отпустить, тут же направился к елке. Присев на задние лапы, Тимофей принялся изучать дерево с видом знатока. Будь он моложе – непременно бы опрокинул, но солидный возраст диктовал иное поведение.

– Давайте за стол, – предложил я. – Не ждать же полуночи на пустой желудок.

– А как же советы врачей – не есть после шести? – подмигнул Пахомов.

– Так я танатолог, из нас советчики никудышные. А других медиков тут не наблюдается.

Посмеиваясь, мы сели. Не успел я положить себе оливье, как телефон снова ожил. На дисплее высветилось: «Дочка». Попросив Пахомова убавить звук телевизора, я ответил. Лера буквально фонтанировала восторгом. Она щебетала о том, как сильно меня любит и как хочет, чтобы я был рядом. Я признался, что желаю этого больше всего на свете, и почувствовал, как перед глазами всё расплывается. Не желая выдавать слез, я встал и отошел к окну. Не потому, что боялся осуждения Пахомова – в нем я был уверен больше, чем в себе, – а просто из-за того самого мужского правила: не показывать слабость.

Лера рассказала о подарках от мамы и «дяди Паши», заверив, что моя посылка – самая лучшая. И хотя я понимал, что это лишь детская доброта, мне было бесконечно приятно. Затем трубку взяла бывшая жена. Мы обменялись дежурными поздравлениями; её голос звучал сдержанно, но я был рад и этому короткому контакту. Пообещав приехать завтра, я попрощался. В тот момент я и не подозревал, что нашей встрече не суждено состояться.

Только я собрался вернуться к салату, как в дверь постучали. Я никого не ждал и думал увидеть кого-то из соседей, но на пороге стоял Александр Викторович. В длинном плаще, шляпе-федоре и пестром вязаном шарфе. На щеках серебрилась легкая небритость, в руках он сжимал двухлитровую пачку сока.

– Я тут гулял неподалеку… Гляжу – свет горит. Дай, думаю, зайду, – проговорил он с некоторой скованностью, словно боялся, что пришел не вовремя.

– Александр Викторович, вот это сюрприз! Проходите скорее!

Безбородов переступил порог, снял шляпу и торжественно вручил мне сок.

Пахомов поднялся и пошел навстречу, сияя не меньше моего. Эти двое – старые друзья – сто лет не сидели за одним столом, просто не находя повода. Пахомов всегда был апологетом трезвости, в то время как Безбородов еще недавно не мыслил трапезы без дежурной рюмки водки.

– Я сока купил. Не с пустыми же руками к вам заваливаться.

– Сашка! – воскликнул Федор, крепко обнимая гостя. – Вот так сюрприз. Алексей говорил, ты не придешь.

– Так он и отказался от приглашения, – вставил я.

– Да я и не собирался, – признался Безбородов, – сам не пойму, что на меня нашло.

– И отлично, что нашло! Почаще бы так, – Пахомов радушным жестом пригласил его к столу.

Безбородов аккуратно повесил плащ и шарф на вешалку, разгладил ладонями полы слегка мятого пиджака. Сделав шаг к столу, он замер: его внимание привлек кот, сосредоточенно изучавший елочные шары.

– А это что за одноглазый тип с рваным ухом и плешью на затылке? Неужто Тимофей собственной персоной?

Безбородов наклонился и подхватил кота. Тот мгновение пребывал в трансе, завороженный блеском украшений, но затем обернулся к виновнику своего выхода из астрала. Обнюхав лицо гостя, Тимофей вдруг принялся тереться о его подбородок, вызвав у Александра Викторовича довольный хохот.

Закончив с ласками, он опустил кота на пол, снова одернул лацканы и занял ближайший стул. По телевизору гремел концерт; мы принялись за еду, передавая друг другу тарелки. После короткого «приятного аппетита» в комнате воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь перезвоном вилок о керамику.

– Не знаю, кто из вас приложил руку, но селедка под шубой – просто божественная! – заявил Безбородов, потянувшись за добавкой.

– Это плод нашего коллективного разума.

– А я и забыл, что «шуба» – твое любимое блюдо, – усмехнулся Пахомов.

– Была, – поправил его мой коллега. – Пока моя женушка, которая готовила ее шедеврально, не решила оставить меня одной поздней ночью. Но что было, то сплыло.

– Еда в этом не виновата.

– Верно. Потому ем и нахваливаю. Кстати, я сто лет не бывал в гостях и напрочь забыл этикет. Ничего, если я попрошу переключить канал? Терпеть не могу этого певца и всё его творчество.

– Александр! – притворно возмутился Пахомов. – Какое вопиющее бескультурье!

– Что? Я же предупредил про этикет, – совершенно серьезно парировал тот. – Или прикрутите звук. Поедим в тишине, пока он не съеб… не удалится со сцены.

Я переключил на «Иронию судьбы». Отрезав кусочек котлеты и зачерпнув немного оливье, я подозвал Тимофея и поднес угощение к его мордочке. Кот принял дар с молчаливой признательностью.

– Кстати, Алексей, сколько мы знакомы? Года два? – спросил Безбородов, наполняя тарелку. – И за всё это время я не замечал за тобой нарциссизма.

– Я знаю его столько же и подтверждаю: самолюбованием он не страдает, – встрял Пахомов.

– С чего такие выводы? – удивился я.

– Да вот, весь вечер смотрю на стену и вижу там твой портрет. А что это, если не зацикленность на собственной персоне?

– Ах, вы об этом… Нет, я не заказывал автопортретов для услады глаз. Это подарок одной знакомой.

Вдаваться в подробности и уточнять, кто именно была эта «знакомая», я не стал.

– Подарок – дело другое, – резюмировал Безбородов, прожевав. – Передай ей, что у нее определенно талант.

Я оставил это замечание без комментариев.

Александр Викторович промокнул рот салфеткой, отпил сока и перевел взгляд на противоположную стену.

– С твоим портретом всё ясно. А вот зачем ты хранишь свадебное фото Еприкян – это, брат, вопрос всем вопросам вопрос.

Пахомов, сидевший спиной к стене, обернулся. Он и раньше заглядывал ко мне, но, видимо, только сейчас по-настоящему заметил этот снимок.

– Нашел в шкафу и решил не выбрасывать, – пояснил я. – Вдруг объявятся родственники бывшей хозяйки и захотят забрать на память.

– Навряд ли, – покачал головой Федор Дмитриевич. – Но то, что рука не поднялась выбросить, – похвально.

– О, Каринэ, Каринэ… – почти пропел Безбородов. – Какой красавицей она была в молодости. Помню времена, когда она была в самом соку, уже замужем, а я – малолетний оболтус, мечтавший оказаться с ней наедине. Первая поллюция случилась как раз в ту ночь, когда она приснилась мне обнаженной.

– Ну, Александр! – возмутился Пахомов, состроив недовольную гримасу.

– Что?! Всё естественное не безобразно!

– Возможно. Но не за праздничным же столом обсуждать подобные материи.

– Дмитрич, вот не общались мы с тобой годы, и я начинаю припоминать почему! Ты вечно пытался меня одернуть.

– А правда, что она была ведьмой? – вклинился я в их дружескую перепалку.

Безбородов ответил многозначительно:

– Недалекие людишки считают, что все красивые женщины – ведьмы. Якобы не бывает красоты без макияжа, скальпеля хирурга или колдовства. Брехня! Хотя насчет Каринэ… тут правда. Помню, ходил я к ней на прием лет в сорок. Она тогда уже почти старухой была. Ну, моложе, чем я сейчас, но всё же.

– С каким вопросом, если не секрет?

– Раз уж я сегодня разоткровенничался, утолю твое любопытство. После аварии на АЭС у меня начались… кое-какие проблемы по мужской части. Вот я и решил заглянуть к ней за советом. А ведь до того относился к её «способностям» скептически, как любой человек науки.

– Да, помню я те времена, – закивал Пахомов. – И до сих пор в толк не возьму, как ты на это решился. Ладно я – человек, который до сих пор верит в домовых и приметы. Но ты, Викторович…

– Я и не верил, – признался Безбородов. – Просто идти к коллегам было неловко, а ехать в город к незнакомому специалисту – жалко времени и денег. Вот и рискнул.

Я хотел было спросить, помог ли ему тот визит, но не успел. Безбородов, предвосхищая вопрос, мастерски сменил тему и с головой ушел в ностальгию вместе с Пахомовым. Они с жаром и смехом ворошили прошлое, а я по большей части слушал, поддакивал и нет-нет да возвращался мыслями к дочке. Чем она занята сейчас? Весело ли ей? Вспоминает ли она обо мне в эти мгновения?..

За разговорами мы и не заметили, как подкралась полночь. Мы подняли бокалы с безалкогольным шампанским, желая друг другу и всем близким счастья в наступившем году. По телевизору гремел салют, отблески которого тут же заплясали и за нашим окном. Местный фейерверк был куда скромнее столичного, но казался намного живее и теплее экранного.

К двум часам ночи гости засобирались домой. Поблагодарив меня за гостеприимство, они потянулись к вешалкам. Я, в свою очередь, выразил признательность за визит и проводил их до порога. Тимофей сладко спал на моей кровати и проснулся только тогда, когда оказался в руках хозяина. Промурлыкав что-то сонное, он взглянул на меня своим единственным глазом. Наш зрительный контакт продлился дольше, чем когда-либо прежде. Затем он зажмурился, широко зевнул и потянулся, вытянув лапы вперед. Видимо, так на кошачьем языке звучало пожелание спокойной ночи.

Спровадив друзей и быстро убрав со стола, я завалился в постель. По телевизору всё еще крутили какой-то концерт. Сам не заметив как, я провалился в глубокий, безмятежный сон.

4.

Меня разбудил настойчивый стук. Он не был громким – казалось, стучавший боялся показаться грубым, но отчаянно хотел быть услышанным. Я взглянул на часы. Семь утра. Кого принесло в такую рань, да еще первого января?

Натянув штаны, я пошел открывать.

На пороге стоял Федор Дмитриевич Пахомов. С одной стороны, я испытал облегчение: визит не был связан с работой. С другой – его вид меня по-настоящему напугал. Пахомов был мертвенно бледен, глаза широко распахнуты, губы мелко дрожали. Явно стряслось что-то из ряда вон выходящее. Меня обдало сквозняком из коридора и тем особым холодом, который приносит с собой жуткое предчувствие непоправимого.

– Что случилось? – спросил я первым, видя, что Федор Дмитриевич не может вымолвить ни слова.

– Алексей… – он заговорил с трудом, захлебываясь словами. – Вчера ночью, когда мы ушли от тебя, я решил проводить Александра до угла. Тимофей был со мной, на руках, но всё вырывался. Я подумал – по нужде просится, и отпустил. Он убежал и… не вернулся. А десять минут назад мне позвонили…

К этому моменту по его морщинистым щекам потекли слезы.

– Сказали, что нашли труп кота у реки… Алексей, этот человек сказал, что это, должно быть, Тимофей.

Осознав масштаб трагедии, я принялся лихорадочно одеваться, на ходу продолжая расспросы:

– Кто звонил? Он представился?

– Нет. И голос я не узнал – он звучал как-то приглушенно, неестественно. Алексей, пожалуйста, пойдем со мной. Я сам не справлюсь.

Я прекрасно понимал, что кот для Пахомова был единственным близким существом, поэтому его реакция не казалась мне преувеличенной. Да и сам я разволновался не на шутку: за это время Тимофей стал мне почти родным. Выходя из квартиры, я твердил про себя лишь одно: «Только бы ошибка. Пусть это будет любой другой кот, только не он».

Поселок вымер. Все, кто праздновал до утра, теперь спали мертвым сном в свой законный выходной. Казалось невероятным, что нашелся человек, который в такой час предпочел сну прогулку у реки.

– Он точно указал место? – спросил я.

Мы шли быстро, утопая в девственно чистом снегу, и с каждым метром дорога давалась всё тяжелее.

– У металлического моста, – отозвался Пахомов. Он смотрел строго перед собой, отчаянно борясь с дрожью в голосе. – О Господи, только не Тимофей. Я не вынесу этого снова…

Тогда я не придал значения его словам, списав всё на прошлую травму кота. Истинный, куда более трагичный смысл его фразы открылся мне позже.

Мы первыми оставляли следы на январском покрывале. Нас сопровождали лишь колючий мороз и звенящая тишина. Спустя пару минут Пахомов задышал тяжело, с хрипом. На мой немой вопрос он лишь отрывисто кивнул, не отрывая взгляда от горизонта. Я вспомнил о таблетках, которые он принимал постоянно.

– Вы взяли лекарство?

– Всё хорошо, Алексей. Прибавь шагу.

Я принял это за утвердительный ответ, но на душе стало неспокойно. Теперь я боялся не только за Тимофея, но и за самого Пахомова.

Впереди, на фоне серого неба, замаячил скелет старого моста. Около него кто-то стоял. Логично было предположить, что это тот самый звонивший. Издалека я не мог различить лица, но ясно видел мешок в руках незнакомца. Я содрогнулся, представив, что внутри лежит бездыханное тело кота.

Я ошибался.

Пахомов сорвался на бег, и я рванул следом. Когда до человека с мешком оставалось метров пятьдесят, я резко затормозил. Сердце болезненно ухнуло в ребра. Жуткое предчувствие ледяной волной окатило с ног до головы.

– Подкорытов, – прошептал я и снова бросился вперед, обгоняя Пахомова.

В этот момент подлец, стоявший к нам лицом, резко развернулся, взобрался на водонапорную трубу и перепрыгнул на шаткий настил моста. Я увидел, как мешок в его руках дернулся. Внутри кто-то отчаянно пытался вырваться.

– Стой! – закричал я, не сбавляя темпа.

Слова не подействовали. Подкорытов вприпрыжку несся по мосту, ловко перескакивая через провалы, где отсутствовали перекладины. Добравшись до середины, он остановился и обернулся. Его рука с мешком вытянулась над черной, незамерзшей водой. На лице расплылась зловещая, самодовольная улыбка.

Я добежал до края моста, но дикий выкрик Ивана заставил меня замереть:

– Еще шаг – и я его брошу!

Берега реки были заиндевевшими, но по центру поток бурлил, свободный ото льда. Из мешка донеслось тонкое, полное ужаса мяуканье.

– Нет! Тимофей! – раздался за моей спиной полный боли вопль Пахомова.

Я медленно поднял руки, показывая пустые ладони, и отступил на полшага.

– Иван, не делай глупостей. Одумайся.

– Пошёл ты! – огрызнулся он. – Я тебя не звал. Старик должен был прийти один!

– Отпусти кота. Животное ни в чем не виновато.

– А я его и не виню. Это вы двое виноваты! – Подкорытов шмыгнул носом и вытер лицо рукавом.

Пахомов поравнялся со мной. Он порывался бежать дальше, на мост, но я перегородил ему путь рукой.

– Ванюша, сынок… верни мне Тимошку, – взмолился Федор Дмитриевич. Он вытянул дрожащие руки вперед, его голос срывался. – Умоляю.

– Верну, – кивнул Подкорытов, и в его глазах блеснул нездоровый азарт. – Но сначала я хочу, чтобы вы попросили прощения. Оба.

Я понял: это не просто месть, а извращенная игра. Наши мольбы не разжалобят его – они лишь раззадорят подонка, дадут ему почувствовать власть. Но Пахомов не рассуждал. Ради своего друга он был готов на любое унижение. С тихим стоном он опустился на колени прямо в сугроб и сплел пальцы в немом прошении.

– Прошу тебя, умоляю! Верни мне Тимофея. Я прошу прощения за все свои слова и действия, которые причинили тебе боль. Я делал это не со зла. Умоляю, отпусти его!

Пахомов зарыдал. Вид плачущего старика разрывал мне сердце. Никогда в жизни я не был так близок к совершению убийства. Лицо пылало от гнева. С трудом сдерживая рвущийся наружу крик, я процедил сквозь зубы:

– Подумай хорошенько, прежде чем совершишь самую большую ошибку в своей жизни. Если с котом что-то случится, я сделаю всё, чтобы превратить твою жизнь в кошмар. Год в тюрьме покажется тебе детским садом.

– Ты не в том положении, чтобы мне угрожать! – закричал он, срываясь на фальцет.

Мои слова напугали его, но радоваться было рано. Люди реагируют на страх по-разному: кто-то раскаивается, а кто-то, словно крыса, зажатая в углу, бросается в атаку.

– Я тебя не боюсь! Это ты должен меня бояться! Я сначала отомщу старику, а потом всерьез займусь тобой. Я еще даже не начинал! Ты пожалеешь, что вообще приехал в наш поселок, трупоед чертов!

– Ванюша, родненький, верни Тимошку, Христом Богом молю… – Пахомов продолжал стоять на коленях в снегу. В его возрасте это было чревато серьезными осложнениями. Я попытался взять его под локоть, но он решительно отклонил мою помощь. – Он ведь всё, что у меня есть. Смилуйся над стариком. Позволь нам мирно дожить свой век. Нам обоим не так много и осталось…

Губы Подкорытова вновь растянулись в плотоядной ухмылке. В отличие от меня, Пахомов действовал именно так, как тот и задумывал, планируя свою подлость. Кот в мешке, обессилев, перестал вырываться и теперь лишь жалобно мяукал, уткнувшись мордочкой в грубую ткань.

Я чувствовал свое полное бессилие. Любая попытка броситься за ним по мосту или звонок участковому привели бы к одному и тому же финалу.

– Федор Дмитриевич попросил прощения, – заговорил я. – Он выполнил свою часть уговора. Теперь выполни свою.

– Я с вами, уродами, еще не закончил. Если бы он пришел один, тогда, возможно, этого было бы достаточно. Но раз вас двое, я хочу, чтобы и ты исполнил мои требования.

Юнец упивался властью. Наверное, он никогда не был так счастлив, как сейчас.

– Итак, трупоед, что ты предложишь мне в обмен на этот «подарок»? – Он тряхнул мешком, и Тимофей вновь отчаянно забился внутри.

– Могу отдать все деньги, – я потянулся во внутренний карман за кошельком.

– Предложение интересное, но этого мало. Мой товар куда дороже.

– Могу хоть сегодня уехать из Старых Вязов. Верни кота, и я тут же отправлюсь собирать чемоданы.

– О, а вот это уже заманчиво, – закивал Подкорытов, вновь утирая нос, на этот раз варежкой. – Подумать только, а я уже перестал верить в Деда Мороза… Оказывается, плохих мальчиков не всегда ждут одни обломы. Иногда как раз наоборот.

Он хохотнул, довольный собственным «остроумием». Пахомов, не поднимаясь с колен, не сводил глаз с мешка, зависшего над черной водой. Я же смотрел на этого озлобленного мальчишку и лихорадочно прикидывал, насколько холодна река. Если он разожмет пальцы, мне придется прыгать.

– Деньги и отъезд самого ненавистного мне человека – это хорошо. Но мне нужно кое-что еще.

– И чего же ты хочешь?

– Говорят, у вас там полно банок с уродцами. Подари мне одну. И пусть там будет что-то по-настоящему мерзкое. Младенец, мозги, легкие… Ну, глаза на худой конец.

– Ты больной ублюдок!

– Эй! – заорал он, ткнув в меня пальцем. – Не зли человека, с которым хочешь поладить! Я не больной. У меня просто ум пытливый. Хочу такую банку. Пусть пацаны снова со мной дружат, надеясь взглянуть на трофей. Из-за тебя я стал изгоем, а банка с зародышем снова сделает меня крутым!

– Я добуду то, чего ты хочешь, – пообещал я.

Мне даже стало немного легче: все три его требования были, так или иначе, выполнимы. У Селина я бы банку выпрашивать не стал, а вот в закромах Безбородова наверняка нашлось бы что-то подходящее. В тот момент я был готов играть по его правилам. Теплилась надежда, что, получив желаемое, Подкорытов остепенится и оставит в покое Пахомова, Тимофея и всех остальных.

– Прекрасно! – загоготал он, продолжая упиваться властью. – Тогда начнем. Кидай кошелек.

– Ты его не поймаешь. Рука занята, да и стоим мы слишком далеко.

Подкорытов, шмыгнув носом и сдвинув тыльной стороной ладони шапку с вспотевшего лба, одобрительно закивал. Он перенес мешок обратно через перила и опустил его на дощатую перекладину, придавив горловину ногой. Тимофей, почувствовав под лапами опору, рванулся было прочь, но мешковина натянулась, блокируя побег. Освободив обе руки, Подкорытов протянул их вперед.

– Кидай!

Я бросил. Кошелек прилетел точнехонько ему в грудь, и Иван успел прижать его ладонями. Торопливо заглянул внутрь.

– Негусто.

– Там двенадцать с лишним тысяч, – заметил я.

– Ладно. Уговор есть уговор. Забирайте своего кота!

Подкорытов резко пнул мешок ногой, и тот полетел с моста в реку.

– НЕ-Е-Е-ЕТ!!!

Такого жуткого крика я не слышал никогда и молю Бога, чтобы не услышать впредь. Пахомов вскочил и бросился вниз к реке. В тот же миг Подкорытов развернулся и припустил прочь, к другому берегу. Я застыл на месте, разрываемый дилеммой: гнаться за подлецом или спасать кота. А мешок с заточенным внутри Тимофеем на миг показался на поверхности и тут же, подхваченный быстрым течением, скрылся из виду.

Ступор длился не дольше пары секунд. Я бросился вслед за Пахомовым, надеясь опередить его и первым прыгнуть в воду. Федор Дмитриевич уже добежал до ледяной кромки, когда его ноги вдруг выпрямились в коленях, и он рухнул лицом вниз. Руки не вытянулись вперед, чтобы смягчить удар, а остались безвольно висеть вдоль тела.

Я сразу понял: он не поскользнулся. Всё было гораздо хуже.

Мне пришлось забыть о спасении кота – шансы на успех и так были ничтожны – и броситься к Пахомову. Я схватил его за плечо и перевернул на спину. Зрачки старика закатились, губы посинели, рот исказила судорога боли. Я лихорадочно рванул молнию куртки, чтобы облегчить дыхание и добраться до внутреннего кармана. Таблетки были там.

Одновременно с этим я выхватил телефон и набрал номер местной «скорой». Ответили только после пятого гудка. Не сдерживая ярости, я прокричал в трубку адрес и потребовал немедленного выезда, упомянув подозрение на обширный инфаркт. Отшвырнув телефон, я прижал пальцы к сонной артерии старика.

Пульса не было.

– Чёрт! Федор Дмитриевич, не сдавайтесь, прошу вас!

Моя просьба повисла в морозном воздухе. Лицо Пахомова продолжало синеть, приобретая пугающий темный оттенок. Медлить было нельзя. Я нанес прекардиальный удар – короткий, резкий, в область грудины. Снова проверил пульс. Безрезультатно.

Тогда я перешел к непрямому массажу сердца. Сцепив руки в замок, я начал мерно продавливать грудную клетку: тридцать нажатий, пауза, тридцать нажатий. Сделав около сотни движений в минуту, я приступил к искусственному дыханию. После трех глубоких вдохов я припал ухом к его груди, надеясь услышать стук этого уставшего сердца.

Тишина.

Я повторил цикл. Тридцать нажатий – пауза – тридцать нажатий – вентиляция легких – проверка пульса.

Ничего.

Массаж, вентиляция, попытка поймать ритм.

Снова тишина.

Слезы застилали глаза, мешая видеть. Я смахнул их рукавом и продолжил ритмично давить на грудную клетку, вкладывая в каждое движение все оставшиеся силы.

Снова пошел снег. Снежинки робко кружились в воздухе и опускались на лицо моего доброго, отзывчивого друга. Сначала они таяли, превращаясь в капли воды. Но вскоре перестали, оставаясь неподвижными ледяными кристалликами на его остывающих щеках.

5.

Сотрудники «скорой» по приезде констатировали смерть. Леонид Лихман зафиксировал отсутствие признаков насилия и сделал несколько снимков. В этот раз я не мог выступать в роли судмедэксперта – я был непосредственным участником событий. Участковый Николай Кузнецов задал мне лишь один короткий вопрос: «Что произошло?». Остальное он решил приберечь до момента, когда мы окажемся в больничных стенах.

Тело Пахомова загрузили в машину и повезли в морг. Прежде чем сесть в «уазик» участкового, я позвонил Безбородову. Он выслушал страшную весть молча, не перебивая, и коротко бросил, что скоро будет. Александр Викторович влетел в прозекторскую спустя минуту после нашего приезда – взбудораженный, нервно подергивающий плечами.

– Где он?! – выкрикнул он, подлетел к каталке и сорвал простыню с лица Пахомова. – Ох, Федя, Федя… Как же так? Ну как же так?!

В это время Кузнецов открыл блокнот и щелкнул ручкой.

– Продолжим. Мне нужны детали. Как вы с Пахомовым оказались у реки?

Я начал рассказ с утреннего стука в дверь и закончил моментом у моста. Безбородов, казалось, не слышал ни слова. Он стоял над телом, прижавшись лбом ко лбу покойного, и что-то еле слышно шептал. Единственное, что я разобрал, было надрывное: «Мой лучший друг…»

– Ты утверждаешь, что это был Подкорытов? – уточнил участковый. При звуке этой фамилии Безбородов оторвался от Федора Дмитриевича. Его глаза были влажными от слез, но в них вспыхнула ярость.

– В смерти Феди виноват этот пиз…юк?!

– Александр Викторович, попрошу выбирать выражения и не мешать следственным действиям, – осадил его Кузнецов.

– Так и знал! Рано или поздно он должен был сотворить нечто подобное… Мелкий, жалкий кусок дерьма!

– Безбородов! Последнее предупреждение. Либо стоите тихо, либо вас выведут под руки.

Александр Викторович замолчал, хотя его губы еще пару секунд подергивались в бессильной злобе. Титаническим усилием воли он заставил себя успокоиться и снова повернулся к Пахомову, бережно поглаживая его по седым волосам.

– Да, я утверждаю, что это был он, – кивнул я.

– Значит, на месте были вы, Пахомов и Подкорытов?

– Был и Тимофей.

– Тимофей – это…

– Кот.

– Кот. Которого, с твоих слов, Подкорытов утопил, что и стало причиной сердечного приступа у потерпевшего.

Я кивнул, внимательно следя за интонацией участкового. Мне совершенно не нравилось, куда он клонит.

– Были ли там другие свидетели, способные подтвердить твои слова, Родионов? Люди, а не коты, собаки или прочая живность?

– Я же сказал: раннее утро, первое января. По пути к мосту мы не встретили ни души.

– В таком случае, твои показания может подтвердить только сам Подкорытов? – резюмировал Кузнецов.

– Получается, так. Но делать он этого, разумеется, не станет.

– Вот и я о том же. Ты говоришь одно, он скажет другое. В сухом остатке у нас смерть от естественных причин при полном отсутствии следов насилия.

Как бы сильно мне ни хотелось опровергнуть его слова, у меня не было улик. Формально Подкорытов был чист перед законом. Мои показания не принял бы ни один суд: давний конфликт, переросший в уголовное дело, делал меня заинтересованным лицом. С одной стороны, это могло служить мотивом для подозреваемого, с другой – моим мотивом для дискредитации человека, только что вышедшего из тюрьмы, куда я же его и отправил.

Пока я размышлял о тупиках правосудия, Безбородов сорвался. Он в два шага преодолел расстояние до Кузнецова, схватил его за грудки и пару раз яростно встряхнул.

– Эх, Коля, Коля! Что ты за человек-то такой?! Пытаешься обелить преступника только потому, что спишь с его мамашей? И ты еще смеешь представлять здесь закон?!

Кузнецов побагровел. Резким ударом он сбросил руки Безбородова и оттолкнул его от себя.

– Александр Викторович! При всем моем уважении, я не позволю так с собой обращаться! Я понимаю, погиб ваш друг, но это не дает вам права поднимать руку на должностное лицо. Будь на вашем месте кто-то другой – я бы это не спустил!

Поправив форменную куртку, Кузнецов перевел на меня взгляд, в котором полыхала ярость. Прочесть его мысли было нетрудно: «Тебе, Родионов, я бы точно этого не простил». Спрятав блокнот, участковый буркнул, что обязательно допросит повторно Подкорытова, и стремительно вышел из зала.

Мы остались втроем: я, Безбородов и усопший Пахомов на каталке. Тишину нарушало только тяжелое, прерывистое дыхание Александра Викторовича. Мы долго смотрели в пустоту, пока наши взгляды не встретились.

– Не могу поверить, что всё это происходит на самом деле, – заговорил я первым.

– Он не заслужил такой смерти. Только не он, – Безбородов покачал головой. – Такие люди, как Федор, не должны так страдать. Но жизнь к ним всегда беспощадна. Сначала он потерял жену, потом Тимофея, затем кота, а теперь и сам…

Я нахмурился. Безбородов явно не оговорился, но в его логике была странность.

– Почему вы упомянули кота дважды?

– Не кота, а сына. Кот был один, а Тимофеев – двое.

– Ничего не понимаю…

Александр Викторович посмотрел на меня с искренним удивлением, подозрительно прищурив левый глаз.

– Вот те раз. Вроде другом ему был, соседом… и ничегошеньки о нем не знаешь.

Он хмыкнул и осторожно, почти нежно, накрыл лицо Пахомова простыней.

– Он не рассказывал о прошлом. А я не расспрашивал.

– Тимофеем звали его сына, – глухо произнес Безбородов. – Парень умер пятнадцать лет назад от остеогенной саркомы. Ему было всего шестнадцать. Федор в нем души не чаял – единственный ребенок, поздний. Отцом стал за сорок, через пять лет овдовел, а еще через одиннадцать остался совсем один. Тимошка последние месяцы лежал у нас, в хирургии. Федька не отходил от койки, ночевал в палате. Домой бегал только в душ – и сразу назад. Я тоже его навещал. До сих пор помню, как малец шутил: «Дядя Саша, а если вы бриться перестанете, смените фамилию на Бородина?». И смеется… Под конец эта шутка вызывала у него лишь слабую улыбку. А у меня – слезы, которые я прятал и от него, и от отца.

Однажды Тимошка сказал отцу, что видел сон, – глухо продолжил Безбородов. – Будто для исцеления ему нужен котенок. Маленький пушистик, который прогонит не только смерть, но и ту черную тень, что принесла болезнь. Глупость, конечно, но чего не сделаешь ради сына? Федор сорвался в город, на птичий рынок. Меня упросил посидеть с мальчиком до его возвращения.

Александр Викторович запнулся. Воздух входил в его грудь с натужным свистом и крупной дрожью.

– Я зашел в палату и всё понял по его глазам. Мальчишка знал, что умрет именно сегодня, и просто отправил отца подальше. Ни в какие сны он не верил. Такой маленький, а уже всё понимал… Он не смерти боялся, а того, что папка увидит его последний выдох. Я держал его за руку до самого конца.

Я и сам не заметил, как слезы застилали взор, пока одна из них не упала на халат, расплывшись темным пятном на белоснежной ткани.

– Федор вернулся, когда койка уже была пуста, – продолжал Безбородов, утирая глаза. – Я до сих пор вижу этот свет в его глазах, когда он вошел в палату, прижимая к груди крохотный рыжий комок. А потом… потом он увидел меня. Господи, я часто вижу это во сне. И каждый раз просыпаюсь. Еще один кошмар в мою копилку бессонницы.

Он замолчал. В моей груди ворочалась тупая, ноющая боль. Как отец, я не мог даже вообразить тот ад, через который прошел Федор Дмитриевич. Теперь стало ясно, почему кот Тимофей был для него всем. Неудивительно, что он назвал его в честь сына. И неудивительно, что его изношенное сердце не выдержало повторения трагедии у реки.

– Мы должны что-то предпринять, – Безбородов резко выпрямился.

– Но что? – я безнадежно пожал плечами. – Только надеяться, что у этого ублюдка проснется совесть?

– Нет! – зло хохотнул старик. – Такие, как он, не раскаиваются. Они гордятся содеянным. Его нужно остановить. Безнаказанность развяжет ему руки.

– Как?! Вы слышали участкового. Он прав: я единственный свидетель, да еще и «заинтересованный». Мои слова не стоят и ломаного гроша!

Безбородов скривил губы – то ли от бессилия, то ли от досады на мою пассивность. Он принялся яростно растирать ладонями затылок, уставившись в одну точку. Было видно, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерни мощного аналитического ума.

– Так-так-так… – пробормотал он. – Сдаться мы еще успеем, на радость победителю. Время работает на него, но хитрость и опыт – на нас.

– О чем вы? – я устало вздохнул. Казалось, этот день длится уже вечность, хотя на часах был только полдень.

– Он ведь поймал кота, скорее всего, в одиночку, – быстро заговорил Безбородов, погрозив пальцем невидимому оппоненту. В его глазах появился нехороший блеск. – Для таких дел свидетели не нужны.

Я понимал: Безбородов нащупал нить. Его способности диагноста и логика следователя сейчас слились воедино.

– У него с Тимошкой была взаимная неприязнь. Кот бы никогда не пошел к нему в руки. Значит – приманка. Ящик, веревка, кусок колбасы. Но чтобы вытащить кота из ловушки и запихнуть в мешок, нужны усилия. Кот был нужен ему живым, а Тимофей, хоть и старик, без боя бы не сдался. На руках мерзавца были царапины?

– Не знаю, – признался я, завороженный его монологом. – Он был в куртке и варежках.

– Предположим, что Тимофей оставил след… Хотя не стоит уповать на удачу. Нужно всё обдумать. Хорошенько обдумать. А где это лучше сделать? Дома. Ухожу, Алексей. Увидимся завтра или после праздников. Как получится.

Безбородов, окончательно погрузившийся в свои расчеты, рассеянно похлопал покойного по плечу и направился к выходу.

Я остался в прозекторской один. Опустошенный, обескураженный, раздавленный грузом ответственности за то, что не смог предотвратить. Единственное, на что хватало сил – это вернуться домой и попытаться забыться сном.

– Спите спокойно, Федор Дмитриевич, – прошептал я, глядя на неподвижный силуэт под простыней. – Надеюсь, там, за чертой, вы уже встретились и с женой, и с обоими Тимофеями.

Я всегда считал себя агностиком. Но в эти минуты мне как никогда прежде хотелось верить, что смерть – это не точка, а всего лишь переход.

Я щелкнул выключателем, и неоновые лампы в зале с гудением погасли. В помещение ворвался резкий прямоугольник света из коридора, протянувшись по кафельному полу почти до самой каталки. Я уже собрался выйти, но что-то заставило меня обернуться.

В полоске света, на самой границе тени, блеснул кошачий глаз. Тимофей – живой, настоящий – лежал на груди своего хозяина, свернувшись невесомым калачиком. Он смотрел на меня пристально и совершенно бесшумно.

Сердце пропустило удар. Я в спешке снова нащупал выключатель. Зал залило мертвенно-белым светом.

Никого. Только пустая простыня.

Разве что в области груди покойного осталась едва заметная, неглубокая вмятина, будто там только что лежало что-то легкое и теплое.

Я не стал возвращаться, чтобы изучать эту деталь под лупой. Была ли это игра теней, галлюцинация от усталости или дух кота и вправду пришел проститься – не имело значения. Важно было лишь то, что невидимый камень, давивший мне на грудь всё утро, наконец стал чуть легче.

– Прощайте, Федор Дмитриевич. Прощай, Тимофей.

Я вышел из зала и плотно прикрыл за собой дверь.

6.

Прошла неделя.

Похороны Федора Пахомова прошли тихо и почти незаметно. Проститься с ним пришли около двадцати человек – немного, но каждый из них искренне оплакивал утрату. После церемонии я заглянул в пустую квартиру друга и забрал на память две фотографии. На одной они были вдвоем с Тимофеем. Вторая хранилась не на виду, а в шкафу среди лекарств: на ней совсем молодой Федор Дмитриевич прижимал к себе жену и годовалого сына. Я запер дверь и отдал ключи управдому. Квартире предстояло пустовать до появления новых жильцов. Купив рамки, я повесил оба снимка у себя на стене, рядом с портретом Каринэ Еприкян.

Иван Подкорытов затаился. Видимо, опасался ареста, хотя напрасно: смерть Пахомова, а тем более его кота, совершенно не заинтересовала правоохранительные органы. Вероятно, по поводу протокола участковому и было сделано пару звонков «сверху», но, учитывая связь Кузнецова с матерью виновника, дело благополучно спустили на тормозах.

Подкорытова в Старых Вязах не видели. Я опрашивал жителей, желая встретиться с ним лицом к лицу. В первые дни меня душила жажда мести: я был готов не просто избить его, а убить. Но со временем рассудительность взяла верх, и я подавил в себе животные инстинкты. И всё же я искал встречи – не ради драки, а чтобы заглянуть ему в глаза. Понять, гложет ли его хоть тень раскаяния. А если нет – пообещать ему жизнь, которая не покажется медом, пусть я и сам не знал, как исполнить эту угрозу.

Александр Викторович Безбородов за всё это время ни разу не заговорил о своих планах. Казалось, он вовсе забыл и о Подкорытове, и о Пахомове. Он был непривычно задумчив и общался со мной исключительно по рабочим вопросам. Я решил, что наставник просто ушел с головой в рутину, стараясь заглушить тоску.

На восьмой день, когда рабочее время уже подходило к концу, а Безбородов отлучился в одно из отделений, в подвал спустился Остап. Он сообщил, что Подкорытов только что вышел из здания больницы. Я сорвался к выходу, но, как и следовало ожидать, его и след простыл.

– Ты с ним разговаривал? – спросил я Остапа, вернувшись.

– Нет, мы с ним, мягко говоря, не друзья. Поводов для бесед нет.

– И что он здесь забыл? – задал я риторический вопрос.

– Понятия не имею. Если хотите, могу поспрашивать в регистратуре.

Идея была хорошей, а учитывая, что в приемной сегодня дежурила Мада, – просто отличной.

Остап вернулся через пять минут. Оказалось, Подкорытов заходил в клинико-диагностическую лабораторию.

– Странно, – пробормотал я. – Какие анализы ему могли понадобиться? И ему ли вообще?

– Могу поинтересоваться, – снова предложил Остап.

– Не стоит, – я покачал головой. – Нет необходимости.

– Тогда позвольте выдвинуть предположение.

– Слушаю.

– Ходят слухи, что Иван вьется вокруг дочери одной из лаборанток.

– Вьется? В каком смысле?

– Ну, влюблен вроде. Может, решил поговорить с потенциальной тещей? Показать серьезность намерений. Хотя с его-то репутацией вряд ли он найдет там теплый прием.

Спустя десять минут вернулся Безбородов. Я пересказал ему новости, но реакция Александра Викторовича меня разочаровала – полное безразличие. Он лишь обронил сухое «Понятно» и вернулся к своим записям.

Рабочий день подошел к концу, и мы попрощались. Дома я поужинал, принял душ, немного почитал и лег спать. Сон не шел: мысли снова и снова возвращались к Пахомову. Как же не хватало его мудрого совета и этого мерного, успокаивающего урчания Тимофея на руках. Всматриваясь в пляшущие тени на потолке, я забылся тяжелым сном только за час до рассвета.

Утро же огорошило сразу тремя новостями, одна другой чуднее.

Первая: Безбородов явился на работу в солнцезащитных очках. После моих настойчивых расспросов он нехотя их снял, явив миру роскошный иссиня-черный фингал.

– Это кто же вас так? – опешил я.

– Тот, кто стоит перед тобой, – не моргнув глазом, ответил он. – Ночью проснулся от приступа голода. Слишком резко дернул дверцу холодильника и врезал ею себе по лицу.

Звучало это крайне неубедительно, о чем я ему и сообщил. Патологоанатом, однако, стоял на своем и версию менять не собирался.

Вторую новость принес Остап. Прошлой ночью кто-то разбил окно в местном магазине, учинив внутри полный разгром. Полиция уже работала на месте, но ни мотивов, ни подозреваемых пока не называла.

Третья новость окончательно встряхнула больницу: задержан подозреваемый то ли в грабеже, то ли в хулиганстве. И этим кем-то оказался Иван Подкорытов.

– Надеюсь, в этот раз не отвертится, – прокомментировал слухи Безбородов, меланхолично заполняя журнал. Я в это время как раз заварил чай.

– А сколько дают за кражу? – поинтересовался я.

– Зависит от ущерба. Если свыше тысячи рублей или при рецидиве – до двух лет.

Договорить мы не успели: в дверь постучали. На пороге стояли двое полицейских. Представившись, они спросили:

– Как нам найти Безбородова Александра Викторовича?

Я удивленно отступил, глядя на коллегу. Тот отложил ручку и театрально поднял руки вверх.

– Сдаюсь. Готов признаться во всех смертных грехах, кроме уголовно наказуемых.

Полицейские вошли, стряхивая с шапок капли талого снега.

– Нам нужно задать вам пару вопросов, – произнес тот, что был постарше.

– Отвечу на любые. Кроме тех, что помогут вам выиграть в «Кто хочет стать миллионером».

– Вам знаком гражданин Подкорытов Иван Иванович? – офицер проигнорировал шутку.

Мое удивление росло с каждой секундой. Я замер в стороне, боясь пропустить хоть слово.

– Разумеется, знаком. Эту личность знает весь поселок, и отнюдь не с лучшей стороны.

– Как вы прокомментируете его заявление о вашем вчерашнем нападении на него?

– Я?! Напал?! – Безбородов изобразил такое искреннее изумление, что я почти поверил. – Помилуйте, господа! Разве я похож на хулигана, бросающегося на людей с кулаками? Я не в том возрасте и не в той форме для подобных эскапад.

Младший полицейский едва сдержал улыбку, старший же остался холоден.

– Он утверждает, что вы были вооружены ножом.

– О да! И имя мне Джек-Потрошитель! – возмутился заведующий.

– Тогда позвольте узнать, откуда у вас ссадина под глазом?

В этот момент я и сам напрягся. Если версия с холодильником была шита белыми нитками, то фингал идеально вписывался в рассказ Подкорытова.

– Гололедица, – отрезал Безбородов. – Я уже не столь проворен, как в молодости. Поскользнулся, упал, ударился о твердую поверхность. Отсюда и честно заработанный «фонарь».

Это была уже вторая версия за утро, но я предпочел промолчать. Вмешиваться сейчас было бы верхом глупости.

– Вы утверждаете, что вчера не виделись с Подкорытовым?

– Этого я не говорил. Виделся. Наверняка кто-то даже стал свидетелем нашей встречи. Но я утверждаю, что не нападал на него. Так же как и он не нападал на меня. Мы просто поговорили.

– И какова была тема вашей беседы?

– Он пожаловался на здоровье, я посоветовал сменить рацион и заняться физкультурой. На том и разошлись.

– Куда вы направились далее?

– Домой. Господа, а нельзя ли узнать причины столь щепетильного отношения органов к словам мальчишки, которые и выеденного яйца не стоят?

Безбородов впервые с момента прихода полиции поднялся с кресла, поправил халат и расправил плечи. Старший полицейский сухо кашлянул:

– В три часа утра поступил вызов. Аноним сообщил о краже со взломом в Старых Вязах, назвал имя подозреваемого и попросил прислать группу не из местного участка. Факт взлома государственного учреждения подтвердился. Подозреваемый задержан в доме родителей. На допросе он заявил, что вы его оговорили.

– И почему же он обвинил именно меня? – полюбопытствовал Безбородов.

– Ответ на этот вопрос мы надеялись получить от вас.

– Тогда позвольте встречный вопрос. Вы слышали запись голоса звонившего?

– Да, – кивнул полицейский.

– И он был похож на мой?

– Признаться честно – нет. Это был не мужской голос.

– В таком случае у вас нет причин доверять паршивцу, – Безбородов пожал плечами. – Не удивлюсь, если завтра он обвинит в подставе всех жителей поселка. За исключением, разумеется, его матери и местного участкового.

На последних словах он сделал тяжелый, недвусмысленный акцент. Полицейские переглянулись. Поняв, что ловить здесь больше нечего, они вежливо откланялись. Когда шаги в коридоре стихли, я повернулся к наставнику.

– Ну и? Так как вы получили синяк, Александр Викторович?

– Я же сказал: холодильник.

– Полиции вы выдали иную версию.

– История про падение звучит солиднее, не так ли? А тебе я доверяю и могу рассказать правду, какой бы нелепой она ни казалась.

Говорил он так уверенно, что я окончательно запутался: то ли он виртуозно лжет, то ли я схожу с ума от подозрительности.

Прошла еще неделя.

Я пришел на работу одновременно с Еленой Костиной – той самой лаборанткой, к дочери которой якобы «подкатывал» Подкорытов. Я придержал ей дверь. Она робко улыбнулась, не поднимая глаз, и мышкой скользнула внутрь. Ее поведение показалось мне странным, почти испуганным, но я не придал этому значения.

В кабинете кипела жизнь. Безбородов и Остап вовсю суетились. Со стола исчезли все бумаги, а их место заняли тарелки с нарезкой, хлеб, селедка и соки.

– О, Алешка! Мой руки и за стол!

– Вы что, магазин ограбили? – не удержался я от шпильки.

Безбородов на мгновение замер, губы его нервно сжались.

– Нет. Что за глупости? – ответил он как-то скованно.

– Тогда в честь чего пир горой?

Напряжение тут же сошло с лица патанатома, и он снова засиял.

– Вчера вечером созвонился с Лихманом. Прекрасные новости! Кровь, найденная в магазине, полностью совпала с пробами Подкорытова. А ворсинки с места преступления идентичны шерсти его варежек. Теперь ему точно не отвертеться.

Безбородов широко улыбался, ожидая от меня ответной эйфории или хотя бы восторженного клича. Мое же лицо оставалось непроницаемым.

– Ты не рад? – поинтересовался он, и улыбка сползла с его губ.

– А должен?

– Алексей, правосудие восторжествовало! Он получит по заслугам за смерть Федора и Тимошки!

– В том-то и дело, что не за это. Он сядет за банальную кражу.

– Какая разница! – Безбородов положил ладонь мне на плечо и подтолкнул к столу. – Садись. Главное, что он сядет, и мы забудем о нем на несколько лет. Чем не повод?

Остап, уже вовсю жующий бутерброд, согласно промычал. В моей голове эхом отозвались слова санитара: «Иван пристает к дочери лаборантки». А следом – моя собственная недавняя шутка: «Вы магазин ограбили?».

– Спасибо, аппетита нет. Празднуйте пока без меня, я отлучусь на полчаса.

Безбородов пожал худыми плечами, а я покинул кабинет. Мой путь лежал на верхние этажи, в диагностическую лабораторию к Елене Костиной.

Я вошел без стука. Костина была одна. Увидев меня, она тут же потупила взор и плотно сжала губы.

– Алексей Дмитриевич, вы что-то хотели? – спросила она, нервно переставляя центрифугу с места на место.

– Да, хотел. Мне нужно с вами поговорить. О визите Ивана Подкорытова.

Она мгновенно напряглась. Пальцы задрожали, движения стали резкими, лишенными смысла. Еще мгновение, и она выронила бы ящик со стерильными колбами, но в последний момент ей удалось запихнуть его в шкаф.

– Не понимаю, о чем вы, – голос её дрогнул.

– Безбородов мне всё рассказал, – блефовал я.

Она замерла, уставившись в стену. Подбородок задрожал, глаза наполнились слезами.

– Я знаю, что поступила неправильно! Но я сделала это ради дочери!

Последнюю фразу она выкрикнула, резко повернувшись ко мне. Я молчал, давая ей возможность выговориться. И тогда она выложила всё…

Я вернулся ровно через полчаса. Остап уже ушел. Безбородов убирал в холодильник последние тарелки.

– Ну что, передумал? Будешь есть?

– Нет. Мне нужно откровенно с вами поговорить. Я только что от Елены Костиной.

– И? – Безбородов даже не обернулся. В отличие от лаборантки, он безупречно владел собой.

– Подкорытов не виновен в краже. Ведь так? – Александр Викторович продолжал возиться с посудой, давая мне высказаться. – Вы его подставили.

– Ну же, продолжай, – подбодрил он меня после очередной паузы. – Хочу услышать всю версию до конца.

Я глубоко вдохнул, глядя на его согбенную спину.

– Неделю назад вы узнали от Остапа, что Иван крутится возле дочери Костиной. Вы пришли к Елене. Зная её страх за ребенка и ненависть к Подкорытову, вы убедили её помочь. Но главное другое – вы сами вскрыли магазин. Вы разбили окно, перевернули всё вверх дном и окропили пол кровью Подкорытова. А анонимный звонок в полицию с «женским голосом» сделала Костина.

Безбородов наконец повернулся. Он медленно снял очки, обнажая уже желтеющий след от фингала, и внимательно посмотрел на меня.

– Красиво излагаешь, – тихо произнес он. – Почти как в дешевом детективе. Продолжай, мне интересно до куда тебя доведет фантазия.

– Это не фантазия, а правда, – отрезал я. – Вы разыграли всё как по нотам. Сначала пустили слух в магазине про бешенство у Тимофея. Расчет был ювелирным: мать Подкорытова, перепуганная до смерти, сама погонит сына в больницу сдавать кровь. Так вы убили двух зайцев сразу. Во-первых, Костина своими глазами увидела на его руках глубокие царапины – те самые отметины, которые оставил Тимофей при поимке. Это было доказательство вашей правоты. Во-вторых, у вас на руках оказался образец его крови.

Безбородов молчал, скрестив руки на груди. Его кустистые брови сошлись на переносице, превращая глаза в две ледяные щели.

– Костина – законопослушная женщина, – продолжал я, чувствуя, как внутри закипает гнев. – Но вы умело сыграли на её страхе за дочь. Участковый Кузнецов дважды отмахивался от её жалоб, и она поняла, что закон её не защитит. Она вручила пробирку вам, а потом, по вашей же указке, сделала тот анонимный звонок. Дальше я могу только предполагать, – я сделал шаг к нему. – Вы выследили Подкорытова и напали на него. Он ударил вас – вот вам и синяк. А нож нужен был не для убийства. Вы наверняка сделали зазубрину на острие, чтобы зацепить несколько ворсинок с его одежды.

Тут Безбородов впервые подал голос, и в его тоне прорезалась жесткая гордость:

– Это был план «Б». Я думал: если он меня хорошенько отмутузит, я просто сдам его за нападение. Рецидив, нарушение условий УДО – и он уехал бы на зону с солидной прибавкой к сроку. Но пацан оказался не дурак, вовремя остановился. Понял, что я его провоцирую.

– И тогда вы вернулись к плану «А», – закончил я. – Дождались ночи, вскрыли магазин, окропили пол его кровью и подбросили ворсинки. А потом дали отмашку Костиной.

Безбородов не выдержал и иронично похлопал в ладоши.

– Браво, детектив! Раскрыл дело государственной важности. А теперь, может, всё-таки перекусим?

– Вы издеваетесь?! Предлагаете мне есть краденое? Вы хоть понимаете, что совершили преступление?!

– Алексей, я тебя не понимаю! – Безбородов вскочил, сокращая дистанцию между нами до минимума. – Ты должен радоваться! Мы упрятали подонка. Правосудие восторжествовало! Пахомов и Тимошка отомщены. Занавес!

– Но не такой ценой! Он сел не за то, что совершил! Из-за вашей «справедливости» Кузнецов лишился работы, а мать Подкорытова теперь пять лет будет батрачить на возмещение ущерба, который нанесли вы!

– Ой, всё! Тебе не угодить! – сорвался он на крик. – Сколько можно размазывать сопли? Главное – он сидит! Пусть по другой статье, какая разница?

– Это нечестно! Чем вы в таком случае лучше него?!

– Всем! – проорал Безбородов. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. – Не смей нас сравнивать! Я не святой, но мои действия – это единственное правосудие в мире, где закон слеп и продажен! Или мне нужно было смотреть, как этот ублюдок живет и радуется, пока не убьет кого-нибудь еще?!

– Вы не Бог, чтобы распоряжаться чужими судьбами!

– А ты у нас, я смотрю, верующим стал? – Его голос вибрировал от ярости. Наши отношения трещали по швам, и каждый новый выпад вбивал между нами клин. – Нет никакого Бога! Есть только мы! И только от нас зависит, получит мразь по заслугам или уйдет безнаказанной!

Дрожащей рукой он выудил из кармана жвачку и принялся остервенело жевать. Желваки так и ходили под кожей. Он отвернулся к окну, заросшему морозными узорами.

– Даже если Бог и существует, – глухо добавил он, – то Он – старый алкаш, которому плевать на своих детей. А дьявол только и следит, чтобы Его рюмка всегда была полной.

Я не стал продолжать теологическую дискуссию. Вместо этого я развернулся и вышел из кабинета. Ноги сами понесли меня на верхние этажи. На этот раз целью был кабинет главврача.

Селин был занят приемом, о чем мне поспешила заявить Мада. Я проигнорировал ее слова и вошел без стука. Селин вскинул взгляд, не прерывая беседы с пожилой дамой, которую беспокоил нерегулярный стул.

– Секундочку, Алексей, я сейчас освобожусь, – произнес он и продолжил давать советы по диете.

– Можете не торопиться. Просто дайте мне бланк заявления на увольнение.

Селин едва не подскочил на стуле. Он быстро начеркал рецепт и вручил его пациентке.

– Вот, купите эти препараты и принимайте согласно схеме.

– Я ничего не запомнила! – возмутилась дама. – Когда пить? Что пить?

– Фармацевт объяснит. А теперь, Галина Петровна, попрошу вас выйти. Побыстрее, пожалуйста.

– Уж как могу! – нервно отозвалась женщина, медленно ковыляя к выходу. – Это раньше я была спортсменкой, почти КМС получила. Теперь бы и рада поспешить, да куда уж мне…

Когда дверь за ней закрылась, Селин указал мне на стул.

– Присаживайтесь. Я правильно понял: вы хотите уволиться?

– Все верно. – Я сел, доставая из кармана ручку.

– Почему? Это как-то связано с Безбородовым?

«Да».

– Нет. По семейным обстоятельствам. – В сущности, это тоже было правдой. – С каждым днем я отдаляюсь от дочери. Хочу проводить с ней больше времени, найти работу поближе к дому. И мне бы хотелось вернуться к терапии. Я устал от морга.

– Я не имею права вам отказывать, и всё же позвольте попытаться вас переубедить. – Селин ослабил узел галстука. – У меня есть предложение. Оно не приблизит вас к дочери, зато поможет сменить обстановку. Об этом еще никто не знает, вы первый, кому я это говорю: в нашей больнице освобождается место терапевта, и я хочу, чтобы его заняли вы.

– Подождите, – я поерзал на стуле. – Но ведь вы и есть терапевт. Решили полностью уйти в административную работу?

– Нет, вскоре я освобожу и должность главврача. Мне предложили место в Министерстве здравоохранения, и я его принял. Через две недели я сменяю кабинет. Хорошо, что вы зашли, я как раз собирался поговорить с вами об этом вечером. Готовы ли вы полностью заменить меня?

– Почему я? Есть врачи, которых вы знаете дольше, и чей стаж несопоставим с моим. – Я спросил это не только из интереса, но и чтобы выиграть время. Мне нужно было прислушаться к себе.

– Потому что я в вас верю. За эти два года вы доказали, что вам по силам специальность, с которой вы были знакомы лишь поверхностно. И если патанатомия не стала для вас барьером, то с административной волокитой вы справитесь играючи.

– Предложение заманчивое. Но что будет с Александром Викторовичем? Вы ведь брали меня как его преемника.

– Ну, раз я буду в министерстве, проблем с департаментом из-за его пенсионного возраста не возникнет. Я замолвлю словечко. К тому же я хотел сменить его не из-за лет, а из-за слабости к спиртному. Благодаря вашему влиянию Безбородов завязал, так что необходимость отправлять его на «заслуженный отдых» отпала.

– Сколько времени вы даете мне на раздумье?

Селин глянул на календарь, затем на часы, словно пытаясь уместить мой ответ в свой плотный график, и коротко бросил:

– Сутки.

– Этого достаточно, – кивнул я.

– Отлично. Завтра в это же время жду вас с ответом.

Мы пожали руки. Когда я выходил, Мада что-то прошипела мне вслед о «бессовестной трате времени начальства», но я пропустил это мимо ушей. Мысли в моей голове были куда масштабнее её ворчания.

7.

Спустя две недели актовый зал больницы был забит почти до отказа. Несмотря на наличие свободных мест, Безбородов предпочел стоять у задней стены, скрестив руки на груди. Хмурый, раздраженный, колючий. С момента нашего спора в морге мы перекинулись парой фраз по работе, не более. И хотя я не афишировал наш разговор с Селиным, я был уверен: Александр Викторович уже всё знает.

На авансцене Селин официально объявил, что сегодня – его последний день в качестве главврача. После волны охов и приглушенного шепота он представил меня как своего преемника. Зал взорвался аплодисментами. Большинство коллег искренне радовались моему назначению. Недвижимыми остались лишь двое: Мада, чье лицо сморщилось так, будто она целиком проглотила лимон, и Безбородов. Заведующий патологоанатомическим отделением даже позы не сменил, глядя куда-то сквозь меня.

После короткой формальной речи я спустился со сцены. Все разошлись по местам. Мы с Безбородовым вернулись в наш «подвал». Он продолжал играть в молчанку, делая вид, что меня не существует. Я принял эти правила: оставил за ним гистологию, а сам засел за журналы.

Сергей Степанович Селин ушел красиво: с новенькими часами на запястье, цветком в горшке и пожеланиями «непроблемных пациентов». А на следующее утро я занял его кабинет.

Первым посетителем стала Магдалина Калинкина. Она робко постучала и вошла только после моего разрешения. Сейчас она меньше всего походила на грозную фурию из регистратуры – скорее на нашкодившую первоклассницу. Она замерла у стены, комкая пальцами край широкой юбки.

– Алексссей Дмитттриевич, я ххотела ппопросить у ввас ппрощения, – начала она, заикаясь сильнее обычного. – За все те ппридирки, что я ппозволила себе ппо глуппости. Я ввела себя непподобающе. Если вы меня ппростите и не сстанете уввольнять, я обббещаю стать вам надежной оппорой. По люббому ввопросу!

– Магдалина Алексеевна, с чего вы взяли, что я собираюсь вас увольнять? – спросил я. Не стану лгать: когда Селин сделал предложение, мысль об увольнении этой мегеры была одной из первых. Но я быстро её отмёл. Мстительность – плохой фундамент для руководителя.

– Виддите ли, я ппредположила… Ведь я ббываю несносной. Мне об этом даже ддети ттвердят.

– Это всё, что вы хотели сказать? – Мада кивнула, так и не решившись поднять взгляд. – В таком случае, попрошу вас занять место в приемной и прислать ко мне первого пациента.

С трудом сдерживая слезы облегчения, старушка засияла и почти выбежала из кабинета выполнять поручение.

Потянулась череда будней. Пациенты, отчеты, вечные проблемы в отделениях, комиссии… Я и не заметил, как пролетел день. А за ним – неделя, месяц, два…

Время текло как вода сквозь пальцы – как бы банально это ни звучало. С Безбородовым мы не общались напрямую: все распоряжения и вопросы я передавал через Остапа.

Вскоре идиллия «тихого игнора» закончилась. Ко мне потянулись жалобы от родственников умерших. Картина вырисовывалась неприглядная: патологоанатом принимал людей в неподобающем виде, от него разило спиртным, он был небрит, в мятом халате. Но хуже всего было то, что он начал вымогать деньги за «дополнительные услуги», которые больница либо не предоставляла вовсе, либо оказывала бесплатно.

Каждый раз, получив такую жалобу, я спускался в подвал, намереваясь прижать его к стенке, но Безбородова никогда не оказывалось на месте. Очевидно, его предупреждали о моем визите. Скорее всего, это был Остап, но я подозревал, что «свои люди» у Александра Викторовича были по всей больнице.

Я всё чаще задумывался о замене. Но, как и Селин в свое время, я понимал: альтернативы Безбородову нет. Я забрасывал департамент и министерство запросами на новые кадры, не вдаваясь в детали. Единственным человеком, которому я открылся полностью, был Селин. Мы часто созванивались, и бывший главврач всегда был готов помочь советом.

И вот в начале весны на моем пороге появились двое молодых парней, только что окончивших ординатуру. Амбициозные, энергичные, с горящими глазами – они искали место, где смогут доказать свою состоятельность. Старые Вязы не были их пределом мечтаний, просто другие клиники не горели желанием нанимать специалистов без стажа.

Когда я предложил им должности патологоанатома и судмедэксперта, они заметно напряглись. Я увидел в них себя в первый день приезда. Чтобы подсластить пилюлю, я пообещал им полную поддержку, опытного наставника (скрипнув при этом зубами) и бесплатное жилье. Квартира Федора Дмитриевича Пахомова не должна была пустовать – ей требовалась новая, живая энергия.

Пока ребята размышляли, я принял троих пациентов. Когда они вернулись, вердикт был таков: один не готов посвятить жизнь работе с мертвыми, и я тут же предложил ему место второго терапевта – лишние руки в отделении не помешают. Второй же, к моей великой радости, принял вызов морга.

Я отправил их обустраиваться в квартиру (пока пришлось поселить их вместе) и попросил вернуться после приема для знакомства с коллективом. Как только дверь за ними закрылась, я снял трубку и набрал номер морга. Ответил Остап.

– Мне нужен Безбородов. Срочно, у меня в кабинете.

– Он сейчас занят, – не очень уверенно отозвался Остап. – Проводит вскрытие. Я передам ему ваши слова, Алексей Дмитриевич.

Безбородов явился за час до конца смены. Вид у него был не просто уставший – он казался обветшалым. Трехдневная щетина, криво сидящие очки, сальные волосы, которые он явно пытался пригладить водой в туалете прямо перед дверью… Но тяжелее всего был запах. Густая смесь перегара и дешевой мятной жвачки – «аромат», который ни с чем не спутаешь. Одну руку он держал за спиной, явно что-то скрывая.

– Александр Викторович, рад, что вы пришли. Присаживайтесь.

Безбородов опустился на стул и с глухим стуком выставил на стол банку. В прозрачной жидкости, лениво извиваясь, плавало нечто, напоминающее длинный белый шнурок.

– Что это? – я невольно отодвинулся.

– Подарок, Лёшка. Я ведь впервые в этом кабинете, с тех пор как ты стал здесь хозяином. Негоже с пустыми руками, – он старался сидеть подальше, но «амбре» всё равно заполняло пространство. – Это бычий цепень. Красавец! Обнаружил года три назад в толстой кишке начальника заготконторы…

– Уберите это! – я не смог сдержать брезгливости.

– Да это же экспонат для музея, Лёшка, ты чего?!

– Прошу впредь называть меня Алексей Дмитриевич. Если вы запамятовали, я теперь не ваш ассистент.

– «Алексей Дмитриевич»… о как! – апатично повторил он, почесывая щетину.

– Да, именно так. Я позвал вас для серьезного разговора. До меня доходят жалобы. Вы снова начали злоупотреблять. И, глядя на вас сейчас, я могу лишь констатировать: это правда.

– Ну, пригубил слегонца, с кем не бывает? – он пожал плечами, борясь с подступающей отрыжкой. – У друга день рождения, выпили в обед по рюмашке. Уважительная причина, не так ли?

Я проигнорировал этот выпад и перешел к главному:

– Также поступила жалоба, что вы вымогали деньги у родственников за хранение тела в холодильнике.

– Она хотела оставить его на пять дней! – огрызнулся Безбородов.

– По закону положено до семи дней бесплатно. Вам это прекрасно известно. Что вы скажете в свое оправдание?

– Пусть оправдываются виноватые, – резко отрезал он. – Я за собой вины не чувствую.

«Разве что подставил человека под уголовку за то, чего он не делал», – подумал я. И Безбородов явно прочитал это в моем взгляде. «А ты спустил на тормоза дело одной смазливой девицы, которая отравила бывшего, и что теперь?», – ответил блеск его глаз.

Мы оба предпочли оставить эти мысли невысказанными. Грань была слишком тонкой.

– С завтрашнего дня к нам выходят два новых специалиста, – продолжил я, стараясь говорить официально. – Один будет стажироваться в вашем отделении. Я хочу, чтобы вы обучили его за полгода. Надеюсь, его присутствие подействует на вас отрезвляюще, как в свое время подействовало мое.

– И когда я его обучу, ты укажешь мне на дверь?

– Рано или поздно всех нас ждет пенсия.

Безбородов коротко усмехнулся. Потом еще раз. И внезапно зашелся в раскатистом, горьком смехе.

– Я сказал что-то смешное? – уточнил я, когда он затих.

– Знаешь что, Алексей Дмитриевич… – он поднялся, и в его голосе больше не было хмельной расслабленности. – Если хочешь заполучить молодого спеца, чтобы поскорее вышвырнуть старого, – готовь его сам. А я – пас.

Безбородов тяжело поднялся, опираясь на подлокотники, сгреб банку с цепнем со стола и направился к выходу.

– Если его обучением займусь я, у меня не будет причин держать вас в штате еще полгода! – бросил я ему в спину.

Пожилой врач на миг замер, до белизны в костяшках сжав дверную ручку. Он не обернулся и не произнес ни слова – просто вышел в коридор, оставив после себя лишь тяжелый запах перегара.

Как только дверь закрылась, я вызвал Маду и попросил найти завхоза.

– У вввас чччто-то сломммалось? – обеспокоенно спросила она.

– Нет. Я хочу превратить музей обратно в зал для совещаний. Пусть завхоз начинает освобождать его от банок уже сегодня. Часть перенесите в архив, остальное – утилизируйте согласно протоколу.

Мада всплеснула руками, словно благодаря небеса. С самого первого дня эти экспонаты казались ей кощунством над человеческим телом, поэтому выполнять мое поручение она бросилась чуть ли не вприпрыжку.

Немного остыв, я решил больше не давить на Александра Викторовича. Мне хотелось верить, что через пару дней он одумается. Несмотря на весь наш конфликт, он заслуживал почетных проводов: с цветами, добрыми словами и благодарностью за годы службы. В конце концов, нас связывали два года продуктивной совместной работы.

Но Безбородов решил иначе.

Когда я уже собирался домой, Мада принесла мне лист бумаги, исписанный знакомым резким почерком. Она сказала, что Александр Викторович молча положил листок ей на стол и стремительно ушел.

Я поднес заявление к свету лампы:

«Я, Безбородов А.В., занимающий должность заведующего отделением патологоанатомии, прошу уволить меня по собственному желанию сегодняшним числом».

Дата, год и размашистая, злая роспись.

Больше Александра Викторовича я не видел до самого последнего дня моего пребывания в Старых Вязах.

Эпилог

Прошло три года и один месяц с тех пор, как я впервые приехал в поселок Старые Вязы. Сегодня – мой последний день в этих краях. Я принял предложение частной клиники в моем родном городе: высокая зарплата и, что важнее всего, возможность быть рядом с дочерью перевесили всё остальное. Накануне коллеги устроили мне пышные проводы. Было много хвалебных речей, теплых слов и обещаний никогда не забывать друг друга. Был банкет, были подарки, были слезы Магдалины Алексеевны.

На прощальном вечере не было только Александра Викторовича Безбородова. Я пытался пригласить его лично, но он не брал трубку. Тем же, кому посчастливилось до него дозвониться, он сухо сообщил, что не намерен тратить личное время на посиделки в мою честь. Его слова задели меня, хотя я прекрасно понимал глубину его обиды. И всё же я не мог уехать, не попытавшись попрощаться с ним. Эту попытку я запланировал на утро тридцать первого.

В последнюю ночь в ставшей уже родной квартире мне снова приснилась Каринэ Еприкян. Она вошла без стука, но теперь на ней было белоснежное платье. На губах играла мягкая улыбка, в глазах светилось тепло. Она ласково погладила меня по голове, а затем прошла вдоль стены, на которой висели портреты – её и Пахомова, – едва касаясь их подушечками пальцев. Сев на стул, которого в реальности там не было, она сложила ладони на коленях.

– Здравствуйте, – поздоровался я с ней во сне. – Я сегодня уезжаю.

– Знаю, – кивнула она, впервые заговорив со мной. Голос её был тихим, как шелест листвы. – Только не забудь о ней.

– О ком? – не понял я.

Каринэ лишь шире улыбнулась и медленно растворилась в тенях, ютившихся по углам комнаты.

Я проснулся с рассветом. Погода обещала быть аномально теплой для этих широт: синее небо, золото и багрянец деревьев, яркое солнце. Настроение было странным – смесь легкой грусти и предвкушения новой жизни.

Я заканчивал собирать свои неизменные сумки, когда в дверь постучали. Гостей я не ждал, но в душе теплилась надежда, что это Безбородов решил сменить гнев на милость.

Открыв дверь, я замер. Передо мной стояла девушка лет двадцати пяти – невысокая, с длинными черными волосами и яркими южными чертами лица. На мгновение мне показалось, что я всё еще сплю: она была невероятно похожа на женщину из моего сна, только вместо белого платья на ней были джинсы и вязанный свитер. На плече рюкзак.

– Здравствуйте! – с детской экспрессией воскликнула она. – Надеюсь, я не слишком сильно побеспокоила вас столь ранним визитом?

– Отнюдь, я уже давно на ногах. Вы к кому?

– Меня зовут Мариам. – Она протянула руку для пожатия, второй придерживая лямку рюкзака. – Мариам Еприкян.

– А… вы родственница бывшей хозяйки, – догадался я, пожимая её узкую, теплую и загорелую ладонь.

– Совершенно верно! Рада, что вы слышали о моей бабушке, и мне не придется долго объяснять, кто я такая. Хотя почему я здесь – упомянуть стоит.

Говорила она быстро, четко артикулируя каждое слово. В ней чувствовалась бьющая через край энергия, присущая чистым экстравертам.

– У вас случайно не осталось каких-то её вещей? Мне бы очень хотелось иметь что-то на память о бабушке. Вы, наверное, думаете, что я странная? Пять лет не появлялась, а тут пришла за наследством…

– Нет, я вовсе так не думаю.

– Я просто жила очень далеко. Была связана узами… Знаете, их еще называют брачными. Но теперь я свободна.

– Может, войдете? Нехорошо держать гостью на пороге.

– Спасибо!

Мариам сняла кроссовки, не развязывая шнурков – просто наступив носком на пятку сначала одной ноги, потом другой. Оказавшись посреди комнаты, она принялась с любопытством оглядываться. Первым делом её взгляд упал на портрет.

– Ух ты! Я помню эту фотографию. Правда, она висела не на стене, а вон там, в углу. Рядом с вазой, – девушка указала именно на то место, где Каринэ предпочитала сидеть в моих снах. – А этого пожилого красавца с котиком я не знаю. Это ваш папа?

– Нет, – я качнул головой. – Это мой хороший друг и сосед.

– Хорошо иметь соседей, с которыми можно дружить. Зачастую они становятся ближе родственников.

– Тут с вами не поспоришь.

– А почему вы оставили портрет моих бабушки с дедушкой, да еще и повесили на видное место? – она с интересом повернулась ко мне.

– Решил таким образом отдать дань уважения. Они жили здесь задолго до меня и вполне годились на роль ангелов-хранителей.

– Ха! Впервые слышу, чтобы мою бабушку так называли. При жизни её чаще звали ведьмой, – Мариам поправила прядь волос, и я уловил тонкий, едва заметный аромат лаванды и меда. – Странно, у неё даже кота не было. Но в травах она и правда разбиралась.

– В поселках люди часто вешают ярлыки на тех, кто от них хоть чем-то отличается.

– Тогда позвольте и мне повесить на вас ярлык. Даже не ярлык, а так – ярлычок, – она с прищуром взглянула на меня.

– Прошу.

– Вы ведь не местный. Прибыли в этот поселок не так давно.

– У вас тоже дар? От бабушки достался? – усмехнулся я.

– Вполне возможно.

– Вы правы, я житель большого города. В который, кстати, сегодня и возвращаюсь. Это мой последний день в Старых Вязах.

Я кивнул в сторону сумок, стоящих у порога.

– Ого, это я вовремя! Могла ведь приехать позже и стучаться в пустую квартиру до боли в костяшках. Или застать другого жильца, который вряд ли стал бы церемониться с портретами. Выкинул бы в урну, не подумав ни о каких «ангелах». Я могу его забрать?

Я подошел к стене, снял рамку и протянул её гостье.

– Премного благодарна…

– Мне кажется, в шкафу, который тоже принадлежал вашей бабушке, осталось кое-что еще.

Я открыл дверцу и достал пахнущий временем шерстяной платок. Глаза Мариам вспыхнули узнаванием и неподдельным счастьем.

– О, Господи! Как же я любила его в детстве! – она приняла платок осторожно, словно святыню, и крепко прижала к груди. – С ума сойти… Всё-таки не зря я приехала.

– Рад, что сохранил эти вещи до вашего визита.

– Жаль только, что я не застала бабушку Каринэ, – Мариам вздохнула, и тень грусти промелькнула на её лице. – Будь я посмелее, давно бы поставила точку в тех токсичных отношениях. А будь поумнее – и вовсе не вышла бы замуж за абьюзера. Бабушка видела его насквозь, предостерегала меня. Он же в ответ запретил мне с ней общаться. И я, дура влюбленная, во всем его слушалась… Простите, я слишком много болтаю. Какое вам дело до жизненных перипетий незнакомого человека?

– Всё в порядке, – искренне ответил я. – Мне даже интересно вас слушать. После смерти друга мне мало с кем удавалось общаться так непринужденно. Я бы с радостью послушал истории про вашу знаменитую бабушку. Наверняка их немало.

– О, более чем достаточно! – она тряхнула кудрями. – Боюсь только, вы опоздаете на поезд, и вам придется задержаться в этом поселке еще на неопределенный срок.

– Это было бы опрометчиво с моей стороны, – усмехнулся я.

– А куда вы, кстати, путь держите? – осведомилась она.

Я назвал город. Мариам замерла, и её большие черные глаза стали еще шире от изумления.

– Вы верите в Судьбу?

– Стараюсь на неё полагаться.

– Тогда спешу вас обрадовать – или огорчить: я живу в этом же городе! И работаю там же. У меня своё фотоателье. Я, знаете ли, не самый плохой фотограф. И как ценитель портретов, могу сказать, что восхищена вашим. Это вы сами нарисовали?

Я не стал оборачиваться. Я и так знал, на что она смотрит и кто был автором того портрета.

– Нет. Это подарок.

Чтобы сменить тему, я предложил ей выпить чего-нибудь, но Мариам отрицательно покачала головой.

– Я бы с радостью, но мне пора. Во сколько ваш поезд?

– Через семь часов. Взял билет на последний рейс, чтобы успеть уладить все дела.

– А мой – через два! Мне нужно бежать еще в пару мест. Давайте так: я оставлю вам свой номер, и вы позвоните, когда обустроитесь в городе. Там вы купите мне кофе, а я всё-таки расскажу вам про бабушку. Согласны?

– Отличная идея.

Когда я записал номер, она вновь протянула руку. В другой Мариам крепко прижимала к груди портрет и шерстяной платок – своё обретённое прошлое. Я пожал её ладонь. Бросив на прощание звонкое: «До скорой встречи!», она тёплым осенним вихрем умчалась из квартиры. Мариам ушла, но не исчезла из моей жизни навсегда, оставив после себя приятное напоминание о своём визите – витающий в воздухе аромат лаванды и мёда.

Дом, в котором жил Безбородов, мало чем отличался от моего: типовая белая коробка в два этажа, плоская крыша и деревянные скамейки со сломанными урнами. На одной из них – как раз у подъезда Безбородова – сидел старик, скармливая батон хлеба птицам.

– Добрый день, Василий Никанорович.

– Добрый, Алексей, – отозвался он, подзывая обратно стайку, которую я нечаянно спугнул.

– Александр Викторович дома, не знаете? – я невольно задрал голову к его окнам. Форточка была приоткрыта.

– Вроде дома, – старик пожал плечами, кроша очередную порцию мякиша. – Я за ним не слежу. Да и не разговариваю больше.

Я не стал расспрашивать о причинах размолвки, слишком хорошо зная тяжелый нрав коллеги. Но сосед сам решил излить душу, вытряхивая крошки с колен:

– Вчера возвращаюсь, гляжу – сидит он на этом самом месте, в темноту пялится. Вечер уже был. Спрашиваю: «Как дела, Саша?», а он меня в причинное место посылает. Ну скажи, нормально это?

– Нет.

– Вот и я о том же. Решил вежливость проявить, а он – в жопу. Дурак старый.

– Ладно, Василий Никанорович, не буду мешать вам кормить голубей.

– Вот вы, молодежь, я погляжу, совсем в птицах не смыслите! – неожиданно ощетинился старик, прищурившись. – Какие это голуби? Кольчатые горлицы! Горлицы! Неужто по серому оперенью и черному «полушарфику» на шее не видно? Скажешь, тоже семейство голубиных? Так и человека приматом никто в глаза не называет, разве что биологи.

Я не стал использовать лексику Безбородова, лишь сдержанно кивнул и вошел в подъезд. Внутри пахло сыростью и холодом. Стены, изрисованные признаниями в любви и скабрезными эпитетами, давно не видели ремонта. Я быстро поднялся на второй этаж и постучал в нужную дверь.

Тишина. Я не был удивлен, хотя и не звонил заранее, чтобы не дать ему шанса подготовиться к «обороне». Предусмотрительность не оправдалась: Безбородов явно не ждал гостей. Я постучал снова, потом еще раз. Возникло подозрение, что он либо увидел меня из окна, либо услышал мой голос через форточку во время лекции по орнитологии.

– Александр Викторович, это Алексей! Откройте!

За дверью – ни шороха. Я мог бы простоять так и час, если бы не соседка, вышедшая на шум. Узнав меня и войдя в положение, она призналась, что хранит дубликаты ключей почти от всех квартир на площадке. Спустя пару минут в моей руке уже блестела связка. Замок поддался без труда, и я вошел.

В квартире пахло переспелыми яблоками, воском и холодным осенним воздухом. Стены были оклеены серыми обоями с багряными кленовыми листьями. Потолок – сероватый, с небрежной отделкой, обнажавшей все неровности. Слева от входа стоял диван, которым этой ночью явно не пользовались для сна: на нем лежал исписанный лист бумаги, словно оброненный в спешке. Ритмичное тиканье часов на стене лишь подчеркивало гнетущую тишину.

Справа стояло старое пианино. Я никогда не видел Безбородова за инструментом и предположил, что оно принадлежало его прошлому – тому самому, где еще не было места одиночеству, зато было место для жены. За пианино ютилась тумбочка с телевизором, над ним – полка с пожелтевшими книгами. И последняя деталь: опрокинутый на бок табурет посреди комнаты.

Безбородов висел под самым потолком. Он был в коричневом костюме, который надевал, вероятно, лишь раз в жизни – в день свадьбы. Лицо его потемнело и стало почти неузнаваемым. Мой разум врача, отдавшего годы медицине и моргу, хладнокровно констатировал: это покойник. Но сердце отказывалось в это верить. Громко крикнув соседям, чтобы звали на помощь, я бросился к нему, обхватил его ноги и, напрягая все силы, приподнял тело вверх.

В дверях уже толпились люди. Кто-то вскрикнул, кто-то испуганно допытывался, жив ли хозяин. Один из соседей, сохранивший самообладание, вбежал в комнату и помог мне вынуть Александра Викторовича из петли. Мы бережно положили его на пол. Я коснулся вздувшейся шеи под странгуляционной бороздой. Холодная кожа и окоченевшие волокна мышц под пальцами безжалостно твердили: надежды нет. Пульса не было.

Меня накрыло сначала волной жара, а затем леденящим оцепенением. В горле запершило. На мгновение реальность поплыла, я перестал понимать, где нахожусь. Собрав волю в кулак, я велел вызвать «скорую» и полицию, добавив, что медики могут уже не торопиться.

Гул голосов в коридоре сводил с ума. Зеваки боялись заходить, но наперебой обсуждали, почему он так поступил, вспоминая каждую странность в поведении Безбородова, которая только сейчас обрела для них смысл.

Не в силах больше смотреть на тело наставника, я отвел взгляд. Мое внимание снова привлек листок на диване. Я понимал, что полиция не одобрит самоуправства, но их еще не было. Осторожно, стараясь не оставить лишних следов, я взял бумагу.

Это была предсмертная записка, написанная характерным, размашистым почерком Безбородова.

«Моё имя – Александр Викторович Безбородов. Этим письмом сообщаю, что в моей смерти никто не виновен, кроме меня самого. Ухожу добровольно и в здравом уме. Кто-то решит, что это сделано в пьяном угаре. Если хотите – вскрывайте и проверяйте: в моей крови вы не обнаружите ни капли алкоголя. Если же кто-то решит, что виноват в моем уходе, спешу разочаровать: причины иные, и разглашать их я не стану. Так что утрите сопли и живите дальше так, как вам хочется. Пышных проводов не прошу, поминок – тоже. Просто забудьте и не держите зла.

Искренне ваш, старый ворчливый сосед и грубиян-коллега, Сашка Борода».

Листок дрожал в моих пальцах. На нем плясали пятна света и тени от качающихся занавесок. С улицы донесся завывающий звук сирен. Желто-серые шторы, впитавшие в себя десятилетия этой жизни, монотонно колыхались на ветру из форточки. А часы всё так же неумолимо отсчитывали время, которое для Александра Викторовича Безбородова навсегда остановилось.

Я толкал каталку с телом по коридору, по которому раньше Безбородов передвигался исключительно на своих ногах. Теперь он не мог позволить себе такой роскоши.

До поезда оставалось всего два часа, но я решил, что куда важнее отдать последние почести своему наставнику. Я сам должен был подготовить его к погребению. В секционном зале стояла мертвая тишина. Подкатив каталку к столу и откинув простыню, я аккуратно переложил тело на холодный металл. Было мучительно непривычно находиться здесь с Безбородовым и не слышать его ворчливого или озорного голоса. Его лицо, всегда живое, теперь хранило лишь ледяную безучастность.

Обычно мы разрезали одежду умерших ножницами, но в этот раз я не коснулся инструментов. Пусть в записке об этом не было ни слова, я знал: Безбородов хотел уйти именно в этом коричневом костюме. Мне пришлось приложить немало усилий, используя массаж и специальные препараты, чтобы аккуратно снять пиджак и брюки с окоченевших конечностей, сохранив их первозданный вид.

Аккуратно сложив костюм в стороне, я взял ножницы, чтобы срезать майку и белье. И в тот миг, когда ткань разошлась, мое тело сковали невидимые путы. Новая волна шока накрыла меня с головой. То, что я увидел, потрясло меня до глубины души. Если в квартире я еще держался, то здесь эмоции хлынули через край.

Пазл сложился в жуткую, безупречную картину. Теперь мне стали понятны все причинно-следственные связи. Работа на АЭС, визиты к Каринэ Еприкян, развод с женой, которую он так и не простил… Стали ясны причины его одинокого пьянства и та ярость, с которой он расправился с Подкорытовым. Я понял: он отрезал себе палец не в пьяном бреду, а в отчаянной борьбе со звериными позывами, которые закон называет преступлением, а мораль – злом. Только человек с его знаниями медицины и авторитетом мог сам себе оказать помощь при тяжелом ранении и избежать проверок, когда ловили «Вязовского душителя».

Я стоял, не мигая, и разглядывал глубокий старый шрам в паховой области – след от ранения, нанесенного когда-то последней жертвой маньяка. Мне открылась последняя тайна Старых Вязов. Это пугало и дарило странное облегчение одновременно.

«Тебе никто не поверит», – прозвучал в моей голове его голос. Он сказал это в день смерти санитара Краснова. И он, как всегда, оказался прав. Быть на несколько шагов впереди всех – это была его природа. Если бы он хотел покаяться, он бы сделал это в письме. Но он предпочел забрать правду в могилу.

Все мы хотим казаться лучше, чем есть. Мы совершаем поступки, которыми не гордимся, но годами ищем оправдания в обстоятельствах. Никто не хочет быть злодеем. Мы выросли на сказках, где добро побеждает зло, а значит, никто не признается себе, что выбрал не ту сторону.

Лёгкие горели от задержки дыхания. Я выдохнул, восполняя нехватку воздуха, и с этим вдохом ко мне вернулось самообладание. Мир снова стал прежним – холодным, стерильным и полным тайн, которые никогда не будут раскрыты. Взглянув на часы, неумолимо отсчитывавшие время до моего поезда, я продолжил подготовку тела Александра Викторовича Безбородова в его последний путь.

Нам обоим пора было отдохнуть…

КОНЕЦ