Читать книгу: «Лента жизни. Том 2»

Избранное

Лента жизни, как будто в кино,

Прокрутилась с конца до начала…

Том 2

Рассказы

Повести

За хлебом

Мать принялась будить Ваньку, как всегда, затемно, еще радио не говорило.

– Вставай, сынок! За хлебом пора… – Она тронула сына за худенькое плечо – мосолыжки и через ватное одеяло прощупывались ощутимо. – Я корову подоила…

Сквозь сладкую дрему Ванька уловил только конец мамкиной фразы. Значит, стакан парного молока на столе уже дожидается. Но вылезать из-под угретого одеяла в январскую утреннюю настылость старой бревенчатой избы сегодня особенно не хотелось. Он словно заныривал обратно в прерванный сон, перед глазами мелькали разноцветные видения.

– Ваня, ну!.. Клавка говорила, что сегодня тридцать буханок белого завезут. Может, успеешь, а? Подымайся…

В голосе матери звучала надежда. Ванька и в полусне сообразил, что нежиться не время, раз Клавка-продавщица выдала такую секретную новость. Обычно в сельпо по утрам привозили из пекарни сотню буханок черного хлеба, а вдобавок и десяток-другой булок белого. При дневной норме отпуска – один кэгэ в руки – такого количества обычно хватало – если, конечно, не набегут по двое, по трое из соседних домов. Ну а белый хлеб – это как награда самым первым. Хочешь полакомиться – не спи сусликом.

Ванька высунул наружу конопатую курносинку, унюхал струящийся от печки кисловатый запах гревшихся валенок. Это мамка нарочно готовит их к походу за хлебом. Пока туда-сюда сходишь, в очереди проторчишь на морозе – пусть запасаются домашним теплом. В тусклом желтоватом свете электролампочки, висевшей в кухонной клетушке, разглядел мать, закутанную в шалюшку, завязанную крест-накрест сзади на поясе. После операции врачи советовали ей беречься, не простывать. Мамка шуровала в печке кочергой, на ее наклоненном покрасневшем лице отражались блики невидимого Ваньке пламени.

Подросток спустил ноги с кровати и тут же поджал их, скрючив пальцы. С пола несло ледяной холодрыгой. Хотя в печке потрескивали разгоравшиеся поленья, настоящего тепла ждать полчаса, не меньше. Пощелкивая зубами, шустро доскакал до печки в одних трусах и майке. Плюхнулся на бабушкин сундук, потревожив свернувшегося калачиком рыжего кота Мурсика. Здесь же на припечке набиралась тепла его одежонка. Быстренько натянул штаны, нырнул головой в рубашку. Ерзая на сундуке, намотал сухие портянки и сунул ноги в валенки. И уже после всего обнаружил, что позабыл натянуть носки – они лежали в самом уголке припечка незаметным в полумраке комочком. Но переобуваться не стал – и так сойдет, махнул он рукой. А носки прибрал, чтобы мамка не увидела, иначе заругает. Мурашки, бегавшие по телу, куда-то попрятались, да и расшевелился он уже, согнал гусиную кожу.

Со скрипом растворилась дверь, и из сеней, в клубах холодного пара, сутулясь, вошел отец с охапкой дров. Постучал заснеженными валенками нога об ногу. С грохотом свалил поленья на жестяной припечек. Таким манером он по-своему добуживал сына. По утрам у бати хлопот полон рот: и дров нарубить, и воды из колодца натаскать в бочку, в стайке у коровы Зойки почистить, в ясли сена свежего подбросить. Да мало ли чего на деревенском подворье требует мужицких рук, знай поворачивайся. Пока уйдет к себе в МТС трактора ремонтировать – нагорбатится дома по хозяйству.

Отец веником-голиком обмел дочиста растоптанные обсоюзенные валенки. Затем снял шапку, смахнул с нее снежный куржак в сторону двери и положил на полку над вешалкой. Под конец снял старенькую, с ватными потыками, телогрейку, тряхнул ее у порога. Энергично растер ладонями побелевшие щеки, содрал ледяные сосульки с обвислых усов, глухо покашлял в кулак, надсаживаясь до грудного хрипа.

– Ну что там наш мужик, Ульяна? – поинтересовался у хлопотавшей возле плиты жены.

Но Ванька уже сам топотил к столу, прямиком к стакану с парным пенистым молоком. Мать только кончила процеживать утренний удой сквозь марлю, в ноздреватой пене торчали желтые пшеничные соломинки, всегда невесть как попадавшие из подстилки в ведро. Зойка по яловости давала всего литра полтора за раз. Только-только хватало кашу сварить да оставить маслица попахтать раз в неделю. Так что молочко обычно шло на забелку чая, а тут вот мать расщедрилась на парное.

Ванька ухватил теплый стакан, вмиг приятно согревший ладошку. Отец Данила Матвеич одобрительно крякнул, узрев подобную разворотливость отпрыска.

Но тут подала голос мать:

– А зубы чистить да умываться за тебя кто будет?

Спорить с мамкой бесполезно. Ванька осторожно вернул стакан на место, зачерпнул ковшиком из чугунка на плите едва степлившейся воды. Налил в жестяной умывальник, висевший прямо в углу, над тазиком на табуретке. Клацнул пару раз по примерзшему соску, буркнув про себя: «Небось, сами-то не умывались, вон как пристыл сосок-то…» Намочил зубную щетку, потыкал в коробочку с порошком и десяток раз ерзанул по зубам. Побрякал соском умывальника пуще для вида, только глаза намочил. Утерся висевшим рядом на гвозде вафельным деручим полотенцем.

Теперь и молока попить можно. Мать припасла сыну на утро остаток вчерашнего хлеба. Сохранный черный ломоть был невелик, колюче царапнул язык при первом сухом прикусе. Ванька запил его сладящим молоком и мыкнул по-телячьи от удовольствия будущей сытости и входящего в пузцо съестного тепла.

– Иди проулками, – посоветовал отец, – по большаку задувает в лицо.

Ванька уже облачался у порога в справленный по осени ватник. Мать молча подошла, одернула телогрейку на сыне пониже, затянула поясок, чтобы не поддувало на улице. Сын стоял, покачиваясь от каждого движения снаряжающей его в дорогу матери и надолго запасаясь домашним теплом. Последним делом мать потуже завязала тесемки на шапке, так, что та наехала на глаза. Отогнула к шее тощенький воротничок.

– Вкалываешь с весны до осени как проклятый, пшеницу ростишь, а за буханкой хлеба стой в очереди, – в сердцах обронил Данила Матвеич давно наболевшее.

– Ступай, – подтолкнула Ульяна сына. – Смотри деньги не потеряй. До зарплаты неделю жить. – Она сунула ему в карман две помятые рублевки – пару «рваных», как называли между собой мальчишки деньги на хлеб.

Ванька прихватил висевшую у порога на гвозде старенькую дерматиновую сумку, пихнул дверь в сенцы, та подалась слабо. Он ударил разом плечом и пяткой, наподдав напоследок тощим задком. В лицо шибанул стоялый морозный воздух. В сенцах темень, однако привычные пять шагов на крыльцо он и с завязанными глазами прошмыгнул бы, а тут еще мать подержала дверь приоткрытой, посветила сыну узеньким лучиком.

Дверь из сеней на крыльцо открывалась вовнутрь, это батя так нарочно сделал, чтобы не маяться в пургу. Дернул на себя – и порядок, разгребай снег, если намело по колена.

Зима накрыла суровым одеялом село Степновку. Спасибо, луна висела над замерзшей речушкой Альчин, освещая дармовым светом заснеженные огороды, цепочки избушек, надворных построек, безлюдные до поры улицы. В соседском доме у Сотовых окна еще не светились. Лишь кое-где вразнобой вдоль по улице дрожали огоньки, как сигналы начинавшегося хлопотливого утра. В стайке простуженно крикнул петух, да не добротное «кукареку», а так себе – лишь голос подал. Наверное, и сам сомневался, что утро наступило.

Ванька протопотил, разгребая ночную порошу, до выхода со двора, нащупал вязку, скинул с колышка и приналег на калитку. Снегу намело будь здоров, даже сугробчик образовался. Вдоль по большаку прямо в лицо задувало и секло снежной крупой. Идти до проулка метров сто. Пришлось в наклон и бочком пробиваться против ветродуя, смахивая рукавичкой посыпавшиеся слезинки. В проулке за домами и заборами, за стайками и деревьями было спокойнее. Правда, снегу намело и тут, но все-таки идти стало не в пример легче, знай шагай не спотыкайся. Белая тьма своей привычностью вела и вела, словно за руку кто держал Ваньку.

На Селивановском подворье хрипловато гавкнул пес Оберст, обозначив службу, потом звякнул цепью и замолчал, должно быть учуяв знакомый запах. Обычно Ванька по пути в сельпо заходил за Лешкой, своим одноклассником и дружком. Он и теперь, по привычке, свернул под окна, но у калитки наткнулся на свежие следы. Теперь прибавлять шагу по Лехиному путику придется, догонять, пока тот не утопотил окончательно. Ну ничего, до магазина еще с километр, не убежит потемну.

Ванька поднажал, валенки весело повизгивали на припорошенном свежим снегом насте. Это оттого, что папка подшил их два дня назад, прострочил подошву смоленой дратвой, вот она на морозе и подает голос. Январский снег сухой, певучий.

Уже запыхался порядком, пока, миновав Шоссейную улицу, догнал-таки коротышку-увальня Лешку. Того мать для верности даже платком поверх шапки повязала – смехота девчоночья. С ходу хлопнул его сзади по горбушке сумкой. Лешка обрадовался, не заругался, в свою очередь борцовской подсечкой шибанул подоспевшего дружка по задубевшим валенкам, тот и охнуть не успел, как оказался на боку. Но долго валяться в сугробе времени не было, крутанули парочку раз друг дружку, подскочили, вытряхнули набившийся за шиворот снег – и айда веселее к магазину, до которого оставалось три квартала деревенских.

– Ты математику вчера сделал? – поинтересовался, шмыгая носом, Лешка.

– Решил три задачки на проценты, – довольным голосом отозвался Ванька, вспомнив, как мать не выпускала его из-за стола именно из-за этих самых процентов, так что на лыжах покататься не удалось.

– А у нас ночью Майка отелилась, – поделился радостной новостью Лешка. – Бычка принесла, смешной – умора. Мы его в дом взяли сразу, папка говорит, что крещенские морозы побудет у нас. Придешь посмотреть?

Ванька позавидовал новости. У них нынче Зойка яловая ходит, батя ругал за то ветеринара, а пуще костерил быка Пушкаря за его стручок поломанный. Ваньке смешно за быка, а корову жалко. Да и, когда теленочек, у Зойки молока много, всем достается, а сначала так недели три молозиво дает – вот сладкая да жирная вкуснятина!

Тем временем минули бревенчатый киноклуб с залепленным снегом афишным листком. Свернули налево в проулок и прибавили напоследок шагу, чтобы опередить спешащих так же, как и они, попутчиков. В основном за хлебом к магазину перла малышня вроде них. Взрослые попадались пореже – да и то: гробить два часа в очереди на морозе при домашних делах мамкам и отцам не с руки.

С шумным хуканьем протрусила мимо гнедая низкорослая, вся в мохнатом инее, лошадь-монголка. В санях полулежал мужик. «Что-то на конюшню давно не посылали, – припомнил Ванька шефские походы пацанов из их шестого класса на колхозную ферму. – Навозу, небось, накопилось…» Гнедуха, словно услышав Ванькины мысли, задрала хвост и на ходу справила большую нужду. Конские котяхи аккуратной парящей цепочкой растянулись между санных следов, врезанных подбитыми железом полозьями в дорожный наст.

В лунном сиянии очередь у магазина сельпо виднелась издалека. Голову очереди желтовато обозначала электролампочка у входной двери. Мальчишки еще принажали.

– Кто последний? – крикнул, еще не доходя метров тридцать, Лешка. У него было это право перед дружком, все-таки он раньше Ваньки вышел из дому.

– С-сам т-ты п-п-послед-дний, – отозвался стоявший в хвосте низкорослой очереди конопатый и сопливый Кулдоха – пятиклассник с Партизанской улицы. На нем топорщилась ушитая мамкина плюшевая жакетка, которую украшали боковые карманы – предмет гордости деревенских модниц. Отбивая валенками чечетку, Витька Кулдошин пояснил свою реплику подвалившим пацанам:

– Я – к-крайний, а по-по-следний говно в с-стайке чистит.

У Кулдохи батя – авторотовский шофер, он иногда берет сына с собой в город. Не иначе там Витька и поднабрался ума отвечать на вопросы в очередях, сам бы своей думалкой ни за что бы не докоптил.

– Ну, ты, «кы-кы-кырайний», – поддразнил Лешка заикастого Кулдоху. – С какого краю стоишь – может, с переднего?

Витька затоптался на месте, заперебирал зазябшими ножонками, замахал ручонками, но слова не шли из него, шибко дух перехватило – от мороза, а главное – от возмущения и явной неготовности к словесной перепалке с более смышлеными пацанами.

Тем временем своей обычной развалочкой притопал от мельницы, с северного края села, Толян Дробухин, одноклассник Ваньки и Лешки. Его вихрастый чуб даже из-под шапки рвался на волю, к тому же Толян принципиально тесемок на шапке никогда не завязывал. Он даже в лютый мороз ухитрялся не застегивать верхнюю пуговицу на телогрейке, а шарфик повязывал по-взрослому вовнутрь. «И как его мамка так отпускает», – позавидовал Ванька.

Вслед за Толяном подошел, в отцовой старой латаной шубейке, остроносый и остроглазый Борька Железниченко, тоже из их шестого «бэ». На руках у него красовались новячие варежки из козьего пуха. Тетка Дуся, мать Борьки, была большая рукодельница. И то – обуй, одень троих сыновей.

Первым делом установили очередность без Кулдохиных выкрутасов. Теперь можно было и в «свинку» поиграть, благо на дороге валялось предостаточно заледеневших конских котяхов. Свет от лампочки на магазине позволял глазастым мальчишкам по-кошачьи различать в потемках игровое поле. Кирзовые черные сумки побросали в кучку на магазинной завалинке.

– Железа – вадя! – крикнул Лешка. – Он после Дроби пришел.

Борьку Железниченко нисколько не смутил Лешкин выкрик. В «свинку» равных ему поискать еще игроков. Он сковырнул валенком самый крупный котях, словно футболист мяч. Мальчишки окружили его кольцом, внимательно следя за действиями «вади» – водящего. Борька, как заправский форвард, делал ложные выпады и замахи, притворялся, что взаправду бьет по котяху, тем самым заставляя дружков зря подпрыгивать и отбегать на безопасное расстояние. Главное было – усыпить бдительность защитников. Он умел выжидать момент как никто другой.

– Ржавая Железа с-свинку з-зарезал! – дурашливо выкрикнул Кулдоха – и тут же получил меткий удар котяхом по валенку.

– Получай, поэт, на трамвай билет! – парировал Борька, довольный и метким ударом, и удачным рифмованным ответом.

Витька Кулдоха погнал котях к наиболее, как ему казалось, уязвимому противнику – низкорослому, укутанному до самых глаз Лешке. Для верности замахнулся пошире и шваркнул растоптанным валенком что есть силы. Но не тут-то было: в самый момент удара Лешка отпрыгнул в сторону – и котях улетел далеко в сугробные потемки. «Кулда – свинка, Кулда – свинка!» – обрадованно загалдели пацаны. Витьке бежать выковыривать снаряд – только время терять. Тем более этих самых котяхов на дороге завались, выбирай один другого краше. Кулдоха пнул самый круглый, однако он разлетелся на мелкие кусочки – лошадиный навоз оказался свежим и успел только пристыть к насту, но не заледенел окончательно.

Толян услужливо отпасовал Кулде-«свинке» подходящий мерзлый котях – и понеслась игра по новой. Мальчишки пинали котяхи, подпрыгивали, всячески дрыгали ногами, уберегая свои валенки от попадания коварных снарядов, крутились юлой. Вскоре разгорячились так, что пар повалил от фуфаек и шубенок. Все перебывали «свинкой», даже Борька иногда нарочно подставлял ногу: ему нравилось водить, и он, как заправский мастер навозного дриблинга, владел богатым арсеналом игровых приемов, а бил так неожиданно и метко, что попадал даже влет.

Под конец играть в «свинку» надоело. Дробя пихнул Ваньку в сугроб, плюхнулся сверху, на них насели остальные – и завертелась куча-мала! Тут уж не зевай, иначе снегом накормят и за шиворот натолкают со смехом да с прибауточками.

Пока носились друг за другом, время пролетело незаметно. Да и потемнело – из-за того что утренняя луна закатилась за высокое здание колхозной мастерской. Подошедший как всегда точно к открытию магазина дед Желтов, в когда-то белом, а теперь серо-рыжем, с подпалинами, полушубке с распахнутым воротом, в котором виднелся треугольник тельника, оповестил порядочно разросшуюся очередь из старушек да мальцов:

– Без пяти семь! – Он для убедительности вытащил карманные часы на длинной цепочке, ногтем постучал по крышке. – Наркомовские «котлы» не врут!

В Степновке дед Желтов слыл личностью легендарной. Во-первых, когда-то, еще при царе, он был матросом Балтийского флота, потому никогда не снимал тельняшки. «Моя душа! – хвастал дед, ударяя себя в полосатую костлявую грудь и заходясь в кашле. – Без моря мне не жить…» Последнее утверждение никем из односельчан не оспаривалось, ибо «карахтер» у деда Желтова был самый резкий. «Я матрос с «Авроры», вот этой рукой дергал спусковой шнур кормового орудия. Как вжахнули мы по Зимнему! Как понеслось!..»

Как-то один грамотей-старшеклассник попробовал поправить деда, мол, не из кормового орудия был дан сигнал к штурму Зимнего дворца, а из носового. Дед, взъерошив реденькую бороденку, умника тут же поставил на место: «А ты видал из какого? Начитались сталинской брехни… И чего вам только учителя в школе плетут?»

Вообще, про Сталина – разговор особый. Три года как минуло со смерти вождя, говорить об Иосифе Виссарионовиче в полный голос по старой памяти остерегались. В здешних краях детишек до сей поры стращали: «Неслух! Отдам бамовцу!» Да и то особенно не разорялись прилюдно. А деду Желтову все сходило с рук, он материл и поносил «отца народов» громогласно и витиевато, однако никакая милиция его не трогала. Да и стукачи уже хвосты поджали, особенно когда Хрущев Берию скинул в одночасье после кончины вождя. Ну ладно, упрячут деда за болтовню – а кто тогда будет крыши в селе стелить да ремонтировать? В кровельном деле равных ему было не сыскать, держался дед на покатой рисковой высоте действительно как матрос на палубе – цепко, несокрушимо. Ходил себе на кривоватых ножонках в сапогах-кирзачах по настланному шиферу или железным листам, словно приклеивался подошвами. На стропилах, как на корабельных реях, бывало, издалека виднелась его полосатая «матросская душа» – застиранная до общей мутной синевы тельняшка. Горланил дед на всю деревню:

И-эх, гуляй, гуляй, матросик!

Штормовали ране.

Если милка нынче бросит,

Утоплюсь в стакане.

Дед Желтов уверял, что лично встречал в Питере Сашу Черного и Александра Блока. «Приходили греться у костров, когда мы в караулах стояли да буржуйские мебеля жгли». Однажды в библиотеке Ванька был свидетелем того, как дед потребовал роман Загоскина «Юрий Милославский», на что библиотекарша Людмила Георгиевна в растерянности развела руками. А то Михаилом Арцыбашевым интересовался, посверкивая глазками и плотоядно похихикивая, чем привел библиотекаршу в немалое смущение.

В очереди за хлебом деда Желтова, вопреки всем обычаям, пропускали первым. Дед не чинился, брал строго кило «черняшки». Мы, дескать, «не барского звания, нам для пис-чеварения пользительней серый хлебушко – скуса в нем больше». Вот и теперь, как только забрякала внутри магазина проушина на двери, дед первым номером шагнул в отверстый проем, из которого повалил негустой пар, сдобренный сытным духом свежеиспеченного пшеничного хлеба. Пацаны закрутили носами, разбирая с завалинки свои сумки и пристраиваясь вплотную за очередными.

Лешка предположил мечтательно:

– Может, хватит до нас белого?..

На что Кулдоха съязвил:

– Белого для смелого, а для тебя, ученого, котяха печеного.

Толян Дробухин, не говоря худого слова, натянул Кулдохе шапку на нос. Витька аж задохнулся. Борька Железниченко добавил под микитки, но не больно, а для порядка, чтобы не выставлялся. Все-таки Витька раньше пришел, чем они.

Головка очереди втянулась в дверь магазина, и людская череда, слабо пошевеливаясь, переваливаясь с ноги на ногу, притоптывая, постукивая валенок о валенок, ждала своего часа войти с мороза в нагретость сельповской торговой точки. Тут были тоже свои правила. Чтобы не настужать магазин, каждый хлопок двери выпускал и одновременно впускал по одному человеку.

Первым отоварился дед Желтов. Чего он там в магазине выступал – неизвестно, только выговориться до конца явно не сумел. Появившись на крыльце, он похлопал себя по оттопыренному отвороту полушубка. Грудь бугрилась – это он туда хлеб засовывал за неимением сумки, ибо жил дед бобылем и домашний скарб презирал со всей силой пролетария.

– Вот он, хлебушко! У сердца лежит, греется… И меня, старика, тож…

Оглядев пацанву да старушонок, дед продолжил речь, начатую в магазине. Выступать перед народом была его страсть. Он примял половчее треух на голове и воздел картинно руку, как Ленин на броневике.

– Односельчаны!.. Дорогие мои земляки!.. Стоите на морозе за хлебушком, пристыли… И-эх! Робятки… Отцы ваши, значить, ростят на полях бескрайних пшеничку да ячмень… В закорма Родины… А как пожрать – торчи в очереди. Будьте любезны!..

Дед крякнул, махнул поднятой рукой, словно обрубал невидимый канат, которым он временно пришвартовался к магазинному крыльцу, размашисто шагнул со ступеньки на утоптанный до глянца снег.

– Пища есть – будет и день, – завершил он загадочно и, как всегда, замысловато. И растворился в окончательно потемневшем морозном утре.

Если приходить за час до открытия, как делал обычно Ванька, то сюда добавлялся еще час на стояние в очереди. Конечно, можно пораньше заявиться, но все равно колхозных не опередишь. Они рядом живут, в случае чего можно домой сбегать для обогрева, сказавшись занятым неотложным делом по хозяйству, вроде того, что дров в печку подбросить или там чугунок с картохой убрать с огня. Так что терпеть оставалось да ждать, пока войдешь наконец вовнутрь «сельпушки». Там очередь жалась еще теснее: обиды в том не было, а вот некая забота об оставшихся на морозе усматривалась. Сами только что оттуда, с продува да леденящей сутемени.

Наконец настал момент, когда на низенькое крыльцо перед входной дверью шагнул Лешка, за ним и Ванькин черед приспел. Немного погодя таким же порядком оба дружка попали в нутро магазина. Яркий свет лампы-сотки резанул по глазам. Приятно охватило хлебным парным теплом.

Клавка-продавщица орудовала гирьками, кромсала буханки громадным ножом, а то прибрасывала на тарелку весов кусочки хлеба – когда буханка не вытягивала на требуемый отпускной килограмм. Эти-то довески и являлись законной добычей всех гонцов за хлебом. Главное было – принести в целости буханку. Хуже, если хлебный кирпич тянул свыше килограмма – вот тогда-то и пускала Клавка в дело свой безжалостный «мессер». На уроках немецкого языка мальчишки уже узнали, что так у немцев называется нож. От минувшей Великой Отечественной войны их отделял как раз отрезок их еще коротеньких жизней.

Высоко над прилавком, чуть ли не под самым потолком, украшали продуктовые полки никому не нужные банки консервов «Снатка». Название непонятное и оттого загадочное, тем более что изображался на баночной белой обертке не то рак, не то еще кто клешнястый. Знающие мужики, прикупив бутылку «сучка» и разливая водку по стаканам, на предложение Клавки-продавщицы взять на закуску «Снатку» пренебрежительно махали рукой: «Сладкая больно…» И, крякнув по первой, просили Клавку: «Ты нам «братскую могилку» вскрой…» На что продавщица в сердцах бросала мужикам: «Вечно вам эту кильку в томате. Ни черта не понимаете в крабах. «Сла-адкая больно»… Да их, может, интеллигенция ест не каждый день…». – «Во-во, пусть начальство и давится твоей «Снаткой», а мы по-старому закусим. Нас килечка не подведет, да и подешевше будет», – гнули свою линию питухи.

На хлебной полке, увидел Ванька, оставалось с десяток буханок белого хлеба, горбатистого и заманчиво вкусного, с припечными наплывами по бокам, с зарумяненным верхом. Дальше стояли булки поменьше ростом – та самая «черняшка», которой отдавал предпочтение дед Желтов, хотя, наверное, не отказался бы и от белого хлеба, достанься тот всем пропустившим деда. Ванька сглотнул набежавшую слюну, шмыгнул носом. Во рту воскрес подзабытый вкус кисло-сладкого мякиша, упругого вначале и клейкого, когда разжуешь. Ванька чуть не захлебнулся, аж закашлялся. Вообще, не один он то и дело кашлял – с мороза ли настуженным горлом, с голодухи ли нараставшей.

– Вы мне инфекцию не разносите тут, соплюшники! – прикрикнула Клавка на рьяных кашлюнов.

Ванька подтолкнул Лешку:

– Посмотри, сколько впереди тебя стоит.

Сам он торопливо считал глазами булки белого хлеба. Теперь уже восемь осталось, вроде так…

– Тринадцать… Чертова дюжина… – сосчитал людей и Лешка.

«Ну вот, не надо было зубы чистить да умываться… – с обидой подумал Ванька. – Вечно мамка пристает по утрам. Сколько времени зря ухлопал, после можно было бы с зубами разобраться. Зато успел бы купить белого…»

Он стянул с рук отсыревшие рукавички, стряхнул льдышки и полез в правый карман. Скрюченными пальцами поскреб по дну, ощутил набившийся и сюда комок снега. Но денег не нащупал. Должно быть, пальцы потеряли чувствительность, сообразил Ванька. Он вытащил руку из кармана, подышал в кулак, пошевелил пальцами, возвращая им подвижность, потер кончики пятерни о телогрейку. Снова пошарил в кармане – ничего… Тогда он кинулся искать деньги в левом кармане, выскреб и оттуда горсть снега, но рублевиков не обнаружил.

– Че топчешься? – подтолкнул его сзади Дробя.

– Толян, я деньги потерял, – сведенными, сухими до горечи губами прошептал самому себе Ванька.

– Давай, двигай! – не расслышал его Дробухин.      Ванька послушно приткнулся в спину к Лешке Селиванову. Он продолжал лихорадочно обыскивать фуфайку: может, в подкладку через дырку завалились проклятые рубли? Но подкладка была цела. Попалось несколько тыквенных семечек, осклизлых и никому сейчас не нужных. Даже залез зачем-то в карманы штанов, лишь бы оттянуть окончательный приговор – деньги потеряны. Конечно, случилось это, когда играли в «свинку» и после барахтались в снегу, устроив кучу-малу.

– Я щас! – обернулся он к Толяну.

И кинулся на улицу. В желтом свете лампочки остаток очереди пропустил его, словно он и впрямь уже купил хлеба и отправился домой.

На дороге лишь чернели котяхи. Здесь вряд ли он мог оброниться. Скорее всего, это случилось вон там, в примятом сугробе, куда его толкнул Дробя. Ванька упал на коленки, силясь разглядеть в потемках пропажу, потом начал разгребать сугроб голыми руками, всхлипывая и причитая:

– Ну, где же они? Покажитеся… Отыщитеся… Че я мамке скажу-у?..

Через несколько минут он понял, что если пропавшие рубли действительно и были здесь, то теперь он их своими руками закопал так, что и днем с огнем не сыщешь.

Ванька взвыл волчонком и неизвестно зачем побрел опять в магазин, ни на что не надеясь. Не идти же домой за мамкиными колотушками?

Его пропустили, чуя идущую от Ваньки горестную напряженность и заразительное отчаяние. Навстречу вывалились один за другим дружки. Борька, жуя довесок, поинтересовался:

– Не нашел?

Ребята сообразили, почему отлучился Ванька. Такая беда случалась порой кое у кого из приходивших за хлебом. Теперь утрата посетила и их компанию.

– Хлопцы, давайте копейки соберем, – предложил Лешка. Мальчишки стали скрести по карманам, выгребать сдачу. Набралось семьдесят шесть копеек – почти на полкилограмма черного хлеба. Ванька молча взял холодные монеты, сжал в кулак и прерывисто вздохнул. В груди даже клокотнуло что-то.

– Иди, – шепнул он еле слышно Лешке. – Я догоню…

Толкаться и доказывать, что он стоял впереди, Ванька не стал. Спешить было некуда, как не на что было и надеяться. Он провожал глазами каждого покупателя, следил, как продавщица смахивает с полки одну за другой буханки оставшегося хлеба, режет «мессером» самые крупные, крошит довески. У печки, где прислонился Ванька, было так тепло, так угревно, что не верилось в случившуюся беду. Все казалось сном, думалось: щипни себя сейчас покрепче – и проснешься с рублями в кармане. Ванька и руку приподнимал – щипнуть себе щеку, но тут же отдергивал, стыдясь людей. Утирал нос, шмыгал вполголоса. «Не имей сто рублей, а имей сто друзей», – припомнилась ему любимая поговорка покойной бабушки Степаниды. Она чаще всего повторяла ее, когда случалось наставлять чему-либо внука. Ста рублей у него и так не было, а друзья ушли, оставив сдачу. Пуще всего боялся теперь Ванька возвращаться домой с пустыми руками. Но на полке еще оставалось несколько буханок.

Наконец и последний покупатель – девчонка лет десяти, худенькая, с носиком-пуговкой и глазками-бусинками, Верка Золотарева с инкубаторной станции – взяла свой хлеб, спрятала в холщовую сумку и хлопнула дверью.

Клавка-продавщица смахивала с прилавка крошки большой чистой тряпкой в подставленную тарелку. Набралась порядочная жменя. Потом ссыпала крошки в пакетик, сунула под прилавок. Устало распрямилась, со стоном потянулась всем телом в синем, не первой свежести халате. Поправила на голове козьего грубого пуха шалюшку. «Наверное, для курей, – догадался Ванька. – Покормит хлебными крошками – яички снесут…»

– Ты чего тут у печки застрял? – заметила Клавка мальчишку. – Никак Крюков? Ну да… Ваня… А глаза чего на мокром месте? – приглядевшись внимательнее, спросила она грубоватым голосом, в котором, однако, почудились Ваньке обнадеживающие нотки. – Иди, иди сюда… Да оторвись ты от печки!

Мальчишка несмело подошел к прилавку и протянул молча тетке Клаве слипшиеся в кулаке монетки.

Как опытный следователь, тетка вмиг оценила ситуацию.

– Значит, посеял денежки? Отец зерно сеет, а ты рубли… На сколько тут у тебя выходит? – Она сочла монеты. Побрякала костяшками на счетах. – Четыреста семьдесят пять грамм выходит…

Точные цифры особенно смутили Ваньку и вновь повергли в состояние глубочайшего уныния. Очевидно, на его лице была написана вся картина переживаний. Тетка Клава ребром ладони подвинула по вылосненному до глянца прилавку Ванькины деньги.

– Разве на столько вашу семейку накормишь? Килограмм до ужина сметаете, небось…       Она нагнулась под прилавок, достала черную дерматиновую сумку. Дернула замок-«молнию», заглянула туда, пошуровала внутри, принахмурилась.

– Вот же оглоеды! Мамкино горе. Все бы им играть… Нет на вас управы! – произнесла она в пространство, обращаясь не столько к Ваньке, сколько к кому-то вообще, кто откуда-то сверху, незримый, наблюдает за происходящим.

Потом тетка Клава достала из сумки буханку белого хлеба. На ее место положила буханку черного, предварительно взвесив и откромсав уголок до ровного килограмма.

– На, бери! – протянула она белый хлеб Ваньке. – Скажешь Ульяне Карповне, что я в долг дала. Завтра вернешь… Давай сумку.

Засунув в сумку хлеб и вручив его Ваньке, добавила напоследок:

– Отец пусть за ремень-то не хватается. Разве ваша вина, что впотьмах за хлебом ходить приходится?

– Спасибо, тетя Клава… – насмелился наконец Ванька произнести требуемые слова благодарности.

– Как учишься? – переменила вдруг тетка Клава тему. – В шестом или в седьмом?

– В шестом… На четверки, на пятерки, – ответил Ванька. Потом спохватился и добавил: – Пятерок больше. Я читать люблю…

– Эх, ты… читатель!..

Тетка Клава шумно вздохнула.

– Ну иди, иди. Мне закрывать надо. Мамке привет передай, не забудь. Мы с ней ведь одноклассницы были когда-то. Не чужие. Папке тоже поклон… хлеборобу-ударнику. Они ведь с моим Василием в одной бригаде работают, рoстят вот этот самый… – она мотнула головой в сторону опустевших хлебных полок.

Ванька благодарно засопел оттаявшим носом. Подхватил с прилавка свою сумку и потопал к выходу.

На улице в лицо ударил холодной снежной крупой еще сильнее покрепчавший утренний ветер. Восточная кромка неба просветлела слегка, и в этой белесой глубине стали тонуть и гаснуть одна за другой дрожавшие, словно тоже окончательно зазябли в космической стыни, звездные пригоршни.

Сегодня дома будет белый хлеб!

И Ванька кинулся догонять Лешку, хотя понимал, что вряд ли успеет. Слишком уж он задержался нынче в магазине.

2003

«Рацуха»

– Ребя! Айда вагонетки гонять! – заталкивая ополовиненную бутылку с молоком в сумку, первым подал идею Желéза.

– Чур, я бронепоезд! – заявил сразу же Дрoбя. Это значило, что Лешке, Ваньке и тому же Борьке Железниченко доставалась участь быть паровозами беляков, чья задача заключалась в том, чтобы настичь беглеца и, по возможности, сшибить его с рельсов.

В обеденный перерыв на «кирзухе» – кирпичном заводе – жизнь замирала. Штатные рабочие расходились по домам хлебать супы да борщи. Ну а летние подработчики, наскоро управившись со своими «сидоркaми», принесенными из дому, коротали полуденный час за различными забавами, которых при мальчишеском воображении с лихвой хватало на оставшиеся минут пятьдесят.

Вылазить на солнцепек из амбарного тенька не очень-то и хотелось. Хотя одеты все были на один манер, по-летнему. На головах – кепки-восьмиклинки, только у Лешки – тюбетейка с расписными вензелями. В амбарной прохладе головные уборы обычно сбрасывали на специально для того освобожденную от кирпичей полку стеллажа, куда ставили свои сумки с провизией. На загорелых дочерна телах – майки одинакового магазинного фасона, обесцвеченные тем же солнцем. О шароварах разговор особый. Черный сатин, из которого пошивались эти важнейшие предметы мальчишечьего туалета, украшали у кого заплатки, а у кого и прорешины. Особенность же шаровар состояла исключительно в ширине напуска. Чем больше материала болталось пузырем у щиколоток, тем фасонистее они выглядели в глазах владельцев казацкой одежки. На сей счет не было равных Борьке, которому мать собственноручно скроила, сметала и сшила шаровары не хуже, чем у запорожского казака. Обувка тоже не отличалась разнообразием. Ванька Крюков носил кожаные тапочки, которые мать купила ему в мастерской потребсоюза. У остальных были синие тапочки-волейболки на резиновом ходу, продававшиеся по весне в раймаге. Вообще-то дома и по деревне мальчишки предпочитали бегать босиком, но на заводе эта вольность оказывалась невозможной из-за необходимости ходить зачастую по осколкам битого кирпича, в изобилии усеивавшего территорию. В обжиговую печь вообще без сапог-кирзачей не суйся. Впрочем, по малолетству нашим героям участвовать в завершающей стадии процесса изготовления кирпича не доводилось. Расценки на обжиге самые высокие – что повременные, что с выработки. Зато нужны мастерство и мужская сила, плюс «дюжилка», то есть выносливость. Ни того, ни другого, ни третьего нажить пацаны пока не сумели, понятное дело. Сшибали свой «рупь» на штабелевке и просушке кирпича-сырца.

Свободные вагонетки жарили бока в заросших высоченной полынью тупиках, и поневоле пришлось натягивать на стриженые макушки кепки да тюбетейки, иначе по мозгам шибанет – и не заметишь, как говаривал заводской сторож дед Курило, досматривавший за пацанами из старческой назидательности. Но сегодня и дедушки не видать, схоронился где-то в амбарной прохладности и дремлет себе вполуха.

Толян Дробухин первым поскакал в тупик, и правильно сделал, так как более-менее исправные вагонетки были задействованы на вывозе кирпича-сырца от пресса к дальним амбарным стеллажам. В полынной духоте покоилась под открытым небом такая ржавая рухлядь, что ей самое время пойти в металлолом, в чем и помогали ребячьи игры. Особо выбирать не пришлось. Жарко задышав кривоватым, с горбинкой, носом, сломанным здесь же прошлым летом, когда на него с верхней полки стеллажа хряпнулся плохо уложенный кирпич-сырец, Дробя ухватился за крайнюю вагонетку и вытолкал ее на раскаленную рельсовую колею, упираясь ногами в пропитанные креозотом шпалы.

За ним налетели остальные воины. Борька кряхтел у застрявшей лежа на боку ближайшей вагонетки. Пришлось помогать поставить ее на колеса, ибо полтора центнера железа, каким бы ржавым оно ни было, это все-таки те же самые сто пятьдесят кэгэ, которые в их селе покорялись одному только Ивану Краснослободцеву. Но то Иван, первый деревенский силач, штангист, а заодно и директор кирпичного завода. Он тут наупражнялся будь здоров!

Маломощным отрокам пришлось утроить свои силешки. На помощь рослому крепышу Железе подоспели низенький, похожий на колобок Леха Селиванов, а за ним худой и не в меру длинный Ванька Крюков. Сообща крякнули, поплевав по-мужицки на ладошки, пукнули от натуги – и водрузили вагонетку на колеса. Поставить ее затем на рельсы было гораздо проще. Подкантовали транспортное средство к рельсам, завели одну пару колес на рельсы, потом подважили бревнишком из штабеля, приготовленного для замены сгнивших шпал – и другую пару поставили на место. Вагонетка, худо-бедно, утвердилась на позабытой ею стальной колее. Следом подобную операцию проделали для «паровозов» Лешки и Ваньки.

Тем временем «бронепоезд» Дробухина угрохотал по стыкам на безопасное расстояние. Тактика игры заключалась в том, чтобы достичь ближайшего поворотного круга, заехать на него и не соскочить при этом с рельсов. Дальше надо было не мешкая определить наиболее безопасный маршрут по лабиринту заводских рельсовых развязок, чтобы не наткнуться на груженые вагонетки. Обычно на них возили кирпич-сырец до самых дальних складов. На ближние сушильные сооружения от пресса тянулись ленты транспортеров, вот там-то рельсы бывали, как правило, свободны.

Громыхающая кавалькада ржавых вагонеток, управляемая настырными пацанами, носилась за «бронепоездом» до тех пор, пока кому-то не удавалось или настичь беглеца на открытом перегоне, или так сманеврировать на поворотном круге, чтобы зайти в лоб противнику. Тогда случалось главное, ради чего и затевалась игра. Вагонетки сталкивались со страшным скрежетом и громом своих пустых емкостей. Задача игроков состояла в том, чтобы не прозевать момент столкновения и отпрыгнуть в сторону. Видимо, над мальчишками постоянно витали их персональные ангелы-хранители – до увечий дело пока не доходило, а мелких ссадин и синяков никто не считал.

Получаса обычно хватало на эту забаву. Затем вагонетки снова заволакивались на рельсы и тихим ходом, – как говаривал начитанный Борька, «товарной скоростью», – возвращались и дальше ржаветь под открытым небом на задворки заводских путей.

Сегодня сражение закончили пораньше, оставалось еще полчаса до гудка. Да, да, на заводишке, каким бы неказистым ни выглядело это производство местного красного кирпича, рубежные временные отрезки обозначались гудком. На сей счет в котельной, работавшей круглосуточно и круглогодично ради нагрева воды, подаваемой к глиносмесительному прессу, придуман был сигнальный прибор. Стоило механику Стамбулычу дернуть веревку, свисавшую с патрубка на хребтине котла, – и заводские окрестности оглашались хрипловатым сипением, вызываемым прохождением пара через трубку с особой на то дырочкой. Назвать этот звук гудком было сложно по причине его шепелявости и относительной маломощности. Но, раз гудок, значит, гудок! Директор Краснослободцев считал, что традиции воспитывают юных рабочих завода. Ну а штатные ветераны, за неимением часов, отмеряли гудком отрезки суток.

В летнюю пору завод работал круглосуточно, в три смены. Основная смена начиналась в семь утра и заканчивалась строго в шестнадцать ноль-ноль. Вечерняя и ночная смены были покороче на полчаса каждая. Работали в них взрослые штатники, и главным образом на прессе. В эту пору сырым кирпичом забивались стеллажи ближайших складов. Основная работа разгоралась с утра – с приходом калымщиков-школяров и местного пролетариата, стекавшегося подзашибить живую деньгу на вечные свои нуждишки.

Четыре часа первой половины смены и катание вагонеток утомили ребят. Что ни говори, а у худобоких пацанов не только силешек, но и терпежки не скопилось еще в достатке. Лешка и Ванька подались под амбарную крышу. Забросив соломенные маты, которыми занавешены были от солнца решетки стенных пролетов, на самую верхотуру стеллажей, куда по причине своей малорослости кирпичей не наложили, они полезли покемарить чуток в прохладе. Хорошо вытянуться на скользкой, остужающей ребрышки соломке! Косточки похрустывают, хрящики пощелкивают – рост свой обозначают.

Борька как растянулся на мате, так и засвистел в две дырочки. У него отключка страшенная, он где-то книжонку раздобыл про индийских йогов, вычитал разные рецепты управления своим телом. Из медитационных поз лучше всего ему удавалась вот эта – лежа на спине или боку, без разницы. Даже всхрапывал не хуже взрослого.

И лишь неугомонному Дробе не сиделось, не лежалось. Вот уж кто йог так йог. Да к тому же и фантазер, мастер на всяческие замысловатые придумки. Он остался жариться на солнце и от нечего делать принялся строить из кирпичей невиданные сооружения.

Шершавые глиняные параллелепипеды, отлежавшие свой срок в амбарной проветриваемой полутьме и потерявшие часть влаги, выставлялись в погожие дни досушиваться прямо на открытый воздух. Конструкция предельно простая: пара кирпичей ставились ребром на утрамбованную и подметенную земельную площадку так, чтобы между ними было с кулак пространства. Затем строго перпендикулярно они перекрывались другой парой кирпичей. Получалось, если глядеть сверху, нечто вроде окошечка с крестообразной проекцией. И так – пока хватит кирпичей. Надстраивать третий ряд, не говоря уже о четвертом, не позволялось, так как влажноватые кирпичи в местах соприкосновения передавливались, и в них оставались заметные глазу вмятины. А это брак.

Фантазия у Дроби не хромала никогда, а чего ей хромать, если чубчик кучерявится? Волосы, известное дело, вьются, когда мысли в голове крутятся.

Толян шмыганул своим сломанным носом, отступил на пару шагов и принялся чертить в воздухе рукою воображаемые контуры будущего строения. Нарисованная картина ему не глянулась, он стер ладошкой видение, потряс башкой с волосами в крупных кольцах, выметая шаблонные образы. Хотелось чего-то такого… Ну, такого… В общем, не то это всё…

Подумал почему-то, как дома после смены первым делом заглянет в кладовку. Там стоит бидончик со свежим медом – дед Аникей накачал цветочного, принес вчера с пасеки – пейте, мол, чай с лепешками. Мамка по такому случаю крендельков с маком – она их называла тарочками – и плюшек напечет обязательно, не поскупится муку потратить. Даже почмокал губами Толян от предвкушения будущего наслаждения. Он на пасеке у деда любил пробовать сотовый мед, жаль только, что дедушка берег воск и давал помаленьку, наказывая разжеванный воск не выплевывать, а складывать в специальную кастрюлю. После воск перетапливался на плите и вновь шел в дело – на ремонт рамок с вощиной. Как известно каждому деревенскому пацану, пчелы добывают пыльцу и нектар, перерабатывают их – и строят из получившегося воска бесчисленные ячейки, которые наполняют затем медом. А что, если…

Дробя вновь тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли, и сосредоточился на одной, которая забрезжила в мозгу наподобие начавшей проявляться фотокарточки.

Он ухватил ближайший кирпич, установил его ребром поодаль от решетчатых конструкций. Потом под углом подставил к нему второй, затем третий, четвертый, пятый – и замкнул фигуру последним кирпичом. Получился кривоватый шестигранник. Толян подшевелил его до четкой правильности. Выстроил второй этаж. Отступил полюбоваться. Как у пчел получается – копия сотов! Но пошатал рукой конструкцию – и убедился в ее непрочности.

Пришлось внести поправку. Он снял весь второй этаж, а потом кирпичи верхнего шестигранника установил на стыках нижнего. Теперь, если глядеть сверху, виделся уже двенадцатигранник. Таким же манером водрузил, в свой метр с кепкой рост, еще шесть ярусов. Получилось в четыре раза выше традиционных решеток. Толян прищурил левый глаз, всмотрелся и поймал себя на интересной мысли: очень уж его придумка смахивает на башню, какие воздвигались по углам рыцарских замков. Он в книжке «Айвенго» нечто похожее видел на рисунке. И стоит не шелохнется, сколько ни толкай. От ветра уж точно не повалится.

Из-за амбарного стенового мата выглянул Ванька, расширил соловые глазенки, писклявым голоском полюбопытствовал:

– Чё там настроил?

От нечего делать они с Дробей поставили рядом еще несколько таких же башен, образовав нечто вроде крепостных стен. Башни по углам вывели повыше, а бойницы изобразили посредством кирпичей, поставленных на попа. Вышло неплохо, и в самом деле настоящий зaмок вырос, можно в войнушку поиграть, прятаться от врага, отбивать атаки противника и даже выдерживать длительную осаду.

Засипел заводской гудок, возвещая конец перерыва. Пацаны покинули солнцепек и нырнули в скозняковую амбарную сутемень. За ногу стащили со стеллажной верхотуры Борьку-йога. Тот шмякнулся на кучу расстеленных внизу матов и только здесь окончательно проснулся, о чем засвидетельствовал нехорошими мужицкими выражениями, которым пацаны быстро выучились на заводе. Леха соскользнул сам, не дожидаясь дружеской помощи.

Минут через пять дернулась серая, измочаленная по краям лента транспортера и потащила от пресса новые, только что нарезанные, еще мокрые кирпичи. Дружки неспешно принялись забивать на стеллажах скользким сырцом свободные ребрастые полки. Глиняные бока кирпичей, словно намыленные, норовили вырваться из ослабших за первую половину смены пальцев. А работать в рукавицах, как требовалось по технике безопасности, тоже неловко: большие верхонки болтаются на ладошках и срываются со скрюченных пальцев даже и без кирпичей. Если учесть вес самого кирпича, который на выходе из пресса тянет никак не меньше трех с половиной кило, то картинка получается та еще. Борька Железниченко не поленился подсчитать, чего они за смену нарабатывают. Вышла такая арифметика. В среднем за смену нарезалось тысячи четыре, иногда и побольше, сырых кирпичей – нормы особой не было, все зависело от исправности пресса… Умножаем на три с полтиной и делим на число членов их бригады, сводим сальдо с бульдой, как шутил при подведении итогов «дерик» – директор завода Иван Краснослободцев. Так что на нос и падало по три с половиной тонны глиняного веса, который надо вовремя ухватить с транспортерной ленты и перекинуть дружку у стеллажа.

Все бы ничего – эти самые килограммы… Деревенским мальчишкам не впервой было тягать с малолетства, когда на тощеньком горбу, когда на синеньком от натуги пупу, непосильные их годочкам веса. Но досаждали подсыхавшие кирпичи – вот уж первейшая терка для шкуры на пальцах! Фаланги, суставы, ладони попервости целиком теряли защитную крепость, саднили и кровянили немилосердно. Порой их даже бинтовать приходилось дома, предварительно смазав постным маслицем для смягчения остатков кожи. Правда, недельки через две-три обзаводились работяжки трудовыми защитными мозолями, отменявшими необходимость в рукавицах. А до той поры приходилось терпеть ради грядущего заработка, дуть и поплевывать на пальцы. И жаловаться некому – сами ведь напросились.

Работали парами, чередуясь. Один снимал сырец с ленты и кидал напарнику, а тот укладывал на полку. За смену у ног того и другого накапливалась порядочная куча кирпичей, с которыми не удалось совладать враз. В случайные остановки из-за этого и передохнуть толком не успевали – надо было поднять «беглый» сырец и положить на место, иначе он мешал и сковывал маневренность.

Сегодня транспортер то и дело застывал, давая передышку. Издалека от пресса доносились матюки механика Стамбулыча, при помощи отвертки, разводного ключа и такой-рассякой матери чинившего механизм. Пресс был старый, трофейный, его привезли из Германии после войны, запчастей никаких и в помине не существовало. В череде ремонтов машина наполовину стала русской. «Технология не та получается, язви ее в душу бога мать!» – в сердцах восклицал Стамбулыч, докручивая последнюю в ремонте гайку.

Под конец смены случилось событие, круто изменившее привычный распорядок труда пацанов. Минут за пять до гудка между стеллажами выросла коренастая фигура Краснослободцева на кривоватых ногах, обутых в пыльные, с отвороченными верхами и болтающимися ушками кирзачи. Директор опытным взглядом прикинул количество загруженных полок, умножил в уме на их емкость и черканул итог карандашом в блокнотике. Карандаш сунул вновь за ухо, а блокнотик поместил в нагрудный карман старой хлопчатой гимнастерки, в которой демобилизовался из армии. По расценкам выходило негусто на брата.

Когда гудок возвестил шабаш и транспортер застыл, повинуясь выключенному Стамбулычем рубильнику, директор поднял руку и скомандовал сержантским голосом:

– Так… Хлопцы, ко мне! Есть разговор.

Первым зашабашил Лешка, стоявший у транспортера. Даже не стал брать доехавший к нему сырец, ничего, полежит себе на ленте до новой смены. Вынул из кармана серый от частого употребления платок и утер пот со лба. Ванька с Борькой еще заканчивали поднимать с полу упавшие кирпичи и укладывали на свободные полки. Толян прибирал соломенные маты из проходов, частью вешал их на крючки между столбами, подпиравшими крышу, чтобы не сильно задувало со двора. Остальные маты сбросал в кучу.

Закончив дела, мальчишки неспешно подтянулись к Краснослободцеву. Директор взял железными пальцами ближайшего к нему Ваньку Крюкова за мосластое плечико, растянул в улыбке верхнюю, заячью от давнишней армейской травмы, губу. Говорили, что Иван перевернулся на бронетранспортере, переломал немало костей и поранил сильно лицо, а губу рассек прямо-таки до безобразности. В родном селе комиссованного сержанта поставили директором кирпичного завода по причине умения командовать людьми. Дурака валять Краснослободцев не привык, инвалидности стыдился, а поскольку молодость брала свое, то вскоре кости срослись, а мускулы окрепли – и от работы, и от спорта, к которому приучился в армии. Чем вагонеточные колеса хуже той же штанги? Одной рукой выхватывал над головой колесную пару, что пушинку. Только вот губа срослась неровно и раздваивалась при улыбке наподобие заячьей. Поэтому Иван старался улыбаться пореже, чтобы не выказывать явно обидный шрам. Вот и сейчас поспешил согнать с лица страшноватую улыбку-гримасу.

– Норму не тянете, – буркнул он, листая блокнот. – Перекуривали, небось, часто? Три тысячи двести тридцать семь кирпичей уложили. На нос рубля по четыре с малыми копейками. На арифмометре уточню.

– Так уж и тридцать семь? – обиженно отозвался самый смелый из дружков – Дробя. Он даже нос свой сломанный задрал с вызовом и чубом волнистым тряхнул. – Мы, что ль, транспортер вырубали?

– Вы, Иван Василич, лучше спросите у прессовиков, чего они там вошкались, – поддержал товарища, заправляя выбившуюся грязную майку в драненькие шаровары, Борька Железниченко.

Ванька Крюков с Лешкой Селивановым помалкивали, но сопели ритмично, чтобы видна была их солидарность с прозвучавшими словами.

– Спрошу, спрошу, – снизив тон, согласился под напором маломощного и невысокопроизводительного рабочего класса руководитель предприятия. Он сделал паузу, принахмурился и вновь построжал голосом. – А вот чьи это там на сушильном плацу художества объявились, кто мне доложит? – Краснослободцев ткнул пальцем в сторону сушильного двора, на котором мальчишки в обед выстроили «замок».

В наступившей тишине стало слышно, как заскреблись в пацанячьих головах мыслишки в поисках ответа на суровый вопрос командира производства.

– А чё? Мы ничё… – выдал содержательный ответ Лешка, на которого воззрился директор по причине предполагаемой психологической податливости по-простецки круглолицего мальца.

– Через плечо… – подрифмовал грубовато Краснослободцев. – Архитекторы-самоучки… А ну, за мной – шагoм марш!

Он махом пересиганул через ленту транспортера, приподнял соломенный мат и вынырнул из амбара на волю. Следом за ним тем же манером выбрались оробевшие подростки.

Краснослободцев дождался, пока подтянется последний в строю Лешка, и указал на возвышающееся над сушильным пространством сооружение. Дробухин и Крюков принялись, словно впервые, разглядывать творение рук своих. Лешке и Борьке и притворяться не потребовалось при виде «зaмка», хотя они смекнули сразу, чьих это рук дело.

– Технология укладки нарушена – раз! – возвестил, загибая большой палец на левой руке, директор. – Техника безопасности ни к хренам – два! – загнул он указательный палец. – Задавит кого-нибудь любопытного, если не вас самих первыми – это вам и три, и четыре, и все пять! А мне отвечай за вас… – Он сомкнул пальцы в кулак и помахал перед Лешкиным носом. Тот засопел возмущенно от непричастности к указанной «архитектуре» и явной несправедливости всех обвинений.

– Ничё не задавит, – отпарировал Лешка аргументы директора. Автор проекта Дробя молча кивнул в знак согласия с товарищем, на которого выпала нелегкая доля отпираться.

– Ага, значит, ваше художество? – Краснослободцев даже порозовел оттого, что так быстро и удачно поймал мальца на слове. Он шагнул внутрь «замка» и принялся детально рассматривать постройку. Но чем дольше директор вникал в суть конструктивных особенностей башен, тем все более светлело его хмурое поначалу лицо.

– Тэк-с, тэк-с… И кто вас надоумил только… Гляди-ка ты! – Директор сунул пальцы в стык шестигранника, попробовал на прочность другой стык, зачем-то дунул туда же несколько раз. Потом приказал: – Ну-ка, разбирайте вот эту угловую башню.

Лешка отрицательно замотал головой, продолжая нести ответ не за свои деяния:

– Не мы строили, чего нам разбирать!

– Кому сказали! – громыхнул Иван Васильевич.

Мальчишки молча принялись снимать кирпичи. Когда дело дошло до второго снизу яруса, Краснослободцев махнул повелительно рукой, приказывая остановиться. Он принялся внимательно изучать каждый кирпич и, похоже, остался доволен. Затем отошел в сторонку и вытащил кирпич снизу старой решетчатой конструкции, в которой обычно сохли кирпичи под открытым небом на вольном ветерке.

– Надо же… – потряс он головой.

Загадочность действий директора завода порядком насторожила ребят, в души которых закрадывался холодок неизвестности предстоящего наказания за самовольство и детские игры на серьезном предприятии районного масштаба.

– Значит, не вы?..

– Не-а… Не мы! Да вы чё? Нужнo оно в самом деле! – волной прокатились реплики фантазеров.

– Жаль! Придется искать настоящих авторов. – Краснослободцев выдержал театральную паузу и с деланным сожалением вздохнул: – Тут дело пахнет, понимаешь ты, премией за рационализацию. – Директор наморщил лоб, словно прикидывал в уме, чего стоит на самом деле придумка неведомых изобретателей. – Рублей, я думаю… – Он окинул взглядом четверку насупившихся парнишек. – На четыреста рублей. Да, не меньше…

– А чё так дорого? Подумаешь, рацилизация… – не выдержал и поинтересовался настоящий автор – Дробя.

– Все гениальное просто, – рубанул цитатой поднаторевший в политграмоте Краснослободцев.

И принялся объяснять свои резоны, для чего опять потребовалось загибать пальцы на левой руке.

– Во-первых, кирпичи меньше передавливаются в местах соприкосновения. Площадь касания больше. Целее, стало быть, будут. Далее… На одном и том же месте можно разместить минимум раза в два больше кирпичей, чем при старом способе. Это во-вторых. Затем… Шестигранные башни со смещением каждого яруса на тридцать градусов похожи на пчелиные соты. Это дает крепость конструкции. Но, в отличие от сотов, здесь мы наблюдаем вентиляцию именно в отверстиях на стыках. Тем самым создается приличная тяга, как в трубе. И, как следствие, сокращаются сроки просушки перед отправкой на обжиг. Далее… Не надо гнуться в три погибели при укладке, особенно после первых трех ярусов. Рабочему человеку это куда как здорово, даже если еще и не нажил профболезни какой, навроде радикулита… Ну и красиво просто получается, – завершил свою лекцию Краснослободцев.

Дробухин с Ванькой сокрушенно дослушали монолог директора. Эх, кабы знать, чем обернется дело… Четыреста рублей – это ж по сотне на брата выходит. Им и в мыслях не приходило всю материальную часть делить только на двоих. Борька с Лешкой – равноправные члены их бригады, каждую заработанную копейку мальчишки делили поровну, независимо от рабочего места. И силач Борька, и крепыш Дробя, и худой Ванька, и низенький толстячок Лешка – единое целое. Конечно, Борька, к примеру, может отнести от транспортера, что называется, на пупу, стопку из десяти кирпичей, а Ванька еле-еле пять штук осиливает. Ну и что? Это не главное. Главное – дружба. Жадoб презирали, да среди них и не было таковых, кто за копейку мог бы заспорить с товарищем.

– Может, знаете, кого мне искать? – подыграл директор, заметив опытным глазом душевные колебания мальчишек, отражавшиеся на их лицах, как тени в солнечный день.

– Не надо никого искать, мы это, – сознался первым Крюков. – Придумал Толян, – он кивнул в сторону продолжавшего гордо молчать Дробухина, – а я ему помогал потом.

Лицо Краснослободцева расцветила улыбка, которую даже заячий оскал не сумел испортить.

– Добре! Вот так бы сразу, а то – «не знаем», да «не мы»… Мужики правды не должны бояться.

«Мужики» продолжали топтаться на месте, не решаясь уточнить, на самом деле за их придумку деньги полагаются или все это директор сказал лишь для того, чтобы «расколоть» их. Вот влепит сейчас строгача, а не то штрафанет и поставит завтра на другую работу, где руки-ноги оборвешь, а закалымишь копейку.

Директор почуял нутром командира, что слово не воробей, а посему вытащил из нагрудного кармана потрепанный блокнот, а из-за уха карандашик и черканул пару строк. Потом резким движением вырвал листок и протянул его Дробухину.

– Ты заводила, не иначе. Вот и получай на всю честнyю компанию за вашу рацyху. Попробуем применить этот способ при просушке кирпича на открытом воздухе. Это прогресс. Вот попомните мои слова лет так через… «надцать», когда и меня здесь уже не будет, да и вас тоже.

Пропустив мимо ушей директорскую патетику, Толян уставился на линованную бумажку, где черным по белому корявым почерком было начертано: «Бухгалтерии. За рацпредложение выплатить рабочему Анатолию Ивановичу Дробухину 400 (четыреста) рублей. Краснослободцев».

– Правило деления за лето не забыл? На четыре части эту сумму без остатка сумеешь разбросать? – поинтересовался начальник у смущенного вконец рационализатора.

Дробухин лишь головой кивнул утвердительно и скрипнул что-то нечленораздельное пересохшим горлом. Губы его скривились в некое подобие улыбки, которую он тут же согнал с лица. Подумаешь, премия! Да он такое выдумает завтра – все только ахнут.

Убедившись, что проницательность его не подвела, Краснослободцев оставил дружков осмысливать произошедшее и отправился в сторону кольцевой печи, где уже несколько дней велась загрузка сушеного кирпича для предстоящего обжига. Районное начальство торопило, стройкам требовался качественный красный кирпич, за который спрашивали по всей строгости партийных установок. Вот это настоящая головная боль, мальчишечьи проделки на ее фоне – воробьиное чириканье.

Первым обрел дар связной речи Железа. Ход его рассуждений был таков. Завтра на заводе получка, в кассе будут давать зарплату за июль. Если директор не обманывает, то каждый из них приплюсует к заработку по лишней сотне. А это значит…

«Будет как раз на новое зимнее пальто матери, а то совсем износила старое», – согрела мысль Толика Дробухина.

«Велосипеды в раймаг завезли», – припомнилось заветное желание Лешке Селиванову.

«Отдам Ваське. Ему нужнее», – как о давно решенном подумал Борька Железниченко. Его старший брат закончил школу и собирался во Владивосток, в политехнический институт, на горный факультет.

А Ване Крюкову никакие внятные слова на ум не шли, зато перед мысленным взором высветился циферблат наручных часов.

– Есть идея! – ожил вновь Борька. – Механик утром говорил, что ночная смена на шихте под вопросом. В бригаде вчера именины у кого-то были, ну и загудели мужики по-черному. Можно подкалымить, лишними денежки не бывают. А тут еще и премия отломилась.

В эйфории неожиданного успеха с рационализацией мальчишки забыли о гудящих от восьмичасового напряжения руках, уже не так ныли и саднили ладони, даже ноги в коленках разогнулись до утренней стройности. Им казалось: попади на пути горы – сдвинут дружным напором. Великая сила – вдохновение!

После короткого совещания решено было остаться. За плечами выросли крылышки удачи – чего же отказываться от своего счастья?

Отправились к прессу, где был центр заводской жизни и где они надеялись найти понимание. Вообще-то на прессе работали кадровые специалисты, взрослые люди. Тут и заработки солидные, но и ответственность тоже будь здоров.

Механик Стамболенко, мужчина лет сорока, кряжистый и по-обезьяньи волосатый, к которому намертво пристало прозвище Стамбулыч по причине турецкого облика, инициативу ребят встретил не то чтобы скептически, но и без особого удовлетворения.

– Вы хорошо подумали? Стоять на шихте – не кирпичи таскать. Состав надо выдерживать строго, иначе такую кашу в чане пресса заварите – не расхлебаетесь до утра. Да и вторая смена не сахар. А харчишки, небось, все съели, – он покачал с сомнением головой.

– У нас осталось, – тряхнул сидоркoм находчивый Железа. – Два помидора есть… Яичко еще, молока полбутылки. Мамка мне литровую наливает, разве выпьешь всю…

У каждого из соратников в их кошелках-сидорках тоже нашлась несъеденная пища, о чем было доложено механику.

– Негусто, братки… Животы к спинам прилипнут, чем отдирать станете? Ну, если так хочется… Только не ныть мне потом! Работенка сурьезная предстоит.

Механик почесал меховую опушку, выбивающуюся над воротом утратившей синеву тельняшки, вытащил из потайного карманчика под брючным ремнем часы-луковицу, отщелкнул крышку и глянул на циферблат.

– Полчаса – пересменка. Отдохнуть бы не мешало вам, да вот такое дело…

Оказалось, что на шихтоподаче глины осталось всего ничего – и на час работы не хватит. Надо было ехать на карьер за первичным сырьем, как по-научному выразился Стамбулыч.

Механик сел за руль дребезжащего всеми суставами старенького, задержавшегося на кирзаводе еще с довоенной поры «ЗиС-5» с фанерной кабиной, попробовал завести мотор при помощи стартера. Слабенький аккумулятор щелкнул чуть слышно, пару раз натужно провернул кардан и умолк. Чертыхаясь, механик выбрался с железной рукояткой из кабины.

– Кто умеет на газ давить? Я тут «кривым стартером» крутану, надо искру поймать.

Самый расторопный, Борька, уже вскочил на подножку и юркнул за руль, вытянув ногу к педали газа. Глаза у него сияли от возбуждения. Механик продел конец рукоятки для ручного завода сквозь отверстие в бампере, затем затолкал ее дальше в низ мотора. Поплевал на ладони и рывком крутанул упрятанный в недрах механизма коленчатый вал. «Зисок» фыркнул, Борька даванул на педаль – и воздух огласило неуверенное поначалу урчание двигателя. Борька еще поддал газу, и урчание сменилось резким ревом.

– Порядок в танковых войсках! – крикнул Стамбулыч, вытащил рукоятку, забросил ее под сиденье и согнал с места Борьку. – Хорош! Перегазуешь мне, заглохнет… Карбюратор столько бензина зараз не пропустит.

Мальчишки залезли в кузов, где лежали на дне лопаты. Присели на кyкорки, держась за борта, и машина покатила за село в карьер. Равнинное раздолье с этой стороны Степновки хранило следы давнишних природных катаклизмов – бугрилось и горбатилось увальчиками, разрезанными кое-где оврагами. Ухабистая дорога заставляла то и дело лязгать челюстями при очередном толчке.

Километрах в двух от околицы склон одного из оврагов был вскрыт, там в лучах предвечернего солнца матово блестели пласты белесой от ветра и жары глины. Именно сюда и привела грунтовая, еле заметная неопытному глазу проселочная дорога. «Зисок» крутнулся на площадке, сдал задом к стенке карьера и замер на месте. Мальчишки горохом ссыпались из кузова.

Стамбулыч открыл задний и левый борта, взял себе штыковую лопату и принялся рушить глиняную стенку, отваливая кусок за куском, благо пересохшая глина легко крошилась. Можно представить, что было бы здесь после дождя!

Ребята вслед за механиком начали кидать куски глины подборными лопатами в кузов. Поначалу дело двигалось споро, но когда пересохшие белесые пласты сменились влажными и коричневатыми, лопаты резко потяжелели. Пришлось загребать неполные черпаки. Покряхтывая и посапывая, набросали порядочную кучу. Стамбулыч поднял левый борт, чтобы глина не ссыпалась на землю. Теперь только двое ребят могли бросать глину в кузов, погрузка резко замедлилась, зато возникла возможность периодически отдыхать двум другим грузчикам. Тем временем механик закончил отваливать со стенки карьера пласты и сменил штыковую лопату на подборную. Ему ничего не стоило перекидывать глину через борта. Бугристые и жилистые руки Стамбулыча ходили поршнями, как у паровоза. Он даже и дымил не хуже локомотива, так как держал в зубах цигарку и ритмично, на броске, выдыхал очередной клуб сизого дымка сквозь щербатый оскал зубов.

– Баста! – объявил механик, когда машина основательно подсела на рессорах. – Тонны три накидали, да нас, мужиков, центнера на три будет. Айда обратно!

Стамбулыч поднял задний борт, закрепил его задвижками. Мальчишки покидали в кузов лопаты и, едва поднимая ноги с налипшей на тапочки вязкой сырой глиной, вскарабкались наверх. На сей раз аккумулятор не подвел, и двигатель завелся, как ему и положено, без помощи «кривого стартера».

Натужно воя на подъеме, грузовик выбрался из карьера и неспешно покатил к селу, на окраине которого чернели строения завода. Мальчишек, сидящих на куче прохладной глины, обвевал встречный ветерок. На ухабах основательно груженную машину плавно покачивало, глаза слипались. Говорить не хотелось. Лишь один виновник сегодняшней «одиссеи», Дробя, упрямо глядел вперед на вечереющую линию горизонта. Ему, начинавшему втайне от друзей пописывать стишки, все окружающее виделось в особом свете. Солнечный диск прямо на глазах утопал за дальней рощей на левом берегу степной речки, обегавшей неспешно село по кочковатой и маристой долине. Наконец самый верхний его краешек, брызнув напоследок лучами, скрылся из виду.

– Вот и солнце на хрен сéло… – меланхолически изрек Дробя, раскачиваясь кудрявой головой выше всех на куче глины и глядя на обычное вроде бы явление природы.

Ваньке слова Толяна вдруг открылись в их предметности, как если бы закатное светило действительно село на тот немаловажный мужской орган, который упомянул дружок. Он прыснул, аж из носа влага вылетела – цвета глины. Вообще-то Дробухе полагался солидный щелбан от каждого, кто слышал матючок и находился рядом. Таков был полюбовный уговор против матерщины. Но на сей раз то ли утомление навалилось от потрясений дня, то ли действительно каждый воспринял фразу Толяна в ее обнаженности. Железа заржал жеребенком, повалился на спину и так задрал ноги, что тапочки послетали. Горбоносенький Лешка мазнул свою швыркалку, глядя на них, икнул от восторга и тоже присоединил к хору свое хихиканье.

Один Дробуха не разделял всеобщего веселья – из принципа. Хотя давился от смеха, клокотавшего внутри и грозившего разорвать его ребрышки. Чтобы дать выход воздуху, он наморщил лоб, сверкнул глазами, повторил тираду и приплюсовал к ней еще одну:

– Вот и солнце на хрен село. Ну а нам какое дело?

Железа опустил ноги и вновь утвердился на куче. Поэтический экспромт товарища вдохновил его смышленую голову. Он воздел левую руку наподобие того, как это делал Пушкин на картине, где его изобразили читающим стихотворение Державину на выпускном экзамене в Лицее, и, взвизгивая от остатков нереализованного до конца смеха, закончил четверостишие еще двумя строчками:

– Наше дело – кирпичи, закаленные в печи.

Вышло складно. Из цензурных соображений Толян изменил первую строчку на «Вот и солнце в тучу село», хотя угасающий горизонт был чист, да и все небо оставалось безоблачным.

Получившееся четверостишие друзья принялись вопить на разные мотивы, пока на пятом или шестом повторе не нащупали подходящую мелодию, наподобие гимна. Так, горланя и покачиваясь, въехали они на территорию завода и подкатили к крайнему строению, откуда начиналась технологическая линия по изготовлению кирпича.

Сдав «зисок» вплотную к выступавшему из стенного проема транспортеру, Стамбулыч выпрыгнул из кабины и похвалил свое войско за бравое настроение.

«С характером огольцы, – удовлетворенно отметил механик. – Глядишь, и в самом деле подсобят хоть полсмены». На большее он и не рассчитывал, да и жаль было мальцов.

Разгружать машину оказалось не в пример легче. Откинули все борта – и глиняные комья посыпались вниз, только успевай подталкивать лопатами. Причем место разгрузки было спланировано под уклон, так что слишком драть пуп не пришлось до самой зачистки дна кузова.

Из проема выглянула невысоконькая, полноватая, похожая на гуранку и оттого по-особому миловидная Ирка Журбина, разбитная бабонька лет тридцати пяти, резальщица кирпича на прессе. Поинтересовалась:

– Когда начнем?

Увидав группку тощих шихтарей, Ирка удивленно вскинула свои черные, дугой, брови под козырек косынки и возмущенно фыркнула в сторону механика:

– Где ты, Петрович, таких богатырей откопал? В карьере, что ли?

– Бригада ух, один за двух! – отшутился Стамбулыч.

Резальщице шутка не понравилась.

– Сам станешь на шихту, один за четырех, – крикнула она визгливо, что так не шло к ее красивым бровям и опушенным длинными ресницами крупным очам, про которые и не скажешь – глаза.

– Давай вали на место, – скомандовал Журбиной бывалый матрос Тихоокеанского флота. – А вы смотрите что и как, – обратился он к худосочным помощникам.

Скинув рубаху и оставшись в тельняшке, механик подошел к коробке рубильника, закрепленной под фанерным крашеным козырьком возле проема, откуда торчала лента транспортера. Рукоятка рубильника понуро смотрела вниз, словно тоже устала и отдыхала в пересменку. Стамбулыч поднял рывком рукоятку вверх, в глубине амбарных сумерек взвыл электромотор и потянул по стальным роликам бесконечную брезентовую ленту, выгибающуюся наподобие неглубокого желоба. Подборной лопатой механик подцепил с краю привезенной кучи глину посуше, аккуратно кинул на ленту, затем повторил эту операцию, после чего сыпанул туда же лопату песка из старого запаса, остававшегося от дневной смены. В довершение тем же манером отправил к прессу лопату опилок, наполовину сдобренных гашеной известью из бочки, стоявшей рядом под навесом.

Пока механик орудовал у транспортера, передавая опыт новоявленным шихтарям, Ванька Крюков заглянул в амбарную сутемень, освещаемую висевшей под стропилами лампочкой-киловатткой с жестяным отражателем, и полюбопытствовал, куда потекли компоненты будущих кирпичей. Транспортер, задранный над приемным отверстием чана пресса, сваливал в бочковатую утробу механизма свой груз. Ирка Журбина нажала кнопку на щитке, закрепленном на боковине пресса рядом с ее рабочим местом. Внутри пресса забулькала-заворочалась глиняная масса, поливаемая сверху струйкой воды из крана, вентиль которого открутила Иркина напарница, угловатая, как подросток, Клавка Жарикова, в мужской клетчатой ковбойке и комбинезоне, забравшаяся на верх пресса по небольшой железной лесенке.

Дождавшись, пока Клавка спустится и встанет рядом у приемного агрегата, прессовщица подняла заслонку выступа, оканчивавшегося блестящей металлической площадкой с колесиками, на краю которой в шарнирах вертикально стояла рамка с натянутыми стальными струнами.

Из четырехугольного отверстия неспешно стала выдавливаться, будто зубная паста из тюбика, глиняная масса. Вот она заползла на площадку и мгновение погодя уперлась в невысокий бортик, которым ограничивалось приемное пространство. Площадка вздрогнула и начала скользить колесиками по направляющим, устроенным наподобие миниатюрных рельсов.

Журбина ухватилась за рукоятку рамки и, прицелившись, нажала ее с довольно заметным усилием. Струны разрезали массу на три одинаковых коричневатых, поблескивающих в свете лампочки параллелепипеда. Левой рукой Ирка толкнула рычаг и резко подвинула площадку с нарезанным сырцом в сторону приемного транспортера. Напарница Клавка подхватила руками в рукавицах скользкую троицу новорожденных кирпичей и шмякнула их на транспортерную ленту. После чего наклонилась и включила мотор на транспортере. Глухо урча, лента потекла вглубь амбарных потемок, где в желтом свете маломощных электролампочек орудовала у стеллажей вечерняя смена, состоявшая из женщин, жительниц округи кирзавода.

Дальнейшее Ваньке было понятно без слов. Впрочем, и допрежь никаких пояснений он не получил, но картину старта производства начал представлять себе в достаточной полноте.

Он вернулся на дворик, с которого Стамбулыч уже успел куда-то подеваться, а на его месте шуровали дружки. Смышленый Железа и тут нашел способ внести в дело научный подход. Он встал в пару с Лешкой, сам бросал глину, поскольку был повыше и посильней, а напарнику велел добавлять на три его лопаты глины лопату песка, столько же опилок и необходимую дозу извести.

Пока ударная двойка орудовала у транспортера, остальные подгребали поближе компоненты шихты. Чередовались поначалу через четверть часа, но затем усталость стала брать свое. Отсветы закатившегося солнца не давали уличным фонарям проявить четко новое трудовое место. Требовался навык не мазать мимо ленты каждый новый бросок лопаты. Удавалось это не всегда, и вскоре обочь транспортерного хобота высились горки шихты, убирать которые не поднимались усталые руки.

– Шабаш на ужин! – скомандовал появившийся через полчаса Стамбулыч. Оказалось, что он успел сходить домой и принес полбуханки черного хлеба, кастрюлю отварной молодой картошки, еще теплых огурцов с грядки и термос со сладким чаем.

Новоявленные шихтари охотно зашабашили, откопали в своих «сидорках» остатки дневной роскоши и умяли все подчистую, запивая поочередно чаем из кружки механика. Обычно ведь с собой из дома кружки не носили, потому как молоко пили из горлышек бутылок – их матери считали молоко не в пример полезней грузинского чая вкуса соломы.

Описывать дальнейшее в деталях у меня уже тоже недостает бодрости. Вторая смена есть вторая смена, даже и для взрослого, закаленного работяги-мужика, чего уж тут толковать о двенадцатилетних мальцах! У вдохновения тоже есть пределы. Впрочем, разве сельские мальчишечьи работы тяжелы только на кирпичном заводе? Вы становились когда-нибудь с тяпкой наперевес в начале километрового рядка колхозной картошки, которую надо было прополоть и окучить «отсюда и до обеда»? Вы утоляли растущую час от часу жажду теплой водой из железной бочки, стоящей на солнцепеке с краю поля? Приходилось вам вставать в четыре часа зимним утром, брести в потеми через все село к подшефной колхозной конюшне и чистить лошадиные стойла от навоза? Запрягали ли вы лошадь в сани и ездили по дворам, собирая птичий помет для селитрового удобрения тех же самых необозримых колхозных полей? Копали неделями под холодным осенним дождичком картошку, рубили кукурузу на силос, грузили ее в буксующие «полуторки»? Еще не было в силе закона о четырехчасовом рабочем дне для подростков до шестнадцати лет от роду. Вкалывали по восемь, а то и по десять-двенадцать часов. И вроде так и надо было…

Спасла опять Борькина находчивость. Он перед очередной пересменкой на подаче вдруг взбеленился из последних сил, начал ожесточенно махать лопатой и так густо засыпал ленту транспортера, что электромотор неожиданно захлебнулся от перегрузки и вырубился. В наступившей паузе, оглушенные работой и тишиной, мальчишки рухнули на опилки и блаженно расправили затекшие конечности. Пока суд да дело, пока пресс вырабатывал скопившуюся в бункере массу шихты, минуты незапланированного отдыха мелькали, замедляя свой бег по мере восстановления силешек «бригады ух».

Первой всполошилась Ирка Журбина. Высунулась в стенном проеме и, обнаружив шихтарей лежащими вповалку на опилках, передумала матюкаться.

– Петрович, а, Петрович! – покликала она механика. Тот вскорости объявился на зов прессовщицы и быстренько разобрался в причине простоя. Посчитав ее неумышленной, Стамбулыч не стал особо пенять ребятам, наказав работать ритмичнее.

– Не гоните лошадей, хлопцы. Успеется еще до конца смены…

Но конца смены мальчишкам дождаться не удалось. Когда они повторили трюк с перегрузкой транспортера и переводили дух на опилках, прибежала из дому мать Борьки – шумная и голосистая тетка Евдокия. Косынка на ее голове сбилась набок, дышала тетка сипло и слова выкрикивала вразнобой, зато каждое слышно было за версту.

– Скока можна!.. С ног сбилась!.. Неслухи! Грыжу зарабатываете!..

На крик появился механик, нарисовались и прессовщицы. Досталось и им по первое число.

– Соображаете, нет ли? Детей не жалко, себя бы пожалели. Я на вас напишу кому надо!

Угрозы поимели место, и понурая кавалькада работничков-рационализаторов, прихватив вещички, побрела за теткой Дусей, спотыкаясь на колдобинах, в чернильную темноту деревенских проулков. Их встречал за каждой оградой собачий незлой служебный лай, утихавший по мере удаления от заводской окраины.

Первым отвалил от честной компании Лешка Селиванов. Только он брякнул щеколдой калитки, как с крыльца его окликнула мать, Клавдия Карповна.

– Ты, Леша? Что случилось? Мы уж заждались… Играл где, что ли?

Вопросы повисли в воздухе. Чего там Лешка врал матери, мальчишки уже не слышали.

Затем настал черед Ваньки Крюкова отворить калитку в штакетниковом заборчике, которым был обнесен их крытый листовым гофрированным железом дом, и держать ответ перед встревоженной матерью и суровым отцом. Не исключено, что батяня Данила Матвеевич мог и ремнем приложиться пониже спины, нервишки у него порой сдавали и выбор воспитательных средств был неширок.

Слинял в потемках основной виновник происшествия Толян Дробухин. История умалчивает про его встречу с домашними – как и про приход домой матери и сына Железниченко. Впрочем, к тому времени тетка Евдокия изрядно повыпустила пар, чередуя нотации с весьма ощутимыми подзатыльниками и шлепками своему сообразительному чаду.

Остатки ночи канули в сон такой мертвецкой силы, что мальчишечья компания дружно проспала гудок. Впрочем, неявка сезонников на работу прогулом не считалась. К тому же в конторе местной промышленности, расположенной в центре села, была выдача зарплаты.

Когда Ванька Крюков увидел шумливую очередь возле зарешеченного окошечка кассы, то неожиданно заробел, будто и не он вовсе своим соленым пацанячьим пoтом натрудил неведомую пока в совокупности сумму. Он ожидал увидеть здесь дружков и сообща совершить торжественный и волнующий акт первой получки. Говорю об этом таким высоким слогом потому, что и самому автору довелось в отроческие годы испытать нечто подобное. Но товарищей не оказалось, и пришлось Ваньке, вконец оробевшему, брести домой несолоно хлебавши.

Дальнейшее тает, как пишут романисты, в туманной дымке. Не будем вострить перо в надежде сохранить краски повествования, важнее завершение самой интриги. Как получили зарплату и распорядились деньгами остальные герои рассказа, сочинять не буду. Раз в поле нашего зрения задержался Ваня Крюков, то про него и допишу.

Проницательной матери не составило труда догадаться о причинах, отчего сын пришел из конторы домой с пустыми руками. Не говоря ни слова, прихватив свой паспорт и Ванькино свидетельство о рождении, отправилась Ульяна Карповна туда сама, когда выпала свободная минутка в ее дневных хлопотах. Кассирша не удивилась получательнице и выдала матери без всякой бюрократической волокиты с документами ровненько триста сорок семь рублей да еще и сколько-то там копеек. На обратном пути мать заглянула в раймаг, доложила к Ваниным деньгам своих пятьдесят три рублика и купила часы марки «Кама» с черным циферблатом, светящимися стрелками и такими же фосфоресцирующими точками возле каждой часовой циферки. Можете представить восторг мальчишки сами, не буду мешать и сковывать вашу фантазию.

«А что же премия за «рацуху», то бишь обещанное директором Краснослободцевым вознаграждение за новый способ сушки кирпича? – спросите вы меня. – Не ради этого ли и писался рассказ?»

Пожалуй, что нет, не ради этого. Да и обещанного на Руси известно сколько ждут…

Впрочем, вознаграждение все-таки состоялось через годы.

Как-то, будучи уже преподавателем кафедры литературы пединститута, кандидатом наук, Иван Данилыч Крюков заехал глубокой осенью в родное село навестить родственников. К той поре многое изменилось в судьбах его друзей. Трагически погиб в девятом классе фантазер, поэт и спортсмен Толик Дробухин. Стал геологом-нефтяником Леша Селиванов и затерялся в таких непролазных тюменских северах, что связь с ним оборвалась наглухо. Боря Железниченко выучился на историка, а поскольку с детства любил копаться в разнообразных старинных предметах и книжки на эту тему глотал на лету, то одолел важные рубежи в науке археологии. Настырности, как вы убедились сами по некоторым деталям рассказа, ему было не занимать. Так что в недалеком по историческим меркам времени сельчане стали гордиться доктором наук Борисом Платоновичем Железниченко, который не задержался на том и стал академиком, известным в научном мире далеко за пределами страны. Жительство он имел в Новосибирске, ездил на раскопки по белу свету, изредка заглядывая и на родину.

И, непонятно отчего, захотелось Ивану Данилычу повидать кирпичный завод. Подумано – сделано. Порулил на северную окраину села. У запертых наглухо ворот завода вышел из автомобиля, увязая в густой грязи, пролез через дырявый забор на территорию. Запустение и тишина встретили его там, где некогда кипела круглосуточно в летние деньки работа по изготовлению красного кирпича – основного стройматериала в этой безлесной местности.

Как сомнамбула, повинуясь моторной памяти, минуя раскуроченные рельсовые пути, проныривая сквозь амбарную череду строений с прогнившими насквозь крышами, добрался Крюков до пресса. Транспортер стоял на месте, и было удивительно видеть его вышарканную до белизны ленту, тянущуюся в сумрак времени.

На площадке шихтоподачи, под козырьком трухлявого навеса, виднелись остатки «компонентов» – невеликая кучка песку, слипшаяся в пласт коричневая глина, железный ящик, перепачканный известью, бывшей в нем когда-то и растащенной на хозяйственные нужды местным населением. Ветер задувал под навес крупицы сопревших дочерна опилок. Вот здесь они, лежа вповалку, восстанавливали силенки на той второй смене, с которой их увела тетка Евдокия…

На обратном пути завернул Крюков к площадке для открытой сушки кирпича. Ноги вдруг приросли к месту сами – и лишь немного погодя догадался Иван, в чем дело. Оставленные по сотов.

Значит, все-таки прав был недосмотру, под облачным низким небом сиротливо высились несколько башен в виде пчелиных шестигранных Краснослободцев – и слово свое сдержал.

2004 – 2006

Культурист Валерик

Кто его знал, что так оно всё получится?

Валерик потрогал в задумчивости челюсть – да нет, всё в порядке. Однако ныла она так, словно и впрямь Мишка ударил от души. Он это и сделал бы, будь на месте Валерика кто другой. Хотя чего ему ерепениться, если подумать спокойно? С Веркой Мишка весной развелся. Конечно, случай и впрямь какой-то дурацкий вышел, расскажи кому – не поверят же ни за что. А уж Мишка первый не поверил. И ведь главное – обидно, что ничего нельзя объяснить, еще хуже будет. А все из-за худобы.

В последнее время Валерик решил поднакачать «мышцy», тем более что средство подвернулось подходящее. Как-то наткнулся на один журнал, а в нем фотографии – мужики с треугольными торсами, страшенными бицепсами, бугристой грудью – залюбуешься! А при снимках статейка, что к чему и откуда такая красотища берется. Оказывается, так можно накачаться за год, если заниматься культуризмом.

Система была простой и не требовала особых условий – как раз то, что так ценно в общежитии. Главное дело – заиметь гантели и запастись терпением на год, а там дуй на пляж и спокойненько сбрасывай рубашку, подставляй солнышку и восхищенным взорам свои вот такие же – и Валерик принимался любоваться мужиками со вздутыми мышцами и лоснящейся кожей.

Правда, система выглядела как-то подозрительно легко, что настораживало. Но это же и привлекало. Был еще и один технический нюанс – гантели. У кого бы их взять?

Валерик поднапряг память. И, стоп, – вспомнил: у Мишки есть. Жаль только, что Мишка не живет теперь в общаге. Хотя чего там? Надо проверить, вдруг он их оставил у Верки. Они раньше ютились с ней на семейном этаже, где сперва стихийно, а потом уже и вполне законно, по приказу ректора их пединститута, возникла коммуна женатиков-студентов.

Правда, Мишка недавно развелся с Веркой. Развестись-то развелись, но вряд ли Мишка успел забрать свои вещи. Он ведь как сейчас: то у одних парней ночует на свободной койке, то в комнату к Валерику заглянет, когда уж совсем припрет. Вообще-то ребята со спортфака держались от будущих историков в сторонке. Не заведено было у них дружить. Но Мишка здорово играл на саксофоне, а это не пустяк. В институтском джазе он выделялся – рослый, плечистый, волосы шапкой, глаза с лукавинкой, нос прямой, как у античного героя. Такие носы еще римскими называют. Не то что у Валерика – картошкой детскосельской.

Конечно, еще бы Мишке не бросаться в глаза – он дискобол, ядро фугует за пятнадцать метров. Метатель, одним словом. А это вам и сила, и фигура. У Валерика же не было ни того, ни другого. И очень хотелось победить свою худобу. Вот тут-то шанс и подвернулся – статеечка эта самая про культуристов.

«Пойду к Верке, спрошу», – решился Валерик и двинул на второй этаж, где обретались семейные. Верка была в комнате. Сидела над тетрадью, и видно было, как мучилась, бедная. У нее первая сессия. Отвыкла от учебы: после школы сразу замуж вышла, а только через четыре года стала студенткой. Пока сына родила, пока то да се. Она ведь поначалу у них в деканате секретаршей работала, бумажки носила. Сын сейчас у бабки в деревне. Надумала Верка тоже грызть науку на истфаке, всё же обвыклась, всех преподавателей знала, и ее все знали.

Красивая была Верка, чего уж там! Высокая, гибкая, вся какая-то хлесткая. Вот только рыжая, лицо сплошь усеяно конопушками, но это ее не портило. Да и не весна сейчас, остатки летнего загара и полумрак раннего зимнего вечера отлично гримировали ее лицо. На голове у нее была бугристая косынка, скрывавшая бигуди. Форс готовится заранее.

– Вале-ерик… – обрадованно протянула Верка. – Ты чего это?..

По всему было видно, что ей страшно надоело читать конспект по древнейшей истории и она довольна случаем поболтать и отвлечься. С места в карьер Верка стала рассказывать анекдотичную историю.

– Обхохочешься, чего отмочил на прошлом семинаре у бабушки Малаховой наш Вася Овечкин. Ну, он ведь после армии, зубрила страшный… Только перепутал и не ту тему заучил наизусть. Вызывает его Матрена Моисеевна и спрашивает: «Расскажите мне, студент Овечкин, про Набопаласара Второго. А Вася встал и начал: «На-ву-ху-до-но-сор…» Бабушка Малахова его поправляет: «Дитя мое, вы меня не расслышали, я вас о Набопаласаре Втором спрашиваю». Вася постоял, помолчал, и опять, как заведенный: «На-ву-ху-до-но-сор…» Ему что втемяшилось однажды – колом не вышибить. Ну, бабушка, конечно, в истерике… Представляешь?

Но Валерик был настроен по-деловому.

– У тебя гантели Мишка не оставил?

Верка взбросила мохнатые веера ресниц, и глаза у нее стали «по семь копеек».

– Валеронька… – она недоумевала, оглядывая с макушки до пят гостя – такого худого, что его легко можно было бы сложить, как плотницкий метр, на три части.

– Ты погляди-погляди. Некогда мне. Я потом отдам.

– Зачем тебе, Валерчик? – теперь уже явная жалость почудилась в ее голосе.

– Гвозди забивать…

– Ты что, серьезно?

– Любопытной Варваре, знаешь, что сделали? – не выдержал Валерик. Он уже начинал помаленьку психовать.

Верка утихла с вопросами и молча сосредоточилась, потом полезла в шкаф, стала двигать ящики, ворочать чемоданы и наконец извлекла на свет божий облупленные гантели, похожие на две огромные обглоданные кости. Валерик, ничего не говоря, ухватил их и поволок к себе на третий этаж.

В комнате было пусто. Сан-Саныч с Кил-Килычем ушли в читалку на весь день готовить курсовые работы, побросали незаправленные кровати и окурки на столе. Как его дежурство, так уж и можно лентяйничать.

Самое время начать осваивать новую систему. Валерик полюбовался на снимки культуристов, освежил в памяти рецепт их красоты и принялся за дело.

Для начала разделся до трусов и поглядел на себя в зеркало. Хорош гусь… Кожа пупырышками пошла от свежака в комнате. Понятно, не июль на дворе. «Ничего, сейчас согреемся», – утешил себя Валерик, заканчивая горестный осмотр. Ключицы торчат, лопатки выпирают, на плечах кости, того и гляди кожу прорвут.

И, как утопающий хватается за соломинку, он ухватился за гантели.

«Начнем с бицепсов», – решил, устраиваясь вполоборота напротив зеркала. И принялся раз за разом подтягивать железяки от коленок к плечам. Система требовала делать это медленно, с напряжением и как можно дольше – «увеличивается поперечник мышц».

После первого десятка подтягиваний руки стали дрожать, а к концу второго окончательно закаменели. Самое время по системе культуризма передохнуть чуток и опять повторить. Для первого раза рекомендовалось тренировку не затягивать, ограничиться пятью-шестью сериями, а дальше день ото дня увеличивать нагрузки.

Но ждать до завтра, а тем более целый год – это, конечно, можно, только ведь и сегодня что-то должно быть заметно. Не так, как у этих мужиков из журнала, но все-таки… Валерик скосился на зеркало. И впрямь, мурашки с кожи сбежали, она порозовела, а бицепсы действительно припухли и стали вроде бы чуточку побольше. На самом деле – больше!

Ликование охватило душу третьекурсника истфака. Вот это система! Но насладиться полностью первыми плодами своего труда он не успел, ибо как раз в это самое время распахнулась дверь и на пороге возникла в пестреньком халатике и шлепанцах на босу ногу, вся какая-то домашняя, Верка.

«Дурак, двери забыл запереть», – запоздало уставился Валерик на бесполезно болтавшийся крючок.

Верка прикрыла за собой дверь, ослепительно улыбнулась и, ни слова не говоря, обошла Валерика сторонкой – бочком-бочком, чуть не спиной вперед, и села на Сан-Санычеву кровать.

– Так вон чем ты тут в одиночестве занимаешься! А я-то думала…

Вообще-то она бывала у них и раньше: забегала стрельнуть сигаретку, поболтать в мужской компании. Но сейчас, в этот момент, – глупее не придумаешь визита.

Неизвестно зачем, Валерик накинул крючок на дверь. Запоздалая реакция защиты сработала, что ли? Не хотелось, чтобы вот так же заглянул кто еще другой.

Гантели сердито катанул под кровать подальше. На сегодня явно хватит.

– Валерик, а у меня сигареты кончились…

– Лучше бы они у тебя не начинались, – пробурчал Валерик. Грудь еще ходила ходуном, руки дрожали, как с голодухи, даже подташнивало слегка. Вспомнил совет автора статейки: «Дышите равномерно, глубоко, через нос». Потянул разок-другой воздух носом, и аж потемнело в глазах – кислорода явно не хватало.

– Да ты расслабься, – не выдержала Верка.

Валерик разинул рот и задышал, не стесняясь. «А, черт с ней! Хоть бы отвязалась поскорей. Где эти сигареты?» Сам он серьезно не курил, а теперь и вовсе бросил. Ну а парни в комнате вряд ли оставили.

Для очистки совести он пошарил на заваленном книгами и конспектами столе, поворошил бумаги на подоконнике, заглянул в шкаф, зачем-то похлопал карманы пальто Коли Месяцева, тряхнул свой пиджак. Снял на всякий случай со спинки кровати брюки и здесь проверил карманы – тоже пусто.

В дверь кто-то толкнулся, а затем постучал.

Валерик машинально, с брюками в руках, двинулся открывать, а когда откинул крючок и дверь распахнулась, даже обрадовался. У порога стоял Мишка, весь в снегу. Он отряхнулся в коридоре и шагнул в комнату.

– Ты чего это тут в потемках голый ходишь? – удивился Мишка. – Вроде не климат… – и привычно щелкнул выключателем справа у двери.

В стерильном свете лампочки Валерик стал похож на индуса-йога, которого собираются живьем закопать в землю.

– Так, так… – промычал Мишка, увидев на кровати свою бывшую жену.

Валерик глянул в ее сторону и вдруг обмер от неожиданной мысли. Аж кончики ушей вспыхнули. Ей-ей, прикуривать можно было.

Верка сидела столбиком, ровно держа спину, и теперь невозмутимо поправляла подушку. Потом принялась за одеяло, которое Сан-Саныч кинул на стул, уходя в читалку. Новоявленный культурист начал молча психовать: «Сколько раз Сашке говорил: заправляй постель. Вот же лентяй на мою голову! Ну что теперь Мишке скажешь? Положение хуже губернаторского…»

– Валерочка, так ты дашь мне свой старый конспект? Мы завтра профессору Малаховой древнейшую историю сдаем, а я еще про Месопотамию не читала…

Валерик слушал и не слышал – и никак не мог сообразить, что делать дальше.

– Ты одевайся, одевайся, – подсказал, хмуро играя желваками, Мишка. – Надевай штаны, Геракл…

Валерик кинулся натягивать брюки, запутался в них, прыгая сперва на одной ноге, потом на другой. Затянул ремень до последней дырочки. Набросил рубашку. Обулся. Выпрямился… Неожиданно так захотелось закурить – до одури, чтобы голова пошла кругом, только бы отключиться. Избегая попытки провалиться на месте, сиплым, севшим в утробу голосом попросил:

– Миш, дай в зубы, чтобы дым пошел…

И сам ужаснулся, когда понял, как опасно прозвучала эта избитая шутка курцов.

– Щя-а… Дам… – как-то глухо выдавил из себя Мишка. И непонятно было, то ли с угрозой он это оказал, то ли как еще. Несколько секунд дискобол раздумывал. Валерику секунды эти показались вечностью. Во рту пересохло. «Скорей бы уж он. Хоть так, но пусть это кончится».

Мишка постоял, помолчал и полез в карман. Достал пачку «Беломора», встряхнул резко, чтобы вылезли папиросы.

– И мне дай, – заявила с кровати Верка. Она явно любовалась картиной, догадываясь, о чем думают парни. Похоже, ей это нравилось и забавляло.

Валерик вытянул две беломорины, подал одну Верке, другую сунул себе в рот. Мишка чиркнул спичкой, протянул прикурить.

– Че это ты не тем концом в рот суешь? Смотри не подавись чужим табачком…

«Ну, теперь уж точно врежет…» – затосковал в неизбывной истоме Валерик, с перевернутой папиросой в дрожащих губах дожидаясь развязки.

А Мишка вдруг засмеялся: негромко так, но, похоже, незло. Уж больно по-щенячьи выглядел Валерик. Глупо, как в бесталанном водевиле… Потом сурово обратился к Верке:

– Пойдем со мной. Поговорить надо.

Верка независимо дернула головой в бигуди:

– Еще чего!.. У нас с Валерой дело есть. Без тебя нескучно было. Правда, Валера? – она уставилась на Мишку, словно кошка на собаку. – Не мешай! Шляешься тут без толку…

– Ну, кто шляется – это не тебе говорить, бикса забурхановская.

– Ты не груби, Михаил, – попытался встрять Валерик, но понял, что вряд ли сейчас Мишка его послушает.

– Если хочешь, поговорим, только в другом месте, – бросила Верка и спокойно поднялась с кровати. – Носит тебя нелегкая… – И прошла мимо парней в коридор.

Мишка крутнулся следом, но задержался у двери и обронил с какой-то непонятной интонацией:

– Ты бы, Валерик, с хорошими девочками водился. Верка тебя ничему доброму не научит. Уж поверь. – И вышел.

Силы покинули Валерика, он плюхнулся на кровать, поджал ноги – и ударился пятками о что-то твердое и тяжелое. «Проклятые гантели!»

Почему-то расхотелось быть похожим на перенапрягшихся красавцев мужиков из журнала.

1990

По мокрому шоссе

Говорили родители Сашке, что рыбалка до добра не доведет. Говорили… Да только мать два года как умерла, а батя мотается по району в командировках. Некому подсказать парню, наставить на здравый ум. От карасей да гольянов тоже головокружение приключается, забывчивость нападает ну прямо-таки детская.

Степновка по дальневосточным меркам село крупное, тополиное да черемуховое сплошь, рядом речка неторопко бежит, по местному прозванию – Альчин: от маньчжуров, видать, еще осталось и закрепилось у русских людей как свое.

Ну так в Альчине карася не дождешься, повывелся весь от колхозной удобрительной химии. Ротаны не в счет, эти чертяки по дорожным лужам, бочажинам да колдобинам, говорят, до Москвы-реки добрались. А ничего удивительного в том нет, рыба по-космонавтски живуча. Ротана заморозь, всю зиму в куске льда в погребе продержи, а весной вынеси под солнышко – оттает и затрепыхается как ни в чем не бывало. В степновских краях ротана все больше чернышом, а то и головешкой кличут рыбалеи. Но вкуса в жарехе это нисколько не меняет, мясцо прямо-таки диетическое, протеина навалом, всякой белковости. Корпусную конституцию, как морской бычок, такую же имеет, достаточно взглянуть на его непропорционально большую голову. На ней щеки мясистые, что у твоего борова, если присмотреться внимательным взглядом. А все же против карася ротан не сдюжит, тут много на то причин. Первое дело, конечно, – сама ловля карася. Это восторг от пляски поплавка на зеркальце озерного затончика, когда рыба пробует наживку. Это упругий натяг лески от стремительной поклевки. Это шлепок от вылета карася на воздух из глубины, подобный хлопку пробки от шампанского. Про жареху вообще молчу, в сметане там или же просто на постном маслице да с лучком. Это… Да мало ли там чего наберется на карасиной рыбалке, что радует и волнует сердце удильщика. На сетке да на бредне такой радости не испытаешь.

Ну так вот, карася надо ловить на озерах. А это значит, что в таких случаях приходилось Сашке Вихореву идти к Алексею Марковичу, дальнему родственнику по отцовой линии. Маркович шоферит на автобусе в местной автоколонне, все районные дороги проутюжил на тысячи раз. Ему за рулем местные озерки, проточки и старицы ведомы как никому другому. Страсть к рыбалке и охоте у него с детства, потому как местный он, молоканских кровей, подножный природный корм добывать приучен дедами-переселенцами сызмала. Да и сам Маркович похож на ротана-черныша, смуглоты азиатской, худощавый и легкий на ногу. Просмолен солнцем и ветрами, прокопчен бензинным духом до бронзовой глянцевитости. Комары такого не берут, от мошкары он самокруткой махорочной обороняется. Юнцом зацепила его война с японцем, за баранку пятого «зиска» сел восемнадцати лет от роду, там быстро мужскую науку прошел, хотя до серьезных боев не доехал. Однако же мизинца и фаланги безымянного пальца на правой руке с той поры недоставало, что не мешало метко стрелять из двустволки навскидку по кряквам да чиркам в сезон охоты. Пальцы-то война отняла, зато шрам на левой щеке добавила, небольшую такую борозду поперек всегдашних морщин. Шрам не уродовал доброго лица, наоборот, казался тоже морщиной, только не гражданской, бытовой, что ли, а морщиной фронтовой, зарубкой на память. Скоротечность дальневосточного отрезка войны в сорок пятом году всем, кто память не потерял, известна. Повезло Марковичу, если разобраться. Подвигов не совершал, не привелось, слава тебе, Господи. Однако кое-какие солдатские медальки на груди засветились, больше юбилейные. Но это к слову, чтобы на самой рыбалке на данную тему не отвлекаться.

Азарта Маркович необыкновенного, в чем Сашка не раз убеждался, видя, как горели глаза его старшего напарника по карасиным походам. Несмотря на ощутимую разницу в летах, были они на «ты» без особых на то уговоров и брудершафтов. Так сложилось на утренних да вечерних зорьках у дымного костерка, над которым булькала в котелке ушица и велись неторопкие разговоры. Сашка все больше слушал да спрашивал, а Маркович вспоминал о Маньчжурии, откуда выкуривали Квантунскую армию микадо. Говорить на рыбалке о рыбалке – перебор, она и так вся на ладони. Поскольку Маркович всегда за рулем, а Сашка со спортом повязан, спиртного в сих беседах не булькало. Значит, и вранья «остограммленного» никакого не бывало. Война в рассказах Марковича представала будничной работой, в которой романтики даже при желании не сыщешь. Но Сашке эти воспоминания старшего товарища нравились самой манерой строить словечки в цепочку, когда действие развивалось от «а» до «я». Шоферские «карданы», «полуося», «магнето» и прочая механическая мудреность не заслоняли у него человека, многочисленных друзей, которыми наградила война. Одно отнимала, другое давала сполна. Известное дело, у медали две стороны, на одной зло, горе и слезы вытравили свой рисунок подобно серной кислоте, а на другой – лаковой эмалью в пару красок запечатлелись светлые моменты. И не скажешь сразу, чего было больше, но уж явно не поровну.

В этот раз Сашка заглянул в родную Степновку на пару деньков. Июльская пора у студентов Добровольского политехникума, где Вихорев учился на втором курсе геологического отделения, время каникулярное. Практика полевая закончилась, наступил передых. Только вот надо было ехать в Краснодар с командой техникумовских волейболистов на республиканские соревнования по ведомственной линии Министерства цветной промышленности. Дело в том, что худобой Сашка Вихорев мог поспорить с самим Марковичем, а длиннотой превзошел родственника на целую голову, чуток не дотянув до двух метров. При этом деревенской двужильностью и прямо-таки мужицкой хваткой щедро наделен отроду. Так что прыгать у сетки и колотить по мячу ему было с руки, что с правой, что с левой. Такие «колы» забивал в площадку – ахнешь!

Но выезд в Краснодар был назначен на воскресенье, а сегодня на дворе пятница. Ошиваться в городе в жарищу не хотелось, общежитская пустынность не радовала. С тренировки его отпустили, вняв просьбам помочь отцу по дому. Раненько утречком на попутке Сашка допылил за полтора часа, учитывая переправу через Зею, от Добровольска до Степновки.

Уже когда подходил к своему дому старой молоканской добротной постройки, сверху донизу обшитому гофрированным железом, случился любопытный эпизод. Наперерез Сашке, бренча монистами и дешевыми дутыми браслетами, кинулась цыганка средних лет, подметая черными юбками дорожную пыль. Очевидно, докочевал до их мест табор вольных людей, которым что коня подковать, что ведро залудить, что стащить плохо лежащую вещь – все одно.

– Постой, молодой-красивый! Позолоти ручку – погадаю на счастье. Вижу, ждет тебя дальняя дорога…

Сашка удивился поначалу: как это она так, с места в карьер, догадалась о его предстоящей поездке? Приостановился даже, спортивную сумку с плеча на траву-гусятник скинул. А цыганка вьется вокруг, в глаза гипнотизерски засматривает, слова сыплет лестные, хвалебные, какой-де он красивый да стройный, девушки от него без ума, так и сохнут. Ну, как дошло до скорой свадьбы, Сашка вздрогнул и махнул резко рукой, прогоняя настырную цыганку.

– Чего гадать! Не хуже твоего знаю, что со мной случится. Ступай, откуда пришла!

Она даже головной платок от возмущения на затылок сдернула.

– Ой, нехорошо сказал! Тебе сколько лет? Откуда всё знать можешь? Карты правду скажут…

Упоминание о картах окончательно отрезвило ошеломленного было под первоначальным напором цыганки Сашку.

– Нечем мне тебе ручку золотить. Заработаешь в другом месте.

Крутанула цыганка юбками, как только увидала, что клиент не поддался ее чарам. Крикнула напоследок по-вороньи сердито гортанным, прокуренным голосом:

– Намучаешься ты, парень, помяни мое слово. Ох и настрадаешься! Копейку пожалел детишкам на хлеб… Вспомнишь меня, как соберутся тучи над твоей головой! У-у-у!.. – В сердцах возопив напоследок, рóма кинулась прочь, бормоча проклятья, звук и смысл которых растаяли в пространстве истоптанной коровами улицы.

Чтобы побыстрее отряхнуться от наваждения, Сашка на удаляющуюся цыганку оглядываться не стал. Привычно повернул металлическое кольцо щеколды в двухметровой калитке, минуя окна, закрытые ставнями, прошел по присыпанной песком дорожке во двор. Так бывало всегда, когда отец уезжал надолго. Заглянул в дом, отыскав ключ от замка под нижней половицей крыльца. Прочитал записку отца, в которой четким почерком тот сообщал, что отбыл в командировку до понедельника. Попил кваску с дороги, в кастрюле на плите печки обнаружил сваренную молодую картошку. Ждал его батя, да не дождался. Проглотил пару картошин, тем же самым квасом запивая. Можно жить дальше! Потом переоделся в домашнюю одежку.

Поразмыслив, крутанул три раза телефонный диск. Маркович отозвался сонным голосом, не удивившись раннему звонку родича, однако же не преминул поинтересоваться:

– Чего это студентам не спится в такую рань?

На что Сашка ответил с не меньшей подковыркой:

– А карасям, думаешь, спится?..

Дальнейшее комментариев не требовало. На счастье Сашки, у Марковича как раз выпал отгул после рейса в город. Сговорились через часок выехать на рыбалку, пока Маркович кой-чего по дому спроворит, почаевничает да снастишки соберет.

– Ты там только червяков накопай, – попросил Маркович. – Я за тобой заеду.

Сашка мешкать не стал. В кладовке взял штыковую лопату и старую, для этих нужд приспособленную, литровую с ребристыми ободками жестяную банку из-под абрикосового компота. На дне загнутыми стручками брякнули два высохших еще с весны червя на затвердевшей земляной корочке. Тогда они с Марковичем славно порыбачили на недальнем озерке Поповка после схода льда, но то были ротаны. Сегодня требуется приманка первый сорт. Такие черви как раз и водились в их огороде за уборной, где жирный лафтачок землицы из-за неудобности обработки ничем не засаживался.

Отмахиваясь от вспугнутого комарья и чертыхаясь вполголоса, выдрал на паре квадратных метров лебеду в свой рост и принялся выворачивать лопатой пласт за пластом черноземную залежь. Вскоре банка заполнилась отборными, похожими на вьюнов, красными дождевыми червями. «Штук сто будет», – прикинул на глазок землекоп. Тем и удовлетворился, присыпав добычу сверху сыроватой землей. Времени оставалось, чтобы отнести банку на веранду в тенек, заглянуть в сарайчик за тяпкой и приняться окучивать картошку. Прошлый раз он прошел половину огорода, так что оставалась вторая. Бате явно недосуг на личном подворье мотыжить. Но Сашке отца жалко, молодую здоровую лень он пальцами за кадык попридушил. Да и огороду-то возле дома в центре Степновки всего ничего – соток пять, не больше. Из них треть – под овощами.

Аккурат когда догребал землицу на последнем рядке, за высоким сплошным забором затарахтел «ижак», затем смолк, звякнула щеколда на калитке и во дворе появился Маркович в выцветшей до белизны штормовке, сатиновых полосатых штанах и с дырчатой синтетической шляпой на голове. На ногах резиновые сапожки-коротышки. На лице приветливость.

– Здорово, Алексей Маркович! – первым проявил вежливость студент.

Маркович приподнял шляпу, высветив раннюю лысину.

– Здорова корова, а бык хворать не привык, – ответствовал он одним из своих софизмов, на которые бывал горазд в добром настроении.

Дальнейшее заняло не более пяти минут. Старая отцова рубаха в самый раз годилась для поездки на озеро, шаровары были на Сашке рабочие, тапочки ношеные, в которых не жалко хоть в болотину залезть. Голову прикрыл тюбетейкой, оставшейся от школьных лет. Рюкзачок с хлебом, бутылкой холодного молока из погреба и замотанной в тряпку банкой с червями закинул за спину. Удилище, с уже намотанной леской, поплавком, грузилом и крючком, вытащил из-под крыши летней кухоньки. Можно двигать в путь. Снасти Марковича приторочены сбоку от заднего сиденья мотоцикла так, чтобы не мешать пассажиру взгромоздиться на сидушку.

– А чего удилишко забыл? – приметил зорким глазом Сашка.

– У озера тальника навалом растет, – пояснил Маркович, – вырежу прут на месте. Сегодня поедем на Придорожненское, там карася нынче хоть лопатой греби. Подъезды к нему неудобные, рыбаки на машинах не суются, а пешком далековато.

Старенький черный «Иж» минут за двадцать домчал напарников до своротка с трассы. Там дальше, действительно, рытвины и колдобины позволяли продвигаться только двухколесному транспорту, наподобие их мотика. «Что и требовалось доказать!» – удовлетворенно крякнул Маркович.

Попетляв по полю в травяном да кустарниковом дурнишнике, вскоре выбрались на пролысинку возле купы краснотала. Отсюда открывалось зеркало озера-невелички, в диаметре метров сто, не более того.

– Жаль, лопаты не захватили, – усомнился Сашка в уловистости места. На что Маркович только хмыкнул многозначительно.

Но все-таки одно обстоятельство смутило обоих. За предотъездный час погода начала меняться. И хотя солнце светило, как и полагается в июле, ярко и жарко, однако ветерок продувал степную ширь весьма ощутимо, превращаясь уже в настоящий ветер. Водная поверхность перестала быть зеркальной, заморщилась небольшими волнешками, закивали камыши на береговой окружности своими пухлыми коричневыми шапочками.

Поскорее накачали квакающим ножным насосом резиновую двухместную лодку, погрузили снасти, к которым Маркович добавил, поразмыслив, неизвестно как оказавшийся в его арсенале темно-красный кирпич. Затем вырезал длинный, метра в три, ивняковый прут, ошкурил ножом. Уселись в разных концах суденышка прямо на дно ногами друг к другу. Маркович вставил веселки-лопатки в проушины на бортах и принялся выгребать на глубину. На открытости озерной глади ветер ощутимо тормозил продвижение, так как рыбаки парусили, несмотря на низкую посадку. Вот тут-то и пригодился кирпич. Обвязав его бечевкой, Маркович скинул импровизированный якорь за борт, стравил метра три шнура и взял внатяг. Лодка замерла на точке, сориентировавшись строго по ветру с той стороны, где сидел низкорослый шкипер. Приготовили удочки, наживили самыми крупными червями.

– Ловись, рыбка, и мала, и велика! – слогом народной сказки восхвалил начало рыбалки Сашка, имевший склонность к сочинительству.

Маркович оскалился в улыбке ртом, полным золотых и железных зубов.

– Твой борт правый, мой левый, – обозначил он сферы действий каждого.

Поначалу в пляшущих волнах поплавки не позволяли разглядеть начало поклевки, давали обманные знаки, да и караси еще, видимо, не прознали про вкусных и жирных червяков. Вымахивая раз за разом без толку удилища с нетронутой наживкой, рыбаки начали скучать.

– Нет-нет, да и нет… – пустил в ход испытанную шутку ветеран. А через пяток минут добавил в припадке мрачноватого настроения: – То потухнет, то погаснет…

Но вскоре дело стало налаживаться, Маркович выудил сразу, как по заявке, карася-лапотника, граммов на триста семьдесят, а может и на все четыреста, врать про полкилограмма не будем. Карась разевал рот, словно на своем озерном языке говорил некие слова явно неодобрительного свойства. За ним сработала снасть у Сашки, и тоже по-крупному. Но гонцы привели стаю карасей поменьше, так называемых «огурцов», не достигших особой ширины и горбатости, которых и принялись таскать одного за другим. Время летело незаметно, как обычно и бывает в таких случаях. Снятых с крючков карасей бросали прямо на дно лодки, не связывая себе руки изготовлением кукана. Трепыхавшиеся рыбешки прыгали прямо у ног и щекотали попервости чувствительные места, но постепенно засыпали под солнышком. Часа через четыре дна не стало видно, серебристая рыбья чешуя покрыла борта лодки, прилипла к ногам и, подсыхая на ветру, стягивала кожу до зуда.

Сашка сымпровизировал стишок в паузах между поклевками и выуживанием.

Наш карась – озерный князь.

Только лед растает,

В одиночестве карась

Пузыри пускает.

На что Маркович добавил прозой, сверкнув металлической оснасткой рта:

– Тут, в лодке, им повеселей в компании будет.

Сидячая физкультура порядком попритомила обоих, все чаще и чаще старший товарищ потирал свой шоферский радикулит, да и Сашка трещал суставами и трясся жилами в потягах через борт, грозя перевернуть утлую «резинку».

– А не перекусить ли нам? – задал красноречивый вопрос Маркович, вытянул кирпич со дна озерка и погреб к берегу. Там с кряхтеньем выбрались на твердую почву, разминая затекшие от долгого сидения ноги. Отлили лишнюю водицу из организма. Расстелили клеенку в теньке у большой красноталины, прилегли по-римски на бока и принялись закусывать малосольными огурцами, картошкой да молоком. На свежем воздухе аппетит нагуляли немалый.

Затем выгрузили пойманных карасей в вещмешок, прикинули на вес. Килограммов с десять будет, не меньше, решили согласно оба. Спасибо ветру, разогнал комаров. И все-таки грести обратно на волну и вновь удить, напрягая глаза в стремлении не проморгать поклевку в разгулявшейся волне, особого желания не было. На жареху знатную наловили, будет и на уху, и про запас в погреб денька на два опустить можно.

День перебрался за свою вершину, и солнышко покатило к западу, словно убегая от натягивающих из-за восточного края горизонта черных туч. Контраст окружающей освещенности и надвигающегося мрака тревожил. Картина весьма напоминала кадры из фильмов про войну, была в ней некая угроза, предвестье испытаний. Сашка не удержался и спросил, глядя на клубящийся окоем:

– Вот ты, Маркович, старый солдат, ветеран даже… Извини, дурь спрошу… Пригодилась тебе война? Нет, не так сказал! Опыт военный сказался дальше по жизни? Мне отец говорил, что испытания мужчинам на пользу. Но не все же испытания?

– Батя у тебя умнейший человек, – начал не сразу Маркович и не о себе, – он зря не скажет, ты ему верь беспрекословно. Плохому не научит.

– Так он же не воевал, в тылу был, – словно извинился за отца Сашка.

Тон реплики Марковичу явно не понравился.

– Мало ли чего не воевал! Иному война все мозги повыбивала. Сколько нашего брата спилось после победы… А кто и к мирному труду не пристал. Я не виню людей… Тут особая сила нужна. Уж и не знаю, Божья или чья иная.

Он посмотрел в Сашкины карие глаза, в которых стоял неразрешенный вопрос. В такой поре парень, когда надо нравственные устои воздвигать на прочный грунт. Иначе мосты времен не выдержат нагрузки и рухнут под напором жизненной реки.

Хрустнул ветеран оставшимся от обеда пупырчатым огурцом, пожевал в раздумчивости, вкуса не различая. Разбередил его молодой рыбак.

– Я тебе так скажу, не за всех, а за себя только. Лично для меня война не кончилась. Каждый год по радио и в газетах что талдычат? «Битва за урожай…» Это про нас, сельских работяг, значит. «Сражение в горах…» Ну, это про строительство ГЭСов разных. «Труженики страны вышли на новые рубежи…» Как на фронте, повышают работяги производительность труда, пупы напрягают до треска. И так далее… Воюем, чего там, и по сю пору. Ладно, будем считать всю эту журналистскую болтовню только за ради красного словца. Я тому не обучен. Я обучен подчиняться начальству, партии родной многомиллионной. Дисциплина в меня въелась, как ржа в железяку. Иной раз постоять бы надо на своем, а я щелкаю каблуками: «Есть! Так точно!..» Как уборка урожая, где я – на автобусной линии? Уже лет пятнадцать, не меньше, в августе и сентябре буксую на раздольненских полях в совхозе. Вожу, как сам понимаешь, вначале ячмень на зерновой двор, а потом пшеницу, а позже всего сою – «царицу полей», «амурскую чудесницу». Так учучкаешься круглосуточно – на ходу спишь. В том году был случай…

Он отпил из бутылки молока, вытер губы тыльной стороной по-негритянски черной руки, сверкнув контрастно белой ладошкой.

– Привез вечером уже пшеницу на зерновой двор. Стал сдавать задом под навес, куда разгружаться было велено. А там бригадир, три ротана ему в печенку колючих, свою «кашку», мотоцикл семисильный, к столбу прислонил, да так, что он проезд загородил. Ну я и задел мотик, помял слегка. И что ты думаешь, кого обвинили? Бригадира, который бросил мотоцикл где не положено, или меня, двенадцать часов из-за «баранки» не вылезающего, кроме как помочиться да кусок перехватить?

Маркович понял по насупленным бровям слушателя, что тот догадался сам, чем кончилась история.

– Правильно, я виноват оказался! «Телегу» в суд накатал хозяин, хотя там ремонта – подправить да постучать кой-какие железки. Мотор не пострадал. Правда, фару я ему коцнул своим «зиском» самосвальным, который мне в страду выдали в совхозе. Своих-то шоферов у них раз, два и обчелся. Присудили компенсировать ущерб бригадиру, мать его героиня! Ничего я не доказал… С тех пор мы с тем мужиком не здороваемся. Кулацкая морда, молоканский жмот! – в сердцах выругался Маркович, которому на суде такие аргументы пускать в ход не пришлось, а то бы припаяли еще и оскорбление личности.

Вот и помогай после этого людям…

Прошу читателя заметить, что не Маркович сказал последнее предложение, это даже и не Сашкин вывод, а первая в рассказе и, уверяю вас, она же и последняя авторская ремарка. Чего комментировать там, где любой здравомыслящий человек сам дотумкает. Людям, конечно, помогать надо. Но не всем без разбору, а так, чтобы польза была и тому человеку, кому помогаешь, и обществу в целом. Истина ходульная, конечно, газетчиной отдает. Но ведь в ту пору, о которой повествуется, мозги большинства были настроены лозунгами и программами. «Все во имя Человека, все на благо Человека!» Так и писалось слово «человек» с большой буквы, словно это уже и не мужчина или женщина во плоти, а некая абстрактная субстанция, философская категория, которой ни пить, ни есть не требуется, ни иные биологические отправления осуществлять. На сем умолкаю.

После перекуса Маркович спрятал кирпич у подножия самой большой ивы, пригодится в следующий раз. У него почти у каждого здешнего озера есть схроны подобного рода. Он и через год мог припомнить свою заначку, коли пути-дорожки приводили его к насиженному местечку. В иных потайных местах даже закопченный чайник или старую кастрюльку с прикрученной проволочной дужкой сыскать можно. Поклажу приторочили тем же манером возле задней сидушки, на которой Сашке пришлось задирать ноги чуть не до подбородка, чтобы не спихнуть в дороге груз.

Встречный ветер на пустынной шоссейке бил Сашку по глазам до слез, Марковича выручали мотоциклетные очки. Пыль секла лицо, гравийка под колесами юзила «ижак», но тяжело груженный мотик, ведомый опытными руками, мчал, не замечая «гребенки» и прочих неровностей пути.

Вырвавшись из-за большой рощи на крутой спуск к пойме Альчина, увидели привольно раскинутую Степновку, которую шоссейка перерезала аккурат по центру. Маркович сбросил скорость и спокойно въехал в село. У дома Вихоревых тормознули. Сашка отпер дом, и рыбаки зашли на веранду. Маркович по-хозяйски снял с полки бельевой таз, дернул тесемки рюкзака и отсыпал Сашке половину улова с гаком.

– Да куда мне столько одному, – попробовал сопротивляться Сашка, на что Маркович никак не среагировал. Дележка всегда у них была честной, независимо от величины персональной удачи.

– Бате нажаришь, – подвел черту располовиниванию добычи Маркович, присоединяя к Сашкиному крупному первому карасю своего «лаптя». Карасиная куча приобрела в тазике живописную завершенность натюрморта, хотя жанр нарушался шевелением живучих озерных «князей».

По крыше веранды крупно и весомо ударили первые капли дождя, редкие вначале – словно раздумывали, продолжать ли дальше. Северо-восточная туча успела накрыть село до половины и принялась за дело, все учащая и усиливая сброс воды.

– Ну, покедова! – подхватился Маркович. – Ты надолго-то домой? Какие у тебя планы? – поинтересовался он перед уходом.

– Да завтра на обедешний поезд надо к тринадцати ноль три, в Краснодар едем командой, – спокойно сказал Сашка, как о чем-то далеком и не заслуживающем переживаний. Но потом припомнил, что давеча утром цыганка говорила ему что-то про тучи над головой. Конечно, вряд ли она имела в виду тучи дождевые, скорее это была метафора. Но все-таки накаркала чертовка. Кратко пересказал Марковичу случай с гадалкой и поинтересовался: как это совершенно случайный человек с места в карьер вычислил «дальнюю дорогу»?

Сам цыганистый в смуглоте и подвижной сухощавости, Маркович засмеялся:

– Ничего особенного, тут не нужно быть большим психологом. Идет по деревне парень в городской модной одежке, с сумкой на плече, по всему видно – студент. Ясно, что гостит летом у родителей. Ну а лето у студента, сам лучше моего знаешь, для каникул короткое. Значит, скоро снова в путь. Думаешь, цыганам не известно про стройотряды и всякие там соревнования? Они ведь радио слушают, на вокзалах вашего брата насмотрелись именно в летний период. Так что невелика мудрость, чтобы золотить за нее ручку… Я и сам могу кому хошь погадать без карт и на руку не глядя, правды будет полста на полста. Жизнь знать надо. А цыгане народ тертый.

Маркович выглянул из-под козырька крыльца на тучу, покачал шляпой, как самолет крыльями.

– Смотри не припозднись. Похоже, обложной, а то и циклон достал. Была бы гроза, так это ненадолго, а тут не гремит, не сверкает, – оценил он обстановку опытным взглядом. – Если что, звони, я завтра на ремонт автобус ставлю. В случае чего, могу отпроситься у начальства.

Сашка даже рукой махнул на такие страхи.

– Я еще на танцы схожу. Какой там циклон! То потухнет, то погаснет… – припомнил он рыбацкую поговорку родственника.

– В таком разе танго советую, а вот вальс не танцуй, – озарился Маркович прощальной усмешкой. – Не подсклизнись на «сковородке». Так вы, студенты, кажись, прозвали танцплощадку у себя в городе…

Через минуту за забором рыкнул «ижак» и под аккомпанемент усиливающегося дождя потарахтел на юго-западный край Степновки, куда неотвратимо надвигалась черная пелена.

Сашка посмотрел на тазик с карасями. Надо чистить рыбу, хочешь не хочешь. Наточил кухонный ножик о край печки, приставил помойное ведро к столу и принялся на разделочной деревяшке скоблить да потрошить еще трепыхающихся бронзовых с серебряным отливом карасей. Дело это заняло никак не меньше двух часов, которые скрашивал концерт по радио. «Жил да был черный кот за углом… – с озорной бесшабашностью распевала шлягер сезона московская певичка Миансарова своим девчоночьим голоском, – …и кота ненавидел весь дом!»

Опровергая эту нелепицу, у ног Сашки терся кот Мурсик, прибежавший с улицы спасаться от дождя. Летом он жил вполне самостоятельно, домой заглядывал попить молока, добывая остальную пищу где придется. Случалось, и разбойничал, принося в ограду чужих цыплят, о чем немедленно сообщали соседи. Вихорев-отец кота бил нещадно веником, приговаривая: «Ах ты, собака!» После этого Мурсик исчезал на несколько дней, страсти улегались, а по возвращении кот всегда был молчаливо прощаем, о чем свидетельствовала полная мисочка с молоком. Масти Мурсик пестрой, пятна идут не вразброс, а пропорционально, на спине красуется черное седельце, грудь и брюхо сверкают аристократической белизной, лапки обуты в темные сапожки, а кончики завершаются белыми носочками, которые посерели в походах. Величиной и статью кот не блещет, вполне средних размеров, но пружинист и быстр, как уссурийский тигр, если бы того сумели сократить до Мурсиковой комплекции.

Свежую озерную рыбу Мурсик не особо жалует, предпочитая ей речную, живущую в проточной водице. Разнюхал что к чему! Но на сей раз оголодавший кот не привередничал: получив очищенного карася, поволок его под стол и принялся с хрустом уписывать подношение. Сашке кота тоже жалко, живет дома, почитай, один-одинешенек, питание нерегулярное, промысел опасный. В зоне риска постоянно.

Покончив с карасями, большую часть положил в кастрюлю и спустил в подполье, в прохладу. Включил электроплитку, поставил сковородку, плеснул подсолнечного масла из бутылки, очистил пару луковиц, сыпанул мучицы в мелкую тарелку для панировки. Дальнейшее вряд ли стоит описывать. Жарить карасей – занятие известное, это вам не омаров мариновать или там лангустов запекать на барбекю. Тем более процесс поедания жареного карася. Если он доведен до любимой отцом хрустящей кондиции, то на косточки, пронизывающие вкуснейшее мясцо, и внимания обращать не стоит.

На веранду в открытую дверь залетали брызги разошедшегося не на шутку ливня. Монотонность грохотания потоков воды по крытой железом крыше после еды стала клонить в сон. Ставить чайник на плитку не хотелось, Сашка запил карасей квасом, который у бати нынче удался. Не иначе, дрожжей чуток сыпанул для брожения и сахару не пожалел. Вот и пьется славно квасок в родительском доме. Рецепт этот отец и сын изобрели нечаянно в прошлом году в такую же вот июльскую пору, когда Сашка приезжал помогать окучивать огород. Поработав с полчасика, зачастили оба на летнюю кухоньку, где в тенечке стояли две трехлитровые банки с шипучим хлебным напитком, который отец завел на скору руку накануне приезда сына. Вроде и жажды особой уже нет, а выпить шибающего в нос прохладного сусла так и тянуло. Первым догадался повеселевший от кваса батя: «Знаешь, чего мы вместо кваса изобрели?» – «Чего?» – ворохнул потолстевшим языком сын. «А бражку, вот чего». Впору песняка давать мужикам, да в осиротевшем после недавней смерти матери доме не принято было веселиться.

Кинув подушку-думку на вынесенную в веранду раскладушку, Сашка закемарил в пару минут, утомленный дневными хлопотами и убаюканный ливнем, а когда проснулся, то в сумраке радио играло гимн. Первым делом услышал густой стук по крыше. «Как из ведра… Ничего, утро вечера мудренее», – успокоил себя Сашка, повернулся на другой бок и провалился вновь в молодой крепчайший сон.

Под гимн же и проснулся, заставив раскладное дюралевое лежбище заскрипеть всеми пружинками. «Сла-авься, О-оте-ечество на-аше свобо-одное!» – мощно выводил хор под аккомпанемент ливня, который не думал униматься и утром. «Ну дела…» – озабоченно ворохнулась мысль. Ни о какой «утренней мудрености» и речи не могло быть. Выглянул во двор. Ветер швырял пучки сильных струй в стекла дома, превратив утоптанный дворик усадьбы в маленькое озерко. Н-да! Точно, циклон дотянулся в их степновскую материковость и не думал прекращать сброс воды сверх всякой меры, поселяя в душу неспокойствие и тревожное ожидание чего-то, превосходящего обычные неприятности. Правда, облака стали вроде повыше и на востоке кое-где просвечивались полосками. Ясно было только, что надо двигаться в город пораньше. Конечно, за Степновкой до города – асфальтовая по большей части трасса, но мало ли чего мог натворить этот бесконечный потоп.

Почаевничав на скорую руку, Сашка навел порядок в доме, закинул вещички в спортивную сумку, запер дверь и сунул ключ под половицу. Три квартала до автовокзала, преодоленных молодецким галопчиком с прыжками через лужи, вымочили до нитки. Забирать из дому единственный старенький зонтик матери и в голову не пришло. У отца такой галантереи и в помине не бывало, лишь на курорт он обычно уезжал с зонтиком жены. Своим не обзаводился ввиду того, что у районного начальства, к коему принадлежал зампред райисполкома Вихорев, в ходу были прорезиненные, длиной до полу, офицерские плащ-палатки с капюшоном. В такой одевке хоть день-деньской шлепай по лужам под дождем – не промокнешь, только вспотеешь от перегрева. Но свой пот рубашку не рвет. Сталинский полувоенный стиль довершали непременные галифе и гимнастерка под ремень, а также хромовые сапоги по праздникам, а в будни – хорошо нагуталиненные яловые бродни, в которых никакая грязь не страшна. Сашкин же летний наряд состоял из спортивных узких шаровар с резинками на щиколотке, желто-красной распашонки в клетку с шахматными фигурками и замшевых модных сандалет на микропорке. Все это теперь безнадежно утратило праздничность обновки. И модная прическа «канадка» утеряла под дождем свою бравую вздыбленность и пружинистость.

У автовокзала, на удивление, стояло аж три автобуса, и все с табличками направления на Добровольск. В иное время это могло показаться удачей, но сейчас только насторожило. В душном деревянном здании вокзальчика толпился странствующий люд, то и дело брякала железная кружка на цепи, коей она насмерть была прикована к цинковому бачку с колодезной водой. Народ утолял жажду, гудел многоголосо, слышался недовольный детский плач, визгливо тетешкала грудного младенца рыжеволосая молодуха в сарафане, из которого рвались на волю налитые материнским молоком и покрытые конопушками мощные груди.

Выяснилось, что в десятке километров от Степновки, в пойме, у деревни Толстушки, размыло мост и теперь сообщение с городом временно перерезано – до той поры, когда ремонтеры из местного дорожно-строительного участка восстановят движение. А пока там на лодке наладили переправу для наиболее отчаянных голов, благо с той стороны разрушенного моста подходят машины. Идет обмен пассажирами.

Сашка вышел на вокзальное крыльцо под навес, вскинул к глазам кисть правой руки и глянул на часы «Кама» с черным циферблатом, его гордость с седьмого класса, когда он летом заработал их на местном кирпичном заводе. Стрелки равнодушно показывали восемь часов и черт их разберет сколько еще там минут, похоже на четверть – время, с которым ничего нельзя было ни рассчитать, ни просто надеяться. Расклад предельно «илиментарен», как говорил их тренер по волейболу Евгений Михайлович. Отремонтировать мост – на это уйдет как минимум пара дней, да еще надо, чтобы погода наладилась. Впрочем, какие-то просветы в небе стали протаивать, усилившийся ветер начал растягивать водную пряжу на тонкие стропы, а затем уже и нити. Эх, – досадливо махнул рукой Сашка, – и влетел же в историю! Кому скажи, что за полведра карасей подвел команду – не поверят, обхохочутся. Основной нападающий, бьющий с двух рук, каменная стена на блоке – и вот на тебе, пригорюнился, как сестрица Аленушка у озера…

Спасительно всплыли в сознании слова, сказанные вчера при расставании Марковичем о том, что, ежели чего… Вот и настало это самое «чего». Только на бывалого шофера и осталась надежда. В запасе четыре с лишним часа, в обычное время даже на рейсовом «пазике» можно пару раз смотаться туда и обратно в город. Но то именно в обычное…

В гараже автороты Марковича искать долго не пришлось. Завидев Сашку, родич, облаченный в куртку-брезентушку и кепку-восьмиклинку с пуговицей на макушке, закивал головой:

– Говорил тебе, раз не гремит, значит, хреновина надолго разыгралась. Как в воду глядел! – словно бы обрадовался он своей давешней погодной прозорливости.

Выслушав Сашкину информацию, не мешкая пошел к завгару отпрашиваться на пару часов. Начальство перечить не стало, сына зампреда Вихорева надо выручать, дело понятное. Мотоцикл Марковича стоял здесь же, в гараже, хотя на нем бережливый хозяин редко ездил на работу. Но сегодня брести по лужам полсела кому была охота.

– Погоди трошки, я бензинчика плесну в бак, мало ли чего на фронте не бывает, – озаботился Маркович. Налив под горловину, добавил пол-литровую банку автола. Обтер тряпкой бак и пробку и хопнул по сиденью «ижака»:

– Выручай, моя телега! – и натянул на глаза мотоциклетные очки, превратившись в гонщика-аса.

Поначалу они довольно медленно проехали центральную часть села, профессиональная привычка слушаться дорожных знаков не позволяла шоферу разгоняться сверх положенного, да и лужи покрывали в иных местах едва ли всю ширину проезжей части улицы. Лишь на выезде из Степновки Маркович крутнул ручку сектора газа на себя. Мотоцикл реванул поначалу, затем перешел на ровный рокот и с шелестом стал надвое рассекать водную пленку, на миг оставляя за собой черноту следа, который тут же затягивался на асфальтовом полотне, набухшем и потерявшем шершавость.

– Я резину недавно поменял. Не боись! – крикнул Маркович через левое плечо по-кошачьи сгорбившемуся за его спиной Сашке.

Какое там «не боись»! Страхи отступили назад, отброшенные возросшей скоростью и стушеванные впрыснутым в кровь адреналином гонки. Пустынное шоссе вырвалось из куртин тополей, стоящих на северо-восточной окраине Степновки, среди которых по левую руку рос и тополек, посаженный Сашкой Вихоревым, когда они после окончания школы всем классом решили таким образом оставить память о себе. Но разве разглядишь его сейчас!

Маркович сидел ровно, принимая поток воздуха на свою забрезентованную грудь. Сашке за его спиной оставалось лишь во всем следовать маневрам водителя, наклоняясь то влево, то вправо на поворотах, облегчая тем самым пилотаж. «Как на самолете прем!» – почему-то восторженно стучала мысль в мозгу волейболиста, которому грозило отстать от поезда. Навстречу промелькнул грузовик, шофер которого, видимо, не знал о разрушении моста и вот теперь возвращался восвояси несолоно хлебавши. Зато уж пресной воды нахлебался вволю. В наращенном свежими досками кузове, наглухо прикрытом брезентовым полотнищем, бугрился кому-то где-то какой-то нужный груз.

Выпуклый профиль шоссейки позволял воде беспрепятственно стекать на обочины, облегчая езду. Встречный ветер сек безжалостно ездоков, несущихся к злополучному десятому километру, к пойме с разрушенным мостом. На взгорке вначале прорисовалась черемуховая и тополевая, как и большинство здешних деревенек, Толстушка. Вслед за тем дорога нырнула вниз, где открылась широченная пойма, по которой справа налево бурливо несся поток ливневой воды шириной никак не меньше сотни метров. Посредине поймы трасса была разорвана пополам в том месте, где полагалось стоять мосту. Ни деревянного покрытия, ни перил, только из прорана кое-где, подобно гнилым зубам во рту, торчали остатки свай. Камышовые заросли пригнулись течением, словно кто-то могучей ладонью погладил чело земли в задумчивости да так и оставил недоумевать: что же приключилось в обычно спокойном лоне разнотравья, преимущественно вейникового и полынного?

Притормозив загодя, Маркович остановил мотоцикл метрах в десяти от обрыва, не желая рисковать. Сдернул с лица забрызганные очки, всмотрелся сторожко. Мало ли чего, может, подмыло дорогу и она, вслед за мостом, начнет поддаваться напору стихии. На их счастье, справа к уцелевшему оградительному столбику была примотана цепью довольно широкая, метра четыре в длину, плоскодонка. В лодке лежали на дне два измочаленных от долгой гребли в камышах весла. Какой-то местный житель прятал ее в старице ради своих рыбацких досугов, и теперь она пригодилась не только ему одному.

Оставалось лишь переправить на тот берег Сашку, что для бывалых гребцов труда не представляло. Но вся загвоздка состояла в том, что трасса с противоположной стороны была пустынна.

– Сколько на твоих золотых? – тронул Маркович левую кисть Сашки. Часы показывали без пяти девять.

– Стой, Чапай думать будет! – произнес шофер. – Вряд ли кто вскоре подъедет оттуда… Только прождешь понапрасну. Давай вот что…

Оборвав фразу, он принялся внимательно рассматривать плоскодонку, ухватился за уключину и покачал ее на воде. Лодка тяжело захлюпала низкими бортами, однако быстро обрела остойчивость.

– Форсируем! – рубанул воздух в направлении к противоположному берегу Маркович.

– С мотоциклом, что ли? – не поверил Сашка и недоуменно вскинул брови к мокрому чубчику.

– С ним самым, с родимым. Чего его тут оставлять? – подтвердил Маркович догадку.

Горло Сашки Вихорева даже спазм перехватил. Еще смутно представляя, как все будет выглядеть, он просипел на выдохе:

– Ну ты даешь…

– Давать будем оба, одному мне не потянуть, – Маркович уже примеривался к «ижаку», потом рывком снял его с подножки. – Полтораста килограмм сухого веса, не считая грязи на колесах… Как раз наше с тобой брутто. Значит, делай так. Прижми лодку бортом впритык к кювету, а я съеду в нее.

Сашка притянул плоскодонку за корму и, раскорячившись в наклоне, прижал ее к откосу дорожной насыпи.

– Не так! – досадливо крикнул Маркович. И скомандовал: – Разденься и лезь с той стороны в воду. Упрись ногами и стой как вкопанный.

Вихорев скинул шаровары и сандалеты, сунул их в спортивную сумку, которую тут же забросил на кормовое сиденье. Вода в кювете сразу приняла его по пояс. Нащупав ногами кочку, Сашка уперся в нее обеими ступнями.

– Давай, кати! – скомандовал он в свою очередь.

Маркович толкнул мотоцикл наискосок через борт, въехал передним колесом на дно, правой рукой перехватился с руля за ручку заднего сиденья, резко рванул на себя и тут же даванул на рычаг тормоза. Бедром он поддал мотоцикл в лодку. «Ижак» скользнул по дну утлого суденышка и послушно лег на бок, загремев крыльями колес. Сашка не успел даже ахнуть, настолько быстро прошла вся операция погрузки сухопутного транспортного средства на водное. Что удивительно, плоскодонка не думала тонуть, хотя и перекосилась угрожающе на левый борт.

– Держи! – рявкнул начальник переправы, а сам кинулся снимать цепь со столбика. Затем подскочил к левому борту и ухватился за него руками. – Полный вперед, помаленьку!

И они стали толкать плоскодонку поперек потока. На счастье обоих саперов, русла как такового пойма не имела, медленно шла под уклон к самой нижней точке. Там Марковичу доходило до подмышек, Сашке было пониже. Мешали кочки, скрытые водой. Несколько раз Маркович споткнулся, зато Сашка, благодаря своему росту, легче переступал по дну и тем самым страховал своего старшего товарища.

Пока они форсировали водную преграду, со стороны Толстушки подъехал пожилой бородатый мужик верхом на вороном коне. Он-то и помог выгрузить мотоцикл из лодки на трассу. Иначе вконец выбившимся из сил напарникам пришлось бы основательно помучиться.

– Спасибо, дядя! – поблагодарил, клацая зубами, закоченевший Сашка.

– Скажи спасибо моей лодке, – пробурчал, отдуваясь, бородач. И было непонятно, то ли он рассердился на самоуправство людей, распоряжающихся его имуществом, то ли поспешил им на выручку, завидев с края деревни, как они кинулись в воду с тяжелым мотоциклом, ежесекундно рискуя перевернуться и утопить двухколесную машину. – «Спасибо»… Вот Бог и спас…

Дальнейшее выглядело так. Маркович и Сашка выжали промокшую одежду, благо дождь почти прекратился, пока шло форсирование поймы. Толстушкинский мужик тем временем взобрался в лодку и погреб по течению в заросли тростника по одному ему ведомому маршруту.

– Успели… – отметил удачу Маркович. – Наверняка мордушки проверять поехал. С уловом вернется…

Выкатили мотоцикл на середину дороги. Маркович качнул кнопку подсоса на карбюраторе и с пол-оборота завел двигатель.

И вновь продолжилась гонка по мокрому шоссе, все заметнее подсыхающему на непрекращающемся ветру. Новая резина действительно цепко держала асфальт, да и гнал Маркович нормальным режимом. Через его плечо Сашка видел, как стрелка спидометра замерла на семидесятикилометровой отметке. Больше выжать из старенького «ижака» было просто невозможно. До левобережного поселочка Бедино, где была переправа через Зею, оставалось тридцать верст. Сашка впился глазами в циферблат «Камы». Так… Переправа заняла сорок минут. Плюс дорога до Бедино минимум столько же отберет – мало ли чего после ливня на ней приключилось… Парoм ходит в нормальное время через каждый час – если они опоздают на одиннадцатичасовой, то еще один час уйдет на ожидание и погрузку. Сама переправа через полноводную реку со всеми отшвартовками и причаливаниями тоже съедает минут двадцать… На езду по городу до железнодорожного вокзала останется четверть часа. К последнему звонку они в таком случае не успевают…

– Маркович, миленький! – крикнул Сашка в ухо вцепившемуся в рукоятки мотоцикла старшему товарищу. – Поднажми еще чуток! Опоздаем!

Маркович ничего не ответил, только ниже пригнулся к рулю всем туловищем. Сашка тоже сгорбился для большей обтекаемости, распашонка еще больше вспузырилась на спине. Краем глаза углядел, как стрелка спидометра поднялась еще на одну пятикилометровую риску и уперлась в нее, как в стену. Дорога стала более разбитой – в этой ее части сходились пути и перепутки колхозных и совхозных грузовиков к Бединскому элеватору. Пошел настоящий слалом между залитыми всклень ямами. Проморгай одну – и прощай успех в гонке.

Мелькнул пятый километр, где был ближайший зерноприемный пункт на пути к элеватору. Бедино начиналось как раз с серых высоченных элеваторных башен, ставших в ряд, словно патроны в нерасстрелянной обойме. Знаменитые, воспетые журналистами «закрома Родины».

Со спуска к паромному причалу увидели, как на баржу въезжал самосвал. Берег был пустынен. Капитан парохода, придавливавшего баржу с левого борта, гуднул, завидев припаздывающих пассажиров. Матрос в стоявшей колом штормовке на правом борту баржи придержал бегающий по роликам двутавровый рельс – перила. Мотоцикл въехал на палубу в зазор между самосвалом и стоящим посередине проезда автобусом. Матрос громыхнул задвижкой и покатил рельс на место. Успели!

Сашка слез с сидушки и на подгибающихся ногах пошел покупать билеты, благо кассирша на такой случай снабжала ими шкипера баржи. Маркович тем временем полез в карман, вытащил пачку раскисшей «Примы». Ни одна сигарета не годилась, и он вышвырнул пачку за борт. Увидев эту картину, из окошка самосвала шофер протянул ему папиросинку «Северка», заодно чиркнув и спичкой. Прикурив, Маркович кивнул в знак благодарности головой. Шоферская солидарность порой не требует слов. Неизвестно ведь, в каком положении сам можешь оказаться – не сегодня, так завтра.

Сашка вернулся с рулончиком билетов и протянул их Марковичу.

– Я тут тебе и на обратный путь взял. Ты ведь, наверно, без денег поехал.

Маркович молча спрятал билеты в нагрудный карман рубашки под куртку.

– Как обратно поедешь? Толстушкинский мужик лодку-то угнал.

– Да я бы обратно на ней ни в жизнь не поплыл. Не на фронте… Двину через Елизаветославку, это километров восемьдесят лишних, но бензина хватит. Там дороги неплохие.

Тем временем буксирный пароход «Красный оратай» отвалил от баржи, шлепая колесными плицами, выгреб вперед против течения и, натянув трос, оттащил баржу от причала. Минуя стрелку слияния Амура и Зеи, паромная сцепка довольно бодро двинулась наискосок к правому берегу. Через четверть часа матрос с баржи кинул конец троса на городской причал принимающему напарнику.

Малые размеры и бóльшая маневренность мотоцикла – преимущество на разгрузке. Они первыми выехали на покачивающиеся понтонные железные сходни. До вокзала, минуя тормозящие светофоры главной улицы, домчались прилегающим бульваром. Привокзальная площадь, запруженная автобусами, такси и частными легковушками, четко оконтурилась псевдоготическими башенками вокзального здания.

На круглых старинных вокзальных часах было ровно тринадцать. До отхода оставалось еще три минуты, через которые Сашка услышит бодрую ругань тренера и едкие подначки товарищей по команде. Ерунда, главное – он их не подвел. Закинув сумку на плечо, Вихорев пожал Марковичу руку, ощутив ладонью недостающие палец и фалангу. На прощальные слова уже не оставалось времени.

2006

Витюня

Перед этим сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь…

Сергей Есенин

Состав товарняка неторопливо катил в чернильной потеми крымской ночи, на стыках платформу ритмично потряхивало. Тянуло в сон. Вообще-то Олег мог дождаться и утреннего пассажирского из Симферополя, билет у него был куплен до Феодосии. Но ждать пересадки в душном вокзале Джанкоя почти всю ночь было невмоготу.

Скорый поезд Краснодар – Киев, на котором он ехал с предгорий Северного Кавказа, укатил и увез навсегда, как некое чудное видение, золотоволосую студентку-проводницу Наташу из Челябинского политехнического института. Разговоры с ней волшебным образом помогали скоротать дорогу. Олег рассказывал о соревнованиях, с которых он возвращался, читал свои стихи вперемежку с есенинскими и лермонтовскими, угощал краснодарскими сливами и тамошней минеральной водой «Семигорье», солоноватой и оттого прекрасно утолявшей жажду.

В книгах, особенно старинных, Олег не раз читал о златокудрых красавицах как о некоей вершине девичьей прелести. Но в жизни таковых ему встречать не доводилось, попадались сплошь рыжие, в веснушках, медноволосые девчонки, как правило, дерзкие и вспыльчивые, словно порох. И вот наконец-то сподобился увидеть стройное белолицее создание, увенчанное короной заплетенных в косу волос, которые одни только и могли называться золотыми – столько было в них ощутимой даже на глаз тяжести того благородного металла, которому уподобили их некогда поэты. Ни о какой простецкой рыжине и речи не могло быть.

Если тебе восемнадцать, со сверстниками сходишься быстро, всегда найдутся темы для разговора в пути, особенно под вечер, когда схлынет дневная суматоха посадок-высадок пассажиров, подметания мусора и прочей хлопотни, составляющей будни любого проводника вагона скорого или самого медленного на свете поезда.

Это была та, теперь уже стародавняя пора, когда летом студенты всего Союза отправлялись кто в стройотряды, кто вагонными проводниками в длинные рейсы по стране. Исключения были редки, и летние спортивные странствия Олега принадлежали к таковым. Никогда не приходилось ему класть кирпичи на ферме в какой-нибудь Богом забытой деревне. Ни разу не держал он в руке красного или белого флажка, стоя на площадке вагона у раскрытой двери, в рамке которой убыстряли бег строения очередного вокзала.

Размашистый бег поджарого амурского степняка приглянулся тренерам пединститута, и хотя учился Олег на филфаке, но уже на первом курсе он неожиданно для многих, и прежде всего для себя самого, стал чемпионом области, да не в каком-то там простеньком виде бега, а в барьерном. Сказались регулярные пацанячьи соревнования на выносливость с породистой коровой Зойкой, постоянно норовившей ухлестнуть на соевище. Как и все высокоудойные «кэ-рэ-эсы», нрав она имела весьма самостоятельный, в урочный час не наедалась вволю травы, а потому убегала на свои заветные, одной ей ведомые пастбища у черта на куличках. Вот Олег сызмала и доглядывал за шустрой коровенкой, носился за ней как угорелый по кочкарникам, сигал через лужи и рвы – натренировался, словом.

Он вспомнил, как на переправе поезда в Керчи, длившейся часов пять из-за черепашьей погрузки вагонов на паром, пассажиры вывалились на берег подышать вольным воздухом, настоянным на йодистом запахе гниющей ламинарии и соленом спрее. Самых рьяных потянуло искупаться. Пляж начинался сразу же от порта, песок на нем был такой же чумазый, как и гравий между шпалами.

Вечернее солнце опускалось прямо в глянцевитую гладь Азовского моря, словно указывая, где наиболее глубокое место. Туда, к тонущему светилу, первой пошла Наташа. Пока Олег любовался картиной заката, она успела снять белый в голубых горошинах сарафанчик, уложить его на сандалетки и вступить в переливающуюся мириадами серебряных и бронзовых отблесков зеленоватую воду.

Олег видел репродукции знаменитых Киприд, рождающихся из пены морской, а в Ленинграде, выстояв сумасшедшую очередь в Эрмитаж, едва ли не столько же времени простоял у статуи Афродиты. И вот теперь Афродита ожила и шла навстречу солнцу, порой закрывая его своей немыслимой, по-античному пропорциональной фигуркой, так что распущенные длинные волосы вспыхивали, просвеченные закатным светилом, и золотой их цвет умножался солнечным червонным сиянием. Над головой высветился нимб, каким венчается на иконах Пречистая дева. И это слияние классических античных форм тела с православным зримым духом словно бы говорило: религии временны, а человек вечен.

Она шла и шла, а море расступалось перед ее красотой, не спеша обхватить бронзовые ноги рывком, словно боялось спугнуть возможную добычу. Дно было пологим и неправдоподобно гладким, какого Олег нигде до сих пор не встречал. На каменистом Амуре или песчаной Зее порой одного шага у берега было достаточно, чтобы угодить в бочажину по горлышко, а то и с ручками. А тут шагай хоть до горизонта – не утонешь.

Чуть ли не в сотне метров от береговой кромки золотоволосая русалка взмахнула руками и пустилась вплавь, легкими движениями скользя по самой поверхности, так что даже розовые пятки были видны Олегу, и это его смешило – словно у богинь пятки должны быть иного цвета, а то и вовсе они их не имели.

Он ускорил шаги по дну, оттолкнулся всей мощью тренированных мышц и устремился в погоню за уплывающим видением, спеша не дать ему расплавиться в закатном кипении кромки моря. Вода манила дотронуться до тела богини, ибо первородность влаги, словно священной купели, давала ему это право – коснуться чуда, убедиться в его реальности. А что дальше? Но так ли существенно это «дальше», если есть ликующая юность, счастливая уже одним тем, что она существует?

Два юных языческих бога плавали в переливающихся теплом и светом бирюзовых струях. Даже не прикасаясь друг к другу, они чувствовали слияние и растворение во всем, что окружало их. Они были в эти минуты единым целым, потому что Море, Земля, Космос делали их такими. Нежность и ласка чудились уже в одном общем движении всех стихий – принявшей их воды, освежавшего их воздуха, ожидающей их земли и горящего на солнце и в волосах девушки огня.

Товарняк резко тряхнуло и накренило на невидимом повороте. Олег рефлекторно ухватился за борт грузового автомобиля, стоявшего на открытой платформе, на которую он заскочил в Джанкое, когда диспетчерское карканье, эхом катавшееся по отдаленным путям и стрелкам, подало ему мысль отправиться в Феодосию немедленно.

Скорый с Натальей укатил навсегда часом раньше. Олег даже не помнил, какие слова сказал на прощанье челябинской Афродите. Ему очень хотелось поцеловать ее, но полсуток знакомства не давали такого права. И к тому же казалось, будто один он так очарован, а ей это вовсе ни к чему. Не всегда ведь мы совпадаем, подумалось тогда Олегу. Мысль была солоновато-горька – или это просто на губах не растаял налет морской соли после купания в Керчи. Хотелось, но не решился. И тогда Афродита сама взяла его за широкие угловатые плечи, чуть привстала на носочки, и чмокнула коротко в губы: «Этот день я запомню навсегда. Он был наш и был один… Помни и ты…»

Олег полез в карман, вытащил пачку «Казбека» и коробок спичек, прикурил – и тут же захлебнулся дымом от непривычки. Вообще-то он не курил, и даже не потому, что отец внушил это в детстве ремнем, а спорт тем более не совмещался с никотином. Как-то однажды в воображении он словно бы увидел себя самого со стороны – с клубами дыма, валящего изо рта и носа, и это показалось ему не просто смешным зрелищем, но глупым и бессмысленным занятием. И все-таки, из некоего юного форса, он сегодня купил в джанкойском буфете папиросы – как знак его глубоких переживаний. Словно никотин и впрямь помог бы справиться с нахлынувшими чувствами. Афродита ведь ушла в море навсегда…

В этом чудилась несправедливость бытия, свободно движущего неисчислимыми людскими массами как неким сплошным шевелящимся целым, в котором единички отдельных судеб никак не могли повлиять на этот общий закон – закон случайных встреч и неминуемых расставаний. Такое восприятие событий было характерно для Олега. Не зря ведь изжелта-седой преподаватель психологии Иванов, бывший доктор педологии, этой развенчанной в советские времена буржуазной псевдонауки, а теперь просто «неостепененный» доцент пединститута, прослушав ответы Олега на экзамене, изрек, добродушно потряхивая белой гривой: «Вы философ, Фокин…» И эта фраза была дороже очередного «отла» в зачетке. В конце концов, погоня за пятерками на сессиях – привычное занятие, что-то вроде спортивного соревнования, но слова экс-профессора врезались в сознание навсегда, потому что в них была мудрая усталая правда.

Олег швырнул щелчком пальца папиросу, и она кувыркающимся светлячком улетела с платформы в черноту ночи. В лицо били струи воздуха, в котором сквозь испарения пропитанных креозотом шпал все явственнее проступали иные запахи. То это были разнотравные ароматы скошенного сена, то почему-то ему казалось, что кто-то невидимый варит в степи на костре картошку, и ее сытный дух кружил голову и заставлял посасывать в опустевшем желудке. Но главным все же был нарастающий и волнующий своей непривычностью свежий запах моря. Невольно вспомнились строчки одного странноватого поэта, жившего в их городе и считавшего себя равным Есенину:

Там сейнера едва не тонут,

До верха трюмы загрузив.

И чайки стонут, чайки стонут,

Как руки, крылья заломив.

А море, падая лавиной,

Тысячетонною волной,

Гремит о хрящ береговой,

И пахнут камни пробкой винной,

Икрой и рыбьей требухой.

Хотелось различить именно эти запахи, пусть даже стихи были не о Черном море, а об Охотском. Какая разница, ведь моря всей Земли должны пахнуть одинаково, как пахнет Океан, частями которого они являются, как бы далеко ни были расположены одно от другого.

Когда товарняк изгибал свои сочленения на очередном повороте, рессоры скрипели ржавыми голосами, и казалось, что поезд не опрокидывается лишь потому, что не видно, куда ему лететь и где приземлиться впотьмах. Выпрямив суставы на прямых участках, эшелон убыстрял бег, как будто чуял приближение конца пути.

И точно, впереди замелькали дрожащие огоньки станции. Теперь поезд сбросил скорость и катил словно по инерции, из последних сил. За разъездными стрелками начались фонари, вначале редкие и тусклые, потом огней добавилось. Коробки вагонов на путях, платформы с кучами песка, думпкары и краны – все это не было похоже на городской вокзал. Где-то впереди машинист ударил по тормозам, отчего громыхающая судорога прокатилась с нарастанием, пока не достигла платформы Олега. Слегка тряхнуло, и наступила тишина. Немного погодя хриплой и сонной скороговоркой динамики возвестили: «Бригаде …кифорова… товарный… …надцатый… восьмой путь…»

Спрыгнув с платформы на гравий, Олег накинул спортивную сумку на плечо и, разминая ноги, отправился в направлении тепловоза. На высоченной мачте мощные прожекторы обнаружили неказистого вида одноэтажное здание с вывеской. Прищурившись, Олег прочитал надпись: «Феодосия II». Информация не порадовала, хотя было вполне логично, что товарняк прибыл именно на товарную станцию, а не на центральную, пассажирскую. Значит, предстоит марш-бросок до центра города.

Пригороды прятались во тьме, лишь кое-где вдоль автотрассы сеяли тусклый рыжий свет одинокие фонари на кривых деревянных столбах. Мрачные проулки, глинобитные заборы, садовые купы скорее угадывались, чем виднелись. «С лесом напряженка у них», – отметил неизвестно зачем Олег, запинаясь порой на ухабах и шваркая по увесистым камням, щедро усыпавшим дорогу.

Был тот последний час перед рассветом, когда еще немного – и все начнет просыпаться. О чем и возвестил в отдалении хриплый заспанный голос татарского петуха. В таврических потемках даже простое «ку-ка-реку» хозяина местного куриного гарема звучало с акцентом. «С какими-то подвывами, чуть не как «Аллах акбар», – снова невольно подумалось Олегу.

Начал просыпаться и воздух – налетел порыв легкого ветерка, настоянного за ночь на домашних запахах то ли вареной кукурузы, то ли молодой картошки, то ли пресных подовых лепешек. В пустом желудке кольнуло и начало посасывать.

Внезапно с правой стороны, из очередного проулка, надвинулась черная глыба. Олегу, несмотря на свои сто девяносто, пришлось задрать голову, чтобы опознать очертания человеческой фигуры.

– Ты далэко? – вопросила глыба ломким баском.

– В центр, – автоматически ответил Олег. Бояться было поздно, однако, в случае чего, еще можно воспользоваться дистанцией между ним и неопознанным объектом. В своей стартовой скорости он не сомневался – зря, что ли, с чемпионата педвузов России едет с призовым дипломом?

– Мэнэ Грышкой кличуть, – представилась глыба. – Закурыть нэма?

Знакомые ночные разговорчики! Сколько раз приходилось слышать их Олегу, возвращаясь с провожанок откуда-нибудь с бандитского добровольского Тайваня. Однако при этом желающие закурить имен своих не называли. А в этом голосе была такая обезоруживающая доверительность, которая разом сняла напряжение. Да и ломкий басок явно принадлежал не мужику, а скорее подростку. Олег достал казбечину.

– Есть трошки, – ответил он, невольно подлаживаясь под малороссийскую мову.

– Оцэ добре, – теперь уже вплотную, как говорят боксеры, разорвала дистанцию темная глыба и превратилась окончательно в человека. В тусклости фонаря, к которому они приблизились, явственно обрисовался паренек лет шестнадцати-семнадцати, за два метра ростом, неимоверно узкоплечий и сутуловатый. И не глыба вовсе, а так – орясина. Глаза округлились, выдавая удивление их обладателя, тоже явно не ожидавшего встречи. Очевидно, со стороны Олег, с его мощной фигурой десятиборца и косой саженью в плечах, гляделся весьма внушительно.

Чиркнув спичкой, Олег дал прикурить парубку. Тот ухватился за ладони, в которых плясал язычок пламени, схороненный от ветерка. Конопушки на его курносине окончательно расслабили Олега. «Такой дедушку лопатой не убьет…» – усмехнулся он про себя. И, перехватывая инициативу, спросил уже без украинизмов:

– Что, Гриша, в такую рань не спится?

– Та дивчину провожав до хаты. Живэ у чорта на куличках!

Когда между молодыми людьми год-два разницы, разговор налаживается сам собой. Выяснилось, что пареньку действительно шестнадцать лет. «В мэнэ два ноль пьять», – с явной гордостью, как о чем-то важном, доложил первым делом Гриша. Когда ты учишься в десятом классе киевской школы и играешь центровым в баскетбольной сборной Украины, это приобретает особый вес. Ну а если летом на каникулах команда гуртом отправляется на южные сборы (Гриша сказал: «На юга», – «г» фрикативное можете попробовать хакнуть сами) – чем не житуха. Ранние овощи, а затем и фрукты, баранина в шашлычном и прочем виде, солнце и море. Есть, правда, сдерживающий фактор во всем этом великолепии – тренировки. Через неделю непрерывного стучания мячом о паркет спортзала, если на улице пасмурно, или же беготни по красному, растертому в пыль клинкеру открытых площадок хочется к маме.

– Я «столба» граю, – сообщил важную подробность Гриша.

– На тебя хоть сейчас лампочку вешай, – оценил его габариты Олег. Он и сам любил погонять на разминке баскетбольный мячик, дважды играл нападающим за институт на первенстве области. Ему случалось заколачивать мяч в кольцо двумя руками сверху, когда он взмывал на две головы выше всех под щитом. Прыжок чемпиона! Но серьезно совмещать основную любовь – легкую атлетику – с побочным видом не хватало ни сил, ни времени. И когда тренер по баскету Бабылов ругнул его после очередной неявки на тренировку: «Не надоело тебе грязь на стадионе месить, Фокин? Нам «столбы» позарез нужны…» – «Ах, «столбы» вам требуются, а не люди!» – вспылил внутренне Олег – и наотрез отказался от совместительства. Взбунтовался в нем не спортсмен-многостаночник, а чуткий к слову и весьма ранимый лирик. «Столбы!..» А чугунные бабы не хотите?» На том раздвоение спортивных интересов завершилось, хотя баскетбол и остался любимой разминкой перед основными занятиями в многосложном десятиборье.

– Где живешь? – уточнил он маршрут у попутчика.

– Готель «Таврыя», – откликнулся «столб».

– И что, вам дозволяют по ночам разгуливать? Режимить не обязательно?

– Ни! У нас строго! Цэ мы писля контрольной гры. Трэнэр дав отпуска – дискотэка. А у кого дивчата е – допроводыть до дому.

Гостиница «Таврия», насколько помнилось Олегу, была как раз в центре города, в двух шагах от художественной галереи Айвазовского. Эти два главных ориентира помогут ему побыстрее найти бабушкин дом. В последний прошлогодний приезд сюда именно так он и ориентировался.

Неоновая вывеска гостиницы была почему-то на английском языке. «Hotel», – прочитал по-русски Олег и усмехнулся: получилось – «хотел». «Чего хотим, чего ищем, – всплыла философема. – Чего я желал-хотел? Что будет на самом деле?»

– Ось и прыйшов, – гуднул на прощанье юный баскетболист.

– Счастливо! – протянул руку легкоатлет и лирик. – Заткни за пояс этого негра Чемберлена, а то он совсем распоясался в своей эн-би-эй.

– Ага, – согласился Гриша.

На том и расстались, как и с Наташей, – навсегда. И снова солоноватый налет покрыл губы Олега. А может, это от ночного марш-броска?

В глаза неожиданно влился молочноватый рассвет. Ручные часы показывали без четверти пять. Куда же теперь шагать? Олег вспомнил, что возле бабушкиного дома он обычно видел афишную тумбу киношки. Он всмотрелся в пустынность улицы. Брусчатка горбатилась, покрытая крупной росой. У решетки водосброса валялась арбузная корка с почерневшей недоеденной мякотью, брошенная, наверное, каким-то пресытившимся отпускником. В эту пору они обычно наводняли Феодосию, чьи дешевые рынки и бесконечные пляжи притягивали как магнитом бледнолицых северян. Весь сезон здесь шла серьезная борьба с авитаминозом и чистотой городских улиц.

Через пару коротеньких, в два-три дома, кварталов вырисовалась знакомая тумба. На афишке детского кинотеатра рукой неведомого грамотея сикось-накось было начертано синей краской: «Конёк-горбунёк». «Так смешнее», – невольно отметил Олег местную народную трактовку заглавия ершовской сказки.

Дальше было просто. Свернуть и пройти под низенькой аркой во внутренний двор старинного двухэтажного дома. Постучать в высокое окно слева от крыльца. Ждать, когда его услышат. Наконец бабушкино заспанное лицо нарисовалось в мутном стекле оконного подрамника и напомнило собою рембрандтовские портреты стариков, скудно освещенных не столько внешним источником света, сколько едва колеблющимся в них самих свечением последнего тепла.

Бабушка Мария без очков не узнала внука, но вещее сердце подсказало ей раскрыть оконные створки. Наверное, в самом постуке было что-то родное, одной ей ведомый шифр, вычисленный в бессонные ночи ожиданий.

Судьба разбросала по свету всех ее прежних мужей, которых затем одного за другим прибрал Бог. Своими гнездами обзавелись три дочери. Старшая, Нина, мать Олега, обосновалась в Добровольске. В Находке жила младшая, Зинаида. Средняя дочь, красавица Валентина, всю жизнь скиталась по северам, от поселка Дежнева на Чукотке до сталинской постройки чудо-города за Полярным кругом – Норильска. Именно она и заслала мать неким эмиссаром в райский уголок Крыма – древнегреческий полис Кафу, нынешнюю Феодосию. Мать обживется на юге, и, когда придет Валентине время пенсионного отлета из Заполярья, посадочная площадка у Черного моря примет перелетную птицу. Большую часть беспокойной жизни бабушка Мария посвятила именно средней дочери, чем навсегда лишила себя любви и почитания младшей, Зинаиды. Старшая, Нина, лишь изредка видала мать, когда та делала остановки на Амуре.

Олег ребенком воспринял бабушку как величину непостоянную, временную, но – существующую. А посему, когда подрос и стал ездить по стране на соревнования, его потянуло к бабушке Марии. Было в ее имени что-то библейское, первородное, согретое нецерковным христианским православием. Ребенком он слышал вечерние, шепотком, молитвы бабушки, обращенные к ее тезке – деве Марии. В них бабушка просила у Христовой родительницы здоровья для внука, для дочери и зятя, призывала заступиться и оборонить от нечистого. Олежка понимал это так, что надо умываться с мылом и чистить зубы. И когда по утрам бренчал соском жестяного умывальника, смывая с глаз щиплющую мыльную пену, и драил содовым скрипучим порошком свои остренькие двадцать восемь зубчиков, а порой и некомплект из-за выпадания молочных, то искренне веровал, что все это очень нравится Деве. И она даст здоровья маме, которого у нее становилось все меньше и меньше после каждой новой операции… В прошлом году мамы не стало. Она умерла от неизлечимой болезни, и с нею ушли детство и ранняя юность с их наивной беспечностью и верой в бессмертие.

При открытом окне виднее стали многочисленные морщинки, сетью опутавшие бледное, удлиненное, с чуть отвисшими щеками лицо бабушки. Тусклые глаза несколько мгновений изучали Олега, словно искали подтверждения правоте предчувствия. Наконец и глаза, и лицо озарились первой радостью, да так, что бабушка словно помолодела в один присест.

Ахнув и всплеснув руками, она исчезла из оконного проема, чтобы через минуту появиться на крыльце в старом ситцевом халатике, шлепанцах на босу ногу. На ходу дрожащими руками оправляла волосы, подтыкая седые букли высоким гребнем. Согбенность и ветхость куда-то спрятались, словно бабушка оставила их за дверью.

– Олежка… дитятко мое… – обхватила она руками шею внука, стоящего вровень с ней – бабушка на крыльце, он на земле. – А мне сон был… Собака громадная… И точно!.. – Бабушка разорвала объятья, отстранила голову Олега, пристально и жадно изучая облик внука от макушки до пят. Потом разом всполошилась: – Да что же мы тут стоим? Иди… иди сюда… ко мне…

Минуя стоявшие в сумрачном коридорчике сундуки и ведра, пыльные коробки и висящие на стенах старые одежки, они вошли в комнату. Высокий не по-современному потолок давал ощущение простора, хотя едва ли помещение было больше двух десятков квадратов. В правой стороне, за ширмой, стояла взбулгаченная старомодная кровать с никелированными облупившимися шишечками на спинках. Слева у стены притулился стол, накрытый потрескавшейся по свисавшим углам клетчатой светло-коричневой клеенкой. Его подтыкали два разномастных стула в содружестве с маленькой табуреткой. Над столом висела репродукция из «Огонька», памятная Олегу с детства – знаменитая рембрандтовская «Даная». Олега удивляла в бабушке эта непонятная ему странность: христианское пуританство в быту и открытое ликование избыточной женской плоти на цветной глянцевой журнальной обложке. Откуда ему было знать, что бабушка видела в Данае свою канувшую безвозвратно молодость. Не к тем ли ее ушедшим годам был обращен жест приподнятой правой руки Данаи?

– Сейчас я тебе чайку с дорожки… заголодал небось… – и бабушка подалась из комнаты на кухоньку, которую она делила с соседями напротив.

Олег сбросил с плеча надоевшую сумку, вслед за ней освободился от кроссовок, стянул носки и блаженно пошевелил пальцами. Подошвы горели от долгой ночной ходьбы по ухабистой дороге. В прошлом году, помнилось, он спал у бабушки на раскладушке. Где она? Поразмыслив, выглянул в коридор и нашел потрепанное алюминиево-брезентовое чудо в груде хлама. Стряхнув одним движением пыль, внес ее в комнату, в три приема придал нужную форму и толкнул прямо к раскрытому окну. Затем осторожно прилег, чтобы алюминиевые суставы не прогнулись под его девяноста тремя боевыми килограммами, – и сразу же провалился в богатырский сон, даже в ушах засвистело от стремительного падения в бездну, где вращение Земли становится ощутимо каждой жилочкой, каждым нервом.

Бабушка разбудила его часа через два, успев основательно покулинарничать на кухне и сбегать на ранний уличный рыночек за фруктами и овощами. На столе в сковороде шкворчала яичница на сале, красные дочерна помидоры и молоденькие огурцы лежали в своей не тронутой ножом красоте. Нарезанная кружочками копченая колбаса аппетитным кольцом ждала на тарелке. В большой миске выглядывали из-под полотенца свежеиспеченные плюшки. Отдельно в вазе высилась груда яблок и груш, украшенная гроздью винограда. В самом центре экспозиции помещалась початая бутылка марочного вина.

– Живем, Лолита! – воскликнул строчкой из Андрея Вознесенского внук и обнял бабушку. – Ну зачем ты столько наставила, бабуля? Или пенсию получила на днях?

– Ты моих денег не жалей, Олежа. Сам же писал: «Радость самая большая – отдавать». Я твои стихи помню. С собой на тот свет ничего не унесешь… Ну, ну… садись, ешь! Давай-ка отметим твой приезд. Поди, опять на состязаниях бегал? Мог бы телеграммку отстучать…

Олег взял в руки бутылку, это был знаменитый местный сорт виноградного вина «Кокур». На дне плескалось граммов сто, не больше. Он так и ахнул:

– Это не то, что я в прошлом году покупал?

– То самое! – обрадовалась бабушка памятливости Олега. – Я его сберегла. Выну из холодильника, поставлю на стол, сяду, тебя вспомню, Нину вспомню…

Она утерла разом набежавшие слезинки, засморкалась в платочек. Потом притулилась лбом к плечу могучего внука и на минутку притихла, как мышка.

– Да ты пей, не стесняйся. Я его пробочкой накрепко укупорила. И мне налей, – она придвинула свою серебряную рюмочку-малюточку к высокому хрустальному фужеру со щербатинкой по краю.

Позабытый вкус горьковато-сладкого, густого до черноты вина разбудил дремавший аппетит. Олег приналег на еду, а бабушка сидела и любовалась внуком, пододвигая то одно, то другое кушанье.

Олег глянул на опустевшую бутылку и пожалел, что не захватил с собой из Краснодара тамошний хит сезона «Поцелуй смуглянки». Не хотелось тащить лишнюю тяжесть, а сейчас было бы в самый раз. Водку и пиво он не пил принципиально, но хорошее вино обожал в виде разгрузочного средства.

Бабушка перехватила взгляд внука, понимающе улыбнулась и устремилась к холодильнику.

– Вот… попробуй моего винца. С прошлого года держу, поставила осенью из совхозного «мускателя». В октябре у нас виноград дешевеет. Тебя дожидается… Я уж больше не буду, а ты испытай, удалось ли, нет.

Мутноватый цвет жидкости, неопределенный и явно не благородный, насторожил Олега, но он смело плеснул в фужер домашнего вина.

– За твое здоровье, бабуля!

Едкий уксусный привкус шибанул в ноздри, когда он поднес фужер ко рту. Но отступать было поздно. С каменным от напряжения лицом выглотал перезревший напиток до дна, крякнул от души, радуясь окончанию пытки, и решительно отодвинул бутылку на край стола.

– Все! У меня режим, баба Маша… Тренер заругает… Как-нибудь потом…

Наевшись домашних вкусностей, Олег воспрял телом и отправился купаться. Солнце стояло довольно высоко и уже успело прокалить воздух. Три квартальчика – минуя дом-музей Грина, галерею Айвазовского и череду магазинчиков и лавок – ноги сами несли его под уклон с гористой покатости, на которой расположился город, – прямиком к бухте.

Музей был закрыт на висячий замок, старинный, словно бы доставленный сюда с пиратского судна, из гриновского вымышленного зурбагановского прошлого. Олег заглянул в низенькое окно, полюбовался укрепленным на противоположной стене штурвалом и какими-то веревочными снастями, свисавшими прямо с потолка. Больше ничего в полумраке домика не различалось. Писатель явно был небогат, коли судьба забросила его, чахоточного, в эту убогую хохлацкую хату. Благо хоть – до моря рукой подать.

Иное дело галерея известнейшего художника-мариниста. Одноэтажный дворец высился, украшенный мусульманскими башенками, обнесенный высоченным забором. Внутри дворца ликовало рукотворное море, расплесканное по многочисленным картинам Айвазовского. В минувшие феодосийские приезды Олег бывал там, даже альбом репродукций купил. Но сейчас неудержимо тянуло море живое, настоящее. Оно бугрилось за бетонной линией набережной, волны ударялись в стенку мола, и белая пена взлетала, рассеиваясь свежим ветром над головами прохожих.

На пляже было полно народа, курортники заполонили лежаки, сдаваемые напрокат сидевшим под полосатым тентом чернявым амбалом в феске, воображавшим себя грозным и богатым янычаром, но выглядевшим как самый обыкновенный крымский татарин. Это лежбище толстых дамочек, окруженных чадами и мужьями, пакетами со снедью и постоянно жующих, не привлекло Олега. Дома, на Дальнем Востоке, бывая на любимой рыбалке, он привык к одиночеству у воды.

Олег легкой трусцой, упруго касаясь заряженными энергией стопами поверхности щербатистого бетона набережной, устремился вправо, за стенку мола. Отмахав с полкилометра, высмотрел совершенно безлюдный каменистый участок берега. Громадные валуны, поросшие мшистыми зелеными пятнами, облепленные лентами коричневой ламинарии, были недоступны пингвинистым курортникам-дикарям. «Само то!» – удовлетворенно отметил Олег и спрыгнул с набережной на узенькую полосочку гравия. Ему ничего не стоило пролететь три метра сверху вниз, мягко пружинить всем телом и легко встать во весь рост.

У кромки прибоя догнивало брошенное за ненадобностью надломленное деревянное весло. На линии горизонта торчали трубы контейнеровоза, заставленного разноцветными, как бы пластилиновыми, прямоугольниками. Над головой заполошно кричали чайки, потревоженные его появлением. Глаза ощутимо пощипывал йодистый бриз. Под ногами похрустывал обкатанный галечник вперемешку с крупнозернистым песком и ракушечными скорлупками.

Олег сбросил майку, стряхнул кроссовки и освободился от брюк. Стопку одежды накрыл махровым полотенцем. Легкая бронзовость дальневосточного загара вмиг принялась нагреваться черноморским солнцем. Полуденный бриз приятно щекотал волоски на длинных сухопарых ногах, ерошил волосы на голове.

Славно!

Олег шагнул в воду, набежавшая волна вмиг обдала до головы прохладными поначалу брызгами. Берег, не в пример керченскому, круто уходил в глубину. Несколько шагов – и он, взмахнув руками, нырнул в гребень волны. Загребая руками длинно и плавно, поплыл под водой, ставшей неожиданно теплой и плотной. Сделав десятка два гребков, вынырнул метрах в тридцати от берега и, не снижая скорости, начал одновременно махать руками наподобие бабочки, ударяя в промежутках хлестко, как бичом, вытянутыми ногами, словно отталкивался от поверхности, стремясь взлететь. Ртом жадно ловил очередную порцию воздуха и выдыхал уже в воду, шумно, как настоящий дельфин.

Он повернул голову и увидел, что поравнялся с оконечностью мола. Здесь волны ходили гораздо круче, плыть спортивным стилем было бесполезно: того и гляди – наглотаешься горькой воды. Пару раз успел все-таки хлебнуть, и это вмиг усмирило прыть. Перевернувшись на спину, расслабленно предоставил морю качать его на волнах, но вскоре и в таком положении пловца стал накрывать с головой набегающий девятый вал.

Не легче оказалось плыть обратно. Легкий брасс не годился: волны толкали в пятки, голова зарывалась в соленую влагу. Тогда он набрал полные легкие воздуха, ушел вглубь и, по-ихтиандровски колеблясь вытянутым в струнку телом, пронырнул остаток расстояния, отделявшего от кромки берега. Волны здесь были высотой в его рост, если не больше. Поймав момент, Олег на хребтине гребнистого вала, словно пикируя, скатился вниз и почувствовал ногами дно. Рывок, другой – и он уже на берегу.

Высокое небо вновь обняло его. Слегка покачиваясь, Олег стал карабкаться между валунов, опьяненный морем и солнцем. Но возвращение слегка изменило детали оставленной на время купания береговой картины. Возле его одежды, поджав коленки и положив на них подбородок, сидел на плоском камне человечек в черно-белой с золотистыми вензелями тюбетейке. Кремового цвета брюки и желтые сандалии на босу ногу дополняла ослепительно белая рубашка. Он смотрел, улыбаясь, на Олега, как старый приятель, ждущий, когда его узнают и приветят. Но лицо было совершенно незнакомо. Издали его можно было принять за подростка, но вблизи человечек выглядел гораздо старше. Таким его делали морщинки у глаз и бледные щеки. Остренький подбородок был мал, напоминая увеличенную под микроскопом нижнюю челюсть муравья. Рот, хотя губы растягивались в улыбке, необычно кривился, словно человечку что-то мешало освободиться от затаенной внутри боли. Странно выделялся на незатейливом лице нос, было такое впечатление, что эта выдающаяся деталь физиономии взята напрокат. Все дело в том, что нос был непропорционально велик и горбат. Но чего не бывает на юге!

Олег взял полотенце и принялся энергично растираться.

– А я ваши вещи стерегу, – тонким горловым голоском сообщил нежданный сосед. «Откуда ты такой помощничек выискался?» – хмыкнул Олег, но озвучивать мысль воздержался. От человечка веяло простодушной доверчивостью, не хотелось грубить с места в карьер.

– Ну спасибо, – поблагодарил он незнакомца.

– Вы спортсмен, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес человечек. Он встал и приблизился вплотную, едва доставая Олегу тюбетейкой до плеча. Бриз рванул на нем рубашку-распашонку, надетую навыпуск, она вздулась парусом, и человечек едва не упал. Но Олег схватил его за руку и удержал на месте.

– Вот и поздоровались! – обрадованно пискнул обладатель тюбетейки. – Теперь остается познакомиться… Витюня, – представился он. – Хотите, угадаю ваше имя? У меня страшно развитая интуиция…

От умственного напряжения его личико приняло прямо-таки страдальческий вид.

Олег пожалел прорицателя:

– «Что в имени тебе моем?..» А, впрочем, Олегом меня нарекли, в честь древнерусского князя.

– Как удачно! Вы и в самом деле настоящий витязь… то есть князь… Вон какой большой! Я еще когда увидел вас на набережной… Ну, когда вы так легко и непринужденно бежали… Я сразу все понял… Вы не сердитесь? Я ведь не хотел вам мешать… А когда вы нырнули, даже сердце замерло… У нас иногда на пляже вещи пропадают… Я решил постеречь…

Сумбурная эта речь насмешила Олега, но в голоске сквозила неподдельная искренность, зовущая к ответной откровенности. «Блаженный или больной», – поставил он диагноз гномику. Поднял голыш, размахнулся и запустил в море. Камень улетел так далеко, что всплеска среди крутых волн не увидел. Был – и нет его… Не так ли и этот человечек мелькнет в его жизни – и канет неизвестно куда и непонятно зачем…

Олег оделся, сунул ноги в кроссовки, набросил на плечо полотенце и стал искать взглядом лестницу – не мог же этот человечек спрыгнуть сюда с набережной. Такое под силу лишь ему, шестовику, первым на Дальнем Востоке взявшему в руки фиберглассовую катапульту и привыкшему падать с высоты двухэтажного дома.

– Сходни там, – словно отгадав его мысли, указал Витюня и, прихрамывая на левую ногу, заспешил вослед десятиборцу.

Добравшись до некоего подобия пароходного трапа и взмахнув на парапет, Олег помог взобраться неотвязно следовавшему за ним обладателю тюбетейки.

– Я очень прошу вас: не спешите… не бегите… – умоляющим тоном произнес спутник. – Мне за вами не угнаться…

«Куда уж там!» – снисходительно оценил его возможности Олег. Они пошли по знойности полдня: один – охлажденный морским купанием, другой – перегретый солнцем стражник чужой одежды. Но между ними уже протянулась некая ниточка, оба это ощущали, каждый по-своему, хотя связь была готова в любую секунду порваться. Впрочем, это ни к чему не обязывало, а потому и не тяготило. В конце концов, спешить особо некуда. Над городом витал курортный дух беззаботной лени, дремотной неги и вполне реальный запах, шедший от уличных мангалов, на которых смуглые торговцы жарили шашлыки из баранов, напасавших жирное мясо на тучных пастбищах крымской Яйлы.

Витюне достаточно было перехватить взгляд нагулявшего аппетит десятиборца, успевшего переварить бабушкин завтрак.

Он ухватил Олега за руку и по-детски потянул в сторону мангала.

– Не вздумайте отказываться! Я вчера получил отпускные. Как старожил, то есть уроженец города, я угощаю гостя.

Пяток с пылу с жару шашлыков на шампурах вмиг оказался на широком подносе, который тут же был водружен на один из столиков, окружавших шашлычную. Рядом возникли пучок зелени, соусница, густо обляпанная томатной пастой, несколько ломтей белого хлеба. Пока Олег обозревал поле битвы, Витюня живо раздобыл пивную кружку и стакан. Мангальщик, в свой черед, притащил облупленный эмалированный чайник с погнутым носиком.

– Мне минеральной, – сказал Витюня.

– Да и я бы не отказался, – посмотрев на чайник, кивнул Олег, которому вовсе не хотелось в жару обжигаться кипятком. Но угощающая сторона внесла уточнение:

– Если вы думаете, что в нем чай, то, смею вас заверить, глубоко заблуждаетесь.

Обычно такая стилистика речи предшествует появлению благородного напитка, чьи градусы хотя и уступают существенно температуре кипения воды, зато веселят не в пример сильнее.

– Наступила пора молодого вина. У нас оно трех марок – «Саперави», «Сильванер» и «Ркацители», – пояснил тоном экскурсовода уроженец города. – В этом сосуде как раз сухое первой марки.

С трудом приподняв двумя руками чайник, Витюня доверху наполнил граненый бокал мутного стекла светло-зеленоватой жидкостью. Тем временем приспела бутылка «Боржоми», из которой, предварительно хорошенько взболтнув ее и выпустив излишек газа, Витюня налил половину стакана и придвинул его к себе.

– За знакомство!

Минералка и «Саперави» сблизились, чокнулись. Новоявленные собутыльники глянули друг другу в глаза. В очах угощавшего сиял восторг. Гость города смотрел слегка прищурившись, видимо, еще не осознав историчности момента. Философский ум требовал объяснения происходящему, но пока не нащупал точку опоры. Сердце лирика принимало игру случая открыто. Заглянуть в душу всегда нелегко – даже в свою, а в чужие потемки тем паче. Оставалось плыть по течению случайного события в надежде не сесть на мель отчужденности или не зацепиться за корягу элементарной черствости.

Сейчас Олег был благодушен, и не только потому, что выпил легкого кисловатого винца и мощные жернова зубов принялись молоть шашлычины, обильно сдобренные луком, черным перцем и огневым соусом из смеси горьковатых молдавских перчин-гогошар со сладким томатом. Было лето. Шумело море. Вопили чайки. Нажаривало солнце. Шла жизнь…

За первым бокалом последовал второй, третий… Вскоре чайник опустел, и Витюня приказал наполнить его вновь. «У нас молодое вино – копейки, дешевле пива», – пояснил он. Сам же ковырнул ломтик обжаренного до черноты мяса, кусанул луковое перышко, бросил в рот крошку хлебца. Да и минералку свою отпил из стакана всего лишь на треть.

– Вы на меня не смотрите… Ешьте, ешьте… Вам надо…

Одноногий столик был высоковат для маленького феодосийца, над столешницей едва виднелись острые узенькие плечи и голова в тюбетейке. Изредка он высовывал, как кукольник над ширмой, бледные кисти рук с прожилками вен и синеватыми ноготками. Брал за дужку чайник и наполнял бокал вином, поливал соусом шашлык на тарелке сотрапезника.

Есть молча становилось неприлично. Все дежурные фразы давно были произнесены. Говорить серьезные вещи не тянуло, да это было бы смешно и необязательно. Олегу припомнился давний эпизод, когда на студенческих танцульках он заприметил стройную биологиню. После первого танца в ритме фокстрот, который они целомудренно промолчали, обвыкаясь с касаниями чужого тела, девица ни с того ни с сего принялась читать ему лекцию о политическом моменте. «Комитетчица! Как же я не додул сразу», – огорчился тогда Олег, понимая, что комсомолка шаги к сближению будет делать черепашьи. Выйти из ситуации помог трюк: он не согласился с актуальностью лозунга очередного года пятилетки развития народного хозяйства СССР, названного «определяющим» – и с легким сердцем расстался с занудой.

Наконец последний кусок шашлыка был запит последним глотком вина. Витюня расплатился похрустывающим червонцем, получил сдачу, аккуратно пересчитал монеты и спрятал в кожаный потертый кошелек с никелированными круглоголовыми защелками на манер тех, какие были у бабушек на их ридикюлях. Затем он старательно собрал остатки хлеба и пережаренного мяса, завернул все это в газету, извлеченную из кармана.

– Пригодится, – обронил коротко.

Куда же плыть дальше?..

– Пойдемте, я покажу вам город с очень интересной точки. Вы и представить себе не можете… Там такая красота! Ландшафт!..

Подъем в гору по мощенным для проезда автомобилей улицам, тесно обставленным коробками коммунальных зданий преимущественно двухэтажной сталинской застройки, закончился довольно быстро. Дальше пришлось петлять узенькими проулочками, минуя неожиданные тупики.

Дома здесь пошли одноэтажные. От закрытых на солнечной стороне ставень, высоких, непроницаемых для взора прохожего, от глиняных заборов-дувалов неуловимо повеяло татарщиной. Воздух потерял морскую насыщенность, запахло раскаленной пылью, полынью. На всем пути их сопровождала увязавшаяся невесть где дворняжка, чью масть описывать и не стоит. Дворняжка и есть дворняжка. Те же белые надбровные пятна-очки над глазами, та же пыльная шерсть неопределенной расцветки. Может, она учуяла приставший к людям запах шашлычной и надеялась на подачку, иначе зачем же ей было семенить короткими кривоватыми ножками вослед двум путникам?

Наконец, после долгих плутаний, они вышли на открытое пространство, где ни улочкам, ни проулкам уже не было необходимости существовать, поскольку дома отступили вниз. Каменистый подъем превратился в тропу, по всему было видно, что это наторенный путь. Но проводник изрядно выдохся хромать, шумно сопел и то и дело промакивал лоб сиреневым клетчатым платком. Лицо его побледнело и осунулось.

Они остановились передохнуть на отлогой площадке, сложенной из притертых временем и словно бы приросших друг к другу глыб известняка, ракушечника и гранита. Моховые швы между глыбами прорисовывались причудливым орнаментом, лишенным строгих пропорций и монотонности. Дворняжка прилегла в тенек за валуном, высунув алый язык, вздымая ребрастые бока и часто глотая воздух.

Отсюда город виднелся нагромождением строений, поглотивших все пути. Огромный синий полукруг залива словно вспучивался и грозил вот-вот обрушиться на квадраты кварталов. Краны в грузовом порту ворочали длинными костлявыми шеями, будто скелеты вымерших динозавров, потерявшие плоть, но сохранившие инерцию движения. На рейде четко вырисовывался остроскулый силуэт элегантного в своей белоснежности архитектуры пассажирского лайнера. К нему двигался буксир, чтобы зачалить и притащить к стенке морвокзала. Даже не верилось, что такая кроха справится с задачей и сумеет доставить круизер к суше.

Небо затуманилось мощными испарениями влаги и городской копоти, но солнце продолжало свою работу, тем более что сейчас ему было гораздо легче скатываться к обнаженным каменным вершинам гор, подпиравшим Феодосию с запада.

Между тем Витюня отдышался, порозовел даже.

– Теперь недалеко, – успокоил он, скорее всего, самого себя.

За изгибом тропинки, метрах в двухстах, открылось странное нагромождение башенок и небольших строений, похожих на домики без окон. Среди этого хаоса неясно виднелись людские фигуры, словно бы застывшие и окаменевшие навек. Местами поднимались кустарники алычи, которая одна только и могла расти на здешнем скудном гумусом грунте.

Собачонка остановилась, присела, задрала мордочку, заскулила жалобно, словно вспоминая что-то свое, потерянное, затем принялась лаять, как бы пытаясь остановить людей, идущих туда, куда не следовало бы ходить просто так, не имея особой на то причины. Звук уходил в небо и таял без эха. Убедившись, что предостережение не подействовало, дворняжка брехнула напоследок пару раз, встала, развернулась и потрусила назад.

Перед печальным городищем высилось некое подобие арки, к ней и привела окончательно тропа. По обеим внутренним сторонам арочных опор, в неглубоких затененных нишах, проступали из аспидно-черного камня смутные лики. Слева – мужское, в бороде, лицо, справа – женское, с венком кос на маленькой головке. Непомерно огромные смутные очи смотрели в упор, словно спрашивали: «Кто ты? Зачем здесь?»

С макушки арки хрипло прокаркал ворон, хозяин здешних мест, приветствуя пришельцев и требуя подношения. Витюня зашелестел газетным свертком, с которым не расставался всю дорогу. Ворон, словно по команде, спикировал вниз и сел поодаль на гранитную скамью. Оттуда он озирал гостей и ждал, когда они отойдут от развернутой газеты.

– Nevermore! – позвал по-английски Витюня.

Носатый стражник, шумно взмахнув крыльями, соскочил на каменистую почву и вразвалку, как моряк на берегу, приблизился к законной добыче. Поворачивая голову и странно наклоняя ее то в одну, то в другую сторону, угольного тусклого оперения птица оглядела угощение. Видимо, ей случалось обжигаться на людской пище. Помудрствовав, ворон ткнул клювом в мясо, ухватил обгорелую шашлычину и, дергая головой, заглотил человеческую еду. В той же манере, неспешно и по-хозяйски, он покончил с подношением, шваркнул клювом пару раз справа налево по моховому наросту на камне – утерся – и тяжело взлетел к себе на арку.

– Он нас пропускает, – прошелестел, сдвинув брови и наморщив лоб, Витюня.

Олега эта картина позабавила. По всему было видно, что ритуал кормления, хотя и нечасто, но повторялся. Человек и птица знали друг друга. Более того, ворон ждал встречи. Иначе зачем он торчит тут, вдалеке от городских мусорных контейнеров, полных объедков? Впрочем, кто знает, куда и зачем летает птица, и точно ли это Nevermore, как его окликнули?

Первым делом Витюня направился к полуразрушенному сооружению из белого мрамора. Вязь греческих букв была невелика, в три короткие строки. Над плитой склонялась голова бородатого и горбоносого мужчины, изваянного из мрамора черного цвета.

Витюня произнес:

– Самый старый памятник… Отец печалится о сыне. Это греческий купец поставил в середине прошлого века. «Ты умер молодым и оставил меня безутешным. Я приду к тебе, когда позовет Бог…» – прокомментировал он торжественным вибрирующим голоском надпись, словно оживляя письмена и видения седого прошлого.

– Ты знаешь греческий?

– Немного.

Перед ними действительно, шаг за шагом, от плиты к плите, разворачивалась повесть печали и скорби, предопределенных роком утрат. Удовлетворенности познания в том не было, как не было и тоски, просто они прикоснулись к одному из полюсов бытия.

Витюня подвел Олега то ли к маленькому дому, то ли к большой часовне с четырехскатной крышей. Серый ракушечник, из которого старинный каменщик сложил это сооружение, местами оброс вездесущим коричневатым мхом. Окон не было, дверь отсутствовала, раскуроченные петли, на которых она висела когда-то, лохмато поржавели.

– Склеп… Здесь лежат пять поколений виноделов Костакисов.

Только после этих слов Олег рассмотрел над чернотой зияющего дверного проема барельеф в виде виноградной грозди. Когда вошли внутрь, их коснулась прохлада; в полусумраке различались однообразные прямоугольные надгробия полуметровой высоты, стоящие тесными рядами, так что между ними едва можно было протиснуться.

Смутно различалась белая рубашка Витюни, как некое свечение иных времен.

– Летом тут всегда одна и та же температура. Ни холодно, ни жарко… Я люблю заходить сюда, здесь спокойно…

– Да, «все спокойненько…» – протянул на знакомый мотив Олег и вдруг устыдился неуместной иронии. Заброшенное пристанище давно ушедших людей не позволяло легкомысленности перед лицом застывшей вечности. В конце концов, что – жизнь и смерть? Всего лишь разные способы существования Материи. Но космическая трактовка не устраивала полного неистраченных сил юного атлета.

– Знаешь что… Виктор – так, кажется, тебя всерьез? Что тебя сюда тянет?

Маленький феодосиец приосанился и нараспев продекламировал, делая ударения на первых словах каждой строки:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам…

Пушкинский слог не испортили ни писклявость исполнения, ни тщедушный вид исполнителя.

– Моя фамилия вообще-то Костакис… То есть это так дедушку звали… по материнской линии. Отец оставил мне другую фамилию, русскую… Сегодня я просто Иванов…

– Куда уж проще!

– Мой нос тому свидетель, – снизил вдруг пафос ситуации Виктор Иванов. И уточнил: – Согласитесь, по ушам или подбородку почти невозможно определить национальные корни. А вот по носу… Майор Ковалев, как вы помните, без носа вообще выпал из общества… Разве Николай Васильевич не прав? То есть… Ну вы знаете, я имею в виду гоголевский «Нос»…

– Ты, случаем, не учитель литературы?

Иванову польстило заблуждение. Он радостно замотал головой:

– А вот и нет! Угадайте… с трех раз…

– Один раз я уже пролетел, значит… – с расстановкой стал определяться Олег. – Кем тут у вас в Феодосии можно работать… Экскурсовод?

Потомок Костакисов не среагировал на этот полувопрос-полуответ. Олег махнул рукой:

– Чего гадать на кофейной гуще! Бухгалтер ты – вот кто…

– Если б вы знали, как близок ваш вариант к правильному ответу!..

Полумистическая мрачная обстановка внутри склепа утомляла психику. Потянуло на открытый воздух, к солнцу. «Что я, как ученик какой-то…» – раздраженно поморщился Олег, которому стала надоедать непонятная игра по чужим правилам. Он развернулся среди надгробий, стукаясь коленками по острым углам, и поспешил к светящемуся дверному проему.

Солнце скатывалось к верхушкам Яйлы. Бриз покрепчал и превратился в сильный ветер. «Бабушка волнуется, потеряла меня, – вспомнилось Олегу. – Сказал, что пошел искупаться и немного прогуляться по городу, и вот на тебе…»

– На сегодня довольно! – возвестил Иванов, выбравшись на свет божий.

Спуск под гору занял гораздо меньше времени. Казалось, хромота даже каким-то образом помогает Иванову успешно преодолевать неровности тропы. Уже в городской черте Витюня прервал молчание, сопровождавшее схождение с горних высот, из царства потусторонности:

– Вот здесь я живу, – он указал на низенький каменный домик под черепичной крышей, с открытыми, в отличие от соседских домов, ставнями, хотя за тюлевыми шторами в окнах невозможно было ничего различить.

– Пора расставаться… – в голосе Витюни вибрировало сожаление. – В сущности, мы довольно мало узнали о каждом из нас… Извиняюсь за канцелярит! Согласитесь, «довольно мало» – это звучит черт-те как, словно нам и впрямь хотелось узнать поменьше друг о друге.

Олегу припомнились лекции по зарубежной литературе их экзальтированной профессорши Вексман. И он прочел нараспев, как учила Анна Ивановна в своей студии художественного слова, из раннего Уолта Уитмена:

Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною,

почему бы тебе не заговорить со мною?

Почему бы и мне не начать разговора с тобой?

Витюня схватил руку Олега, и в глазах его, полных восторга, сверкнули слезы.

– Вы не сердитесь!.. Вам это трудно ощутить… мое состояние… как-нибудь потом… узнаете… – Он перевел дух и махнул безнадежно рукой в пространство, адресуя заключительную тираду не Олегу, а кому-то иному: – Зачем так мало нам дают узнать о жизни!

И такая тоска просквозила в этих шелестящих на выдохе словах, что даже зазвенело в ушах от наступившей вослед вселенской тишины…

Внезапно накатившее оцепенение прервал обрадованным лаем покинувший их на горе песик. Дворняжка виляла лохматым, в репейниках, хвостиком и всячески выказывала расположение к людям, от которых она трусливо убежала часом ранее. Олег даже заулыбался ее появлению.

– Ну ты, побрехушка… Ишь, как рада. А чего ж было убегать?

Смышленый песик попытался приподнять надломленные уши, светло-коричневые бровки прыгнули высоко на лоб. Интересно, обладай он даром речи, о чем поведал бы тогда двум нечаянно встретившимся людям? Цветущая юность одного и чахлое увядание другого, еще не стоящего даже на пороге зрелости – доступно ли это пониманию существа о четырех ногах, которое первым привязалось к человеку еще на заре цивилизации? Наверное, что-то доступно и, может быть, даже острее воспринимается умом небольшим, но чистым и верным.

– Вы надолго приехали? – спросил Витюня.

– Не знаю… Дня на три-четыре, не больше. У меня в конце июля чемпионат Дальнего Востока. Надо готовиться. А тут – только расслабуху ловить…

Они пожали руки на прощание. Никогда еще не охватывало Олега столь щемящее до невыносимости желание сказать магическую формулу: «Остановись, мгновенье!..» Но не потому что оно прекрасно, а потому что это мгновенье неповторимо, а значит, единственно. Витюня тоже ведь уходил навсегда, как ночью – Афродита, как утром – двухметровый баскетболист Гриша.

– Завтра вы будете купаться… – с надеждой в голосе произнес Витюня. Именно с надеждой, а не вопросительно.

– На том же месте, – кивнул Олег.

– Утром…

– Часов в восемь… до бриза…

Дома бабушка краткий отчет внука встретила спокойно:

– Виктор?.. Иванов, значит?.. Ты опиши его, может, и знаю такого.

Олег обрисовал внешность новоявленного приятеля.

– Маленький, горбоносенький?.. Есть тут один похожий, недалеко живет, в татарском поселке… Вроде хороший человек.

На следующий день они встретились на условленном месте. Олег плавал за мол по гладкому, словно вода в ванне, бирюзовому морю. Витюня караулил вещи. Потом они ели фруктовое мороженое. Утреннее солнце еще не успело раскалиться, дышалось легко.

– Хотите побывать у меня на работе? – спросил Витюня. – Вообще-то я в отпуске…

Сели на старенький дребезжащий автобус и по брусчатке, чередующейся с латаным асфальтом, докатили до остановки, на которой кондукторша возвестила: «Автопарк».

– Это наша, – поднялся Витюня.

За высоким забором, во дворе размером с футбольное поле, стояло с десяток разномастных грузовиков. Возле гаража встречный невеликого росточка мужичок в промасленной спецовке поприветствовал:

– Доброе утро, Виктор Борисыч! Как отдыхается?

– Славно! Вот привел своего друга посмотреть, как у нас тут.

Они прошли внутрь гаража, минуя подъемники и смотровые ямы, добрались до крутой железной лестницы и поднялись на второй этаж. За обитой дерматином дверью оказались в небольшом коридорчике.

– Добро пожаловать в мой кабинет, – толкнул Виктор Борисович первую дверь налево. На табличке Олег успел прочитать: «Главный механик». «Так, бухгалтер отменяется…» – усмехнулся Олег над своими вчерашними гаданиями.

На стенах висели диаграммы и чертежи различных узлов автомобилей. В углу стоял обшарпанный стол. Рядом рычал старенький холодильник «Кузбасс», из которого Виктор Борисович извлек оплетенный сифон. Нациркал полный стакан газировки и подал Олегу:

– Угощайтесь моей водичкой.

Вода была холодна и вкусна.

– «Боржоми»?

– Другого не держим.

Подождав, пока Олег напьется, Виктор Борисович кратко пояснил:

– Я здесь шестой год работаю, после Симферопольского автодорожного техникума. Вначале назначили простым мастером, потом я заочно Харьковский политех окончил. Теперь вот главный механик. Народ у нас хороший, руки золотые, а учиться мало кто хочет. Вообще-то я в начальники не рвался…

Он снял тюбетейку, положил ее на стол, и Олег с удивлением увидел совершенно голый, как яйцо, череп.

– У нас в родове мужчины рано лысеют, – пояснил Иванов, понимая реакцию вихрастого атлета и опережая возможные вопросы на эту тему. – То ли радоновая вода, то ли еще что…

«А быть может, все это начало устремленного в вечность конца?» – вспомнились Олегу строчки своего земляка, добровольского поэта и медика Ратимира Олейникова, книжку которого он прочитал недавно.

Тем временем Иванов достал из сейфа некое плексигласовое изделие на черной эбонитовой подставочке.

– На память о Феодосии.

При ближайшем рассмотрении это оказалось подобием вспененной волны с крутыми загибающимися гребнями. Каллиграфической вязью понизу шла строчка «Девятый вал».

– Сам сделал?

– Мое хобби, как теперь модно выражаться.

Виктор Борисович прыснул себе в стакан воды, отпил немного, покатал минералку за щеками и только потом сглотнул.

– Знаете, куда мы сейчас отправимся?

– Откуда же? – пожал плечами Олег.

– Вы бывали в Коктебеле?

– Только в книжках читал.

– Вот, вот! – обрадовался удачности предложения Иванов. Он хлопнул себя по блестящей макушке, хихикнув от удовольствия, и прикрыл плешь тюбетейкой.

«Радость самая большая – отдавать…» – вдруг проклюнулась на уровне подсознания строчка в хореическом размере. Недавнее стихотворение, так понравившееся бабушке Марии, снова обозначило себя ключевой мыслью.

– Мы едем в Коктебель! – пропел Иванов.

Спустившись вниз и отыскав дежурную машину, главный механик приказал отвезти их в желаемое место. Через полчаса петляния по пыльной дороге их «газон» въехал в притулившийся к безлесой горе поселок совершенно крымского вида, не обезображенный хрущевскими новостройками-многоэтажками. Шофер тормознул у похожего на амбар строения, украшенного вывеской «Магазин». Они высадились на каменистую площадку, и Виктор Борисович махнул рукой:

– Езжай! Обратно мы сами…

Олег отряхнулся от пыли и поинтересовался:

– Назад побежим кросс?

Иванов помотал мордашкой и опять превратился в Витюню:

– Олежа, не волнуйтесь.

– Мне-то что волноваться? Я двадцать километров спокойно наматываю. Могу и больше…

– В семнадцать ноль-ноль будет рейсовый городской автобус. Кросс отпадает. Лучше давайте возьмем чего-нибудь.

Они запаслись в магазине снедью, минералкой и вином, причем расплачивался опять Витюня. Затем постояли на крыльце, оглядывая окрестности.

– Вон дача Союза писателей, – указал Иванов на двухэтажный деревянный дом с опоясывающей его верандой и крутой лестницей. От проезжей части улицы он был отгорожен высокими платанами с большими, серыми от пыли листьями. – Раньше здесь жил Максимилиан Волошин.

– Это который молился за тех и за других? – показал свою филологическую осведомленность Олег и усмехнулся снисходительно.

– Напрасно вы так! – неожиданно построжал гид. – Да, он одинаково сострадал разделенным на два лагеря россиянам. Гражданскую войну проклял… Для этого надо иметь мужество. А талантище!.. Художник, философ, литературный критик. Но прежде всего – поэт! Вот послушайте:

Как в раковине малой – Океана

Великое дыхание гудит,

Как плоть ее мерцает и горит

Отливами и серебром тумана,

А выгибы ее повторены

В движении и завитке волны, —

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммерии темная страна,

Заключена и преображена…

Пока чтец добрался до первой точки, длиннющая строфа лишила его дыхания и выбила из сил. Он глотнул воздуха, оживился кислородом и азотом в смеси с морской солью и завершил декламацию:

Моей мечтой с тех пор напоены

Предгорий героические сны

И Коктебеля каменная грива;

Его полынь хмельна моей тоской,

Мой стих поет в волнах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой.

И опять пришлось наполнять ослабевшие легкие воздухом. Затем Витюня вытянул руку и указал перстом в сторону залива, окруженного острыми скалами.

– Отсюда не разглядеть… На правой стороне есть одна скала. Именно о ней и писал Волошин…

Узкой каменистой тропинкой, кое-где просекающей вересковые заросли, они целый час добирались до той части залива, которая скрывала маленькую бухточку, похожую на озеро посреди базальтовых теснин. На обрывистой крутизне Витюня, припадая на короткую хромую ногу, бледнел от напряжения, хватался за колючие кусты горного кизила и алычи, но держался молодцом. Как-никак, он был хозяином этих киммерийских скал, наследником Макса Волошина. В конце пути тропа зигзагами спустилась вниз на каменистый пляж, усеянный крупными черными булыжниками, обкатанными вечным прибоем.

– Вот он! – вскинул Витюня подбородок в сторону ближайшей скалы, нависшей над волнистой морской чашей.

Вначале Олег ничего особого не увидел в переплетениях светотени и скальных выступов. Он закрыл глаза, погасив мельтешение в зрачках, и вновь поднял веки. Перед ним вдруг вырисовался гордо запрокинутый силуэт человека с громадной гривой волос на лобастой голове и бородой-лопатой, спускающейся в море. Каменный Волошин смотрел в морскую даль с таким напряженным видом, словно пытался вырвать застрявшее могучее тело из намертво схватившей его теснины. «А на кого была похожа эта скала для приплывшего из Византии римского торговца? – подумалось невольно Олегу. – Наверное, на скифа, на кого же еще…»

Удовлетворив таким образом познавательный интерес, путешественники расположились на берегу, выбрав плоский, словно стол, валун. На нем Витюня живенько разложил купленную снедь – пару золотистых копченых скумбрий, белый, клином, ломоть адыгейского рыхловатого сыра, глянцевитые помидоры и светло-зеленые огурцы. Бутылку «Боржоми» Олег тренированным движением открыл, зацепив крышку расколотым камнем. Еще проще поддалась бутылка с зеленоватым сухим «Саперави», запечатанная жестяной пробкой с ушком известной конструкции «пей до дна». Ели с аппетитом, запивая минералкой и вином, причем Витюня пытался не отставать от своего юного сотрапезника с желудком Гаргантюа, и если значительно уступал ему в объеме поглощенной пищи, то в усердии вкушения своих крошечных кусочков нисколько не проигрывал.

Потом купались. Море резко уходило в глубь сразу от кромки прибоя. Витюня разделся, обнажив предельно узенькие плечи, остался в сиреневых с цветочками трусах до колен. Правую ногу ниже колена бороздил жгутистый шрам. Он дождался волны, шумно окатившей с ног до головы, и сразу же отступил на сушу, то ли испугавшись прибоя, то ли посчитав, что купание на этом закончено.

– Ща чего пымаю! – напружинил рельефный торс Олег и поиграл мышцами наподобие культуриста. Витюня только рот разинул от восхищения.

Олег нырнул, открыл глаза и в зеленой полумгле различил колеблющиеся ламинарии. Пронырнув поглубже и раздвинув руками водоросли, чуть ли не носом воткнулся в каменистое дно. Появление ныряльщика вспугнуло черного крабика, взметнувшего при его появлении илистую муть. Пощупав рукой в лохматом облачке, ухватил членистоногого за панцирь. Прошло уже минуты полторы, грудь сдавила нехватка кислорода. Он резко оттолкнулся от дна и, вытянув руки по швам, долго всплывал к пляшущей высоко над его головой зыбкой поверхности залива. Вынырнув на пределе терпежки, шумно задышал могучей грудью, отфыркался, потом заорал по-тарзаньи:

– У нас деликатес! – и воздел добычу над головой.

– Отпустите!.. – издал вопль Витюня, лишь только увидел, какой гостинчик достал со дна морского ради спортивного интереса его товарищ.

Даровать волю крабику после того, как свидетель подвига убедился в победе, было не жалко. Ныряльщик разжал пальцы – и рачок плюхнулся в родную стихию.

Олег лег на спину. Соленая вода легко поддерживала его распластанное тело. Пролетающим чайкам он виделся сверху неким подобием китайского иероглифа «да-дэ», который рисуется наподобие человека с поднятыми горизонтально руками и широко расставленными ногами. Судьба зашвырнула его с Амура на Черное море как некий знак грядущих перемен, не понятных ни ему самому, ни Витюне, ни этим чайкам в бездонном небе. Лишь каменный Волошин знал грядущее, ибо смотрел вдаль и прозревал истину.

Море баюкало плоть и укрепляло дух. Солнце обливало шоколадной краской. Бриз перемешивал соль и влагу и насыщал извечной животворной смесью семилитровые легкие атлета.

Мы из моря поднялись,

Начиная книгу жизни.

Море – смерть,

И море – жизнь,

И чужбина, и отчизна…

Строчки родились легко, внушенные профилем бородатого и гривастого Поэта, нашептанные киммерийским бризом, улетающим из бухты в иссушенный зноем пыльный Коктебель, спрятавшийся за грядой невысоких гор.

Еще полдня осталось в распоряжении беглецов от феодосийской курортной суетни: полдня солнца, полдня моря, полдня вольной жизни.

На берегу не было обычного пляжного комфорта в виде песка или мелко истолченного ракушечника, но Олега это нисколько не смущало. Он растянулся во весь рост на обкатанных камнях, раскаленных солнцем так, что хоть сейчас неси их в баню и парься на здоровье, поддавая кипяточку и охлестываясь березовым веником.

– Куриное счастье! – Витюня показал один из камешков, которые он перебирал от нечего делать. Плоский голыш был истончен бесконечным прибоем едва ли не до прозрачности, постоянное трение о другие камешки образовало отверстие точно посредине голыша. – Надо продеть суровую нитку и носить на шее.

– Зачем? – подивился Олег дикарству главного механика автобазы.

– Я уже сказал – на счастье.

– Для чего же куриное твое счастье? Яйца несутся крупные?..

– Не знаю… так говорят… – Витюня протянул камешек. – Бери… Проденешь нитку – и носи на шее как оберег.

Он впервые сказал «ты», и Олег это заметил. «Давно бы так…»

– Здешние камешки знаменитые, – вослед «куриному счастью» Витюня указал на горсть мелких разноцветных камешков, рассыпанных на разостланной рубахе. Среди черно-белого галечного гороха красовались нежно-розовые, синеватые с белыми прожилками, тепло-красные, травянисто-зеленые и желтовато-палевые камешки. В глазах зарябило от пестроты калейдоскопической композиции.

– Вы знаете, у Регистана есть книжка стихов. Так и называется – «Камешки из Коктебеля».

– Это тот, что гимн написал?

– Нет, гимн написал Габриэль Регистан вместе с Михалковым. Гарольд – его сын… Он здесь иногда отдыхает на волошинской даче.

Витюня затуманил глаза и нараспев, как истый вития, не прочитал, а пропел с завываниями:

Синий, синий вечер.

Бледный лунный свет.

Худенькие плечи.

Восемнадцать лет.

Слезы на ресницах.

Ждет меня в саду…

Мне уже за тридцать,

Лучше не пойду.

– А тебе сколько? – поинтересовался Олег.

– Чего? – не понял чтец, все еще находящийся в трансе от мармеладных строк. Потом очнулся. Мне… как раз за тридцать… немного…

Спрашивать больше сказанного – неприлично. Пошевеливая собранные Витюней камешки, Олег поинтересовался:

– Неужели красотища просто так валяется под ногами?

– Раньше здешний берег усыпан был разноцветными камешками, в глазах рябило.

– Что-то не рябит…

– Курортники развезли по всей стране: каждый набирал мешочек на память. Мода такая была.

– Широка страна моя родная!.. – пропел Олег на мотив, так любимый негром Полем Робсоном.

Здесь, у морского залива, в бухточке, окруженной скалами, пространство ощущалось иначе – скорее умозрительно, чем физически. Степняку или таежнику Причерноморье видится по-особому. Взгорбленное низкорослыми, но все же – горами, оно словно сторожит взгляд, не позволяя ему устремляться к постоянно прячущейся изломанной линии горизонта. Отсюда – ощущение тайны: а что же там, за новым нагромождением скал, зарослями пирамидальных тополей, пиний, за куполом зеленовато-бирюзового моря? И люди, живущие у моря, воспринимались Олегом иначе. К примеру, этот вот Витюня… Лежит белой рыбицей, усыхает под солнцем, и загар к нему не пристает. Рыжий он, что ли, был, пока не облысел?

– Послушай, Виктор Борисович, – глядя в высокое небо на перистые облака, молвил, окая на старинный манер, величаво, будто бы по-княжески, Олег, – у тебя есть друзья?

Иванов вздохнул.

– Понятно… Можешь не продолжать… Дыши глубже…

– Нет, почему же… – пискнул, словно оправдываясь, знаток Киммерии. – Я у мамы один. Мы вдвоем живем… Отец в войну погиб… Ты же видишь, и мне досталось, – он указал на шрам. – Нашли с мальчишками гранату, сунули в костер, а далеко не попрятались. Любопытно было, как она бабахнет… Вот она и ахнула – по ногам да по рукам, кому куда повезло… Крым и сейчас нашпигован старым оружием, стоит лишь поискать…

– И все-таки странно… Я думал, ты бухгалтер.

– Это тоже война помогла. Немцы побросали много техники, ну там «опели», «бэ-эмвушки» разные. Разбирай не хочу! Напрактиковался…

Ну ладно, Крым, здесь грохотала война, подумалось Олегу. Но ведь и в его степной амурской деревеньке, в глубочайшем тылу, были мальчишки, изуродованные страшными «игрушками» в виде неразорвавшихся гранат и мин, в избытке валявшихся на полигонах, которые толком никто не охранял. Грабастающие ручищи Молоха истребления выбирают самые нежные тела, самое вкусное мясо, самую сладкую кровь… Вот и Витюню пригладила эта лапа с выпущенными когтями. А душу все же не тронула, не добралась до сердцевины человеческой. Это надо же, сколько в нем внимательности к заезжему дальневосточнику! Родных людей порой встречают холоднее.

Ветер покрепчал, как всегда бывает далеко за полдень. Он срывал пенные верхушки набегающих валов и обдавал приятелей соленой взвесью, тут же сохнущей на яром солнце. Возникало ощущение, будто бы незримый рыбак вялит для грядущей трапезы нежданный улов и делает это так ласково, даже любовно, что ни страха смерти, ни просто горечи разлуки невозможно испытать под этим ветром и солнцем, в ощутимой пелене витающей морской соли.

Не в подобной ли питательной среде, пронизанной солнечными лучами, зародилась на планете Земля миллиарды лет назад крупинка самодвижущегося вещества, некая цепочка химических соединений, включившаяся в процесс создания материи, в череду ее неисчислимых превращений? Именно после этого Вселенная обрела бесконечность, а понятия «жизнь» и «смерть» – философскую равнозначность, потому что они, в сущности, звенья одной цепи.

Каменный Макс Волошин, наверное, давно пришел к этой мысли, да так и застыл с думой на челе. Клонящееся на вторую половину дня солнце как-то по-новому высветило его буйную пепельную гриву и бороду с чернью расщелин. Разумность природы. Намек на новые загадки, грядущие открытия…

Обратный путь в изнуренный жарой и пылью Коктебель Витюня и Олег проделали в каком-то трансе, словно вместо них брели по тропе другие люди, напитанные морем, солнцем и кисловатым «Саперави», подарившим даже не хмель, а некую беззаботность. Время не двигалось, оно изменялось иным способом – не имевшим названия, а потому и не ощутимым. Камни из-под ног срывались с тропы и улетали в ущелье, пробуя разбудить тишину, но всё глохло без отзвука. Кизиловые ветки царапали руки, однако боль словно отступила за порог чувствительности. Еще немного – и их души отделились бы от тел, но тропа сбросила путников к подножию Киммерийских гор и татарским предместьям писательской здравницы. Из-за глиняного дувала окраинного дома лениво брехнула собака, обозначив службу, и на том успокоилась. Через улочку пробежала пестрая курица, оставив на мягкой пыли веточки трехпалых следов. В тени под чинарой лежал теленок и мерно жевал жвачку. В его прикрытых глазах стояли слезы.

Магазин встретил их навесным замком. На облупленной жестянке автобусного расписания, прибитого у двери, значились цифры, сулившие полчаса ожидания.

– Ну вот и утолили жажду… – недовольно выдохнул пересохшим ртом Олег.

– Сейчас, минутку, – успокоил его Витюня. Он перешел майданчик и постучал в закрытую наглухо ставню дома, обвитого плющом и виноградными лозами. Немного погодя в двери у ворот высокого забора показалась женщина в белом платке. Витюня что-то сказал ей, она кивнула головой. Белый платок хозяйки и тюбетейка просителя исчезли за дверью. Минут через десять гонец вышел из дверей с бутылью в руках и газетным свертком.

– Что и требовалось доказать! – удовлетворенно возвестил крымский старожил, приблизившись к Олегу, укрывшемуся в тени обвитого плющом навеса над магазинным входом. Темное стекло литровой бутыли хранило загадку, которую Олег тут же принялся отгадывать, выдернув бумажную затычку из горлышка «гусыни». Губы приятно увлажнило молодое виноградное вино с неизвестным Олегу небогатым и резковатым вкусовым букетом.

– «Сильванер», – пояснил Витюня. – В Коктебеле этот сорт в каждом винограднике.

Он ласково улыбался, наблюдая, как жадно поглощает Олег освежающий и кислящий легкий напиток.

– А ты? – протянул ему бутыль утоливший жажду Олег.

– Спасибо! – махнул рукой обладатель тюбетейки. – Я в доме напился воды.

– И дорого здесь берут?

– Копейки… Да ты закусывай, – Витюня развернул газетный кулек, в котором оказался кусок овечьего ноздреватого сыра и круглая пресная лепешка.

Ломоть лепешки, кусочек сыра, глоток вина – три вкуса наложились один на другой. Получилось неплохо. Повторив насыщающий и утоляющий цикл несколько раз вволю и с заразительным аппетитом, атлет с видом воспрявшего Геракла крякнул во всю молодую глотку:

– Теперь можно жить!

Витюня отщипнул краешек оставшегося куска лаваша, прихватил крошку сыра, задумчиво пожевал. Потом запоздало согласился:

– Конечно, можно…

Автобус подкатил тютелька в тютельку к положенному сроку, к тем самым семнадцати ноль-ноль, после которых любому опоздавшему поневоле пришлось бы ночевать в Коктебеле. А поскольку отелей в здешних краях что-то не было видно, то Олег вздохнул с облегчением, увидев дребезжащую красно-синюю колымагу на лысых шинах, словно убегавшую от настигающих ее клубов коричневатой пыли.

При посадке у них конкурентов не было – кроме подоспевшей к отходу толстой тетки в цветастом сарафане и белой панамке. Олег сел на теневую сторону, ибо солнце и на закате продолжало нещадно перегревать все, что рисковало выползти из тени. Витюня умостился деликатно рядышком, не касаясь соседа. Удивительным образом от него исходила прохлада, словно это и не он вместе с Олегом напитывался на коктебельском пляже киммерийской жарищей. «Вот что значит абориген», – позавидовалось дальневосточнику.

Шофер окинул равнодушным взглядом пассажиров, признал в обладателе татарской тюбетейки своего, поинтересовался:

– К Максу ходили?

– К нему самому, – кивнул вмиг посолидневший Виктор Борисович, даже голос у него стал внушительней и громче. – Жаль, на могилу сходить не успели. Как-нибудь в следующий раз…

На том разговор между сослуживцами и иссяк. Водила дернул кривую рычажину, сочлененную с дверью, закрыл автобус и ударил по газам. Пылью до небес закрылась панорама убегающего – теперь уже в прошлое – поселка, покатых безлесных горушек, спрятанной за ними бухты. Словно и не было волошинского профиля, а просто легендарная байка прочиталась в очередной мемуарной книжице: хочешь – верь, хочешь – не верь.

Минут через сорок въехали в Феодосию, где окончательно заждалась Олега бабушка. Впрочем, у нее была задача на сегодня – купить внуку билет на поезд, а в курортных очередях особо не поскучаешь. Но за нее переживать не приходилось, ибо у бабушки столько друзей-приятелей, что при необходимости они и врата рая открыли бы.

Конечная остановка вытряхнула из автобуса наружу собранных по дороге разномастных пассажиров. Олег расправил затекшие члены, потряс головой. Всё, программа исчерпана!.. Но не тут-то было. Витюня ласково потянул его за рукав в сторону деревянного павильона, увитого вездесущим цеплючим плющом.

– Это наш шахматный клуб.

– Ну и что? – снисходительно поинтересовался Олег.

Но Витюня уже увлекал атлета в царство согбенных шахматистов, бьющих с остервенением по часам. «Блиц на берегу моря – этого мне сегодня только не хватало, после «Сильванера» и собачьей тряски в автобусе-пылесосе…» – Олег в сердцах чертыхнулся и попробовал упереться, но из боязни выглядеть смешным оставил попытки к сопротивлению.

На веранде павильона, обращенной к морю, за клетчато инкрустированными столиками вполне комфортно окопались десятка два служителей Каиссы пенсионного возраста. Шахматные фигуры летали по клеткам со стремительностью, которая явно обгоняла способности рядового человека соображать. «Прямо-таки рукопашный бой», – хмыкнул Олег – и съязвил:

– Того и гляди, в «Чапаева» начнут резаться…

Но Витюня, сияя от счастья, не слышал реплики. Подведя спутника к центральному столику, за которым сражались солидного обличья мужчина в полотняном белом костюме и соломенной шляпе и седой старичок в майке и шароварах, он шепнул Олегу приказывающим тоном, снова перейдя на официальное «вы»:

– Вот с победителем и сыграете. Ставки здесь терпимые: пять рублей партия.

– С чего это ты взял, что я умею играть в шахматы? – взъелся десятиборец.

– Я знаю, я чувствую, я уверен… Вы их разнесете в пух и прах!

Тем временем мужчина в шляпе объявил мат своему сопернику в майке – и поднял глаза на очередника. Витюня положил на столик пятирублевку и подтолкнул атлета, не желающего стать на десять минут мыслителем, к опустевшему стулу. Соломенная шляпа хмыкнула, добавила к ставке свою долю, покрутила часы.

– Вам пять, мне две.

– Не понял… – поднял брови Олег.

– Я мастер Файбисович, если вы не знаете и в первый раз у нас играете на ставку, – снисходительно пояснила соломенная шляпа с тем характерным прононсом, который убедительно отличал профессионального игрока от явного «горшка» в лице Олега. – Посему такой расклад времени. Вас устраивает фора?

«Ну а я Лопухович», – самому себе сказала жертва Витюниной аферы. Однако отступать было поздно. Грассирующий с профессиональным прононсом мастер указывал ему на освободившийся стул жестом, каким якобинцы оправляли на гильотину Людовика Шестнадцатого…

Олег грохнулся на стул и сузил глаза на своего обожателя, словно говоря: «Ну ладно, ты этого захотел, не я…»

Но азарт бойца уже взял его за горло. В конце концов, зря, что ли, он жил год в общаге в одной комнате с чемпионом области по шахматам Вовкой Штормом. Правда, Штормяга был не мастером, а всего лишь перворазрядником, но кое-какие уроки преподал на досуге Олегу.

Пока расставлялись фигуры, он тактику игры вчерне наметил. «Упрусь на время. Руки у меня побыстрее будут, не промазать бы только по кнопке…»

Мастер послал в бой королевского пехотинца. Олег передвинул на одну клетку солдата, стоявшего у коня на правой стороне доски.

– Каро-Кан! – каркнул профессионал и кинул на подмогу своему выступщику ферзевую пешку. Поинтересовался снисходительно: – Вы, очевидно, поклонник таланта Михаила Моисевича?

– Угу, – кивнул Олег. – Ботвинник – мой кумир.

– А вы в курсе, что чемпион мира не жалует блиц?

– Мы с ним на эту тему не разговаривали, – ввинтил Олег пилюлю.

Мохнатые брови мастера ушли под поля шляпы. Он начал зажим позиции соперника по всем правилам искусства. Но Олег легко швырял слонов, отправлял коней в скачку, двигал ладьями, жертвовал пешками. Темп, темп, темп – словно на беговой дорожке, когда он в отлаженном ритме преодолевал один за другим барьеры.

Флажок мастера подвис на кончике минутной стрелки. И тут Олег увидел то, к чему вела дело соломенная шляпа – через пару ходов его черному королю будет мат. Он закрылся от угрозы последней уцелевшей фигурой и от души прихлопнул кнопку часов. Удар десятиборца был такой силы, что внутри хронометра гуднули пружинки-колесики. Флажок мастера рухнул!

Витюня радостно возопил:

– Время!.. Файбисович, вы просрочили время!

Олег встал, сгреб выигрыш и сунул Витюне в нагрудный карман. Напоследок он бросил раздосадованному мастеру:

– Извиняюсь, я сегодня не в форме, не то бы мы продолжили блиц на равных. У меня есть кабинетная заготовка в «сицилианке», но, очевидно, придется подождать другого раза…

Покинув павильон, он сердито поинтересовался у Витюни:

– Тут нигде поблизости нет бильярда или ринга? А то я давненько не держал кия в боксерских перчатках…

Но восторг Иванова-Костакиса это не остудило:

– Я знал, что вы все можете! Mens sana in corpore sano – в здоровом теле здоровый дух, как говорили совершенно справедливо латиняне.

– Сила есть – ума не надо, – напоследок уколол Олег. – Хватит испытаний духа и тела. Хочу к бабушке!

Он кивнул сухо, коротко, как школяр, которому надавали столько уроков, что ни выучить, ни просто запомнить сил не было, да и желание иссякло окончательно.

И все-таки ему стало жаль человечка в тюбетеечке, ухлопавшего на него пару дней своего отпуска просто так, по доброте души.

– Я завтра, если бабушка достанет билет, отчаливаю, – смягчился Олег, видя, как вытянулось и побледнело сухонькое личико Витюни. – Даже и не знаю, как благодарить… ну, тебя… Ты столько показал…

– Завтра?.. Уже?.. – И столько нарождающейся тоски провибрировало в этих словах, что даже не самый смысл риторических полувопросиков пробрал Олега до холодка под ложечкой, сколько их эмоциональная окраска, открывшая ему, какая печальная истома хлынула в сердце Витюни. – Ты же студент… У вас каникулы… Ну почему так быстро… Олег! – Витюню вдруг осенила догадка: – Сейчас такие очереди за билетами!

Но Олег не позволил ухватиться за эту соломинку:

– Ты не знаешь моей бабули. У нее все схвачено и повязано.

– Я провожу вас? – как милостыню, попросил умоляюще Витюня.

– Завтра?

– Сейчас. И завтра тоже…

У афиши с «Коньком-горбуньком» Олег притормозил и указал Витюне на видневшееся в проеме арки окно бабушкиной квартиры:

– Вот моя деревня, вот мой дом родной…

Он протянул руку. Прохладная Витюнина ладошка спряталась в его лапище и принялась таять в прощальном пожатии, словно льдышка. Почему-то шумнуло в ушах, словно проехал трамвай. «Переутомился, однако», – отметил привыкший к спортивному самоконтролю атлет.

– До завтра…

– Пока!

Витюнина рубашка-распашонка долго белела на тянущейся в гору улочке, пока наконец он не свернул в проулок и пропал из вида. Олег качнул головой, освобождаясь от наваждения ласки и доброты, пропавших вместе с исчезновением маленького феодосийца, и нырнул под арку. К бабушке, к ужину, к лежащему на столе железнодорожному плацкартному билету, к раскладушке, понесшей его по волнам ярких сновидений, в которых калейдоскопом крутились бирюзовое море и каменный Макс Волошин, клацал клешнями черный крабик, громыхал на каменистой дороге автобус-пылесос, орали чайки, качались водоросли, тетка в белом платке выносила из хаты огромное колесо сыра и выкатывала бочку «Сильванера», а над всем этим хаосом ангелоподобно парил человечек в шитой бисером тюбетейке и белой распашонке. Потом этот калейдоскоп померк, и юноша окончательно провалился на дно бескартинного забытья.

Феодосийская ночь молчаливо берегла сон атлета. Одна бабушка Мария шептала молитвы, просила у Бога удачи внуку, а пуще того – чтобы не сломал руки-ноги на стадионе. «Весь в мать, – вспоминала она старшую свою дочь Нину. – Вот уж сорванец была, чище любого мальчишки». Припомнилось, как в Москве на Курском вокзале дочка незаметно вцепилась в запасное колесо такси и так бы на нем и уехала, не заприметь шестилетнюю нарушительницу милиционер. Раньше-то на каждом перекрестке регулировщики стояли. Засвистел – «эмка» остановилась, сняли беглянку.

Бабушка встала, подошла к раскладушке, поправила свесившуюся простыню. На нее заструился жар юного горячего тела. «Как кипяток… Уж не заболел ли…»

Ходики на стенке отстукивали секунды, за приоткрытым окном цвинькала монотонную песенку цикада. В торговом порту погромыхивал кран, не слышный днем.

Бабушка улеглась, сотворила еще одну молитву – главную – своей тезке деве Марии: «Спаси и сохрани!..» И забылась чутким сном.

Утром чуть свет под окном раздался тоненький тенорок:

– Олежа… вставай…

Прощальное купание в море прошло по тому же сценарию, что и раньше. Как будто и не предстояло расставание, как будто их ждали новые походы и Витюнины причуды. Огромность Бытия охватывала порой с такой силой, что Олег чувствовал, как вращается Земля, буквально вырываясь из-под ног. Хмель Жизни, настоянный на черноморском спрее, кружил голову сильнее молодых «сильванеров» и «саперави».

Скорый «Феодосия – Москва» отходил в полдень под звуки марша «Прощание славянки». Музыка бодрила, сулила новые победы. Легкая грустинка убытия исчезла за станционной рельсовой неразберихой, из которой поезд неспешно выпутался и покатил в степь, на полынный Джанкой, а за ним – на болотистый зловонный Сиваш. И дальше – на север, прорезывая украинские черноземные раздолья, – в столицу. А там уже самолетом – на Дальний Восток.

В сумке, рядом с пакетом бабушкиных пирожков и плексигласовым «девятым валом», умостилась большая витая раковина моллюска-аргонавта, подаренная на прощание Витюней. Молочно-сиреневый перламутр был нежен, хрупок и не по размеру воздушно легок. Если приложиться ухом к раструбу и затаить дыхание, появлялось ощущение шумящего прибоя.

– Там есть и мой голос, – сказал, вручая раковину, Витюня.

– Я тебя обязательно услышу, – пообещал Олег.

Дома, когда минула летняя соревновательная запарка, Олег написал бабушке о своих делах, о новых победах и рекордах. Успокоил: «Травм особых нет. Не бери, бабуля, в голову…» В конце письма поинтересовался, что слышно об Иванове Викторе Борисовиче.

Через полмесяца пришел ответ. Мария Ефимовна отписывала, что пока здорова согласно своим годочкам. А вот Виктор Борисович приказал долго жить: сердечная недостаточность доконала. Похоронили Иванова на старом греческом кладбище, она была на могилке, в его склепе родовом, цветы положила от себя и от него – Олега то есть.

Первым чувством, которое испытал Фокин при этом известии с того края страны, была отнюдь не естественная в таких случаях жалость. Вовсе нет! Он даже удивился нахлынувшему краской на щеки щемящему стыду. Да, ему стало вдруг стыдно себя самого – самоуверенного и черствого в своей молодой силе. Иванов прилепился к нему, как пожелтевший и высохший листок в осеннюю непогоду и слякоть пристает к коре могучего дерева, не желая падать в грязь и небытие. А он едва ли не стряхнул походя эту беззащитную кроху жизни. Мог бы согреть дыханием, обсушить от небесной влаги. Хотя бы на недельку дольше. Ведь Витюня просил его побыть еще недолго в Феодосии. Не задержался. Не побыл. Не согрел… Хорошо еще, что стыд не перешел грань, за которой он превращается в ипостась вины. Той самой блоковской вины, в которой заключена истина.

«Девятый вал», сделанный руками Иванова, долго стоял на книжной полке, пока не затерялся в череде переездов с места на место.

А раковина, несмотря на свою хрупкость, уцелела. Иногда Олег вспоминал наказ Витюни и прикладывал перламутровую завитушку к уху. И годы спустя в ней все так же шумел морской прибой и слышалось порой дальнее, едва различимое сквозь шорохи песка и волн эхо: «Олежа… вставай…»

2003

«Так задумано…»

Октябрьские поздние холода сковали землю, но где-то в небесной канцелярии забыли про главный атрибут надвигающейся зимы. Снег по-настоящему еще не выпадал, первая пороша была съедена солнцем. По улицам городка со странным для его сурового лагерного прошлого именем Вольный гуляли ветра. Они гнали вдоль обочин мусор, изредка взвевая пыль, которая так густо присыпала тротуары, что на ней оставались следы редких прохожих.

Восьмиместный, обшарпанный от постоянного дребезжания по колдобинам радийный «газончик» не вносил оживления в панораму угрюмого городского пейзажа, лишь добавлял копоти и пыли. Казалось, полторы сотни командировочных километров от областного центра цепко держали его за пыльный шлейф и не спешили расстаться.

Стас думал, куда направиться первым делом. Еще в Добровольске он набросал в командировочной заявке ряд тем и адресов. Главный редактор, худой до кондиции воблы Громыхалов, подмахнул не глядя «цыдулю» и напутствовал, захлебываясь одышкой старинного редакционного курильщика:

– Не забудь первую заповедь командированного. Помнишь, как в Адовск съездил?

Еще бы не помнить… То была первая самостоятельная поездка Стаса на угольные разрезы, стекольный завод и ТЭЦ. Ему дали машину, поручив отвечать за шофера и технику, и он ощущал себя солидным радиоволком, хотя шерстка завивалась еще по-овечьи. Молодой, рыжеватый и сухой как щепка шофер Мишка тоже впервые катил в те края. Так что двадцатилетнему радиожурналисту Станиславу Загудову надо было и за себя думать, и о машине побеспокоиться. Теплый гараж помогли найти райкомовцы, они же застолбили места в гостинице. И – с места в карьер – понеслась работа!

Брать интервью – занятие непростое, это основная часть журналистского ремесла, от которой зависит полнота набранного материала, так что ушки на макушке держать приходилось строго вертикально. Дело усугубляла необходимость записывать все эти разговоры на магнитофон. Но едва перед лицом собеседника являлся на свет божий микрофон, тот начинал смотреть на него как кролик на удава. Куда только девалось красноречие первых фраз при знакомстве и предварительном обсуждении темы интервью! Люди деревенели и выдавали на горa перлы типа: «Заступив на предпраздничную вахту, мы взяли на себя повышенные обязательства в части выполнения четвертого, определяющего года пятилетки…»

Короче, за три дня мытарств Стас исписал подобной сухомятиной все основные и запасные бобины своего магнитофона «Репортер-1». Тихо психуя, он представлял себе, как в радиокомитете ему придется слушать заново, нахлобучив на голову наушники-«лопухи», всю эту газетчину и отыскивать в ней крупицы живой речи. Потом надо будет еще чистить пленку, то есть резать ее на куски, склеивать заново, а затем восстанавливать текст интервью на бумаге.

Обычно лишь под самый конец записи люди забывали о микрофоне и начинали говорить более-менее живо, но многое пропадало за пределами магнитной ленты по пресловутому закону подлости – в момент окончания пленки.

И только когда они с Мишкой припылили в Добровольск и настал черед идти в бухгалтерию отчитываться за командировку, Стас обнаружил, что забыл отметить свои и Мишкины командировочные удостоверения. Пришлось писать письмо в Адовский райком, засовывать туда злополучные девственно чистые бланки и потом недели полторы ждать ответного письма. На протяжении всего этого письменного тайм-аута главбухша распорядилась не выдавать ни аванса, ни гонорара – для пущей науки растяпам.

Вот тогда-то Громыхалов и вразумил его, попыхивая «беломориной»:

– Первая заповедь командированного – поставить на бланки печати, желательно горкома или исполкома того города или райцентра, куда ты приехал. В деревнях на эту тему есть сельсоветы. Потом уже можешь хлопотать о гараже для машины, о гостинице, столовке и тэпэ. Лишь затемно приступай к осуществлению грандиозных творческих планов. Смекаешь?

Выпускнику филфака пединститута Стасу Загудову урок не пошел впрок. Лирик по натуре, он пописывал стишки, бывал задумчив не только на досуге, но и на работе возносился в эмпиреи. Роящиеся в голове метафоры и строчки с бубенчиками рифм на концах отвлекали от бытовой суеты, которая и есть наша основная жизнь: если не по сути, то по количеству отнимаемого времени – точно.

И вот они с тем же самым шофером Мишкой прибыли в город Вольный и направляются исполнять «первую заповедь». Колдобины главной улицы настолько снизили скорость передвижения и растрясли душу, что Стас принялся искать возможность перевести дух. К его удовлетворению, долго ждать не пришлось. Когда они колыхались в щербатинах мостовой напротив очередной автобусной остановки, в одинокой девичьей фигурке, стоявшей у столбика со знаком «А», он почувствовал что-то очень знакомое.

– Стой! – скомандовал молодой репортер окостеневшему от дорожной тряски Мишке. Тот послушно ударил по тормозам – и «газончик», взбрыкнув на уклоне самой глубокой колдобины, послушно замер на месте, взметнув пыльное облако, которое тут же накрыло и автомобиль, и девушку на остановке.

Стас даванул рукоятку дверцы, пихнул ее плечом и выпрыгнул на корявый тротуар, рискуя сломать затекшие от долгого сидения ноги.

Когда пыль рассеялась, перед его взором предстала, как повествуют в старинных романах, девушка яркой наружности, которую стоит живописать, иначе все последующее теряет всякий назидательный смысл.

На модельного роста девице свободно свисало длиннющее, до полу, светло-серое осеннее пальто, не застегнутое ни на одну из двух своих огромных оранжевых пуговиц, впрочем, явно не предназначенных для подобных операций. Из этой декоративной фурнитуры при желании можно было чай хлебать. Шерстяной шарф, которого хватило на то, чтобы пару раз свободными петлями обхватить небрежно и вовсе не сугревно длинную девичью шейку, двумя своими концами повис вровень с полами пальто шинельного кроя. Голову украшало кепи из того же материала, с ядовито-зеленой пуговицей-«дармоедом» на макушке. В довершение композиции кепи так лихо было сдвинуто на левое ухо, причем козырьком, что половина головы беззащитно подставлялась пыли, ветру и морозу. Ветер бесцеремонно трепал амуницию красотки, в которой Стас наконец-то признал местную журналистку-радиоорганизаторшу Надюху Ракутину.

Мудрено было не угадать в долговязой паве свою коллегу. Два месяца назад они сидели с Надюхой на курсах политпроса в Добровольске, пытались писать конспекты под диктовку краснобая из лекторской группы обкома партии, но, вообще-то говоря, делали то, что и полагалось делать в их положении двадцатилетним молодым людям полярных полов – втихомолку строили куры. Для тех, кто не понимает сути этой метафоры, полезно было бы прочитать стишок Козьмы Пруткова «Раз архитектор с птичницей спознался…». Впрочем, финал стихотворения им нисколько не грозил. Недельные ухаживания за черноглазой, с азиатским прищуром и пухлыми губками девушкой, пока длились курсы, ни к чему решительному не привели. Впечатлительный стихоплет Стас успел сочинить пару-другую виршей, чем немало польстил своей пассии, удостоившей его благосклонного взгляда за каждое новое произведение, начертанное на вырванных из конспектной тетрадки листках. Ему почудилось нечто такое, чего словами уже и не выразить. Такое, что и… Ну, вы сами понимаете…

И вот теперь они стояли лицом к лицу на октябрьском ветру. Роста Стас был чуток поменьше Надюхиного, но тут он словно бы подрос. Его курносое обличье приняло выражение вдохновенного полета. Он, как и подобает рыцарю, сейчас пригласит Надюху в авто, довезет куда надо. По пути договорятся со своей бывшей сокурсницей провести вечерок в гостиничном ресторане. А там посмотрим, куда кривая вывезет…

При этой мысли настроение сделалось более чем игривым. По всем правилам искусства полагалось сделать комплимент девушке, одетой столь стильно и с явным вызовом, рассчитанным на всеобщее внимание. Но поскольку зрителей, кроме шофера, не наличествовало, а климатическая погода уже нами описана, остается разве что добавить пару слов о морозце, толкавшем столбик гипотетического термометра вниз где-то градусам к двадцати, то до толкового комплимента Стас не додумался. Жалеючи красотку, он промямлил стынущими губами:

– Ты бы, Наденька, запахнулась, что ли…

Девица, не в пример скукожившемуся на стылом ветру приезжему репортеру, не подумала и пальцем шевельнуть на столь мудрый совет.

Оглядев неспешно, с головы до ног, порядком подзабытого кавалера-лирика, Надюха высокомерно и с какой-то назидательностью в голосе промолвила куда-то в пространство, где обретались подобные Стасу несмышленыши:

– Так задумано.

…С той поры минуло бог весть сколько лет. Умер Громыхалов, шофер Мишка укатил в неизвестном направлении своих жизненных маршрутов. Надюха вышла замуж за офицера и растворилась в гарнизонных лабиринтах мужниной службы. Сам Стас успел побывать в стольких передрягах, такое количество разных людей увидеть и послушать, что от былой его лиричной инфантильности и следа не осталось. С годами стал и главным редактором, заматерел и поскучнел, до членства в творческом союзе дорос. Влюблялся более-менее успешно, хотя донжуанский список побед был куда как короче, чем у великого классика отечественной словесности. Женился, детишек нарожал. Спроси его, чем закончилась та давняя октябрьская встреча в пыльном и стылом городишке Вольном, он уже и не припомнит в деталях. Да это и не важно. Ну, подумаешь, посидели в ресторанчике, послушали местную певичку со шлягерами той поры вроде того, что «заботится сердце, сердце волнуется…» Это про то, что наш адрес – Советский Союз. Винца типа разливного портвешка выпили. Велика важность!

Зато на всю остатнюю жизнь впечаталась Надюхина фраза. И никогда потом не совался Стас к женщинам со своими мнениями относительно их задумок, особенно если это касалось одежды или деталей туалета. Ни в какую погоду, ни летом, ни зимой, ни тем более осенью или весной. Ни в пыль, ни в мороз, ни в жару, ни в слякоть. И, слава богу, хоть в этом больше не выглядел глупо.

2005

Вечерний разговор
о невозвратном

– Плесни-ка с полстаканчика жидкого минерала. Что-то в горле пересохло, – утирая платком вспотевший выпуклый лоб, промакивая слегка отвисшие щеки и с казацкой легкой горбинкой нос, хриплым от жары голосом попросил Алексей.

Иван удивленно вскинул поверх стекол очков начинающие куститься брови и попытался расшифровать, что бы это означало. В богатом ассортименте различных напитков такого научного названия он с места в карьер припомнить не мог.

– Не вздумай лезть в холодильник. Я привык, понимаешь, к натуральной «аш два о» прямо из-под крана, – видя колебания друга, уточнил Алексей свою просьбу. – У меня на буровой артезианская…

Лишь только тут вспомнил Иван остатки школьных знаний по химии. Не иначе как друг детства Лешка Селя, а ныне Алексей Павлович Селиванов, тюменский инженер-нефтяник, решил проверить его смекалку. Но виду не показал, будто его напрягла формулировка, пошел на кухню и в точности исполнил требуемое. Отвинтил кран с холодной водой, дождался, когда сбежит степлившаяся в трубе вода и струя захолодит пальцы. Подставил граненый стеклянный стакан и налил до краев. Потом завинтил кран до упора, постоял, подумал – и отлил ровно половину. Посмотрел на холодильник, внутри которого на нижней полке обреталась бутылка «Столичной» впритык с бидончиком домашнего кваса. «Доберемся потом и до вас», – успокоил он себя. И понес стакан в комнату, где его ожидал, сидя в кресле рядом с журнальным столиком, заваленным газетами и книгами, негаданный гость. На ходу стал придумывать, каким бы образом отреваншироваться. Ставя стакан на столик, как бы между прочим, с легкой усмешкой в голосе попенял Селиванову:

– Вы там на добыче углеводородного сырья совсем разучились по-людски разговаривать. У вас, технарей, добытчиков «черного золота», профессионализмы въелись в речь, как репей в хвост овцы. Техницизмы, арго и прочий сленг. Так недолго у жены за обедом попросить вместо тарелки борща с мясом и куска хлеба – тысячу калорий в белковом и углеводном выражении с добавлением клетчатки и жиров.

Алексей залпом выпил воду, моментально вновь покрылся крупными каплями пота, словно капустный лист утренней росой, и крякнул от удовольствия.

– Вот за что тебя с Железниченко уважал, так это за то, что вы оба за словом в карман не лезли. Все-то у вас наготове, книгочеи очкастые. Впрочем, пардон, ты-то с девятого класса, помнится, вооружился диоптриями. А Бориса я после школы ни разу не встречал. Может, у него и нет очков. Я-то вот обзавелся для газет.

Он похлопал себя по карманам, словно и впрямь хотел продемонстрировать футляр со своими окулярами.

Дверь на лоджию была открыта, оттуда сквозняком тянуло жаркий воздух конца июня. На Амурской земле это пора, когда градусник уже с утра подпирает риску с числом 30, а за полдень подрастает еще на десяток делений. Градус начавшегося общения пока еще не добрался до критических отметок, оба собеседника словно бы нащупывали тональность и манеру диалогов. Да и то сказать, почти двадцать лет не виделись друзья детства. Где-то там, за порогом юности и молодости, осталась родная приамурская деревенька Степновка, в которой жила и действовала на всю мальчишескую «катушку» неразлучная четверка «мушкетеров»: Борька Железниченко, Толян Дробухин, Лешка Селиванов и Ванька Крюков. Разная выпала им доля, словно ветром расшвыряла их жизнь. Раньше делились самой малостью, теперь толком не знали даже ни места работы товарищей, ни на ком женаты, не говоря уже о детях.

В кои веки Селиванов выбрался на родину в длинный северный отпуск с Тюменщины, из поселка нефтяников Снежногорска, отогреться душой и телом. Пообщаться с родителями и сестрой Аней, которые давненько переехали из Степновки в Добровольск. У них и расположился. Позвонил по известным ему телефонам, но откликнулся лишь один Крюков. Договорились встретиться. Алексею Павловичу так хотелось увидеть Ивана, что не постеснялся напроситься в гости. Тем более что тот сразу же и согласился, поскольку жена Галина уехала в санаторий на речке Пёре вместе с сыном Димкой. Самого Крюкова задержали огородные работы на даче. Впрочем, он не особенно сокрушался, считая это неплохой разминкой после институтской деятельности. Два преподавательских семестра на кафедре литературы сменились трудовым летом. Пока силы позволяли, Иван любил бывать на свежем воздухе.

Субботний день катился к вечеру. Друзья школьных лет сидели друг напротив друга и не знали, о чем бы это поговорить еще. О работе потолковали, о семье сказали положенные слова, детьми похвалились. Селивановская Вероника оказалась ровесницей сыну Крюкова Димке, оба окончили шестой класс. Вероника умница и мамина помощница. Димка смышленый пацан и неплохо играет в шахматы. Только вот горожане, не чета деревенским отцам, закалка не та.

– Может, выпьем по маленькой? – предложил Иван.

– Отнюдь… – как-то неопределенно ответил гость, из чего можно было заключить, что он не против.

На свет божий были извлечены из недр холодильника закуска и ледяные напитки. Расчистили столик, расставили тарелки, а напитки налили в мгновенно запотевшие рюмки и бокалы.

– За нас всех! – на правах хозяина объявил Иван первый тост. Чокнулись. Выпили. Положили во рты по лимонной дольке. Закусили сыром и колбасой. Похрустели огурчиками.

– Может, горяченького чего сварганить? – предложил Крюков. – А вообще-то у меня есть окрошечка. С укропчиком и всей овощной номенклатурой.

Гость махнул рукой, соглашаясь:

– Давай вариант номер два.

Под окрошку, куда добавили для полноты вкуса еще и сметаны, приперчив сверху, налили по второй.

– Теперь твое слово, – передал хозяин право тоста гостю.

Взяв рюмку двумя пальцами, Алексей неожиданно встал и, словно на официальном банкете, провозгласил ушедшим в низы голосом:

– За мужскую дружбу, которая никогда не кончается!

Пришлось Ивану разгибать коленки и выпрастываться из глубокого низкого кресла во весь свой едва ли не двухметровый рост. Если бы кто-то посмотрел сейчас со стороны, он немало бы удивился картине. Стоят два мужика, один с коломенскую версту, худой и сухой. Другой низенький и полноватый, покрытый потом. Этакие Дон Кихот и Санчо Панса. И чокаются с серьезными лицами. Потом сосредоточенно пьют водку, словно в ней заключен некий смысл, который им по прошествии некоторого времени обязательно должен открыться во всей своей полноте.

Сели. Алексей потыкал вилкой в ускользающий кружок лимона. Потом отставил это упражнение.

– Значит, ты у нас теперь доцент от литературы… Не зря, выходит, книжки под партой на уроках читал… А Железниченко, говоришь, археолог, профессором стал…

– И доктором наук, – прибавил Иван к титулу Бориса, которым они все гордились. – А еще он лауреат премии Ленинского комсомола. Орденом награжден, – кажется, «Знак Почета» получил. Живет в Новосибирске. Директор научно-исследовательского института по гуманитарным дисциплинам, в том числе и археологии.

– «Веселые ребята», значит, у него на лацкане засветились?

Иван непонимающе посмотрел на Селиванова:

– Какие такие «ребята»?

Тот хохотнул довольно. Вновь он озадачил Ивана, как с «жидким минералом». Пояснил снисходительно:

– Ты сам-то орденок тот видал в натуре? Припомни, кто знамя тащит – парень и девушка. Бравые строители «сицилизма», энтузиасты новостроек…

Оживленная пауза сменилась затишьем, в котором вызревало нечто иное, о чем еще не толковали, но к чему шла неотвратимо их встреча. Это ощущение буквально повисло в воздухе комнаты, сгустило атмосферу застолья до электрической напряженности.

Чтобы хоть как-то снять неловкость, Иван принялся двигать посуду на столике, подлил окрошки в полупустые тарелки. Нарезал еще колбасы, туда же и сыру пару пластиков отвалил. В завершение наполнил вновь рюмки. Поднял глаза и удивился, каким взглядом уставился на него северянин.

– Ладно, не суетись, – довольно резко притормозил его Алексей. – Давно хотел спросить об одном тебя и Бориса. Ну, раз Желéза на раскопках пропадает, значит, тебе настала пора отвечать…

Иван удивился, но быстро пришел в себя. Родные стены укрепили дух.

– Что за прокурорский тон, Леша? Может, мы тебя чем-то давно обидели. Скажи. Снимем вопрос, так сказать.

Селиванов оторвал взгляд от хозяина квартиры, полез в карман за платком. Скомканной хлопчаткой принялся смахивать пот с побагровевшего лица. Грудь его заколыхалась с одышкой, внутри что-то захрипело, забулькало, словно насос качал некую жидкость. Отпил из бокала потеплевшего кваса, промокнул губы все тем же платком.

– Я считаю, что вы с Борисом не уберегли Толика, – вырвалось наконец из его уст.

Где-то в глубине души Иван ожидал момента, когда рано или поздно Алексей коснется незаживающей раны. Именно так он ощущал потерю главного закоперщика их отроческих и ранних юношеских приключений. Толя Дробухин навсегда остался для них шестнадцатилетним. С высоты своего возраста они могли судить себя, тогдашних. Ну, не судить, так хотя бы понять мотивы своих и чужих поступков. Выстроить в скованную накрепко цепь отдельные звенышки больших и малых ребячьих дел. Движение этих звеньев невозможно в разобщенности. Потянешь одно – вослед стронутся с места все остальные.

Первой мыслью было осечь гостя. Чего знал он о той давней истории? В восьмом классе Лешка засыпался по русскому языку и остался на второй год. После того и заикаться стал в разговорах с дружками, хотя обычно это с ним случалось лишь у классной доски, под обстрелом глаз всего класса и вредного «русака» Ивана Палыча Рудого, которого все звали не иначе как Иванок. Селя тяжело переживал отставание от товарищей. Видеться на досуге, после уроков, для него было страшно мало. Ведь основная часть их прежней совместной деятельности протекала в классе, как ни крути, но это именно так. В семье Селивановых родителями насаждалась мораль сверчка и шестка. Лешка не мог вынести ущербности нового положения, закомплексовал, стал не к месту и не ко времени прибедняться, мол, куда мне теперь до вас? От мамы это в особенности, от Клавдии Карповны, сердечной, шло в неокрепшие умы Лешки и его младшей сестренки Нюрки, Анечки то есть.

– Что ж, повспоминаем! – сказал жестковато Иван, которому тоже иногда казалось, что они с Борисом чего-то недоглядели в тот переломный год. – Только давай договоримся так: я буду рассказывать, а ты, если я чего напутаю, поправишь меня. Это относительно того, когда мы еще все были вместе. Ну а как только за Рубиконом пойдут события – слушай не перебивая. Когда окончу, можешь высказывать свое мнение. Лично для меня есть несколько темных пятен в этой истории…

Он взял рюмку, выпил не закусывая. Потом снял очки, утопил лоб в правой ладони и закрыл глаза. Из темноты внутреннего зрения стали наплывать смутные попервоначалу образы, наслаиваться один на другой, в результате чего сформировалось хмурое лицо Толика Дробухина, каким он его запомнил в тот последний год. Вихры темных волос падали на почти всегда иронически прищуренные глаза. Затем почудился сломанный на кирпичном заводе нос Толика с нервно раздувающимися ноздрями. Хотелось услышать голос Дробухина, но звуки не пробивались через завесу дней и лет, они были на той стороне, колебали почву памяти, ощущались подошвами ног, но никак не могли материализоваться в отдельные понятные слова, вибрация не содержала смысла. Душу рвали и томили безысходность и невыразимость.

– Ты ведь, когда отстал от нас, учиться заново в восьмом классе не пожелал. Почему, можешь мне сейчас объяснить? Ведь это ты первым всех нас тогда бросил, не одного Толика, а и меня, и Борьку.

Селиванов заерзал в кресле, словно искал точку опоры понадежнее.

– Ладно, сиди! Можешь не отвечать. Я помню твои письма из Кубышинки, куда ты поехал учиться в ПТУ на тепловозника. Тебе ведь там нравилось, не так ли? Ты враз не только сравнялся с нами таким способом, но даже и как бы обогнал. Еще бы! Нам два года сидеть за партами, а ты уже серьезным делом занялся, профессию рабочую получаешь. А кем мы будем, Толя с Борисом и я, тебе до лампочки. Ты, значит, созрел, а мы доспеваем…

Алексей вновь ворохнулся в кресле, руку поднял, словно на уроке, когда просились к доске.

– Ну ты и поворачиваешь оглобли, мил друг Ванюша! Ну ты и рулишь на стальной колее! Я что там, в Кубышинке, пироги с маком уплетал за обе щеки? Кто, как не я, напильником свои персональные инструменты шабрил? Ты, что ли, за меня тепловозный двигатель до последнего винтика, до последней гаечки раскладывал на косточки и суставчики?

Повисла пауза. Оба поняли, что так вести беседу непродуктивно. Надо не упрекать, не оправдываться и доказывать, а молчать и слушать в очередь. Не взрываться, как в «пинг-понге», перестрелкой шарика туда-сюда.

– Давай спокойнее, – ухватился вновь за ускользающую нить разговора Иван. – Короче, ты уехал, а мы остались в Степновке. В девятом классе как раз нам новую классную руководительницу назначили, Ачкасову. Может, ты ее помнишь, она у нас математику вела в последней четверти восьмого класса. Приехала откуда-то с Запада, из Тамбова вроде бы.

– Инга, что ли? Чего бы я ее не помнил… Сухарь в юбке. Молодая была, с дочкой, кажется, приехала. То ли разведенка, то ли холостячка вообще. Постой, я даже сейчас попробую имя дочки вспомнить. С ней моя сестренка Анютка в детский садик вместе ходила. Да вот же – Людочкой ее звали… Значит, Инга Константиновна вас приняла в свои руки? Сколько ей лет тогда было… Двадцать шесть – двадцать семь, не больше. Ну и что?

– А то, что после этого все и покатилось, как с горки, под откос. Дробуху как словно кто подменил. Ты же помнишь, он учился нормально, похвальные грамоты имел в младших и средних классах. По русскому и литературе из «пятерок» не вылазил. И по другим предметам не буксовал. А тут на математике его как заклинило, задачки и примеры дома решать бросил, на уроках к доске наотрез отказался выходить. Инга ему одну «двойку» поставила, другую «пару» вкатила, затем «кол» засандалила. Да еще в дневнике написала родителям, чтобы пришли в школу на разговор. С ума сойти! Вот ты сказал «сухарь в юбке». Резковато, но довольно точно. Стоит перед классом, как девушка-подросток. Росточка невеликого. Личико узенькое, ротик с капризным изгибом и слегка припухлой верхней губой. Голос девчоночий, однако с командирским четким нажимом, не затрудняющим быструю речь. Косички пепельного цвета на затылке венчиком уложены. Серые глазки со слегка нависшими по краям веками сверлят из-под крутого лобика, в душу вонзаются. Костюмчик – юбка с пиджачком, кофточка темная, с отложным воротничком. На длинной шейке косыночка повязана под горлышко. Ножки тоненькие, пряменькие, как палочки, в беленьких носочках и бареточках на низеньком каблучке. Икс минус игрек… Некоторые девчонки из нашего класса женскими статями превосходили ее заметно. Ты бы в такую влюбился, я тебя спрашиваю? Только не спеши с ответом. Все-таки была в Инге своеобразная нездешность. Сразу видно – не деревенская женщина. Веяло от нее замкнутостью, словно она берегла некую тайну. Не от духа же святого родила дочку. Человек с загадочной историей. Было в ней магнитное поле тяготения. Было…

Селиванов расширил глаза, ожидая от самого Ивана ответа на риторический вопрос. Но Крюков замолчал, стал отвинчивать пробку на бутылке. Дождавшись, пока прекратится переливчатое бульканье, Алексей произнес недоверчивым тоном:

– Уж не хочешь ли ты сказать…

– Я бы, может, и не хотел говорить, да раз начали, так до конца… Представь себе, именно в нее и влюбился второй своей любовью наш Толик.

– Так у него еще и первая любовь была? И кто же? Что-то я не замечал…

– Галя Безбородько.

Он назвал имя, а дальше объяснять ничего не требовалось. Не зря же Алексей закивал головой, безмолвно соглашаясь с подобной возможностью. Галя была красавицей, перенявшей от отца-украинца южнославянские черты лица, черноокая и чернобровая, с толстой косой ниже пояса. Тонкая в талии, с небольшой девичьей грудью, стыдливо спрятанной коричневым платьем и складками широких лямок черного фартука. Высокая, длинноногая – в их возрасте девчонки зачастую заметно перегоняли ровесников в росте. Легкая горбинка на носу придавала ей даже некоторый шарм. Сейчас это назвали бы ахматовским обликом, но тогда подобные сравнения были просто невозможны в силу неизвестности в селе самого имени великой поэтессы. В довершение всего Галя была круглая отличница, что лишь усугубляло ее недоступность. Ухаживать за девчонками в пятнадцать лет мальчишки не умели. Не дергать же за косички! Вот и перекипало первое чувство глубоко внутри, не находя выхода. А если случалось хоть как-то обозначить свою симпатию, выглядело это едва ли не комично. Дробухин никому не открыл сердечного влечения к Гале. А чтобы признаться ей самой – об этом и речи быть не могло.

Так получилось, что после окончания дочкой восьмого класса семья председателя райисполкома Ивана Антоновича Безбородько поменяла место жительства на Добровольск. Партийные власти, как тогда это называлось, перевели энергичного «предрика» в город с повышением в должности. Стал он начальником облсельхозуправления. Получил четырехкомнатную квартиру в самом центре города. Уезжая из Степновки, Галя сказала на прощанье, что приглашает к себе в гости однокашников. Любого, кто приедет хоть на денек в город.

Довольно скоро Железниченко, Дробухин и Крюков оказались в Добровольске. Все они были включены в сборную команду района по волейболу, которую на летних каникулах отправили участвовать в областной спартакиаде школьников. Селиванов по причине его малорослости в команду не попал и остался дома ловить ротанов в речке Альчине. На второй день турнира степновцы, одержав до того две победы над такими же, как и они, командами сельских районов, вышли в полуфинал и были разгромлены парнями из детской спортивной школы города Адовска. Утерли степновцы носы от обидной влаги, стали собирать вещички в обратную дорогу. Автобус должен был отойти под вечер, так что оставалось время побродить по городу. Но не тут-то было! Дробухин каким-то одному ему ведомым путем, очевидно, через кого-то из девчонок их класса, заранее, еще в Степновке, раздобылся адресом семьи Безбородько. И потащил друзей за собой в гости к Гале. По пути остановились у киоска, скинулись из оставшихся финансов, купили кулек шоколадных конфет «Озеро Рица». Рядом с киоском приютилась старушка в белом платочке. Прямо на земле, в тенечке, стояло ведро с чернобривцами. Толян полез в карман, достал рубль и, не торгуясь, взял у бабуси букет цветов. Адрес, к удивлению, оказался верным. На звонок дверь открыла мать Гали, рослая и пышногрудая Цецилия Абрамовна в цветастом халате до полу. Волоокая, с некоей неизъяснимостью во взгляде, который переняла у нее дочь. Всплеснула полными руками, с некоторым усилием узнавая в рамке распахнутого входа бывших одноклассников дочери.

– Галочка у новой подруги, – была ее первая фраза. Но увидев, как вытянулось и помрачнело лицо Дробухина, держащего у груди цветы и бумажный сверток, Цецилия Абрамовна сделала приглашающий жест рукой: – Да вы проходите, не стесняйтесь. Галя обещала скоро прийти. Я вас пока чайком напою.

Она провела ребят длинным коридором к стеклянной двустворчатой двери и ввела в большую комнату, какие в сельских домах именуют «зала». Здесь Цецилия Абрамовна приняла букет из рук Дробухина и поставила его в одну из хрустальных ваз, украшавших комнату. Радушно усадила гостей на диван.

– Вы пока полистайте прессу, – указала она на придвинутый к дивану низенький столик с гнутыми ножками, на котором лежали журналы и газеты. – Если хотите, можете включить радиолу. Пластинки на тумбочке. Будьте как дома. Я скоро.

Она растворилась в недрах огромной квартиры. Железниченко и Крюков уткнули послушно носы в цветные иллюстрированные журналы. А Дробухин направил стопы к музыкальной машине. Долго тасовал пластинки, шелестя бумажными обложками. Наконец выбрал одну, щелкнул клавишей и поставил на крутящийся диск. Засипела, слегка похрустывая от пыли, разгонная часть звуковой дорожки. Мягкий и негромкий мужской голос после вступительных аккордов оркестра даже и не запел, а как-то по-особому заговорил с каждым из них.

Ну что сказать, мой старый друг?

Мы в этом сами виноваты,

Что много есть невест вокруг,

А мы с тобою не женаты…

Крюков и раньше слышал эту пластинку в доме Дробухиных, Толик любил крутить ее на стареньком патефоне фирмы «Эркон». Пел популярнейший в те годы киноартист Марк Бернес. Правда, текст песни еще никак не ложился на малолетние судьбы, но главное было не в совпадении, а в тональности – светлой в своей грустной доброжелательности.

Пластинка закончилась. Но Толя не отходил от радиолы. Ворохнув рукой волнистый чубчик, он вновь вернул иглу адаптера к началу дорожки. И снова полилась мужская грусть, за которой недалеко и до одиночества.

Четырежды звучала пластинка, четыре раза сетовал Бернес на несбывшиеся ожидания. Четырежды взгляды упирались в дверь, ожидая появления Гали. Но она так и не пришла. Наскоро попив чаю с тортом, которым попотчевала их радушная Цецилия Абрамовна, друзья попрощались, передав привет бывшей однокласснице. Никто и никогда больше с нею не свиделся. А платоническое чувство Дробухина так и осталось тайной за семью печатями.

У Ивана тоже была своя первая любовь и своя заветная песня. Иной мотив и слова иные звучали в душе. А чувства пробуждали подобные тем, что тревожили Дробухина.

В тот час, когда над седым утесом

Немые звезды льют бледный свет,

Я часто вижу черные косы

И неподвижный твой силуэт…

Хотелось поскорее стать взрослым, встречать на морском берегу красивую девушку. Молчать вместе с нею и смотреть на дрожащие в бездонности, ни к чему не прикрепленные созвездия. И чтобы обязательно среди них был Южный Крест, любимый моряками.

Провожая с репетиций школьного хора свою одноклассницу Светку Лоншакову к ее дому на краю Степновки, Ваня указал ей однажды, за неимением в Северном полушарии Южного Креста, на другое не менее знаменитое созвездие. В ночной небесной стылости прямо над головами, задевая углом Млечный Путь, висел Орион. При некоторой толике воображения его можно было дорисовать в уме. Получалась девичья фигурка, перехваченная в тонкой талии бриллиантовым пояском из трех ярких звезд.

Маленькая круглолицая Светка запрокинула повязанную пуховым платком голову, любуясь своим небесным отражением. Ваня наклонился и неожиданно для самого себя поцеловал подружку прямо в губы. Не промахнулся, хотя сделал это впервые. И удивился, что на морозе губы горячие. С тех пор он зачастил провожать ее, когда школьные дела задерживали обоих допоздна. В заветном уголке у штакетного забора, за телеграфным столбом, они нацеловались на всю оставшуюся жизнь. Натянутые стужей провода гудели монотонную мелодию степных пространств. Снежинки густо облепляли платок на голове девушки и барашковый воротник пальтишка, перехваченного в талии пояском безо всяких бриллиантов. Иногда над ними чертил пунктирную траекторию первый спутник Земли. И они ждали его появления с востока, где как раз стоял Светкин дом. В названный газетами час «бип-бип» появлялся из-за крыши дома и летел прямо к ним. Можно было успеть загадать желание, но эта звездочка не падала, подобно метеору. Когда же спутник отлетает положенный срок и сгорит в плотных слоях атмосферы, они уже не будут больше стоять в своем уголке за столбом. Но это произойдет лишь через два года, аккурат после выпускного вечера в школе.

Насколько помнится, у Борьки Железниченко тогда тоже появилась симпатия. Его Наташа училась классом младше, но выглядела даже покрупнее старших девчонок. На редкость голубоглазая. Сблизились они на тренировках школьной команды по волейболу. Оба отлично играли, частенько пасовали друг другу на разминке в паре. Борька хлестко «резал», а Наташка по-кошачьи изворачивалась на приеме, возвращая Железе горячий от его ударов мячик. Порой торжествовало нападение, но все-таки чаще побеждала защита. После тренировок они шли вместе рядком в сторону инкубаторной станции, где жила Наташка. Оба одного роста, с упругостью в согласованной походке. И лишь когда удалялись на значительное расстояние от центра села и улица обезлюдевала, Боря прихватывал свою волейболисточку под локоток.

Своими сердечными секретами у друзей не принято было делиться, тем более врать о «победах» на любовном фронте. Стыдливое целомудрие не спотыкаясь вело их по узенькой тропиночке первого нежного чувства. Потому-то многое из той поры осталось лично для Крюкова «за кадром». Случилось ему однажды заглянуть в дневник Железниченко, который тот начал вести по совету Толика Дробухина и добивался того же от Вани. Боря разрешил ему посмотреть, как это делается в общих чертах. Полистав страницы, разлинованные особым способом так, чтобы рядом с основным текстом оставалось место для дополнительных заметок и пояснений, он обратил внимание на последнюю запись. Мелким «шпионским» почерком с наклоном влево было начертано объяснение самому себе чувства к Наташе Зацепиной. Последняя фраза гласила: «Наше счастье огромно. Я перестану себя уважать, если когда-нибудь разлюблю мою Натали…» Кто из них мог представить тогда, что не раз и не два взволнуются в недалеком будущем любовным трепетом их сердечные мышцы, сбрасывая излишек адреналина в горячую кровь! Тем более предвидеть свои первые, а у Железниченко затем и второй, законные браки.

Увалень Селя не спешил обзаводиться дамой сердца, предпочитая заниматься вокалом в школьной самодеятельности. У него обнаружился небольшой приятный баритончик, как определил его голос учитель музыки Казимир Сигизмундович. Вдвоем с голосистой Светой Лоншаковой они пели русские народные песни, покушались и на классические романсы. Особенным успехом на школьных вечерах пользовался дуэт из сочинений композитора Даргомыжского. На сцене стояла скамеечка, за кулисами пиликала гармоника. Вначале выходила чинной походочкой павушка в красном с цветами сарафане. Садилась на скамейку и начинала слушать отдаленные звуки гармошки. Затем появлялся кавалер в фуражке набекрень и лаковых сапогах, роль которых успешно выполняли начищенные гуталином до солнечного блеска «кирзачи». Убедившись в интимности «рандеву», кавалер приосанивался и запевал игриво:

Ванька с Танькою сидит,

Танька Ваньке говорит,

Тпру-да-ну, го-го, го-го,

Танька Ваньке говорит…

А дальше вступала Светка, словно бы не замечая, как ее кавалер сгорает от нежных чувств к ней:

Что ты ходишь сам не свой,

Отчего, дружок, больной?

И оба дружно соединяли голоса:

Тпру-да-ну, го-го, го-го!..

Возникала пауза. Светка, она же и Танька на сей момент, вопросительно смотрела на вплотную придвинувшегося к ней Лешку и повторяла вопрос:

Отчего, дружок, больной?

Лешка вскакивал на ноги, прижимал растопыренные ладони к левой стороне груди и горловым «классическим» оперным голосом выводил фиоритуру:

От любви к тебе большой!

И вновь дуэт сливал голоса:

Тпру-да-ну, го-го, го-го!

От любви большой-большой!

Крюков не ревновал Светку к Лешке. Подумаешь! Провожал ее с репетиций и концертов все-таки он, а не Селя. Вообще-то, если по-честному, они составили бы симпатичную со стороны парочку. Оба низенькие, плотненькие, лица циркулем обведенные. Только Лешка блондинчик горбоносенький, а Светка то ли брюнетка нежгучая, то ли темноволосая шатенка, да к тому же и курносая. Рядом с Ваней Светка Лоншакова смотрелась довольно комично, едва доставая головой ему до подмышки. Но и Крюков тоже был умора со стороны, когда сгибался, чтобы обхватить за талию свою ненаглядную. Однако это все пустяки, поскольку они сказали друг другу три самых главных слова.

Все это в основных чертах Алексей знал, поскольку был свидетелем и участником событий до той поры, пока не был вынужден под давлением родителей собирать вещички в ПТУ. Властная мать, Клавдия Карповна, на семейном совете постановила не тратить понапрасну год на повторное сидение в восьмом классе. Пусть вступает во взрослую жизнь иным путем. Отец, Павел Васильевич, возражать не стал. Выучиться на машиниста паровоза дело стоящее. Зарабатывают на железной дороге прилично, жильем обеспечены не худо. А Лешке тем паче не пристало спорить. Родительский перст указал на Кубышинку. Так тому и быть.

Главный водопад потрясений обрушился на поредевшие «мушкетерские» ряды как раз после отъезда Селиванова из Степновки. Кое о чем Крюков писал дружку, но в юношеских письмах было совсем иное. Какие книжки прочитал, сколько наловил на рыбалке, спортивные новости, жив, здоров – и вся тебе информация.

И вот, через столько лет, надо воскрешать те дни, искать в них причины и следствия.

– Ладно, Леша, слушай дальше. После отъезда Безбородок любовный порыв Толика как бы иссяк разом. А натура требовала выхода. Эмоциональную энергию надо было как-то реализовать, она ведь грозила разорвать его экзальтированную душу. Случай не заставил себя ждать. Вскоре мы на чердаке Толикова дома откопали в груде старья невесть как туда попавшие тоненькие книжечки. Сдули пыль, прочитали названия. Бог ты мой, как сейчас вижу буквы старинной вязи – «Радуница». Ну, это – ты, может, знаешь – первый сборник Есенина. А еще «Голубень» и «Преображение». Покопались поглубже и нашли «Сельский часослов», «Руссиянь». А потом и «Трерядница» обнаружилась с «Триптихом». Как сейчас помню, и «Березовый ситец» был – тоненькая такая книжечка. Когда же прочитали название последней находки, прямо остолбенели – «Исповедь хулигана». Ты представь себе! Такая россыпь драгоценностей! Кто нам тогда о нем мог сказать? Мы нарочно потом по школе ходили, всех встречных расспрашивали: «Знаете Есенина?» Даже из учителей никто не сказал: «Да». Полное забвение. Это же надо было так человека закопать, чтобы даже имя его похоронить!

Стали читать стихи там же, на чердаке, где у нас «штаб» свой был, летом мы там порой и ночевали вместе, и словно с ума посходили. На фоне школьной хрестоматийной тягомотины будто из другого мира услышали голос. «Выткался на озере алый свет зари…» А вот эта метафора – знаешь? – «Клененочек маленький матке зеленое вымя сосет…» Мы же с Есениным – родня, деревенские. Это все наше, что у него в стихах. Как потом Толик узнал, книжки отец из детдомовской библиотеки притащил домой. Там приготовились их сжечь по списку запрещенной литературы. Двадцатые годы начала века, явленные в поэтическом слове, уничтожить! Вот как партийцы блюли народную нравственность… Батя у Толяна завхозом в детдоме работал, да ты должен это помнить. Он потом еще одну книжку нам дал, хотя и наказал настрого никому не показывать. «Москва кабацкая» вообще добила нас. «Сыпь, гармоника! Скука, скука…» Или: «Вы помните. Вы всё, конечно, помните…» Ты меня останови, Леша, а то я сейчас начну читать Есенина сплошняком, с вечера и до утра. Мы втроем принялись с той поры стихи сочинять – с разной степенью успеха. Толик наверняка мог стать неплохим стихотворцем. У него складнее нашего выходило. Он даже послал в областную газету одно стихотворение. И, представь себе, напечатали!

Алексей не ворохнулся. Сидел, прикрыв глаза в позе, которая как бы говорила, что человек отдыхает, но не спит, ушки на макушке. Лишь слегка пошевелил ладонью, расслабленно свисавшей с подлокотника кресла. Дескать, давай говори дальше, я тебя слышу.

– Ладно, дремли. Так легче усваивается. Во сне, ученые доказали, можно страницы текста сплошняком запоминать. Заснул дураком, проснулся умным… К тебе это не относится.

Открыв один глаз, Селиванов вскричал:

– Один-один! – И снова захлопнул око.

Разогретый умственной работой, Крюков сразу понял, о чем реплика. Алексей посчитал его подковырку достаточной, чтобы уравновесить счет их словесного поединка после «жидкого минерала». Значит, напряженность первых минут общения схлынула, возвратилась давнишняя дружелюбность, которую они раньше скрывали за шуточками и розыгрышами.

– А не принять ли нам по маленькой?

Возражений не последовало. Приняли. Запили квасом. В открытую дверь на лоджию влетали со двора голоса играющей детворы. «Виктуся, вон ты, за гаражом!.. Туки-та!..» Там стремительно мчалось чье-то новое детство навстречу отрочеству и не такой уж далекой юности. Время – самый быстрый бегун.

– Ну, так вот, – стронул себя с затянувшейся паузы рассказчик. – Сергей Есенин. Уже в самом сочетании имени и фамилии есть поэтическое созвучие. Мы даже поспорили с Толяном и Борькой, не псевдоним ли это? Дробуха догадался к деду Желтову сходить, тот старинные книги любил, было у него дома кое-что. Дед, ты же помнишь, в Питере служил моряком в революцию, потом до тридцатых годов был кем-то там в Совете солдатских и рабочих депутатов. Много чего знал и кое-какими книгами обзавелся. Наверно, в наши края чего-то привез, когда сбежал на Дальний Восток от репрессий. Дедок еще тот был крепыш и оригинал. В столярной мастерской по мере сил трудился. Толик вернулся от него с есенинской поэмой «Черный человек».

Иван встал. Посмотрел на залитое вечерними сумерками окно. Не нараспев, как это обычно делают поэты, читая стихи, а глуховато и словно бы опустошенно, не заботясь о впечатлении, прочитал первую строфу поэмы:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь…

Он остановил речитатив, глубоко вздохнул и хотел сесть в кресло, но Селиванов раскрыл на сей раз оба глаза и спросил, слегка заикаясь, как когда-то в школьные годы:

– Т-ты все п-помнишь?

– А как же! Мы многое тогда наизусть вбили в свои неокрепшие мозги. И поэму тоже. Ее особенно любил декламировать Толик. Он даже однажды заявился выступать с ней на смотре самодеятельности. Цилиндр смастерил из батиной шляпы, березовую тросточку вырезал и покрасил черным шерлаком. Завуч послушала его на репетиции и не разрешила: «Что ты, что ты! Никто этого не воспримет. Зачем морочить товарищей? Прочти что-нибудь лирическое». Она первая не поняла, о чем вещь. Чего на школьников было спирать, мы-то как раз поняли суть поэмы. Черный человек – не кто-то ужасный вовне, он внутри каждого из нас сидит. Наше второе «я».

– До к-конца прочти, п-пожалуйста.

Не вставая с кресла, Крюков дочитал поэму все тем же нейтральным, без «выражения» голосом. Когда он закончил: «…Месяц умер, синеет в окошко рассвет. Ах ты ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И разбитое зеркало…», – Селиванов покрутил головой, словно стряхивая наваждение:

– Убийственно сильная вещь!

Палец, как нередко бывает в таких случаях, угодил в небо.

– Дед Желтов ведь еще рассказал Толику, как Есенин покончил с собой. В «Англетере». И продиктовал ему наизусть последние стихи, написанные кровью: «До свиданья, друг мой, до свиданья……» Но Толик их не читал вслух. Он часто напевал другое, на свой собственный мотив: «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель, синь очей утративший во мгле. Эту жизнь прожил я словно кстати, заодно с другими на земле…»

Иван потянулся за сигаретами, но передумал закуривать.

– Он ведь жил «заодно» с нами. С тобой, с Борей, со мной. Да, ты прав, не углядели мы за ним. Но кто бы за нами самими углядел тогда? Впечатлительный был сверх всякой меры. А программа от чтения Есенина в подкорку ему запала, в самое чуткое место. В самое опасное… Мне уже в довольно зрелом возрасте Библия в руки попала. Дочитал до Нового Завета, а там и до Евангелия от Иоанна добрался. На первом же стихе застрял надолго. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Мне кажется, здесь лежит ключ к пониманию всей истории с уходом Толика. Но я не богослов, в трактовках не силен. Об этом еще думать и думать…

В сумеречности комнаты роились тени. Крики детворы во дворе прекратились как-то враз, словно уши ватой заложило.

В тишине новые слова Ивана звучали отчетливо, будто их читал диктор по радио.

– Я сказал уже об Инге Константиновне. Она не поняла своим женским умом, что Анатолий взрослее всех нас духовно. Да и в физическом развитии он был на голову выше. Вспомни, кто первый «склепку» на турнике сделал в седьмом еще классе? Кого с «бума» черта с два сбить было на переменке, когда мы с двух сторон залазили на бревно и рубились руками. Все попадают, а он стоит! Вот так бы за жизнь тогда вцепился…

Голос Крюкова дрогнул, осел в сипоту. Он прокашлялся, не дал себе воли раскиснуть в сентиментальном приступе.

– Родителей, ясное дело, Толик в школу не привел. Он вскоре школьный дневник вообще выбросил. На уроки ходил с одной только общей тетрадью в девяносто шесть листов. Заткнет ее за пояс – и айда «грызть гранит». Унизила его Инга «двояками». Не понимаю, почему, но он терпел, как бык упрямый. Ведь ничего не стоило, не напрягаясь, хотя бы одну пятерку по математике засветить напротив своей фамилии в классном журнале. Так нет же! Раз, помню, кончились уроки. Математика в тот день последней была, как ни странно. Инга собирает наши тетрадки, в сумку свою укладывает, дописывает классный журнал. Толик один за партой сидит, как сыч, нахохлился, желваки на щеках ходуном ходят. Руки в кулаки сжал, аж побелели. Все наши из класса галопом nach hauzen. Я тоже выскочил, Железа еще раньше. Стоим в коридоре, ждем Толю. А он выглянул, посмотрел на нас исподлобья: «Чего торчите? Валите на хату!» И обратно в класс. Дверь плотно притворил. Чтобы не совались, значит.

– Так и прогнал?

– В том-то и дело. Ну, мы, понятно, окрысились. С таким настроением чего ждать? Пошли по домам… А назавтра Толик выдал свой первый закидон на тему, о которой речь ведем.

Алексей даже вопроса задавать не стал. Сидел, подперев щеку кулаком, веки набухли, придавили глазные яблока вприщур. Ждал продолжения.

– Мы в обрез к первому уроку прибегали. Ты эту моду захватил слегка. Со звонком в класс входили. Пацанячий шик – чтобы только учителя опередить… Все сидят, а Толика нет. Как раз математика. Инга Константиновна отметила в журнале, кто отсутствует. Про Дробухина и спрашивать не стала. У самой лицо пасмурное, тени под глазами. Урок не вела толком, дала самостоятельное задание. Сидела и молчала. На переменке мы, как всегда, побежали к турнику. А там нас Толян поджидает. Пришел все-таки в школу, чтобы родители ни о чем не догадались. «Смотрите, чего я разучил». Прыгнул, уцепился за перекладину, «склепку» в темпе засандалил, вышел в упор и на махе назад сделал большой оборот. Мы ахнули, ведь это же он «солнце» крутанул. Первым среди нас! На второй оборот ему амплитуды не хватило. Да и то сказать, какая в селе гимнастика, без специальных кожаных накладок, без магнезии. Профессионалы годами разучивают такие элементы. Правда, и Дробуха был жилистый, ты не хуже моего знаешь.

Мы с Борькой к нему: «Чего опоздал? Небось, Инга вчера хвоста накрутила?» У Толяна желваки на скулах запрыгали, аж зубами заскрипел. Но смолчал. Это я теперь догадываюсь, что у них было серьезное объяснение в чувствах.

Зверем кинулся Дробуха к лестнице гимнастического городка. Там его «коронка» старая была. Мы как наверх поднимались? Повиснем, соответственно росту, на своей перекладине, а потом подтягиваемся и перехватываемся выше левой-правой, пока сил хватает. Ты, помнится, до середины лестницы таким макаром добирался. Я, с моей худобой и узкими плечами, и трех ступенек не одолевал. Ну а Дробя в тот раз, не хуже обезьяны, стал рывками обеих рук скакать наверх. Для этого не только сила, но и смелость нужна. Взрывной темперамент. От его хвата этих перекладин десятка полтора до верхотуры оставалось, не меньше. Так он их без остановки отщелкал. Подтянулся напоследок, вылез на верхний брус, к которому канат прикреплен и шест с цепью. Встал в полный рост, руки раскинул. У нас кепки с голов послетали, ведь там же метров семь от земли, не меньше! В цирке хоть опилки на арене, сетка страховочная, лонжи всякие. А тут ни мата дерматинового драного, ватой набитого, ни травки густой – площадка утрамбованная. Но ему и этого показалось мало в то утро. Прошелся туда-сюда по брусу, обычным способом слазить не стал. Вновь повис на верхней перекладине – и ну в обратном порядке спрыгивать своим двуручным способом. Только барабанной дроби не хватало… Ему ерунда оставалась до земли, ступеньки три-четыре. Но руки не выдержали страшной нагрузки, промахнулся и грохнулся. Случись это выше, шею бы наверняка свернул. А так повезло – руку только сломал. Правую…

Отвели мы с Борькой его в больницу. Там Толику гипс наложили. Сказали месяц не снимать и первую неделю дома сидеть. Чего он в одиночестве передумал, знать бы сейчас. Я к нему забегал после уроков, рассказывал, что задали на дом. Борис тоже не забывал. Книжками обменивались. Он давно уже не читал типа Марка Твена и Гайдара. Стал интересоваться иной литературой. Странный выбор – Достоевский, Драйзер, Эдгар По. У деда Желтова выпросил иллюстрации Босха и Сальвадора Дали, повесил у себя в комнатке над кроватью. Новикова-Прибоя как-то мне дает, «Капитан первого ранга». Толстая книжища. Прочти, говорит, вот где настоящая действительность. Суровая. Особенно эпизод у камбуза.

– Что за эпизод? – встрепенулся Алексей.

– Да патология сплошная. Эскадра наших кораблей в дальнем походе. На одном из них – две заметные среди матросов личности. Первый – кок, высокий детина, хмурый и неразговорчивый. Другой – вроде Василия Теркина, балагур и весельчак.

Однажды в спокойную погоду кок рубил телячью тушу на чурбаке возле камбуза. Пластал ее мясницким широким топором. И так это у него ухватисто получалось, что вокруг собрались свободные от вахты палубные матросы. Кто, тишком от офицеров, цигарку засмолил, кто просто так бездельничал, любовался красивой работой. Скукота в походе страшенная, однообразие флотского быта измучило до зевоты в скулах. Случилось среди зевак быть и тому Теркину. Чтобы повеселить народ, он возьми и брякни: «А человеку голову так ловко сумеешь оттяпать? Небось, рука дрогнет, промахнешься». Кок распрямился, буркнул: «Авось не промахнусь». Теркина дальше нелегкая понесла при всем честном народе: «И мою?» – «Что из того? И твою…» А дальше – эпизод из фильмов ужасов. Этот весельчак кладет голову на освободившийся чурбак, подмигивает глазом народу. Кок поплевал на ладони, взмахнул топором и, хрясь, – отсек голову. Кровавым мячиком по палубе покатилась…

– Чего это его потянуло на такое чтение?.. Так и свихнуться недолго.

– Он уже на грани был. Однажды меня пронял до озноба. Дело осеннее. Прихожу к нему домой, на Северную улицу, а Толик капусту рубит в огороде. Мы, помнишь, из железных полос, что на обручи для бочек шли, сабли себе делали. Кладешь аршинный отломыш на наковальню, молотком по одному краю стучишь – он выгибается и становится острым. Даже напильником не надо подрабатывать. Нижнюю часть оставляли нетронутой и обматывали тряпкой, чтобы руку не поранить при хвате. Немного похоже на мачете, которым негры сахарный тростник рубят. Так вот, Толик уже напластал мешка три кочанов. Правая рука в гипсе, а он левой орудует не хуже чапаевца. Черт меня дернул за язык посмеяться, что кочан на срубленную голову похож. Специалист тоже выискался! И ты знаешь, что он мне предложил?..

Сузив глаза за стеклами очков, которые уже не справлялись с накатившим мраком, Крюков искал ответа во взгляде Алексея. Не дождавшись, пошел включил люстру. Темнота отступила. Селиванов смотрел куда-то вбок, задумчиво потрагивая подбородок. Духота схлынула, он дышал ровно. Потом словно очнулся:

– Неужели – как тот кок?..

Криво усмехнувшись, Иван кивнул головой:

– Я, когда в его глаза поглядел, сразу ощутил на своей шее острие. Ведь он мог бы… Кочан не кочан, а калекой бы остался…

– А вообще – откуда такая уверенность, что Анатолий влюбился в Ачкасову? Он что, говорил кому? Да и за что ее было любить? – Недоуменность держала Алексея в напряжении.

Иван пожал плечами. С высоты лет он мог бы процитировать другу детства отрывок из «Анны Снегиной». Там была афористическая словесная вязь:

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет,

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Далекие, милые были.

Тот образ во мне не угас…

Мы все в эти годы любили,

Но мало любили нас.

Но тогда бы пришлось уточнять, что все-таки не «девушка в белой накидке» отказала во взаимности их товарищу. Увы, Инга не была и женщиной бальзаковского возраста. Ее относительная молодость, как ни странно, стала губительной для Анатолия. Искать прямые ответы в цитатах из кого бы то ни было – занятие безнадежное. Не китайцы же мы времен «культурной революции». Да и сам Есенин предостерег от однозначности и окостенения формулировок. Ведь что он в концовке поэмы сказал?

Мы все в эти годы любили,

Но, значит, любили и нас.

Любила ли Инга Анатолия? И вообще, могла ли она любить кого-то, привезя в Степновку груз своих никому не ведомых потерь? Не по-женски – просто по-человечески?..

Прерывая раздумья Крюкова, Алексей спросил:

– Что же дальше?

– Дальше – снежный ком с горки. Посидел Толя дома, рука срослась. Гипс сняли. И он снял с себя, так сказать, цепи условностей. Внешне это в походке отразилось. Идет по улице – за квартал видно Дробуху, не ошибешься. Руки болтаются, плечи раскачиваются, шаги журавлиные, нарастяжку. Я недавно кино видел, Смоктуновский играет. Точно так же вышагивает. Не такой, как все. Даже желтой кофты не требуется. В школу Толя не вернулся. Устроился к деду Желтову в колхозную столярную мастерскую. Начал пилить-строгать всякую деревянную оснастку для хозяйства. Рамы там, окосячку, короба на зерновой двор. Поначалу мы к нему в столярку заглядывали. Но Дробухин нас быстренько отвадил. Вскоре сделал гроб из сосны. Поставил на попа в углу мастерской. Стоит некрашеная домовина, как на выставке. «Это я для себя…» Нас как ветром сдуло. А спустя неделю прибегает младший братишка Сережка, он учился с нами в одну смену в пятом классе, и кричит: «Толик отравился!» В нашем девятом, естественно, шок всеобщий. Побросали всё – и гурьбой к его дому. Прибежали к воротам, встали и стоим, боимся заходить во двор. Собака лает во дворе, видя столько народу. Вообще-то Буран смирный пес был. Нас с Борькой толкают: «Вы друзья, вы идите». Инга Константиновна немного погодя подходит. Запыхалась. Обычно бледная, а тут на щеках румянец нездоровый. Голова простоволосая, губы с темными прикусами. Октябрь на исходе, снежок припорошил, морозец уши пощипывает. Пошли втроем в дом. Там мать, тетя Настя, в голос причитает: «Что ты со мной и отцом сделать хочешь?! Как ты посмел руки на себя поднять? Мы тебя не для того родили, чтобы хоронить в шестнадцать лет!» А сама отпаивает сына молоком. Толя на кровати лежит. Бледно-зеленый, как листок сельдерея. Выпил дома все флаконы с материного трюмо. Таблеток наглотался, какие под руку попались. Инга Константиновна как увидела его такого, затряслась, затрепетала как осинка. Только одно слово и смогла проговорить: «Толечка…» Но довольно быстро взяла себя в руки. Послала нас за ребятами. Набились в его комнатенку, дышать нечем. Классная руководительница вздумала и тут учить нас. «Если учителей не слушаетесь, то хотя бы коллектив уважали». Потом к Толику: «Скажи нам всем, в чем мы перед тобой провинились?»

На этом месте Иван остановился, и желваки на его щеках не хуже дробухинских заиграли.

– Не поверишь, целый час мы все молчали после этого вопроса Инги. В прострацию всеобщую угодили. Мы молчим. Толя молчит. Жутко стало. Потом тетя Настя отозвала Ингу Константиновну на кухню. Пошептались там о чем-то. После сразу Ачкасова нас и увела.

Селиванов засопел, кашлянул в кулак, пробивая пробку в горле.

– И вас с Борисом тоже?

– Да… Теперь понимаю, что в тот час мы навсегда расставались. Кто бы мог предугадать! Мать на ноги Толика в тот раз поставила, а вот на путь истинный – не смогла. Отсчет шел уже на дни и часы… Сколько раз мне моя мать говорила: «Сходи к Толику, поддержи товарища в трудную минуту». А вот не пошел, понадеялся, что образуется само собой…

Как сейчас помню тот страшный день, двадцать восьмое декабря. Заканчивался урок физкультуры. Виктора Ивановича, «физкультурника» нашего, срочно вызвал директор. В спортзале анархия. Я залез на турник, сел верхом на перекладину и приготовился делать обороты назад. Мы их на счет крутили, у каждого личный рекорд был. Вот я и собрался побить свое достижение. Борис внизу стоит страхует. Открывается дверь. Виктор Иванович с порога командует на построение. Обычно-то он нас просто так отпускал. Встали мы в шеренгу по одному. К девятому классу нас осталось едва ли не вдвое меньше того, сколько «первашами» насчитывалось. Кто работать пошел, кто, как ты, в училище, а кто-то из девчонок уже и замуж… Виктор Иванович нос свой крючковатый наморщил, платок из трико вытащил. Старый фронтовик, а заплакал перед учениками. «Все, ребята. Нет больше вашего товарища Анатолия Дробухина…»

Крюков замолчал. Его друг тоже не говорил ни слова. В квартире этажом ниже бухал чугунный ритм того, что у нынешней молодежи именуется музыкальной «композицией». Ни мелодии, ни голосов инструментов. Заводской гул локомобиля. Немного погодя Иван продолжил.

– Двадцать восьмое декабря. Ты знаешь, что это за дата? День смерти Сергея Есенина. На сей раз Толик не стал травиться. Взял веревку, пошел в стайку. Выгнал корову во дворик, сделал петлю, привязал под потолком. И повесился. В предсмертной записке всего два слова оставил: «мама прости». С маленькой буквы, без запятой, без точки… Как телеграмма…

На похоронах врезались в память две вещи. Никогда ни до, ни после я не слышал такого материнского плача. Тетя Настя сидела в изголовье гроба. Погладит рукой волнистые волосы на голове сына, поцелует без слез, которые она выплакала все еще до нашего прихода на похороны. И принимается тихонько голосить: «Ни у кого-то нет таких волосиков шелковистых, как у сыночки моего золотого… Ни у кого-то нет таких кудрявеньких, как у кровиночки моей ненаглядной… Густым гребнем я их в колыбелечке расчесывала… Чистой водицей колодезной мыла вечером… Полотенчиком сушила, канвой вышитым… Дай последний раз тебя принаряжу в дорогу дальнюю, невозвратную… Поцелую черный локон, чтоб не спрядился…»

И так, с перерывами, тетя Настя воспевала на прощанье, вослед за волосами, глаза, брови, губы, руки Толика. Каждую частичку его тела. Тогда я понял, что поэзия еще до Есенина вошла в Толика с молоком матери. Столько было истинной народной песенности в материнском плаче. До сих пор слышу это слово «спрядился» в значении «развился», «потерял упругость».

На кладбище шли через село, километра полтора. Гроб несли на плечах. Тихо падал снег. Ни ветерка. Когда прощались, я поцеловал Толика в лоб. Никто не заставлял, будто чья-то рука пригнула напоследок к гробу. Слезы сразу брызнули из глаз так, что очки пришлось протирать – на морозе вмиг заледенели…

Инга была с нами. Крепилась, не плакала. Она вскоре вышла замуж за инженера из стройучастка. Жариков – ты, наверно, помнишь эту семью?.. Может, и хорошо, что у нее все наладилось… Я-то попервости думал, что она могла бы сотворить чудо и спасти Толика. Сейчас понимаю, что не могла. Потому и не виню ее ни в чем, Ингу Константиновну. Только вот, знаешь, холодно как-то на сердце… Ну да что уж теперь…

В бутылке оставалось еще немного водки. Допили, поминая Толика, не чокаясь. Не говорили. Разве можно объяснить необъяснимое? Невозможно даже Слово сыскать. Ведь Оно у Бога.

2006

«Философ»

Раннее июльское утро неспешно занималось над зейской протокой, зажатой между длинным сенокосным Ясиковым островом и высокими, облесенными дубняком и ольхой, сопками с белесыми песчаными обнажениями. Легкий туман медленно испарялся с поверхности струистой воды, истаивая под лучами солнышка, поднимающегося над зеленеющим разнотравьем островом. В туманной плотности солнце оказывало себя особым таинственным свечением, не спеша явить свое лицо.

Тишину не нарушал ни один голос. Даже удод, надудевшись с вечера в свою басовитую дудку, затаился до одному ему ведомого часа побудки. И лишь живое булькотенье Бровкиного ключа в рукотворной запруде, где, словно в холодильнике, хранились банки и кастрюльки с продуктами, было ощутимей дневного своего журчания. В первые дни после приезда в эти края именно бормотание ключа подчеркивало натуральность природных голосов, по которым соскучился в городской сутолочной шумихе усталый человек. Фокин называл стартовый отпускной отрезок у Бровкиного ключа не иначе как «праздник ушей».

Сегодня ключ журчал не особенно громко – наверное, попривык отпускной горожанин к его говорливости. Раньше частенько здесь отдыхал в летние каникулы артист областного драмтеатра, пожилой израненный фронтовик Бровкин. Вот в честь Евгения Антоновича и прозвали и сам источник родниковой воды, и всю прилегающую к нему местность. Привозил с собой Антоныч жену и годовалого внука Антошку, который от комаров спасался в затянутой марлей коляске. «Ничего, пусть с пеленок закаляется», – пояснял интересующимся артист. И удивительно: внук за все свое детство ни разу не чихнул, вырос в деда – умелым рыбаком, ему перед смертью и отдал Бровкин трофейную немецкую удочку в футляре орехового дерева, с радужной леской-невидимкой, набором поплавков и разнокалиберных крючков, которую возил в эти края как дорогой сердцу памятный знак войны. А снасти Антоныч использовал отечественные – из чувства патриотизма, как он говаривал, но больше из природной крестьянской бережливости…

Отоспавшийся за первую отпускную неделю Фокин расстегнул как можно тише «молнию» полога, сунулся в проем взлохмаченной головой, выглянул из палатки, прищуриваясь от хлынувшего в глаза света, и поежился от бодрящей свежести. Перед носом гуднул комаришка, словно обрадовавшись появлению теплокровного существа. Фокин механически отмахнулся ладонью. Надо пораньше проверить закидушки, за ночь должна была пойматься рыба. Вслед за ним закопошилась дочка Нина. Еще с вечера она заявила, что тоже хочет порыбачить. Помогала ставить снасти, наживлять крючки червями, кузнечиками и ракушками – на вкус любой рыбы.

Признаться, Фокин не ожидал подобной прыти от своей шестилетней дочурки. Чего не спать под теплым боком матери? Молча порадовался ее упорству, с которым она победила желание продолжить смотреть сладкие утренние сны в угретом мягком спальнике. Нина ткнулась сзади в палаточной сумеречности, приложилась горячей щечкой к отцовой широкой спине, словно продолжая сладкую утреннюю дрему. Но тут же и отдернулась, смурным неясным пробудным голосочком подтолкнула отца:

– Рыбки поймались?

С крутого берега, на котором расположился фокинский таборок, отец с дочкой по ступенькам, вырезанным в глине саперной лопаткой и оплетенным для прочности ивняковыми прутьями, усыпанным облетевшими в дневную жару ольховыми жесткими сережками, покалывавшими босые ступни ног, спустились к воде. Худенькая легконогая девочка опередила грузного и неторопливого отца. Здесь притулилась, как раз напротив таборка, причаленная к толстому березовому колу, наполовину вытащенная на берег дюралевая лодка «Казанка». Палуба и деревянные сиденья в лодке покрыты были крупнокапельной чистой росой.

В устьице вытекающего из-под сопочной подошвы ручейка сырой песок окантовывал бережок правильной подковой. Срезанная ивняковая лозина с рогулькой наверху и примотанной к ней леской на фанерной планке означала начало рыболовной зоны. Здесь стояла первая закидушка.

Справа, в пелене дрожащего тумана, что-то просвистело и умолкло. Дочка заинтересовалась и пошла посмотреть, что там. А отец тем временем занялся закидушкой, стал подтягивать из глубины добычу. Попался крупный чебак. Серебристо поблескивая чешуей, он резво бился на крючке. Очевидно, «клюнул» только под утро и еще не выдохся, боролся за жизнь и рвался на волю.

Прибежала Нина и радостно стала помогать снимать чебака с крючка. Завозюкалась порядочно, палец уколола, но даже не пискнула. Опустив рыбу в садок, привязанный к борту лодки, она загадочно поманила отца пальцем, указывая в ту сторону, откуда только что вернулась.

– Папа, там философ сидит…

– Какой такой философ? – удивился Фокин, хотя и знал склонность дочурки к новым для нее словам и радовался фантазии, с которой она эти слова применяла. Для него, учителя истории в городской школе, детская непосредственность не была в диковинку.

Ветерок, потянувший вдоль протоки, заметно проредил туман, и через десяток шагов, пройденных вслед за крадущейся на цыпочках Ниной, Фокин увидел этого самого «философа».

На удилище спиннинга, приспособленного под закидушку и укрепленного на рогульке у воды, на самом его кончике, сидела необычного вида птичка. Размерами со среднего куличка, короткохвостая, бирюзовой расцветки, она удивляла своей непропорциональностью, ибо была вооружена длинным массивным клювом-пикой, который составлял едва ли не треть всей ее невеликой, в детскую ладошку, длины. Неподвижность позы, с которой она глядела со спиннинга в воду, действительно придавала птичке задумчивый вид. Словно в своей нахохленной озабоченности размышляла птаха о жизни, об этом раннем утре и еще бог весть о чем.

Рыбаки замерли в отдалении и продолжали разглядывать пернатого соседа, как вдруг он камнем сорвался со спиннинга вниз, нырнул, взметнув фонтанчик брызг, и тут же вынырнул с маленькой рыбешкой в клюве. Подкараулил-таки гольянчика короткохвостый рыбачок!

Блеснув в первых лучах солнца бирюзовым оперением, птичка полетела вдоль бережка протоки, четко описывая его изгибающуюся линию, и скрылась за поворотом в зарослях ивняка. Где-то там, должно быть, пряталось от постороннего взгляда ее гнездо. Пора кормить птенцов, словно бы напомнила она взрослому человеку и его обязанность.

Фокин наклонился к урезу протоки, плеснул в лицо пригоршню освежающей влаги. Крутнул головой, радуясь образному строю и впечатлительности душевного мира дочки. Стоило проснуться в такую рань, чтобы восхититься жизнью, смывающей городскую копоть своими простыми красками, запахами и звуками.

– Так ты знаешь, кто твой «философ» и как его настоящее имя?

– Кто это? – нетерпеливо потянула отца за руку Нина. В ее глазах так и светилось желание узнать побольше о новом для нее существе.

– Зимородок, вот кто. Понес рыбку своим птенцам в гнездо. Он всегда так рыбачит: сядет на веточку над водой или вот на удилище – и ждет добычу. Глаза у него зоркие, сверху в чистой неглубокой воде он рыбку видит хорошо, особенно если она никуда не спешит. Тут-то наш рыбачок ныряет и хватает ее своим клювом. Он у него, сама видела, большой и ухватистый. Редко когда промахнется, наверняка действует. Не хочет зря мочить перышки.

– А чего он зи-мо-ро-док? – проговорила нараспев девочка, первобытно вслушиваясь в звучание нового сложного слова. – Зимой, что ли, родился?

– Может, и так, – не стал с ходу опровергать отец догадку дочки. – Говорят, будто он птенцов высиживает не летом, а зимой. Хотя лично я в это не верю. Скорее всего, он сам зиму родит. Он ведь задерживается у нас до самой поздней осени. Как улетел – так сразу и зима пришла, словно это он ее родил. Потому и зимо-родок. А еще его в разных краях кличут русские люди где иванóк, а где мартынóк.

– Нет, нет! – запротестовала дочка. – Нашего зовут зимородок.

И добавила, словно отчество к имени собственному приставила уважительно:

– Философ!

С этого утра девочка каждый раз, завидев бирюзовый просверк летящей птахи-рыболова, радостно оповещала жителей рыбацкого таборка, где обосновывалась вот уже не первое лето семья Фокиных:

– Зимородок прилетел!

И после небольшой паузы, лукаво улыбаясь, добавляла:

– Философ…

…Минули годы и годы. Вывелись у того зимородка детишки, а у тех свои – стало быть, внучата «философу»… Каждый год наращивал поколение за поколением к птичьему родовому древу, утверждая быстротечность животной и растительной жизни, а следовательно, и земного бытия в целом. И у наблюдательной девочки Нины в счастливый срок взросления и расцвета красоты появилась своя дочка, Яночка. Но у людей тут ритм явно помедленней.

Фокин все реже посещал заповедную протоку на реке Зее. Причин тому было немало, все вроде бы серьезные, коли на них посмотреть городским глазом. Однажды появился там уже с внучкой-первоклассницей. Дождался случая и показал ей зимородка. Тот, как водится, сидел на низко склоненной к воде сухой ветке ольхи, повалившейся с подмытого берега, и выглядывал добычу, выцеливая рыбешку носиком-пикой.

– На кого похожа эта птичка? – спросил дедушка у внучки.

– Чего-то такая задумчивая… – протянула неопределенно худенькая семилетняя, в корректирующих косоглазие очках, Яночка. Она ухватила суть образа, но дать ему определение не смогла. В компьютерном веке иные термины и метафоры. Историку Фокину это было ведомо. А все-таки отчего-то стало грустно. Дедушка погладил Яночку по головке и поправил косички. Он любил внучку, но подсказывать не стал. Учительская долбежка претила в зрелые лета еще больше, чем в начале школьной стези. Только вздохнул глубоко.

Зимородок, явный потомок того давнишнего «философа», ибо эти птицы не покидают обжитый уголок природы, встряхнулся и стрелой кинулся вниз, разбивая на брызги посверкивающее зеркало воды. Ему недосуг было ждать людских определений, детишки в гнезде заждались рыбы. Как сказал бы настоящий философ, пищи насущной.

1980, 2006

Ночной певец

Не спалось. Уже часа два прошло, как отгремела на сельхозвузовской турбазе дискотека. В ночной прохладе успели остыть семидесятиваттные колонки, сотрясавшие окрестности весь вечер. А в ушах все еще вибрировали обертоны «композиций» из модных альбомов и «пластов». Нет-нет да и наплывало воспоминание о диких воплях расходившихся после дискотеки окрестных юнцов, о настырном громкоголосии студентов. Все понятно: повеселился в субботу народ, расслабился после трудов праведных.

Доцент кафедры деталей машин Мацюк вышел из комнаты. Днем он, по решению деканата мехфака, читал лекции и вел практические занятия для желающих подтянуться по его предмету. Уезжать каждый день на поезде домой ночевать, а утром возвращаться в вагонной тесноте и духоте не хотелось. Июнь манил из города, и доцент попросил в профкоме выделить ему комнату с балконом на втором этаже в профилактории, который вплотную соседствовал со студенческим лагерем.

Просьбу уважили. Почему бы не совместить человеку приятное с полезным?

В столовой профилактория поварничали из продуктов институтского учхоза, выбор блюд был приличным. Профилакторий располагался на берегу протоки, отгороженной от реки бетонной дамбой. Вода достаточно прогрелась, чтобы можно было искупаться. К тому же Мацюк, несмотря на свои сорок с хвостиком и солидное брюшко, любил поиграть в настольный теннис. Взрывной темперамент позволял доценту резко подкручивать своей слоеной ракеткой целлулоидный мячик. Как ни упирались студенты, а доцент обыгрывал их одного за другим.

На этом вечерние активные досуги заканчивались. Остаток вечера Мацюк проводил за подготовкой к очередному трудовому дню, подбирал необходимые плакаты и наглядные пособия из числа тех, что привез с собой на турбазу. Затем смотрел новости по телевизору, благо в его комнате поставили новый цветной «Изумруд» минского изготовления. Если шел интересный фильм по первому каналу, смотрел и его. Других каналов антенна, водруженная на высоком шесте прямо у входа в комнату, не брала. После чего и засыпал крепко на диване, застланном казенной белоснежной простыней со штемпелем Добровольского сельхозинститута. Но, повторим, этим вечером были, говоря старомодным языком, танцы.

На вольном воздухе понемногу начала улетучиваться дискотечная накачка с ее электронным наваждением. И тихо стали обволакивать звуки иные, с детства знакомые и родные, да вот подзабытые в городской сутолоке. Рожденный и выросший в деревне, Мацюк и сам не заметил, как стал горожанином. И хотя преподавал в сельхозвузе, от земли оторвался. Но иногда наваливались воспоминания, снились поля и перелески, луговое разнотравье.

Но спасительного сна не было на сей раз. Мацюк стоял на балконе у перил и молчал. Курцом он не был, поэтом тоже. Так что, технарю по натуре, ему нечем было развлечься. И он решил дать оглохшим ушам послушать мирные ночные звуки.

Упоенно выводили свою июньскую песню лягушки. Этот хор только на первый взгляд монотонен, в нем есть и звонкоголосые солисты, и слаженное сопровождение. В симфонии, исполняемой земноводными существами, слышалось ликование жизнью, парным теплом водоемов, буйной зеленью, свежим ветерком. «Жи-жи-жи-жи!» – пели лягушки, словно захлебывались от восторга и никак не могли завершить единственного первого слога главного слова на Земле – Жизнь.

Из-за протоки, с Зеи, донеслось деловитое постукивание дизеля самоходки. Небо и верхушки тополей обшаривал прожектор, словно фарватер пролегал именно там. Река трудилась и ночью.

В свете фонаря у входа в здание профилактория мельтешили эфемериды и ночные бабочки, облачком окружая лампу и обжигаясь в ее мертвенном сиянии.

– Тюх! Тю-тю-тю-тюх! Тюх-тюх! – послышалось вдруг из кроны большущей черемухи возле протоки.

Кто это? Голос ночного певуна чем-то отдаленно был знаком Мацюку. Но сказать, что точно знает его по имени, Владимир Егорович сейчас бы не решился. Родился, вырос и всю сознательную жизнь провел в этих краях, дальневосточник по крови своей, но вот поди ж ты – даже растерялся слегка.

Птаха вновь подала голос. Слушатель успел заметить, что она добросовестно спела свои семь колен, с теми же интервалами, паузами, вроде бы настороженно пробуя голосом тишину. Но что это? С того берега протоки, словно бы эхом, вернулась семиколенная песенка, только приглушенная расстоянием. И началась перекличка!

Споет один – сразу же откликается другой. Иногда кто-либо из певцов спешил, убыстрял темп, и из трели выпадало коленце. Но потом снова песенка восстанавливалась во всей своей скромной красоте.

Постой, постой!.. Мацюк потер лоб, начиная, кажется, догадываться, кого он слушает… Ведь это поет амурский соловей! Ну да, он самый.

В детстве Володя слышал, что на Амуре не водятся эти российские солисты. С годами укрепился в этом мнении. Но потом, в студенчестве, из книг натуралистов вызнал, что нет – все-таки соловушки в родных местах бывают. Только не везде, а на юге области. И прилетают из Китая, – стало быть, тут им нравится. Припомнил и то, что в музыкальном отношении они, увы, не чета своему знаменитому курскому собрату. Однако дело свое знают, поют с приходом устойчивого тепла до той поры, пока не сядут в гнездо и не станут выхаживать птенцов. Тогда им уже не до песен…

Стал ворошить в памяти все, что знал об этих ночных певцах. «Соловейко спивае, свою кохану пидзывае», – говорила его украинская бабушка, когда он с родителями навещал ее на Черкащине. И показывала, где гнездится серый соловушка за мазанкой. Но так сложилось, что последующие приезды Мацюка на Украину обычно случались уже после короткого времени в июне, когда только и звучат чарующие соловьиные песни-трели. Сказывала бабушка, что их соловушка так уж заливался, так строчил свои коленца, что и не сосчитаешь… Решил Владимир, что не слушать ему соловья никогда. На этом и успокоился.

И вот дожил до благословенного часа – услышал-таки сказочную птаху. И как она не улетела от дискотечного грома куда подальше?! Видимо, сильна привязанность ее к этому месту. А может, надеется, что не всегда так будет надрываться, глуша перепонки всему живому, «хэви-метал».

По небосводу чертили траектории искусственные спутники, звезды дрожали в космическом ознобе, Млечный Путь крутил свою спираль в бесконечности. А соловьи перекликались, охраняя свои территории от чужаков, успокаивая самочек в набирающих тепло гнездах.

Ночью доценту снилась деревенька Лозовая, он пасет корову Красулю возле березовой рощи. А среди зеленокронного белостволья щелкают соловьи, словно причмокивают своими язычками от удовольствия. Настолько им славно!

…На следующий день Мацюк поинтересовался у жителей лагеря, слышал ли кто-нибудь из них соловья. Ни повара столовой, ни студенты на занятиях положительно на его вопрос не ответили, хоть «неуд» в зачетку ставь. Не мог же Владимир Егорович ошибиться. Печально, но факт: никто не подозревал даже, что рядом с ними живет и поет по ночам прославленный пернатый певец. Не знали об этом, разумеется, и дискотечные «жокеи» на турбазе.

Студентам вполне достаточно было ритмов, заключенных в пластмассовых кассетах. Их волновала синхронность мелькания цветовых пятен светомузыки, тревожили проблемы с электроэнергией. О соловье ли думать! Надо было готовиться к новой дискотеке, обеспечивать «балдеж» в современных ритмах.

Закончив цикл лекций и уезжая с турбазы в город, Мацюк в последний раз обернулся, стоя на пристанционной платформе, в сторону зейской протоки, где он впервые в жизни услышал незатейливую птаху из отряда воробьиных. Ему уже самому не верилось в случившееся.

И все-таки спасибо, соловушка, что ты поешь свою честную коротенькую песенку. Имеющий уши – да услышит тебя, имеющий сердце – да отзовется тебе…

1987

Крыса

Плавбаза «Славянск» совершала ночной переход в новый район лова сельдей иваси. Японское море в июле лежало ровное, как линялая простыня на столе. Огромный, в подпалинах ржавчины, плавучий консервный завод утюжил пространство в попытке опередить конкурентов. Кто раньше откликнется на шифрованные зовы траулеров и сейнеров, тот снимет первые «сливки» из сетей добытчиков.

В утробине стальной махины женщины в тусклом электросвете набивали жестяные банки ивасями. Ночная смена внешне ничем не отличалась от дневной – те же одиннадцать часов в стоячку у бесконечной прорезиненной ленты мокрого, просоленного конвейера. Сотни морячек, оставивших на суше свои дома, детей и мужей, в тупом упорстве моторно трамбовали в банках рыбу, заливали ее рассолом, сдабривали пряностями, закатывали крышками и затаривали в картонные гофрированные ящики. Сплошной рукопашный труд. Спина колом. С десяток мужиков сидят у пультов и давят на кнопки, управляя подачей рыбы, тары и компонентов для консервирования. В сумрачной духоте перемешались йодистые испарения, солярное зловоние, сигаретный дым и свирепая женская тоска по дому.

Шестой месяц без пирса. Скоро трюм набьется под завязку, и пресервы будут перегружены на рефрижератор. Тогда и состоится пересмена матросов-переработчиков, вернее – матросих. Судорожная встреча с заждавшимися родными в порту. Расчет на берегу в конторе базы тралового флота. Покупки и раздача домашним давно обещанных обновок. Разгребание вороха проблем, накопившихся за полугодовое отсутствие. И тысячи больших и мелких, как нестандартная сельдь, забот и заботок, которые с самого рождения тянутся за ними нескончаемым шлейфом.

Не спалось. Степанов накинул болоньевую куртку, сунул босые ноги в кроссовки и пошел на верхнюю палубу. В каюте остался кемарить соратник по рейсу Мстислав Рачковский, с которым они вели творческую «путину». Подзаработать по линии бюро пропаганды художественной литературы и попутно набраться новых впечатлений посоветовал им секретарь областной писательской организации Матвей Блажук. «Мужики рвутся в моря. Чего вам киснуть на суше? Подзаработаете нехило, наберетесь впечатлений…»

Нажав рычаг, Степанов открыл туго задраенную дверь и вышел на скользкую палубу. Охватило всепроникающей сыростью, знобкая дрожь пробежала по телу. Пришлось вжикнуть «молнией» на куртке. Непокрытая голова вмиг окуталась туманным нимбом. Плафоны тускло просвечивали промозглую мглу. Семь шагов до борта. Облокотившись, он глянул вниз с высоты пятого этажа, по сухопутным меркам, – туда, где в остатках света бурлила зеленая вода. На миг возникло ощущение, будто судно стоит на месте, а мимо несется пенная речная струя. Раскачать плавбазу даже в открытом море непросто, нужен как минимум пятибалльный шторм. В «нулевку» ощущалась подошвами кроссовок лишь машинная дрожь стального корпуса. От долгого глядения вниз голова стала кружиться, навалилась слабость, а за ней и тошнота подкатила. Это не было морской болезнью, за месяц командировки успел привыкнуть к резким рыбным запахам и «штиванию» судна в непогоду. Нагляделся всякого…

Сейчас можно спокойно перевалиться через влажные перила борта, секунды три лететь вниз и врезаться в соленый водоворот. Двести метров корпуса еще за десяток секунд мелькнут мимо – и он останется один на винтовой волне в полном мраке и растущей тишине. Огни судна быстро растают в туманной ночи. Останется только набрать в грудь напоследок побольше воздуха и нырнуть в четырехкилометровую пропасть…

Степанов тряхнул головой. Не зря их больше недели мурыжили на берегу ради сдачи по полной программе всех мыслимых анализов в морской поликлинике. И когда оставалось, наконец, получить судовую медицинскую книжку, выяснилось, что с места жительства требуется еще одна справка о том, что товарищи такие-то не стоят на учете в психоневрологическом диспансере. Удар был ниже пояса, пришлось звонить женам, ждать заказных писем, тратить попусту короткое отпускное время на берегу. Но теперь, одиноко стоя у борта и имея свободу выбора, Степанов понял мудрость медицинского чиновничества, защитившего себя от возможных «глюков» новоявленных мореманов.

Но главное все же не в этом. А в чем же? В глубинах памяти что-то тоже бурлило, как и вода за бортом, в поисках ответа на вопрос. И пришло вначале понимание неоригинальности задумки, а вслед за ней всплыло имя неоригинальности – Мартин Иден. Об этом уже давно написал Джек Лондон, стоит ли повторяться? В мире полно фарсов и без него, Степанова. Вдобавок Мартин был богат, а Степанову каждый командировочный рубль, приплюсованный к лекторскому червонцу, еще надо было доставить на берег, отдать жене, а уж потом нырять вниз головой.

И все-таки… Вряд ли справки подобного рода необходимы ему и Рачковскому, они не успели свихнуться, хотя перспективы, несомненно, существуют. Зря, что ли, потянуло его за борт? Постоянная жидко разбавленная литераторская шиза не способна настолько разблокировать охранные рефлексы мозга, чтобы вот так вот запросто свести счеты с жизнью. Не такая закваска. Да… А ведь в жаргоне, услышанном на судах, «квасить» значит многое. Прежде всего, это и настаивать в полиэтиленовых мешках, упрятанных в подкроватных рундуках, дурманящую брагу, заведенную на дрожжах и сахаре. Затем «квасить» – это пить ее тайком от судового начальства в пересменку перед сном, куда и без браги проваливаешься камнем. И вообще «квасить» – значит вести разгульный образ жизни, махнув на всё рукой в алкогольном и просто житейском дурмане.

Сколько таких «наквашенных» довелось увидеть в короткий срок – уму непостижимо. Начать хотя бы с первого. Хотя вот его-то увидеть воочию не довелось, зато страху этот невидимка нагнал – будь здоров.

Прокрутим ленту повествования с убыстренной скоростью, а кое-где и ножницами резанем для динамичности рассказа. Кто бывал на морях, тот знает, в каком порядке следуют события. Порт, рейдовый катер, потом сутки-двое – на стоящем под разгрузкой рефрижераторе, и наконец выход в район лова. Далее – переброска на мотобот ближайшей плавбазы, поплавком болтающийся между трехметровых, с барашками, волн, и подъем, сродни цирковому трюку, на верхнюю палубу базы. «Здрасьте, мы прозаики-поэты. Можем стишки почитать экипажу, повеселить свежими анекдотами. А вы нам путевочки отметьте…» Ну и так далее, тот же сценарий, известный до зевоты и ломоты в скулах.

Старая ржавая посудина «Шалва Надибаидзе»… Это здесь в первую же ночь услышали Степанов и Рачковский вой сирены пожарной опасности. Хмурый помполит, заглянувший в каюту, успокоил гостей, дескать, иногда такое бывает, срабатывает сам собой какой-нибудь датчик без особой на то причины. Вскоре вой прекратился, очевидно, нашли причину переполоха и устранили неисправность в системе. Но когда через час опять завыла волчицей дурнее прежнего сирена, стало не по себе. «Снаряд в одну и ту же воронку не попадает дважды», – изрек помполит, но выражение его лица было отнюдь не философским. Мохнатые брови первого помощника собрались в щетку, глаза смотрели мимо. Спать уже не хотелось, в каюте повисло гнетущее ожидание. И когда с пугающей ритмичностью вновь сработал какой-то датчик, Степанов и Рачковский напряглись до окостенения. Вскоре динамики судового радио – спикеры – клацнули и выдали хриплый голос капитана. Речь была краткой. Фрагменты ее до сих пор звучали в мозгу при воспоминании о той ночи.

«Я обращаюсь к тебе, кто бы ты ни был… Попытка поджечь судно – самое страшное преступление на море… Вспомни, у каждого из нас остались на берегу жены, мужья, дети… Такое может совершить лишь выродок, потерявший человеческий облик… Если у тебя есть требования, изложи их письменно и оставь в месте, о котором сообщишь затем по телефону…»

Минуты и часы ожидания ответа или нового воя сирены поглотили с упорством удава остатки скомканной ночи. Утром капитан за чаем в кают-компании разъяснил ситуацию гостям, по этикету располагавшимся за его столом. «Затешется в команду псих, через полгода у него шарики за ролики заедут. Сигаретку в зубы, выйдет покурить из каюты. Закайфует, ткнет окурком в пожарный датчик, а они у нас на каждом шагу, только руку протяни. И отводит душу под музыку дьявола… Скотина! Нервы людские испытывает. Два года назад горела одна плавбаза, какая – называть не буду, вам это ни к чему, может, еще на ней и окажетесь… Хорошо, в районе лова собралось нас несколько таких судов. Совместно потушили. Были жертвы…»

Из дальнейшего разговора выяснилось, каким же образом можно посередь океана воды пустить «красного петуха». В грузовых отсеках трюма лежат в сложенном виде упаковки «гофры» – картонной тары. Прекрасный горючий материал, что твой порох. Достаточно положить пластиковый пакет с бензином или же спиртом, сверху присыпать бертолетовой солью. И жди, пока соль проест пластик и воспламенит жидкость. Автоматические «циклоны» пожаротушения срабатывают уже тогда, когда очаг пожара набрал силу. Есть и другие способы, но это длинный разговор.

Степанов разогнул затекшую спину. Ноги, настуженные металлом палубы, пристыли к подошвам кроссовок. Помахал руками, разгоняя кровь. Несколько раз присел-встал, коленные суставы ощутимо похрустывали, словно в них насыпали песок. Подтолкнул пальцем к переносице сползающие от резких движений габаритные роговые очки. Стекла запотели, пришлось вынимать из кармана брюк носовой платок, но влажная ткань плохо стирала соленый спрей. Напоследок протер окуляры пальцами и вновь водрузил оптический прибор на нос.

Хорошо слышать ток по артериям и венам жидкой материи, именуемой кровью! Мельчайшие сосуды и капилляры наполнились движущимся теплом, давая сигнал внутренним термодатчикам, что все – о’кей, полный порядок. Даже легкая испарина появилась на лбу, смахнул ее ребром ладони и опять шагнул к борту.

Вскипающая под ним глубина уже не манила порушить охранные запреты. Она своей стремительностью срывала с места мысли и крутила в пене брызг кино, состоящее из видений минувших дней.

Мы привыкаем ко всему, это не так уж и плохо. Но гораздо хуже думать, что это самое пресловутое «всё» равнозначно привыкает к нам. Оно даже и не приноравливается, не давая паузу для осмысления. Случай караулит минуту расслабленности и неизбежной промашки. Одно без другого не ходит. Ни опыт, ни мастерство, ни фарт – ничто не выручит, когда ты сам на себя махнул рукой. Хотя, кто его знает…

Взять, к примеру, его партнера по шахматам, начальника судовой радиостанции Горчишина, мужика лет сорока с «копейками», стриженного «ежиком». Вот кто попал в свою фамилию, так попал, не оторвать тела от имени.

Вначале Степанов подумал, что пасмурное чело радиста – случайная тучка на небе, но потом напрягся, поддавшись флюидам некоей драмы, гнездившейся в нем. Не надо быть особым психологом, чтобы ощутить леденящую энергию, обволакивающую Горчишина. Вот он берется за пешку и буквально швыряет ее вперед, обрекая своего короля на беззащитное прозябание. Еще несколько разнокалиберных по качеству ходов, выдающих в нем заштатного любителя. Бороться с такими «горшками» труднее всего. Степанов еще в институте стал кандидатом в мастера спорта, играл за сборную «Буревестника». Потом шахматы отошли на второй план, началась журналистская пахота, предварявшая переход на скудные литературные хлеба, но в минуты досуга Степанов вспоминал кое-какие любимые схемы в «шотландском гамбите» или «сицилианке», ему хватало пары острых дебютов, чтобы подраздеть случайных соперников. Вероятность проигрыша была ничтожно мала – настоящие мастера, срубающие «бабки», то бишь денежные призы, на турнирах в крупных городах, ему в провинциальных командировочных кругах не встречались.

Но с Горчишиным его поджидало нечто, не входящее в схемы шахматной теории. Вот уже позиция радиста более чем подозрительна, видны контуры атаки на его короля, брошенного на произвол судьбы. Партия рушится как карточный домик, остается сделать несколько точных ходов. И тут словно удушливое затмение наваливается на Степанова, и дело не в снисхождении, а тем более не в жалости к дилетанту, нет! Каждый швырок фигурами Горчишина бьет Степанова по нервам. Если бы он имел возможность посмотреть на себя со стороны, то удивился бы чрезвычайно, настолько становился похожим на партнера: та же угрюмость покрывала его чело, взгляд мутился и уходил в себя, игра велась словно на ощупь, вслепую. К победе его вели как минимум три-четыре варианта, но черт подталкивал руку: «Скучно, брат, делать очевидные ходы. Скучно и некрасиво…» Пальцы Степанова сомнамбулически тянулись к первой попавшейся фигуре, и совершенно случайный ход являл вмиг воскресшему взору всю свою нелепость и более того – катастрофичность. И если к победе вело несколько узких, видимых только Степанову тропинок, то к поражению пролегала широкая дорога, открытая любому взору, в том числе и «горшку» Горчишину. Держать партнера с самого дебюта в своеобразном шахматном партере, давить на него мастерством, чтобы затем впасть в прострацию и своими же руками лишить себя не только победы или ничьей, но даже намека на спасение – это надо было пережить! И что толку корить себя за многочисленные уступки слабому противнику в ходе партии, когда Горчишин возвращал свои чудовищно слабые ходы, а взамен делал ничуть не лучшие? Себе Степанов не мог позволить такой роскоши – перехаживать, внутреннее ощущение собственного профессионализма противилось некорректности.

В итоге Горчишин, удовлетворенно шваркнув ладонью по «ежику», а затем уже обеими дланями проведя по лицу, словно умываясь, с огненным взором объявлял мат монарху Степанова. И снова желчность обволакивала его пробудившееся на секунду лицо, ибо мгновение уплывало за корму плавбазы, как сорвавшийся с борта псих, и ничего прекрасного в том мгновении не было, поскольку по-настоящему прекрасна одна только справедливость. А о какой справедливости можно рассуждать в партии, где выигрывает человек, у которого нет ни плана, ни таланта, ни даже слепой удачи и который берет едва ли не каждый второй ход назад. В жизни, не на шахматной доске, никто не позволяет возвращать слабые ходы, не прощает промашек, каждый стремится к собственному торжеству. «Пусть неудачник плачет!»

Гораздо больше Горчишин был симпатичен странным своим увлечением – вырезать из сырой резины различные штемпели, печати, факсимиле и экслибрисы. Тут его посещало чувство юмора, которого он был начисто лишен как шахматист. Показывая Степанову коллекцию поделок, он время от времени шлепал тем или другим изделием по штемпельной подушке, а затем всаживал с размаху оттиск на ксероксном листке формата «А-три» – из тех, что использовались в его радиоаппарутуре для записей погодной и рыболовецкой информации. Степанову запомнился штемпель с убийственным приговором «Живого места нет». Не лишенным остроумия выглядел оттиск печати «От себя не убежишь». Пофигизм экслибриса «Украдено и прочитано» напоминал о желчности владельца. Длинновато и неуклюже смотрелся, в общем-то, неплохой по замыслу экслибрис «Попов-Макаронский», напоминая о продолжавших и за смертным порогом делить славу мирового изобретения русском и итальянском физиках.

Сколько же таких типов повстречалось Степанову в море! Одного заедала сухопутная тоска, просоленная до последней нитки зюйд-вестами и норд-остами. Другой мечтал поднакопить деньжат, как те московские парни с плавбазы «Славянск». Их ресторанный ансамблик «Зарядье» нуждался в приличной электронной аппаратуре. За «деревянные бабки» в московских комиссионках ни приличный оргaн, ни электрогитару «а ля Биттлз» не купишь. А тут сговорились с капитаном повкалывать матросами-обработчиками в трюме, а получку натурализовать бартерной японской «грохалкой». Известное дело: в морях такой «ченч» идет на перегрузах – куда там Столешникову переулку или одесской Молдаванке!..

А еще царапиной в сердце осталась блондинка с соответствующим именем Светлана. Когда на «Спасске» – это была их третья плавбаза – устроили литературный вечер в кают-компании, прочитал Степанов в числе прочих стихотворение, как ему казалось, в тему – о рыбалке, только речной. На паузе, не впадая в минор, но и не легковесным пробегом по строкам, завершил давние, казалось бы, переживания:

…Лишь бы слушать, как плещет на стрежне

Речка Зея, чиста и быстра,

Ощущать себя сильным и нежным,

Лишь бы дочка ждала у костра.

После выступления, уже в коридоре, подошла к нему худенькая и бледнолицая Светлана, тридцать с «хвостиком» которой четко прописались морщинками на выпуклом высоком лбу, назвалась и, смущаясь, попросила «списать слова». Оказалось, что она землячка, родом из Белогорья, поселка на склоне призейских сопок. Там и сейчас живут ее отец с матерью.

«Чего же, речной воды не хватало, если в моря потянуло?» – поинтересовался Степанов, пытаясь шуткой снять напряжение от минувшей декламации.

Светлана шутку не приняла, хотя и улыбнулась вежливо в ответ: «Я на ребенка заработать хочу…» Она как-то не по-женски, словно девочка-подросток, шмыгнула носом. «Только слез мне не хватало», – внутренне запротестовал Степанов. Он решил просто слушать, не задавая вопросов, а Светлану прорвало, как будто никто ее не слушал уже вечность. Она говорила и говорила, через Степанова адресуясь в пространство, словно он был особой мембраной, призванной усилить вопль женской души, улетающий в глубины космоса. На какое-то время он оглох, слушал и не слышал – смысл слов не достигал сознания, их звуки щекотали барабанные перепонки, и только.

«…После педагогического института…» – наконец донеслось до его сознания. «Почему педагогического? Я тоже там учился, но не затем, чтобы покупать детей. Хотя, в некотором роде, что-то вроде того…»

В общем, Светлана и не думала об учительской карьере. Устроилась в филармонию администратором, натуральные блондинки тогда были в цене у артистического люда. Не станем домысливать, как и почему засиделась она на своей невеликой и небогатой культурной должностишке лет до …дцати двух. Кто-то бывалый надоумил отправиться в моря на заработки.

Финал ее признания воспроизведем в приблизительной точности. Тут никакой выдумки и в помине нет, автор умывает руки, оставляя вас наедине со звуковой памятью Степанова.

А сказала Светлана вот что. В матросах-обработчиках норму не тянула. Там надо такую выработку давать, какую ей было и за два дня не осилить. Спасибо, помог старший помощник капитана, Евгений Петрович, земляк, речное училище окончил, а потом заочно и истфил пединститута. Устроил, после согласования с капитаном-директором, буфетчицей в «белый дом», то есть в ютовую надстройку. Конечно, это по деньгам раза в два пожиже будет, зато не тошнит от трюмной сырости и рыбной вони. Вот накопит энную сумму, вернется в Благовещенск, снова в филармонию пойдет. От кого-нибудь из приезжих знаменитостей зачнет без претензий и гарантий, хотя и мимоходом, но желательно полюбовно. Родит тихонько, будет жить с сыном, у нее именно сын будет, в этом она убеждена. Воспитает его умным и добрым, чтобы маму любил…

И сейчас, стоя у борта корабля, Степанов словно бы продолжал слышать поразившую его фразу: «Я на ребенка заработать хочу…»

Брызги воспаряли от забортного водоворота, превращаясь в пар, холодный и соленый, стягивающий губы, словно бы после того, когда пососешь кровоточащий палец, ненароком порезанный кухонным ножом.

Слева по борту словно что-то уперлось в бок Степанова, сдвигая его с точки воспоминаний. Он ткнул очки пальцем поглубже к переносице, скосился в полумрак надстройки, едва просвечиваемый мутным от постоянной соленой сырости плафоном.

Метрах в трех от него, никак не дальше, на бортовом планшире стояла громадная крыса. Мушкетерские усищи топорщились и свисали слегка вниз, отягощенные капельками росы. Глазки гипнотически сверлили это нежелательное препятствие в лице Степанова. Трудно было понять, смотрит ли она вообще на человека или же прямо ему в глаза. Он явно перегораживал торную тропу четвероногой обитательницы плавбазы, и это обстоятельство придавало хозяйке трюмных закутков и палубного многопредметья злой решимости не сворачивать с набеганного годами морской жизни пути. Мысли подобного рода вмиг посетили голову человека и заставили уважительно отойти на пару шагов от борта к двери в надстройку.

«Интересно, не испугается ли усатая серая тварь пробежать мимо меня? – промелькнуло в сознании Степанова. – С планшира шириной в полтора десятка сантиметров ее легко смахнуть за борт на корм акулам…»

Крыса держала паузу не хуже народного артиста, растягивая мгновения ожидания до неминуемой потери концентрации. И когда Степанов моргнул затекшими от неподвижного зрительного обоюдного упора глазами, корабельный грызун словно по малейшему сигналу сдвинулся с места и неторопливой мелкой рысцой, ощутимо цокая когтями по металлу, пробежал мимо человека.

Степанов проводил крысу взглядом до того момента, когда она достигла бортового изгиба и спрыгнула на наклонную носовую палубу. Тем же ходом крыса добежала до груды заштабелеванных пустых бочек, предназначенных для затаривания ивасей, и шмыгнула в одной ей известный лаз. Как и не бывало!

Степанов нервно хохотнул. Ему было неприятно, что он не то чтобы испугался крысы, но повел себя вежливым гостем, и только. Конечно, глупо было кидаться с кулаками на старожилку плавучего рыбного завода. Но уступать дорогу все же не стоило. «Вот так всегда, ляпнешь чего-то, дернешься, а потом начинаешь думать. Хорошая мысля приходит опосля…» – покривился он запоздалой усмешкой.

Плавбаза буровила душный мрак ночи. Палуба дрожала под ногами, сотрясаемая мощным деловым гулом ходовых дизелей. Ивасевая путина не знает сна и отдыха. Где-то впереди, в сетке координат, запуталась точка, в которой ждал их затраливший косяк сельди сейнер. У каждого в этом мире был свой маневр и своя дорога.

2006

После распределения

Посвящаю Галине и Анатолию

Конец марта нынче выдался – и не припомнить такого: сухой, теплый, залитый солнцем. Синоптики оповестили, что сто лет такой теплыни ранней не бывало. По обочинам дорог, в хвойных посадках, по прошлогодней полевой стерне бродили языкастые палы, выжигая дочерна готовящуюся воскреснуть землю. Даже не верилось, что когда-то в эту пору и бураны бушевали, и морозы трещали, и люди в десяти шагах от крыльца родного замерзали. Было, было и такое в моем родном степном селе, особенно ежели по пьяной лавочке мужики отваживались из гостей домой «патюшествовать», как говаривал незабвенный Филька Шкворень в шишковской «Угрюм-реке». Полвека прошло с тех достославных времен.

Да, чего только не бывало…

Собрались мы с женой в гости к стародавним друзьям Поликутиным, Анне и Василию. Без приглашения – просто соскучились по общению, как снег на голову решили обрушиться, коли к нам давно не приходили сами. Нет в природе снега, так мы им будем… Прихватили коробку конфет, рулет бисквитный – чаю попить. Заехали к ним часиков так в пять под вечерок. Вообще-то мысль была уговорить их куда-нибудь на природу податься: надоело в городе, чистого воздуха захотелось.

Василий при нашем появлении подхватился с дивана в зале и, покряхтывая от боли в пояснице, потащил постель в спальню. Был он небрит, одет в спортивный старенький костюм. Аня кивнула вдогонку:

– Видали? Ни за что не хочет врача вызывать, валяется с температурой, ни таблеток, ни уколов на дух не принимает. Что ты, говорит, пристала со своей принудиловкой? Видали, принудиловку нашел… Как же, заставишь его…

Мы посочувствовали Ане, а Василию, зная его упрямый характер, пожелали все же покориться врачам.

– Как самочувствие? – спросил я друга.

– Нормально. Ничего у меня не болит, – слишком уж спокойно ответил Василий. На лице у него горел нездоровый румянец. Даже обычно пышная шевелюра словно бы поубавилась в объеме и седина резче проступила. Очки за ненадобностью были оставлены на столе, и лицо словно бы потеряло привычную защищенность.

Должно быть, Анне надоело бесполезно уговаривать мужа принимать лекарства, и она поддалась на наше приглашение поехать за город развеяться да продышаться. Тем более что я предложил отправиться на их дачу – посмотреть, все ли там в порядке.

– Мы часа на два, – сказал я другу, заглянув к нему в спальню.

Он только молча кивнул, лежа на правом боку и закрыв глаза. Никогда я не видел Василия таким обессиленным. Еще две недели назад, когда я заезжал взять у него свежий журнал «Легкая атлетика», который ему присылают из Москвы, он температурил. Но на лекции и практические занятия в университет, тем не менее, ходил регулярно, отделываясь фразами типа: «Пройдет, ничего мне не станет…» Когда-то мы с Василием были десятиборцами, первыми в области и далеко не последними на Дальнем Востоке. Здоровья было вагон и маленькая тележка. А теперь вот и тележка не на ходу оказалась.

Аннушка уже топталась в прихожке, где стоял новый, светлого дерева платяной шкаф. Надев поверх толстой вязаной кофты коричневое долгополое осеннее пальто, она плотно застегнулась на все пуговицы. Пошутила:

– Пришел марток, надевай двое порток.

Учитывая, что за окном было плюс четырнадцать, реплика Аннушки и впрямь показалась смешной. Древняя крестьянская мудрость, заложенная в поговорке, не вписывалась в изобару действительности. Почему-то стало распределяться в мире и тепло, и все остальное не привычным путем и образом, а сикось-накось…

Дача Поликутиных приютилась на склоне сопки, примыкающей к старому городскому кладбищу. Дубняки с ржавыми листьями, не облетевшими за долгую зиму, – с одной, возвышенной стороны. С другой – высоченные сосны вперемежку с осинами и тополями, без подлеска, выгоравшего регулярно от весенних палов. Стволы великанов снизу были черны до высоты моего роста, а иные обгорели так, что рухнули, оставив просветы в голубеющем небе.

Приткнув автомобиль в тупичке между поликутинской и соседской дачами, мы вышли на вольный воздух и стали, разевая рты, как рыбы, глотать кислород. Потом, попривыкнув к микроклимату и совладав с невольным головокружением, по тропинке, заплетенной почерневшей полынью и шуршащим кипреем, пробрались к незавершенному, из серого силикатного кирпича, строению, притулившемуся у забора в начале усадьбы.

– Ну вот, всегда так! – огорченно воскликнула Аннушка, заглянув в домик. – Широкие доски утащили. А Вася хотел веранду нынче строить…

Мы дружно посетовали на бомжей и прочих садовых воришек. Но делать нечего, пришлось смириться с этой, не первой уже, потерей. Случалось, похуже воровали и громили. Спасибо, что домик не сожгли да не нагадили, как у нас на даче, куда мы с женой ездили днем раньше на весеннюю проверку.

Солнце уже закатилось за дубняки, но света было довольно, и тепла тоже хватало. Высоко в небе каркали здоровенные кладбищенские вороны, откормившиеся на конфетах да печенье. Калорийная пища давала им силы воспарять под облака и видеть оттуда людей маленькими и ничтожными. «Воронье – к войне… В Ираке как раз американцы начали очередной жандармский шмон, потекла кровушка людская на потеху президенту-техасцу». – Мне подумалось об этом невольно. Да разве уедешь куда от телевизионной агрессии, когда смакование начавшихся военных действий заполонило экраны и радиоэфир. Стали чужая боль и смерть зрелищем, зомбированному народу оставалось лишь радоваться в очередной раз: «Не меня убивают, не подо мной земля разверзлась. Над нами не каплет… Уря-а!» Вот и здесь эти проклятые мысли посетили. «Нет мира под оливами».

Женщины тем временем закончили беглый осмотр перезимовавшей дачи и участка. На скамеечке у домика постелили солдатское одеяло, которое я принес из автомобиля. Аннушка вынесла из домика пару старых, но еще крепких стульев, составила их рядом – получился импровизированный стол. Из сумки достала термос с заваренным по этому случаю чаем с лимоном. Моя жена выложила коробку конфет, уже нарезанный перед отъездом рулет. Разлили по кружкам горячий чай и принялись вкушать его вперемежку с глотками свежего воздуха. Головы у всех вновь закружились, как от хмельного.

Подруги продолжили начатое еще в машине обсуждение того, как внуки закончили зимнюю четверть в школе. Досталось учителям, выставившим нашим любимым отпрыскам не те, какие следовало бы, оценки. Обе ведь сами в прошлом были учительницами, закончили один и тот же факультет в пединституте, физмат, только с разницей в один год. Обе стали заслуженными учителями России, заработали это звание таким усердием, что лично я бы и Героя Труда дал обеим за недосыпы да перенапряги, только никто меня о том не спросил.

Не помню почему, но разговор потихоньку повернулся к молодым годам. Вроде бы за сорок с лишком лет, что мы дружим семьями, уже узнали о каждом почти все. Ан нет, оказалось, не все. Поругивая, как водится, по ходу разговора нынешние порядки, «демократию», которая ничем не лучше былой партократии, чуть не договорились до того, что вот де раньше было все не так – иначе да краше. Но вовремя опомнились: принудиловка та еще была!

Стали припоминать, как нас распределяли после окончания института на работу. Нынешним выпускникам вузов это сущая диковинка – распределение, а нам в шестидесятых годах прошлого века (страшно и писать такое, сколько лет минуло) иначе и не мыслилось устраиваться в жизни, как по воле премудрых дядь и теть из партийных и прочих органов и контор. Мало чем могли помочь в этой ситуации родные педагоги, задавленные разнарядками на свежеиспеченных молодых специалистов. Небось, в Древнем мире на рынке рабами торговали ничуть не вульгарнее. Сколько судеб было сломано, сколько горьких слез пролито – писать не переписать. Ну, про себя с женой как-нибудь в другой раз, а вот Аннушка нам такое рассказала, что само на бумагу просится. Я ведь и пишу-то этот рассказ сразу же по приезде с дачи Поликутиных. Сижу у компьютера, припоминаю горячие, с пылу с жару, слова и обороты повествования. А сюжет и придумывать не надо ни в одной детали, он весь перед вами. Верно говорили классики: жизнь – лучший писатель. Хотя, конечно, кое-что пришлось скомпоновать для динамики изложения чуток в ином порядке. Ну да это дело известное: писать и вычеркивать – планида литератора.

Итак, послушайте и вы, что произошло в дымке времен.

– Нас распределяли ведь не по принципу: вначале лучших выпускников, а потом уж остальных, – начала Аннушка. – Нет, действовали самым казенным способом – по списку, то есть по алфавиту. О какой справедливости тут говорить?! Моя девичья фамилия Ярцева. Смекаете, что мне досталось под конец? Кого в городе оставили, кого в райцентр направили, кому муж палочкой-выручалочкой стал – «вольная» выпала доля по месту мужниной прописки. Мне, по холостому моему положению, осталось «выбирать» (беру это слово в кавычки) – или в Тмутаракань ехать, или туда, куда Макар телят не гонял. Председатель комиссии предложил на выбор: прииск «Юбилейный» или Тахтамыгда. Что я могла сразу сказать? Только и попросилась выйти на несколько минут из кабинета к сокурсникам – посоветоваться. Комиссия снизошла…

– Это по-божески, – прокомментировала моя супруга, подливая свежего чаю в кружки. Аннушка кашлянула сухим скрипучим выдохом хронического бронхитика, усмехнулась вроде бы над самой собой – давней растерянной девушкой.

– Случай вершит наши судьбы, у Бога-то все по плану. А тогда без лукавого не обошлось… – ответила она то ли моей жене, то ли, опять же, самой себе. – Кинулась я к старосте группы Юрке Гнедашу. «Юра, куда ехать?» Назвала оба пункта. Юрка подвел меня к карте, которую он вывесил аккурат перед дверью комиссии. Поправил очки-велосипед, ткнул волосатым пальцем в кружок на западной части линии Транссиба. «Тахтамыгда. Лагеря, зона, зеки. Не советую». Потом нашел реку Зею и повел по ней пальцем снизу вверх. Даже на цыпочки приподнялся наш староста-коротышка, пока не доехал до кружочка, возле которого был нарисован еще и якорь. «Вот он, твой прииск «Юбилейный». Видишь якорек?» – «Ну вижу. И что?» – «А то, что это тебе не просто поселок какой-нибудь заштатный, а самый настоящий речной порт. Смекаешь? По-орт!» – Похоже, он и сам верил в правоту своего убеждения, чуть ли не завидовал мне, счастливице.

Так и решилась моя судьба на тот момент. Вернулась я в кабинет, объявила дрожащим голосом свой выбор. Меня благословили по-отечески да по-матерински, пожелали не посрамить чести молодого советского учителя. Я обещала не подвести старших товарищей. В общем, прощай, родной Добровольск!..

– Аня, так ведь ты же городская была, с матерью больной жила. Неужели ничего не пробовали доказать? – опять не удержалась моя жена.

– Кому? – махнула рукой Аннушка. – Разве ты забыла, как нас воспитывали? Долг, честь, чувство ответственности. Я же комсомолка была, спортсменка, активистка. – Она вновь откашлялась, посмотрела на темнеющее небо, запахнула поплотнее пальто, поправила на голове вязаную шапочку – из распадка со стороны кладбища начинал тянуть холодеющий с каждой минутой ветерок.

– А что же Василий? – полюбопытствовал уже я. Не поверите, но о делах сердечных товарищ мой не то что не любил распространяться – молчал как рыба. Впрочем, у нас и без того за долгие годы дружбы хватало тем для обсуждения. «Не помню. Забыл», – отмахивался обычно он, если в застолье всплывали разговоры типа: «А помнишь?..» Зная Аннушкин открытый нрав, я надеялся восполнить стародавний пробел в биографии Поликутиных. «Не любопытны мы, русские», – пеняет нам за чертой двух столетий Пушкин. Послушался я Александра Сергеевича, полюбопытствовал.

Аннушка хмыкнула саркастически – у нее это всегда здорово получается.

– А чем он мне мог помочь? Мы только-только познакомились. У подружки моей институтской, Верки Бирюлиной, папаша какой-то шишкой был в облсовпрофе, председателем какого-то комитета, что ли. Вот он-то, для укрепления нашего с Веркой пошатнувшегося здоровья, выделил институтскому студенческому профкому две целевые путевки в Бузули.

– Знатный курортец! – припомнил и я свое студенческое посещение после одной из зимних сессий этой популярной амурской здравницы.

– Неплохой был дом отдыха, – уточнила, по учительской неистребимой привычке, Аннушка. – Там-то мы с Васей и встретились.

– И ты поняла с первого взгляда – вот мой принц!

– Этот принц мне с первого раза попытался сесть на шею…

– Вот те на!.. Фигурально, что ли?

Аннушка засмеялась коротко, потом перевела дыхание, прикрыла глаза, словно посмотрела внутрь себя на некий экранчик памяти, где мелькали кадры былого.

– Не фигурально. Самым натуральным образом чуть не сел. Играли мы в волейбол. Я стояла на третьем номере, а Поликутин на четвертом. Он тогда постригся наголо. Заметный парень был – такой прыгучий лысый очкарик из лесотехникума. Впрочем, это все, что я знала о нем. Приняли мы подачу, мяч летит к сетке, я собираюсь пасовать этому забивале. И тут, не помню уж почему, мячик у меня словно сквозь пальцы провалился. Только и сумела кое-как подкинуть его – прямо над своей головой. А очкарик уже разбежался, сиганул горным козлом, ничего, кроме мяча, не видит. Меня словно парализовало. Ну, думаю, куда же он после удара падать будет? Присела мышкой, сжалась в комочек, жду своей погибели… И ты представляешь, – коснулась Аннушка моей руки, – влепил очкарик по мячу, каким-то образом извернулся, руки-ноги растопырил – и сверху надо мной встал. – Она показала, как Василий растопырил конечности и неким домиком прикрыл ее, бедную. – И ведь впрямь – не зашиб ничуточки!

Мы дружно подивились случившемуся, признав в том некий перст судьбы.

– То-то у вас волейбол – семейный вид, – заметил я, имея в виду увлечение этой игрой дочки Поликутиных Светланы и двух их внуков. – Ну а от волейбольной площадки до танцевальной в Бузулях, если мне не изменяет память, два шага.

– Что ты! Вася и не умел, и не хотел танцевать. Так волейболом и ограничилось наше знакомство. Никаких там провожаний, обниманий, не говоря уже о поцелуях… Ну вот. Он вскоре уехал, его смена раньше кончалась. Дней через пять настала и наша с Верой очередь домой возвращаться. Сели на поезд, поехали. И что вы думаете? Выходим в городе на перрон – а нас встречает наш очкарик. Да не на какой-то там «Победе» или «Волге» с шашечками, а на лимузине. Большой такой черный автомобиль, ЗиМ, что ли… И где он только его зафрахтовал? Всю стипендию, небось, убухал. И ведь правильно рассчитал, когда приедем. Значит, что-то ему в душу запало. Довез до дома чин чином, попрощался так вежливо – и уехал. Куда, зачем – ничего не знаю.

Немного погодя в горпарке гуляем с той же Верой. Завернули в павильон морсу попить да конфетами полакомиться, сладкого захотелось. И тут навстречу – Василий. Распашоночка на нем в шахматную клеточку, брюки светлые и кроссовки голубые с белыми полосками – «Ботас». Стриженина шляпой соломенной прикрыта. Глаза во все окуляры очков – так удивился. То да се, стал угощать нас конфетами, причем купил не каких-то там карамелек, а шоколадных, с мармеладной начинкой – «Лето», как сейчас помню. Он потом частенько их брал…

Мы с женой невольно переглянулись. У нас тоже был свой особый сорт конфет, семейный, которые я ей покупал, бывало, килограммами – «Ананасные». Но это тема другая, так что трогать ее не станем, как-нибудь потом, если случай подвернется рассказать, громко говоря, об истории нашей любви.

Аннушка заметно расчувствовалась. За годы жизни с Василием она переняла от него некую молчаливость, если дело касалось нежных материй, отделывалась скуповатой краткостью. А тут ее словно прорвало. Да оно и понятно: муж лежит дома, хворает серьезно, градусник зашкаливает. Лечиться у врачей не хочет, надеясь исключительно на свою натуру. Страдает, хотя виду не показывает. А мы тут рассусоливаем о делах сердечных, тогда как сердцем надо заниматься или чем иным – со шприцем наперевес, таблетками вооружась.

– Погуляли мы по парку, пошли на автобусную остановку. А тут возьми и подкати «колечко». То полчаса автобуса ждешь не дождешься, то он словно с камушка слетел… Вася заторопился, только и блеснул напоследок очками: «Пока!» Смотрю, он уже на подножке стоит. У меня словно сердце оборвалось: ведь не увижу его больше. Никогда!.. Не все же на случай надеяться. Махнула Верке рукой, кинулась к автобусу – а он уже тронулся. Хорошо, Вася увидал мой спринтерский рывок, дверцы попридержал. Заскочила махом, еле дух перевожу. Никогда в жизни так быстро не бегала! Стоим рядом счастливые…

Дальше Аннушка продолжать не стала. Всякая откровенность имеет свои пределы.

Мы долили в кружки чаю. Молча пили. Каждый мысленно припоминал свое. Все ощутимее тянуло из низины холодным воздушным потоком. Но чай согревал и поддерживал бодрость.

– Да, ребята! – подхватилась вновь Аннушка. – Лето кончалось. Надо было мне в свой Юбилейный двигать. Собрали мы с мамой подушки, одеяло, белье, кое-какой гардеробчик сочинили на первый случай. «Как начну зарабатывать, – думаю, – прикуплю себе остальное, небось снабжение на северах получше нашего». Сели на рейсовый теплоходик, то ли на «Изумруд», то ли на «Бриллиант», тогда их по Амуру и Зее ходило несколько с названиями драгоценных камней, и поплыли в неизвестность. Мы с мамой от начала и до конца маршрута были единственными постоянными пассажирами. Остальные садились и через одну-две остановки сходили на берег.

Хороша наша Зея, особенно когда первый раз и так долго плывешь по ней. Она ведь, чем дальше от устья, тем чище и красивее. Там прибрежные лесочки, там поля желтеют, там луговины со стогами сена… Допоздна с верхней палубы любовались с мамой на всю эту красоту. Спать в каюте легли поздно и заснули крепко. Проснулись – тишина стоит! Ни звука двигателя, ни плеска волн. Выглянули из окошка – а мы посреди реки недвижимо на мели сидим…

– Это на Андреевском перекате? – уточнил теперь уже я, благо у меня был немалый опыт хождения на своем катере по Зее.

– А кто его знает! Наверное, на нем и сидели. И как только сползли с той мели или косы – не знаю, как там правильно величать…

– Сами?

– Что ты! Основательно впахались в песок. Двое суток мытарились, пока лесосплавщики не помогли. У них катера водометные. Подошли к нам, смыли с косы. Такие фонтаны летели на палубу! И потом еще несколько раз скребли днищем по песку на других перекатах вверх по течению, ждали у моря погоды. Словом, только через неделю после выхода из Благовещенска прибыли мы к конечному пункту.

Пристань порта оказалась старенькой баржонкой, догнивающей свой век за ненадобностью у обрывистого берега. На гордый якорь, которым порт был изображен на карте области, все это явно не тянуло. На берегу – избушка на курьих ножках, одна-одинешенька. Крыша дранкой крыта. Вышел начальник пристани, ветхий такой старичок. Из речной формы на нем только фуражка-мичманка с некогда белым чехлом. Увидел нас с мамой, нагруженных чемоданами и сумками, крякнул сокрушенно: «Вот незадача! Ты училка новая, что ли?» – «Ну, я». – «Так за тобой два дня назад подводу присылали».

Оказалось, что сам приисковый поселок от Зеи отстоит километра на три или четыре. Оставили мы вещи в избушке у старика и потопали через сосняки да буераки по колдобистой дороге. Ничего, добрались куда надо, медведь не задрал…

Аннушка засмеялась, потом остановилась откашляться. Покачала головой, вспоминая ожившие картины прошлого.

– Теперь самой не верится, что это и впрямь было наяву.

– А где ж твоя судьба? – подтолкнул я вопросом рассказчицу. – Где твой суженый-ряженый обретался?

– На практику как раз отправили в Приморье, в лесхоз. Там приглянулся начальству: мало того что специалист без пяти минут, так ведь и волейболист, и баскетболист, ну а про легкую атлетику молчу. Он тогда чемпионом Дальнего Востока стал среди юношей в тройном прыжке. С руками и ногами собирались забрать.

– Так ты же у него в невестах, поди, была…

– Ему там обещали самую раскрасавицу местную сосватать, – хмыкнула Аннушка и отхлебнула из кружки теплого еще чайку. – Это дело – не проблема, ни тогда, ни сейчас… Стала я работать в школе. Вася письма писал часто, я на каждое отвечала. Жили мы вдвоем еще с одной молодой учительницей, Тамарой, в отдельном доме. Две комнаты, кухонька, сенцы просторные, удобства на дворе, как и положено в тех краях. Тамару годом раньше прислали тоже по распределению, не поверите откуда – аж из Мордовии, окончила университет в Йошкар-Оле, биологический факультет. Ничего девица оказалась, спокойная, добрая и работящая, что главное. У нас с ней конфликтов не случалось, да и некогда было кухонные разборки устраивать, нагрузка у обеих на две смены от первого до последнего урока, плюс к каждому уроку солидная подготовка. Замещали старых учителей, когда те прихварывали. Свет в одиннадцать вечера отключали по всему поселку – экономили солярку на дизельной электростанции, так мы свечку зажигали и в кухне на стол ставили. Сидим за полночь над тетрадками, методички ворошим, конспекты пишем. Скучать некогда… Нам как-то наша завуч, она рядом жила, говорит: «Я недавно в два часа ночи встала посмотреть, что это собака разбрехалась, – а у вас в окне огонек! Чего это вам не спится?» – «Так мы же к урокам готовимся, Анастасия Филипповна». – Она посмотрела на нас, головой покачала: «Не бережете вы глаза…» Завуч уж и позабыла себя в нашем возрасте, шпарила по старым конспектам ничтоже сумняшеся.

– Так-таки и не скучала ты по дому? – не поверила моя супружница, скорее не оттого, что усомнилась в занятости Ани в приисковой школе, а чтобы повернуть поближе к делам сердечным.

– Раз было, ну как в кино сентиментальном, – встрепенулась Аннушка и посмотрела на меня. – Тебе, литератору, интересно будет знать. Так вот. Послали меня с классом картошку копать в подсобном приисковом хозяйстве. Дети в таежных поселках работящие, подгонять никого не приходилось. Поля были возле берега Зеи. Вокруг кустики, холмики, перелесочки, тайга подступает, теснит. Притомилась я, пошла на берег отдохнуть малость. День тихий стоял, как сегодня. Ветерок легонький потягивает, теплый, паутинки летят серебристые. Сижу на камешке, на воду смотрю. Струи чистые-чистые! Быстро так бегут. Думаю: «Бежит вода, бежит себе свободно, куда надо. Через несколько дней вот эти желтые листики, если ничего не случится, приплывут к моему родному городу. Там мама, там Вася…» И так-то я расчувствовалась, так размечталась, так жалко чего-то стало – и себя, и всех моих родных людей – ну просто хоть плачь. А тут как раз мимо, прямо у берега, тихо так катерочек тутукает, баржонку толкает. Плывет себе вниз по течению, в ту самую сторону, о которой грустится мне. На носу катера сидит, ноги свесил до бурунчиков, мужик в фуражке, бородатый, как сейчас вижу, но не шибко старый. «Чего пригорюнилась, красавица?» – спрашивает участливо, даже не кричит, спокойно говорит – рядом ведь проплывает, рукой подать. – «Да невесело что-то», – отвечаю вдруг откровенно, как близкому человеку, хотя никогда до этого не встречала его. – «Плывем с нами!» – и машет мне рукой: давай, мол, на борт. Встала я с камушка, поглядела на мужика, помахала рукой в ответ – счастливого пути пожелала, значит.

– Ты прямо как сейчас с камушка встала, – восхищенно произнесла моя жена. – Ну все вижу, о чем говоришь.

Аннушка слегка смутилась похвале, шапочку шерстяную поправила.

– Встать-то встала… Постояла – да и пошла опять на поле к ребятам картошку копать. Уплыл катерок без меня… Я себя особо не настраивала на минорный лад. А тут и веселые деньки сами собой подоспели. Как вспомнишь… Вскоре после того полетели «белые мухи», на Севере они гораздо раньше появляются. Отсентябрило, октябрь на дворе. На Зее, известное дело, шуга – ледостав, значит. Дело было в воскресенье, утро свободное, лежим мы с Тамарой в постелях, нежимся, отсыпаемся за трудовую неделю. Вдруг слышу – стукнула входная дверь в сенцах, а потом и дверь на кухню вроде отворилась. «Кто там?» – Никто не отзывается. «Может, почудилось?» – думаю. На всякий случай переспросила – опять молчание в ответ. «Собака, может, забежала?» И я, как была, в «ночнушке», непричесанная, заспанная, выхожу в кухню. А там у порога стоит в ковбойке, в брюках спортивных, в мокрущих «Ботасах» мой Вася – и стряхивает снег с соломенной шляпы… А на голове такие короткие завитушки, обсыпанные крупными хлопьями снега, – хоть стой, хоть падай.

– И ты упала… В его объятия, – не очень изящно, через паузу, пошутил я, уповая лишь на то, что мне, как старому другу, сойдет такая реплика.

– Не сразу, конечно. Вначале Вася все чурбаки переколол. Нам на зиму машину дров привезли, свалили во дворе – делай что хочешь. Так он распластал всю эту кучу, аккуратно сложил вдоль забора, поближе к крыльцу поленницу соштабелевал.

– Это ж какой аппетит нагулял на свежем воздухе дровосек новоявленный! – восхитилась моя благоверная.

– Послушай, Лариса!.. Чуть не забыла, спасибо – ты напомнила… – оживилась Аннушка. Реплика разбудила в ней еще один фрагмент воспоминаний, дремавший до поры до времени в подспудности. – Как раз по первым холодам соседка предложила нам с Тамарой телячью ногу – они с мужем забили бычка. Цена смешная, но у нас и таких денег на ту пору не водилось. Впрочем, Настасья Филипповна дала так. «Расплатитесь потом, когда зарплату получите». Занесли мы этот, уж и не знаю, как правильно назвать, то ли окорок, то ли…

– Стегно, – подсказала Лариса.

– Может и так, но пусть будет – нога. Так вот, занесли мы ногу в кладовку, положили на полку – и забыли. Перебивались на супах с тушенкой, картошку варили.

А тут Василия угощать надо, на аппетит он тогда не жаловался. Вот и вспомнили про телятину. Благо печка у нас теперь топилась исправно, не то что раньше, когда мы забивали ее неколотыми чурбаками. Умучаешься, пока разгорится! Ну а Васины полешки как порох вспыхнули, смоляной запах всю избу наполнил. Поставили кастрюлю с колодезной водой. Кусмень телятины заложили килограмма на полтора. Печка жаром пышет, конфорки открывать не надо. Пока готовились к урокам, пока разговоры вели с гостем, мясцо уварилось, от косточки отошло, навар в юшку такой дало – пальчики оближешь! Ну разве можно было отказать в приюте такому кавалеру? Тем более что снегопад разыгрался нешуточный. Отвели мы ему комнату, постелили чисто…

– Меня в горах застигла тьма,

Январский ветер, колкий снег.

Закрылись наглухо дома,

И я не мог найти ночлег,

По счастью, девушка одна

Со мною встретилась в пути,

И предложила мне она

В ее укромный дом войти…

Это уже я не удержался – прочитал начало знаменитой баллады Роберта Бёрнса «Ночлег в пути». Аннушка кивнула головой, словно бы соглашаясь с великим шотландцем. Кто же спасет мужчину в непогоду, кто же его обогреет, как не она – юная чистая девушка. Хотя бы и при помощи им же самим наколотых дровишек…

– Погостил Вася у нас недельку, местных мальчишек настольному теннису обучил. Они за ним косяком ходили: «Лумумба сёдни топ-спин покажет. Жуткий удар, не берется без поролоновой накладки на ракетке». Лумумба, помните, тогда в Африке был такой знаменитый деятель, борец за свободу. А у Васи нос, как у… – Аннушка придавила пальцем свой нос, показывая, насколько африканским выглядел в ту пору нос Василия. – И волосы завитушками под стать Лумумбе… В общем, объяснились мы в чувствах. Свадьбу наметили на лето. Я после его отъезда как на крыльях летала, все у меня спорилось в школе и дома. Ну, думаю, отработаю учебный год и с чистой совестью отправлюсь восвояси замуж выходить.

– А ведь тогда по направлению требовалось три года отработать, – напомнила моя жена.

– Вот к этой-то мысли мое начальство школьное, а пуще районо, успело привыкнуть. В конце учебного года собрала я вещички, распрощалась с Тамарой, коллегами и детишками. Помахала с причала в сторону поселка: «Прощай, Юбилейный! Спасибо за приют и обогрев». В городе Зее, где наше районо, застать заведующего не удалось, он куда-то по делам уехал. Секретарша меня успокоила: не волнуйтесь, мол, документы шеф подпишет, как приедет, вышлем заказной почтой. Спасибо за работу и тэдэ.

Приехала я в Добровольск, встретилась с Василием, сыграли свадьбу, начали обживаться, планы на будущую совместную жизнь строить. Оглянуться не успела, как август на дворе. А мне в сельхозтехникум идти, там вакансия преподавателя математики, меня ждут определенно, как успели договориться. Нужно документы на оформление сдавать, а документов-то как раз и нет.

Встречает меня подружка Вера. К тому времени она замуж вышла, еще раньше моего, на шестом месяце беременности была, с животиком таким симпатичным, аж завидно. Она меня в техникум через отца протежировала. Как узнала, что моя трудовая книжка и диплом до сих пор в районо, так головой закрутила: «Это они тебя на крючок посадили. Ждут, когда ты приедешь за документами назад, а там заставят правдами-неправдами еще годик отмантулить под предлогом, что вести уроки некому. Вот увидишь». – «Что же делать?» – чуть не плачу. – Вера подумала, потом спрашивает: «Ты с заведующим районо встречалась хоть раз?» – «Нет, мои документы директор школы отвозил на оформление». – Тут Верка стала хохотать, она у нас хохотушка была, ей палец покажи – умрет со смеху. – «Ты чего надумала?» – спрашиваю. – «А вот чего. Сегодня какое число?» – «Пятнадцатое августа». – «Так вот, твой заврайоно сейчас не где-нибудь, а в столице области на августовской конференции перед новым учебным годом слушает наставления начальства из облоно, в каком направлении развивать и обучать школьников. Там-то мы его и возьмем на «пушку». – «На какую такую пушку?» – не поняла я сразу. – «А вот увидишь. Ты только мне подробнее расскажи о своем житье-бытье на прииске».

Ну, я не утаила ничего, даже о нас с Васей почти все рассказала, Верке интересно было.

На следующий день отправились мы с Верой в Дом политпросвещения, где учительская конференция заседала. В перерыве отыскали зейского заведующего отделом народного образования. Солидный такой мужчина, осанистый. Подходим так вежливенько: «Здравствуйте, уважаемый Петр Петрович! Извините, что отрываем от важного дела, но у нас тоже дело серьезное». Тут Верка выдвигает на первый план свой красивый животик и начинает повторять мой рассказ о том, как она (то есть я) приехала на прииск, как отработала целый год, как вышла замуж на зимних каникулах (взяла грех на душу, сдвинула сроки свадьбы с лета на зиму). Петр Петрович слушает внимательно, поглядывает на Веркин животик, смекает что к чему. Потом спросил, где муж живет, чем занимается. Тут она ему про переезд в город, про то, что до декретного отпуска есть возможность устроиться на хорошую работу в техникум, а документы в Зее лежат, в районо, и ехать за ними ей в ее положении ну никак невозможно, врачи не рекомендуют. Петр Петрович успокоил Веру: «Пришлем вам документы почтой, не волнуйтесь, давайте адресок».

Расстались мы с улыбками, без претензий, на дорожку Петр Петрович Вере Батьковне пожелал родить крепкого красивого бутуза – как в воду глядел!

Числа так двадцать восьмого августа приходит заказная бандероль, документы мои в полном порядке. Бегу в техникум, устраиваюсь и в сентябре приступаю к работе. И почти сорок лет до пенсии – всё там, как один денек…

Аннушка умолкла, перевела дух. Прищуренные глаза таили в себе одновременно и смешинку, и слезинку. Или мне так показалось? Захолодавший уже основательно без упрятавшегося солнышка ветерок тронул никак не берущиеся сединой русые прядки густых волос, выбившиеся из-под вязаной шапочки на лоб.

Мы с женой посмеялись Вериной сообразительности и Аниной удаче, в итоге которых и возникла почти комедийная ситуация в нашей далеко не смешной прошлой жизни.

Неспешно, с каким-то даже сожалением, убрали импровизированный стол. Погрузили в машину ведро с землей для рассады и пакет с золой – в этом состояла практическая часть нашей поездки. Пожалуй, Аннушка иначе не решилась бы оставлять захворавшего Василия без присмотра, несмотря на то что он отпустил ее с нами. Завтра нашей подруге предстояло рано утром идти на работу в банк, заслуженная учительница России подрабатывает на пенсии мытьем полов. «Овес нынче дорог», как любил говаривать мой покойный ныне друг композитор Коля.

Жизнь продолжает нас распределять вопреки нашей воле и желанию. Только и остается – дышать в паузах чистым свежим воздухом нарождающейся весны.

2003

Десять раз сначала

Лидокаин… Перед первой операцией на ноге с многоосколочным переломом ставили другой обезболивающий укол. Название забылось, чего-то там с окончанием «каин». Как будто он обязан был покаяться за прошлые грехи. Нет, это лишь созвучие… Ассонанс… И сама операция не принесла окончательного облегчения, и краснота по всему телу после укола затлела такая, что пришлось вновь ложиться в больницу и лечить воспаленную медикаментозной аллергией кожу. Надоело хуже горькой редьки!

Введение лидокаина перед второй операцией сделало плату за обезболивание не такой тяжкой. Кости выскоблили с максимально возможным тщанием. Нога пошла на поправку, тьфу-тьфу… Стихотворение, что ли, сочинить с рифмой «новокаин – лидокаин»? Шиза, да и только! Это нисколько не лучше знаменитой рифмы в среде литературных семинаристов – «ботинки – полуботинки».

Странно усмехается судьба! Кто бы мог подумать, что оперировать его будет Георгий Михайлович Сабашников. Да-да, тот самый Жорка, с которым он делился когда-то на стадионе кое-какими секретами мастерства в своем любимом десятиборье. Василий тогда заканчивал выступать, а молоденький студент мединститута Сабашников только-только начинал постигать азы венца «королевы спорта», как некогда высокопарно, но довольно точно назвали журналисты многотрудное десятиборье. Лет через пять Жора побил областной рекорд Иванова. С тех пор имя Василия исчезло из таблицы высших достижений Приамурья. Словно и не бывало никогда его разгонистого спринта, взрывных прыжков и далеких метаний…

Василий Степанович Иванов глянул на стаканчик капельницы. Уже и регулировать пытался частоту впрыска лекарства, но верхняя колба, откуда сочился папаверин, необходимый для укрепления изношенной сердечной мышцы, убывала незаметно для глаза. Придется смириться с обычной нормой лежания у «солдата» – а это обычно два часа с лишком.

Левая нога… Он устал считать все травмы на этой конечности. Бесконечные порывы, растяжения, переломы. Тоже созваниваются словечки: конечность – бесконечность. И опять – «полуботинки»… Хочется оставить наверху что-то более существенное. Когда в землю ляжем…

Первый раз это случилось в раннем детстве, зимой. Он катался с ледяной горки. Санки занесло в сторону, Васятка перевернулся и потерял сознание. Очнулся – гипс. На левой ноге. За малостью лет это показалось забавным – такая белая гетра, только почему-то одна. Впрочем, тогда он восстановился молниеносно, как и полагается шестилетнему мальцу в пору бурного роста…

В сороковых годах минувшего века, сразу же после войны, по экранам всей страны – под победные фанфары, в обстановке всеобщего восторга – успешно прокатился трофейный фильм «Тарзан» с олимпийским чемпионом по плаванию Джонни Вейсмюллером в главной роли. «У-лю-лю-лю-ху!» – кричали пацаны, подражая смелому и ловкому хозяину джунглей. Мальцы привязывали веревки к веткам высоких тополей, воображая, что это лианы, на которых можно перелетать от одной «пальмы» к другой. Васька избрал для этой цели высоченную старую черемуху в уголке сада, где лежали руины печки: на этом месте стояла некогда летняя кухонька. Смекнул, что хрупкие и ломкие тополиные ветки могут его подвести, однако не учел коварной гибкости черемухи. Когда на своей «лиане» он бросился с высоты от воображаемых преследователей, ветка согнулась дугой, и Васька тощим задком врезался в кучу битого кирпича, который лежал черт его знает сколько и дожидался часа, чтобы подкараулить новоявленного Тарзанёнка. Досталось и ногам, особенно слабой после недавнего гипса левой. Да еще отец добавил ремня, а мать не поскупилась на подзатыльник, благо эта часть тела не пострадала при испытании аттракциона, который в наши дни любители экстрима называют «тарзанкой»… Ходил по родной деревне враскоряку, и вид у него был такой, словно заигрался пацан и невзначай в штаны наложил да поздно спохватился – и вот несет «добро» до нужного места.

Потом… Что было потом? По окончании пятого класса отправился пораньше в пионерлагерь и, слоняясь без дела по малолюдной территории, вздумал залезть на качели. Конкурентов нет, никаких тебе очередей за развлечениями. Смена еще не началась, за мальчишками догляда не организовали. Когда вволю накачался, решил спрыгнуть в нижней точке маха – и угодил прямехонько на грабли, которые какой-то раздолбай бросил рядом с качелями. Грабли были железные и лежали вверх зубьями. Впрочем, если грабли были бы деревянными, это мало что изменило бы. Так обычно и случается в жизни: уж если подлость, то в полном объеме. Пропорол стопу. Левую… Прохромал всю смену, да и потом шкандыбал куриной осторожной поступью вплоть до школьного сентября…

Следующим летом наперегонки с одноклассником Мишкой Мескиным сбегáли с высокого берега Амура в районе лесопильного завода, где мальчишки любили купаться на плотах и рыбачить в затоне. Споткнулся – и со всего хода врезался в размолотый тракторными гусеницами галечник. Обе коленные чашечки как ножом располосовало. Так что левая нога и на этот раз свой черед несчастий не пропустила…

На втором курсе института дернула его нелегкая попробовать поучиться прыгать с шестом в совершенно не приспособленном месте и безо всякой требуемой при этом страховки. Не придумал ничего лучшего, чем присоединиться к ребятам со спортфака, осваивавшим премудрости втыкания с разбега пятиметрового легкоатлетического алюминиевого снаряда и выход на нем в вис. Устроили эту забаву на опилочной акробатической дорожке во дворе общежития. Майский воздух пьянил свежестью, запахами черемухи. Василий решил не отставать, хотя ему, студенту исторического факультета, это было вовсе необязательно. Но он мечтал постичь премудрости десятиборья, поскольку природа наградила его высоким ростом, на который можно было нарастить и требуемые мышцы. А шест в главном виде легкой атлетики прописан восьмым номером и является в некотором роде ключевым, поскольку приносит хорошие очки умельцам.

Итог получился вполне закономерным. Перспективный легкоатлет не удержался на скользком шесте и грохнулся с приличной высоты, как самый зеленый новичок. А ведь к тому времени он был уже чемпионом области в толкании ядра, барьерном беге и тройном прыжке. Порвал связки коленного сустава. Какой ноги? Конечно, левой!

Товарищи по группе под белы ручки повели повзрослевшего, но так и не набравшегося осмотрительности Тарзана на автобусную остановку, ибо вызывать «Скорую» он наотрез отказался. Дальше его сопровождал Коля Месяцев, с которым они жили в одной комнате и сдружились.

Третья горбольница располагалась на набережной Амура, впритык с городским парком, там она стоит и по сию пору. Высадились у драмтеатра. Время было вечернее, на танцплощадке духовой оркестр пробовал свои медные и деревянные голоса. Молодежь начинала течение на зов «сковородки». Две девахи, явно пэтэушного обличия, увидев странную пару, состоявшую из щеголевато одетого невысокого Николая с модным «коком» на голове и долговязого растрепанного Василия в тренировочном костюме, сделали стойку. Но, увидев, что высокий парень хромает, а его трико густо облеплено опилками, и в танцоры он явно не годится, состроили гримасы, – как они, видимо, думали, иронично-презрительные. На самом же деле получились весьма жуткие профтехрожи.

– Умрешь и не попробуешь, – процедила одна из них, кривя намазюканный алой помадой губастый рот. А другая заржала табунной кобылицей и завиляла крутым задком, пародируя хромоту Василия.

– Кыш, шалавы! – обрезал разнузданных девиц Коля.

Дальнейшее пребывание в больнице потребовало бы особого рассказа, так что не будем уклоняться от темы. Скажем лишь, что гуманитарий Месяцев в тот же вечер собственноручно изготовил из подвернувшихся материалов легкий и прочный костыль. Поскольку примерок не было, Коля соорудил ортопедическое подспорье с учетом Васькиных метр девяносто. Пришлось потом слегка отпилить нижнюю часть костыля. Василий ходил с этой штуковиной недолго, связки срослись на удивление быстро. Только вот колено не давало полного разгиба – в барьерном беге это минус, так как левая нога у Иванова была маховая. Ей полагалось выпрямляться над барьером полностью – чтобы не прыгать, а продолжать ровный бег. Сто шесть и четыре десятых сантиметра будьте любезны преодолевать десять раз без колебаний центра тяжести тела. Иначе скорость гаснет. Не это ли помешало ему через восемь лет, когда он был в самом расцвете мастерства, удержать во Владивостоке преимущество перед Лехой Луценко в финальном забеге на сто десять метров с барьерами? Впрочем, там были и другие причины, но об этом попозже…

Что же еще приключилось с его разнесчастной левой? Иванов сумрачно уставился на капельницу. «Кажинный раз на энтом самом месте» – так, помнится, писал старый русский актер и потрясающий рассказчик Горбунов… Нога болела туповатой ломотой. Но до сегодняшней боли было множество других болей. Счастливое свойство памяти – прятать минувшее в подкорку – не давало в буднях угрызаться. Но сейчас не будни и не праздники. Сейчас больница. Это нечто иное, тут время течет тонким ручеечком. Иногда это навсегда, в его возрасте – особенно. Шесть десятков – не шуточки.

Жадность к жизни порой ставила его на самую грань. Всегда хотелось все испробовать по максимуму. Ему мало было бить юношеские рекорды – торопился дорасти до взрослых высот. В прыжках, используя худобу и высоченный рост, быстро утвердился на первых ролях. Про шест вспоминать тяжко – хотя куда от него уйдешь. В студенчестве, да и после, это был злой рок.

Осенью, отковыляв на Колином костыле месяца полтора, со свойственной ему настырностью он вновь вцепился в угрожающий здоровью снаряд. Перебарывая страх, стыдясь показать товарищам свою робость, отправился на маленький стадиончик военного училища, где проходили городские соревнования. Для разминки недурно пробежал стометровку, выиграл прыжки в длину. Когда настала очередь шестовиков, подошел к судье и попросил записать его фамилию в протокол. Гриша Якунин, с которым они тренировались совместно, ничего не сказал. Был он на четыре года старше Василия и понимал, что товарищу нужно утвердиться в собственных глазах. Иначе не только на стадионе будешь праздновать труса, когда подопрет похожая жизненная ситуация. Сам Григорий научился в свое время у латышей многому, в том числе и шесту. Жили в Благовещенске, учились и работали, заодно внедряя баскетбол и легкую атлетику в среде молодежи, дети репрессированных после войны прибалтов. К ним и пристал Якунин на динамовском стадионе. Бимба, Озолинь, Кехрис… Эти имена друг произносил с придыханием. Истекли сроки высылки, уехали латыши с берегов Амура на родину, к Балтийскому морю. А Григорий остался наследником их спортивной культурности, делился заковыристыми техническими нюансами с Василием.

«Зарубимся?» – задорно бросил Вася товарищу, поплевав на ладони и ухватившись повыше за алюминиевую жердину. Гриша только брови поднял под густую кудрявую копну волос на голове. Анджела Дэвис позавидовала бы его прическе, тем более цвету – белокурому от природы.

Это сейчас яма для прыжков только по привычке называется ямой, возвышаясь над сектором квадратами поролоновых подушек. А тогда насыпали в самую настоящую яму машину-другую свежих опилок и стружек, привезенных с лесопилки, вжикавшей круглосуточно на амурском берегу почти в центре города. Спускай с небес умеючи на скипидарно пахнущие опилки мосластое тело. Мало того что надо было быстро разбежаться, четко поставить шест в ящик для упора, не промахнувшись ни на сантиметр, оттолкнуться на скорости, повиснуть на шесте, затем взмахнуть ногами и выйти в гимнастический упор, отжаться руками и чистенько «облизать» планку. Важно было суметь приземлиться целым и невредимым на опилки. Наука!

Соревнования начались с высоты балкона второго этажа. Первым застолбил свою удачу Гриша. Он сделал это нарочито подчеркнуто, словно бы говоря другу: «Смотри, как это просто. Раз, два, три – и готово!» Вася подошел к месту для приземления и взял шест из его рук. Схема прыжка Якунина стояла в голове, словно прочерченная жирной тушью на листе ватмана. Наверное, это потому, что в ту пору Григорий сдавал госэкзамены в лесотехническом техникуме и чертил проект гаража для леспромхоза. Заглядывая по пути на тренировку к товарищу в комнату общежития, Вася чаще всего заставал его склоненным над кульманом с рейсфедером, циркулем и линейкой в руках.

Сейчас схема была нарисована красиво, а значит – точно. Надо только не отклониться ни от одной линии, не сфальшивить. Отойдя к заранее намеченному колышком началу разбега, Вася тряхнул головой, отбрасывая сомнения. Затем поднял высоко конец шеста, слегка подался всем корпусом назад, глубоко вдохнул и выдохнул покалывающий легкие воздух сентября. Ритмично покачивая шест в такт шагам, начал разгон к яме, где у стоек с вознесенной в небо планкой ждал его Григорий, чтобы подстраховать в случае неудачи.

Набрав ход, Вася плавно опустил конец шеста и на последних шагах разбега воткнул его в ящик для упора. Сливая в неразрывную цепь движения, прочертил схему прыжка Григория, не отклоняясь ни на йоту. Уже перелетев через планку, ощутил вкус удачи, плеснувший в сердце изрядную порцию адреналина. А дальше произошло то, что и происходит со всеми копировальщиками. Якунин-то ростом на полголовы пониже Иванова, его кульбит ухода от планки повторить в точности было просто невозможно: не те габариты, не та, говоря научным языком, биотехника, физиомоторика иная. В итоге Ваську крутануло на отлете от планки неожиданным образом, и он едва ли не головой врезался в кучу опилок, сложился по частям, словно плотницкий метр, и охнул он боли. Оказывается, правой шиповкой он рубанул по икроножной мышце левой ноги… Кровь из шести проткнутых в коже ранок брызнула фонтанчиками. В довершение ко всему, так сказать, «на закуску», шест, который Григорий, отвлекшись неудачным падением друга, не успел подхватить, выбив искры из глаз, грохнул Иванова по черепушке, не имевшей в данном случае права носить гордое звание головы.

Зажимая руками раны, сидел Васька на опилках и смотрел вверх – туда, где лежала, не шелохнувшись, на зажимах стойки покоренная планка. Все-таки он ее взял – эту высоту!..

В Новосибирске, на большой «спартаковской» зоне Сибири и Дальнего Востока, Василий выступал на следующий год после истории с освоением шеста. Многострадальная левая нога похудела от передряг и периодов вынужденного безделья. Зато правая накачалась от двойной нагрузки. В беге двигательный дисбаланс мешал, а вот в прыжках Василий установил новые личные рекорды. На второй день десятиборья собрался с силами и неплохо пробежал сто десять метров с барьерами, после чего руководитель команды амурских спартаковцев Юрий Григорьевич Луков уговорил его еще раз выйти на старт этой дистанции: «Для команды пойдут хорошие очки». Василий перечить не стал, поскольку чувствовал в себе запас энергии. В итоге на пятом препятствии, аккурат посреди забега, зацепился своей маховой левой ногой за барьерную перекладину и грохнулся на «четыре точки». Досталось обеим коленкам и ладоням, под кожу набилась гаревая крошка, и долго потом синеватые следы падения походили на грубо сведенную татуировку.

Так бывало, когда, по подражательности подростковых лет, мальчишки наносили на тело наколки, корчась от боли, когда жгучая тушь, в которую макали кончики связанных пучком иголок, входила в кожу. А потом подрастали и начинали стыдиться зековских сюжетов, восходящего солнца с буквами «ДВК» над линией горизонта, всяких черепов, кинжалов и обвивающих их змей, красующихся на видных местах рук, ног и груди, а то и спины. Тогда в ход шли еще более жгучие притирки, съедавшие кожу вместе с рисунками. И вновь приходилось корчиться, на сей раз не только от боли, но и от досады на собственную глупость. Тексты и сюжеты исчезали, оставляя взамен корявые рубцы и неистребимый синеватый фон. Вытравить же из подсознания шебутную пору не удавалось никогда и ничем…

Иванов повернул ладони к свету, прищурил близорукие глаза. Слава богу, ладони чисты и белы больничной стерильностью. Время незаметно удалило из-под кожи гаревую «татуировку», только в памяти и остался след новосибирского падения. А еще стояли в глазах уморительные картинки того, как Луков за ужином в ресторане «Сибирь» угощал его и средневика Серегу Подьячего, ставшего чемпионом в беге на восемьсот метров. Парням Юрий Григорьевич заказал калорийную закуску – крабов, сочные бифштексы, гору салатов, вазу фруктов и четыре бутылки минералки в ведерке со льдом. Пить после двухдневных напрягов на стадионных секторах и дорожках дьявольски хотелось! Себе же руководитель команды попросил принести пузатенький графинчик водки и горшочек любимых пельменей с пылу с жару. Наливая рюмку, Луков делал невинные глаза неискушенного младенца. Затем брал рюмку в левую руку, правой звонко щелкал себя по горлу и выдавал диалог, который тогда казался Василию остроумным, а сейчас вызывал лишь ностальгическую усмешку невозвратности. «Тук-тук!» – словно дятел клювом по стволу, изрекал Луков после щелчков по кадыку. «Кто там?» – изменяя голос до неузнаваемости, откликался он самому себе. «Сто грамм…» Улыбка предвкушения освещала круглое лицо Юрия Григорьевича, и он радушно приглашал невидимого собеседника: «Войдите!» За сим следовало деликатнейшее восприятие напитка эталонной менделеевской крепости. Вдогонку шел кружочек колбасы, неспешно пережевываемый с задумчивой гримасой. Словно получив изнутри некую информацию о действии ингредиентов, Луков вздрагивал, поднимал голову от тарелки, демонстративно отодвигал ребром ладони рюмку и с констатирующей интонацией изрекал: «Заходит хорошо…» В завершение мизансцены возникала почти мхатовская по силе воздействия пауза, за которой слегка сокрушенно, с покачиванием головы, Юрий Григорьевич ронял бессмертные слова: «А выходит плохо…»

Сколько раз потом, в совершенно других обстоятельствах, припоминал Василий этот шутливый застольный диалог, который оказался на удивление универсальным. Многие удовольствия в жизни выходили боком. А ведь входили хорошо – грудь нараспашку…

Иванов согнал с лица невольную полуулыбку воспоминания. Нет уже десять с лишком лет на белом свете Лукова, театральные изыски которого веселили усталых атлетов мужской незатейливостью. Да и Серега Подьячий растаял где-то в московских коридорах Министерства железнодорожного транспорта, куда он устроился по протекции своего отца, секретаря горкома партии.

Саднящей занозой застрял в памяти диалог там же, в новосибирском ресторане, с тренером спартаковцев из Омска, сидевшим за соседним столиком. Он подозвал к себе Василия «на пару минуточек» и в продолжение получаса агитировал его переехать в город на Иртыше. Аргументы звучали убедительно. Если Иванов хочет стать мастером спорта, надо бросать свою Тмутаракань, где ни стадиона порядочного, ни тренера толкового, ни регулярных поездок на соревнования в центр России. «Данные у тебя хорошие. Сегодня ты обыграл двух моих ребят, но вот увидишь, через пару лет они будут набирать за семь тысяч очков, а ты так и не перевалишь этот рубеж. Только грыжу наживешь, попомни мои слова. Учиться у нас можно в университете, перевод организуем без проблем. Получишь отдельную комнату, спортивную стипендию, экипируем как надо. Подумай. Вот и адресок…»

Василий адрес взял, но советом омича так и не воспользовался. Накатили домашние заботы, вызванные тяжелой болезнью матери и последовавшей вскоре ее смертью. По-прежнему продолжал самостоятельно бегать тренироваться на стадион в Первомайский парк, где они вдвоем с Якуниным «впахивали» по три-четыре часа ежевечерне. Конечно, благовещенские стадионы были не ахти, скорее напоминали ипподромы для конных скачек. Если в Хабаровске или Владивостоке в гаревое покрытие подмешивали сцепляющие компоненты, для красоты добавляли размолотый в мелкую крошку красный кирпич, так называемый клинкер, постоянно утюжили специальными механическими катками, то подобной культуры содержания спортивных арен и соответствующей техники в Благовещенске просто-напросто не существовало. Разровняют рабочие грабельками вспушенную поверхность дорожек и секторов, примочат водой из шланга – и порядок. Сойдет и так в наших краях. Вот почему рыхлая гарь буквально хватала легкоатлетов за ноги, гася скорость и тормозя прыжки.

Василий к тому времени начал «качать мышцу» штангой, поскольку десятиборец просто обязан быть сильным, чтобы толкать семикилограммовое ядро, метать диск и копье. Выросли мышцы, вырос и вес. Связки надо было укреплять растяжками и массажами, работать над тем, чтобы не потерять в силовой накачке природную гибкость. Все это требовало уйму времени. А хотелось на коротком досуге сбегать в киношку. Втянулся в репетиции институтского драмтеатра. Само собой – учеба. Незаметно в череде досрочных сдач перед соревнованиями экзаменов, дифференцированных и обыкновенных зачетов, спецкурсов и рефератов соскользнул с повышенной стипендии. И хотя «хоры» в зачетной книжке появлялись нечасто, общая «круглопятерочная» на первых курсах картина заметно потускнела. А по ночам засиживался над тетрадкой со стихами, лишая себя полноценного сна. Понятно, что не восстанавливался толком, выезжал на молодости и азарте, черпая до поры до времени из колодца природной одаренности. А у всякого колодца имеется дно… О каком серьезном режиме толковать, если вспомнить последующие годы сумбурной журналистской работы, бесконечные командировки, когда ни поесть нормально, ни поспать по-человечески толком не удавалось. Надо всем довлел изматывающий психологический напряг. Жена, дочка – об этом и говорить не стоит. За радость семейной жизни приходилось платить по самому большому счету. Но это потом, потом… В череде воспоминаний события причудливо тасуются, меняясь местами, лишая логики некоторые, казалось бы, неоспоримые, поступки.

Почему-то всегда теплое время года подбрасывало ему новый шанс испытать на прочность свою знаменитую левую. Друзья трунили: «Что-то давненько не видали тебя на костылях. Ты что, завязал со спортом?» Бегать, прыгать и метать он бросать не думал, а вот на заседания литературного объединения стал заглядывать. Местный классик-баснописец Семен Портнягин со странным псевдонимом Велизарий Фикусов, остановив как-то Иванова под большими часами у гастронома, где маэстро любил прогуливаться на досуге в ожидании знакомых, попенял отечески: «Разбрасываешься ты, Василий. Стихи у тебя есть недурные, через журналистику и к прозе, Бог даст, придешь в свой черед. Сколько можно козликом скакать по стадиону? Ведь ты женат, кажется? Семья, дети… Не ровен час…» Как в воду глядел Фикусов!

Вскорости Иванов вместе с женой Татьяной, небольшого росточка шатенкой в очках, учительницей математики в одной из городских школ, поднакопив деньжат, купили комсомольские турпутевки в Болгарию. Другари-болгары принимали русских братушек радушно. Древняя София, просторно раскинувшаяся у подножия покатой и уютной горы Витоша, запомнилась громадным и немного обветшалым православным собором, взявшим имя у города. До отказа был забит приезжим людом черноморский Солнечный Берег, где отдыхал такой интернационал, что не верилось ни в социализм с коммунизмом, ни в капитализм с пресловутыми «родимыми пятнами». На фотопленке и в сердце запечатлелись закопченный до цыганской черноты Несебр, портовый разноязыкий Бургас и расположенная в Родопских горах средневековой архитектуры Варна, больше известная по крепленому вину того же названия. Все они дарили незабываемые впечатления. Казалось бы, отдыхай на полную катушку, впитывай, как морская губка, заграничные впечатления, сочиняй потихоньку стихи. Но Василий нашел и тут возможность отличиться.

В молодежном лагере Приморско, одном из пунктов их туристского маршрута, шла олимпиада по различным видам спорта с включением в нее и творческих конкурсов. Группы из различных стран приезжали и отбывали восвояси, каждая вносила свою лепту в турнирную таблицу. К моменту приезда амурских комсомольцев «сборная СССР», как кто-то из организаторов неосторожно вывел ее название белым мелком на черной доске, болталась не просто далеко в хвосте, а ютилась на позорном предпоследнем месте. Наверху табели о рангах красовались болгары, как и полагается хозяевам, ибо среди них были парни и девушки явно профессионального уровня, большинство из которых работали в лагерной обслуге инструкторами по плаванию и иным видам активного отдыха. Этакие загорелые пляжные львы и пантеры с пластикой расслабленных южан, готовых, однако, взорваться от малейшей искры. Темперамент явно не северный. Тягаться с такими – дохлый номер. Василий видел это невооруженным взглядом, но самолюбие забунтовало. Ладно, болгары, но почему над нами нависли в таблице немцы из ГДР и ФРГ? Чем лучше поляки и чехи, венгры и югославы? Про французов и англичан даже думать не хотелось, не говоря об албанцах и монголах. Двадцать семь команд значатся в таблице, и мы на предпоследнем месте! Трезвые головы из их группы изрекали, что, дескать, для поддержания престижа страны в спорте существуют профессионалы, а мы сермяжные любители и приехали отдыхать.

Однако заводной Василий сломя голову бросился сколачивать команду для участия в олимпиаде, большинство видов которой проходило прямо на пляже, а пловцы соревновались в открытом море. Здесь же лепились различные скульптуры из чистейшего песка. В танцевальном зале, похожем скорее на большущий ангар с минимумом мебели, где зрителям приходилось стоять или сидеть прямо на глинобитном полу, пели и плясали на скорую руку сколоченные ансамбли и фольк-группы, устраивались конкурсы красавиц и культуристов. Татьяна занялась вокальными делами, а муж не щадил себя на спортивных ристалищах.

После волейбола, морской комбинированной эстафеты, баскетбола, дефиле «мисс» и «мистеров», принесших первые успехи реанимированной «сборной СССР», в очередном виде программы соревнований Василия подстерегал удар судьбы. И хотя это звучит несколько выспренне, но иначе не скажешь.

Играли в регби по максимально облегченным правилам. Захваты разрешалось делать выше пояса. Нет нужды говорить о защитной амуниции, которая состояла из одних плавок, в пылу борьбы они порой оказывались не на тех местах, которые призваны были прикрывать. Мяч-дыня водружался посредине расчерченной на песке площадки, на противоположных сторонах располагались соперники. По свистку судьи все сломя голову мчались к мячу, и начиналась битва, главная цель которой состояла в том, чтобы занести «дыню» любым способом за черту, от которой стартовали соперники. Поляки были повержены с обнадеживающей легкостью. Со старта Василий мощным спринтерским рывком первым ворвался в центральный круг и овладел мячом шагов на пять раньше буксующих в истолченном песке противников. Дальше еще проще: пас влево настырному Вано Кобеляну, на которого дуриком набрасывались все защитники поляков. Вано тут же резко возвращал «дыню» Иванову, после чего никем не атакуемый Василий ходом заносил мяч за черту, успевая для красоты совершить прыжок и в полете припесочить пляжный «овощ» на зачетном поле. На правом фланге удачно подыгрывал руководитель группы Илья Тургенев, козыри которого состояли в его малом весе и пульсирующей ртутности маневра. Через пятнадцать минут болгарский судья свистком возвестил окончание схватки и победу команды СССР. Тем же манером были повержены англичане, бельгийцы и французы. Предстоял финальный матч с парнями из ФРГ. Но немцы не только мастера «орднунга», то бишь порядка, который бьет класс. Они еще раз доказали, что их «фатерлянд» ради того, чтобы вознестись «юбер аллес», не гнушается любыми запрещенными приемами.

Судья дунул в забитую песком свистульку, Василий резко стартовал и первым оказался у мяча. Лидеру немцев надо было сделать еще несколько шагов, чтобы сблизиться с русским. Ситуацию противник проиграл безнадежно и по игровой логике должен был отступить в оборону. Василий поставил ногу на мяч и глянул влево на Вано, который готовился принять его пас. Но что это? Немчура с разбегу прыгает двумя ногами вперед прямо на коленку левой ноги Иванова, которой тот придерживал мяч, уточняя диспозицию. Резкая боль моментально вырубила из игры закоперщика успехов новоявленных амурских «мастеров» пляжного регби.

Василий отполз за пределы площадки, где со слезами на глазах его ждала Татьяна, принявшаяся хлопотать над травмой. Обозленные товарищи удвоили усилия и довели финальный поединок до победы. Получив традиционный приз в виде ящика персиков, парни отнесли фрукты в коттедж своего капитана: «Восстанавливай силы и здоровье». Силы вскоре вернулись, а остаток пребывания в Болгарии Иванов прошкандыбал с элегантной ореховой тростью, которую ему купили земляки в сувенирной лавке, сбросившись всем миром.

Уезжая из Приморско, амурцы оставляли после себя хорошее наследство. Команду родной страны они передвинули на вторую строчку верхней части таблицы олимпиады, поскольку столкнуть с пьедестала пышущих профессионализмом хозяев не представлялось возможным. За все эти подвиги на прощальном костре начальник молодежного лагеря Веню Стырчев огласил решение администрации пригласить в Болгарию отдыхать следующим летом на целый месяц Иванова вместе с женой. «Мы внесем нужную сумму левов, а советское туристическое агентство «Спутник» вышлет вам, уважаемый другарь Васил, путевки. Мы будем очень рады вновь увидеть вас на чудесном берегу Черного моря. На здравей!» – закончил начальник, поднимая стакан сухого красного вина. Но в следующем году София принимала у себя Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Путевки Василия и Татьяны затерялись где-то в канцелярских недрах, которые одинаково темны во всех странах, при всех общественно-политических системах. Всего вернее, кто-то из москвичей воспользовался приглашением болгар. Зато с тех пор к праздничному столу Иванов предпочитал покупать красное болгарское вино, отдавая первенство сухим «Гымзе» или «Нестинарско». От крепленой «Варны» побаливала голова.

Тогда же в Софии купил Иванов вожделенные шиповки знаменитой немецкой фирмы одного из братьев Дасслеров, а именно Адольфа, то бишь сокращенно-уменьшительно Ади. Лицензионные трехполосные «адидасы» потом надежно служили ему, пока шипы не сточились донельзя и бегать в них по гари стало неэффективно. До революционного резинобитумного всепогодного покрытия стадионов оставалось еще дожить несколько лет. Но в спорте каждый год – эпоха. На обновленные дорожки и сектора Василий ступил лишь тогда, когда порох молодой силы сгорел почти полностью. А суперовые тартан и рекортан увидел лишь с трибуны зрителем…

В палату заглянула расторопная медсестра Тоня, с порога посмотрела на капельницу, быстренько удостоверилась в нормальности процесса внутривенного вливания лекарства и умчалась по своим делам, на зовы других больных. Иванов ей даже комплимента не успел сочинить. Старший товарищ Василия Степановича по писательской организации, поэт и, что особенно ценно, доцент мединститута Ратимир Олейников устроил его в отдельную палату с телевизором, холодильником и телефоном. «Читай, думай, пиши. Чего зря бока пролеживать?» Читалось вразвалку, не писалось вовсе, а вот от мыслей отбою не было. Передумал обо всем.

Хотя бабушка и окрестила внучка Васятку, когда он был лет трех от роду, воспитание отпрыск рода Ивановых получил атеистическое, как повелось в стране победившего социализма. Посему уповал лишь на себя, Бога просьбами не утруждал. Любя с детства книжки и ставя их превыше всех ценностей на земле, возмечтал стать поэтом. Деревенское детство закалило и дало устремленность к покорению рубежей физического совершенства. Если дружок Лешка, допустим, играя в лапту, мог метнуть мяч с одного конца поляны до другого, то Васька не успокаивался, пока не запузыривал мячик-гусман, вырезанный из пористого резинового наполнителя колеса американского грузовика «Студебеккера», в кусты за пределами поляны. На пять раз подряд переныривал туда и обратно узенькую речушку Альчин, увидав, что дружки делают лишь по четыре подводных проплыва. Состязательность стала отличительным свойством натуры Василия…

Иванов ворохнулся на кровати, разминая затекшую от долгого лежания спину. По его расчетам выходило, что капельница закончит нудную дележку жидкости лишь минут через двадцать. В молодости этого времени ему бы хватило пробежать на тренировке километров пять, не меньше.

Порой он ощущал некое даже не раздвоение, а настоящее растроение личности. С годами это усиливалось. Одна часть продолжала жить там – за, казалось бы, давно пройденными рубежами. Он заново воскрешал в памяти ключевые ситуации, корректируя и шлифуя неизвестно зачем былые решения и поступки. Редко получалось убедиться в том, что оптимальность его действий была наивысшей. Впору рождаться заново и переигрывать себя самого на клетчатой доске жизни, где черно-белые поля чередуются отнюдь не в такой четкой строгости, как это смоделировано древними мудрецами на шахматной доске. Да и очередность ходов судьба порой нарушает грубейшим образом, при этом не разрешая брать назад твои собственные ходы.

Вторая часть существа Иванова постоянно строила планы и прокручивала возможные результаты. Но предощущение успеха, как правило, эмоционально превосходило во много раз реальность той или иной ожидаемой радости или горести. Вожделенная конфетка, нарисованная воображением, намного слаще слипшейся в зажатой ладошке дешевой карамельной подушечки под народным названием «Дунькина радость». В детстве это удивляло, с годами притерпелся к обману.

Третья составляющая его физической оболочки и заключенного в ней мыслительного духа просто вынуждена была ютиться между прошедшими и грядущими временами. Он ел, пил, ходил на работу, бегал на тренировки, писал стихи, влюблялся в женщин и совершал неисчислимое множество повторяющихся стандартностей. И все это делалось автоматически, словно Иванов и впрямь был биологическим компьютером, запрограммированным социальным «винтиком» в громоздкой машине общественного бытия.

Прав Григорий Якунин, его старинный друг по спорту, с кем на совместных тренировках и соревнованиях пролил не одну бочку соленого едкого пота. «Не бери в голову!» – говаривал Григорий, когда Василий нагружал его своими переживаниями. Но следовать этому доброжелательному посылу редко когда удавалось. Григорий по-медвежьи любит свежий мед, и когда он смачно – прямо из горлышка трехлитровой банки – отпивал этот пахнущий разнотравным нектаром напиток богов, привозимый с дальних таежных пасек, Иванов по-хорошему завидовал другу. Так наслаждаться он не умел, и если вслед за Григорием припадал к банке, то мед почему-то горчил и тяжело оседал в недрах желудка.

Рефлексирование пригибало к земле, вдавливало в почву и, как ни странно, ничему особенно не учило. Жить в постоянном ожидании грядущих великих дел и в то же время ворошить рутинную мелюзгу рядовых делишек – это казалось несовместимым и все же как-то незаметно сопрягалось, ткалось в канву прихотливых узоров разномастных и разноважных событий. Своим литературным сочинительством он пытался гармонизировать жизнь, но до пушкинских высот было далековато…

Капель в стаканчике прекратилась. Иванов крикнул медсестру и крутнул колесико, притормозив сток оставшейся жидкости по прозрачной пластиковой трубочке. Антонина пришла и вынула иглу, примочив спиртовым тампоном ранку. Василий Степанович поблагодарил: «Спасибо, Тонечка! Комары больней кусают… Сегодня у вас чрезвычайно легкая рука». «Лежите, лежите, – откликнулась польщенная похвалой медсестра, поправляя белый колпак на прическе, – пусть лекарство хорошенько усвоится. Чего сердце перенапрягать?»

Кто бы знал, как осточертело это лежание!

А было время, когда так хотелось растянуться прямо на травке стадионного газона. Особенно после «полуторки». Бег на полтора километра его выматывал полностью, опустошая все тайники душевных и физических возможностей. В ножки поклонился бы тому деятелю международного спорта, который, составляя программу десятиборья, на «закуску» припас убийственную для мощных и тяжелых атлетов, такую негуманную дистанцию. Конечно, на свежачка можно пропылить нехудо. Но в том-то и дело, что это последний вид. Если дорожишь наработанным за два дня, если считаешь себя мужиком, приходится стискивать зубы и топотить к безмерно далекому финишу – и этой проклятой «полуторки», и всего десятиборья целиком. Вот тогда-то валишься с ног как подкошенный на зеленую травку-гусятник газона, ощущая вращение матушки Земли.

После Болгарии Иванов восстанавливался долго, ездил принимать физиопроцедуры в спортивный диспансер. На работе был вынужден даже взять бюллетень для нормального лечения. Председатель областного телерадиокомитета Устюжанин сделал выговор: «Стоило ездить в Болгарию, чтобы потом еще и отдыхать на поликлиничной кушетке!» К спортивным занятиям и достижениям своего подчиненного он относился равнодушно, считая все это молодой блажью. Наверное, поэтому Иванов долго поначалу не мог получить квартиры для своей семьи и жил в одной комнате с тестем и тещей, ютясь с женой и дочерью за раздвижной ширмочкой.

Выручил друг Коля Месяцев, который после института тоже пошел в журналистику и возглавлял отдел культуры областной партийной газеты. Там на него навалили обязанности председателя профкома, что, кроме хлопот, давало и определенные возможности. Как-то он встретил Василия воскресным днем у стадионного киоска – в перерыве футбольного матча, с которого Иванов вел радиорепортаж. «Все еще со стариками теснитесь в одной комнате?» – задал Николай вопрос, на который Василий уже устал отвечать друзьям и знакомым. «Через неделю будет юбилей, как после свадьбы поселился у родителей Татьяны. Пять лет…» Месяцев его ошарашил неожиданным предложением: «Слушай, горком партии выделяет редакции двухкомнатную квартиру в своем новом доме. Нашим редакционным зубрам нужны площади побольше имеющихся, так что на квартиру пока претендентов нет. Если ты завтра положишь на стол главному редактору газеты заявление о приеме на работу и свою трудовую книжку, то дело может выгореть. Рискни, Василий. Я, со своей стороны, сделаю так, чтобы ордер достался твоей семье. Зря, что ли, мы пуд соли съели в студенчестве?»

Тут же, на стадионе, Василий по окончании репортажа поймал своего шефа, главного редактора Каплина, азартного футбольного болельщика, и в двух словах изложил ему ситуацию. Прищурив жгучие глаза красавца мужчины и рокового сердцееда, которого чуток портили кавалерийской формы ноги, Каплин безмолвно обмозговал информацию – и выдал свою знаменитую фразу, украсившую некогда передачу на пропагандистскую тему и давно уже ставшую журналистским анекдотом, коего Каплин нисколько не стыдился, а именно: «Двадцать четвертый съезд КПСС неумолимо приближается!» В данном случае это означало его решимость действовать в пользу Иванова, поскольку Каплин был по натуре игрок, бильярдист и преферансист, баловался игрой на ставку и любил рисковать.

Не откладывая дела в долгий ящик, прямо со стадиона отправились в переулочек возле областного музея, где выстроили недавно и Дом радио. Вахтер пропустил их беспрекословно. Дальше Каплин завел Василия в свой кабинет, усадил за стол, вынул лист бумаги и авторучку: «Пиши заявление на увольнение». А сам отправился в приемную председателя комитета. Что там он делал, Иванову до сей поры неизвестно. Но факт остается фактом: в воскресенье, в безлюдном помещении, он через четверть часа принес и положил на стол, рядом с уже написанным Ивановым заявлением, его трудовую книжку. Мало того, последняя строка в книжке гласила, что с завтрашнего дня корреспондент молодежной редакции Иванов Василий Степанович уволен с работы по собственному желанию, о чем и свидетельствовала подпись Каплина, скрепленная гербовой комитетской печатью. Какие «сезамы» бормотал Каплин своим картавым голосом, без буквы «л», которую он заменял фонемой «в», осталось тайной. «Бац по гвазу – гваза нет! – произнес еще одну свою поговорку Каплин. – С тебя бутывка коньяку марки «КВ». Не вздумай уйти от ответа». В ближайшей кафешке они «обмыли» свою молниеносную операцию, которую Каплин завершил еще одной своей меткой фразой: «Выпив – закусив…»

На следующее утро Василий с документами в сопровождении Месяцева зашел в кабинет главного редактора областной партийной газеты Носова, спустя пятнадцать минут после беседы с которым было дано «добро» на зачисление в штат нового литсотрудника. Секретарша выписала на имя Иванова Василия Степановича вожделенную бумажку с лапидарным заголовком «Ордер на квартиру». Новоиспеченный газетчик тут же по-спринтерски помчался в общий отдел горкома партии. Там ему выдали еще одну нужную справку, после чего Иванов смотался в жилищную контору горисполкома. Усталая и чем-то раздраженная тетка бросила на стол четыре ключа, связанных колючим шпагатом. «Быстро у вас въезжают!» – завистливо произнесла она в пространство, щуря глаза с синими, грубо подведенными веками. Мешкать действительно не хотелось, осточертела бездомность. Посему с помощью того же Месяцева, организовавшего перевоз вещичек и мебели товарища, а также при горячем содействии радующегося за друга Гриши Якунина через день семья Ивановых въехала в новенькую квартиру. Василия, а тем более жену с дочкой, не смущало то обстоятельство, что располагалась она на первом этаже, не имела балкона, комнаты были проходными, а санузел совмещенным. Зато в самом центре города, зато своя крепость. И все это согласно поговорке «Не имей сто рублей…»

Остаток лета Василий отводил душу в квартирной уютности, обживался и меблировался на новую солидную зарплату. Хватался за любое редакционное поручение, не чурался приработков. И тренировался как одержимый. Юность уходила, на горизонте маячила суровая мужская пора. Хотелось поставить красивую точку в спортивной карьере.

Как раз вернулся со стажировки в Москве Якунин, который после лесотехникума отслужил в армии, но раздумал становиться технарем. Григорий окончил факультет физвоспитания местного пединститута и его назначили старшим преподавателем кафедры легкой атлетики. С собой товарищ привез фибергласовый шест, который купил по случаю у чемпиона страны Орманова. На Дальнем Востоке еще никто не прыгал с такой «катапультой». Сразу же после приезда друзья созвонились и встретились, как водится, на стадионе. О покупке Василий ничего не знал и страшно удивился, увидев Якунина с длинным обрезком пожарной «кишки», в которую тот затолкал, как в чехол, уникальное приобретение. «“Катапол”. Последняя “штатовская” марка, – отрекомендовал новинку Григорий. – На сто восемьдесят пять с половиной фунтов. Мне его не согнуть, так что шест твой. Бери!» Василий попробовал отнекиваться, завел речь о деньгах, на что товарищ даже рассердился: «Шест твой – и точка. Ты готов получше моего, вес у тебя побольше, так что прыгать на нем сможешь. Достанешь на мои семьдесят восемь килограммов – вернешь взамен этого».

Сборная команда области завершала подготовку к выезду на чемпионат Дальнего Востока. В том году он должен был состояться во Владивостоке. На тренерском совете утрясался состав сборной. Решено было для надежности повезти двух десятиборцев – мало ли что может произойти с кем-нибудь из них. Десятиборье дает львиную долю очков в командную копилку, едва ли не добрую треть. Математика проста: сколько очков заработают семь-восемь бегунов, метателей или прыгунов, столько же наберет за два дня выступления один многоборец. Второй был необходим для страховки, им и стал Якунин, поскольку Иванов свои травмы залечил и вновь выиграл чемпионат области. Да и просто по-человечески лидеру нужен был не только подстраховщик, но и советчик на стадионе, когда прямо в секторе можно указать другу на промахи, помочь быстренько уточнить нужные параметры разбега и технические нюансы того или другого вида.

Друзья решили везти с собой во Владивосток новый шест, хотя по-настоящему освоить его Василий не успел, а Якунин вообще предпочитал прыгать на испытанном алюминиевом шесте. Была некая уверенность в том, что «фибра» поможет и даст преимущество перед остальными многоборцами, поскольку, как друзьям было известно, никто еще на Дальнем Востоке не имел подобного «ноу-хау».

Но, бог ты мой, сколько мытарств пришлось вынести с этим шестом! Началось с того, что кондукторша автобуса, идущего в аэропорт, наотрез запретила втаскивать в салон пятиметровую, как она визгливо выразила свое возмущение, «палку», засунутую в пожарный шланг. И лишь длительная лекция начальника команды Евгения Михайловича Хворова о важности борьбы за спортивную честь области, в чем и должна помочь эта неугодная кондукторше штуковина, убедила пыхтящую как самовар тетку сменить гнев на милость. Шест втащили через окно, положили на пол, где он никому не мешал, и благополучно добрались до аэропорта. История, с некоторыми вариациями, повторилась при посадке команды в самолет, а потом – снова в автобус по прилете во Владивосток. В гостинице «Золотой Рог» амурские легкоатлеты выдержали завершающий бой с администрацией, после чего шест разрешили на законных основаниях занести в отель стиля псевдоампир. Некогда здесь проживали купцы и богатые морские промышленники, стершаяся позолота лепнины, потертый бархат высоких кресел и диванов хранили если и не четкие очертания старины, то дух былых времен уж совершенно точно.

Авторитет Иванова позволил ему взять с собой на соревнования жену. У Татьяны продолжался двухмесячный учительский отпуск, и руководство команды посчитало полезным создать своему лидеру максимум комфорта, для чего супругам выделили отдельный двухместный номер на втором этаже. Июльский Владивосток встретил гостей туманами и полуденными дождями, влажной морской духотой, наносимой со стороны Амурского залива и бухты Золотой Рог. До соревнований оставалось четыре дня, которые ушли на акклиматизацию и тренировки на стадионе «Динамо», расположенном в пятидесяти шагах от пляжа, усеянного купальщиками.

Днем на стадионе было людно, приехавшие заранее команды осваивали арену, примерялись к обстановке, в которой скоро сойдутся в бою. Приморцы, уверенные в своей победе, были радушны, разрешая тренироваться в удобное для гостей время. Знакомые легкоатлеты подходили за новостями, интересовались планами. В кругу многоборцев давно сложилась доверительная обстановка, которая бывает только между людьми, съевшими вместе не один пуд соли.

Тогда-то Василий и приметил, как неестественно быстро за прошедший год прибавил в мышечной массе лидер приморцев Савва Мантуло, не отличавшийся ранее подобным атлетизмом. Савва раздался в плечах и забронзовел не хуже праксителева «Дорифора». На это же обратил внимание и Григорий. Когда Мантуло покидал стадион, Якунин кинул вдогонку долгий взгляд и скривил в ироничной гримасе свой по-африкански крупногубый рот: «Видал, что химия делает с человеком…» – «Какая такая химия?» – не сразу понял Василий. – «Про анаболики и стероиды слышал?» – по-одесски, вопросом на вопрос, ответил друг. На этом диалог зачах. Чего строить догадки, – может быть, Савва на красной рыбе и кальмарах с крабами раздобрел? Отец у него, слыхать, не последний человек в ВБТРФ¹. Не ровен час, обидишь парня подозрениями. Хотя слушок про запрещенные препараты, которыми тайком пользовались приморцы, да и хабаровчане с бурятами, ходил по стадионным закоулкам. Но не пойманный – не вор. В ту пору антидопинговых лабораторий, особенно на региональном уровне, в стране просто-напросто не было. Парни, да и девушки, травились грубым нероболом, позднее – тестостероном и прочими гэдээровскими изобретениями вкупе с американскими допинговыми новинками, как эхо докатывавшимися до окраин мирового спорта через три-четыре года.

Было яснее ясного, что ради победы у себя дома Савва Мантуло сделает все возможное на тренировках. И все невозможное – за пределами стадиона. Поди найди початый флакон с запрещенными таблетками или капсулы из-под доз для инъекций. Иванов и раньше не раз встречался с Мантуло на различных соревнованиях, и никогда Савва не брал над ним верх. Похоже, приморцу такая история начала надоедать.

Про себя Василий всегда мог сказать: «Я чист, как ребенок». Вот почему он порой и выглядел именно младенцем рядом с «дутыми» атлетами, хотя природа его не обидела статью и силушкой. Зато ни печень не испортил, ни селезенку не «посадил». Про почки разговор особый, проблемы с ними возникли уже в зрелом возрасте и совсем по другим причинам. Было холодно, было голодно, экипировка подкачала – вот и завелся песочек, зацементировались камушки в парных «фильтрах» мочеполовой системы.

Поздним вечером, когда стадион окончательно пустел, амурские десятиборцы приходили без посторонних глаз осваивать свое тайное «оружие». Друзьям не хотелось до поры до времени открывать козырный «туз», который представлял из себя их «Катапол».

Григорий в секторе для прыжков в длину выкапывал лопатой в песке яму поглубже. Это позволяло Василию хвататься за самую верхушку шеста. Он разгонялся и втыкал «фибру» с резиновым наконечником, который они усилили разрезанным теннисным мячом, в углубление. Яма была на добрый десяток сантиметров ниже стандартного ящика для упора, расположенного в секторе для прыжков с шестом. Это облегчало работу по освоению новинки и помогало гнуть «фибру» на полную хорду. Василий зависал в отвале с подтянутыми к груди ногами, и когда катапульта начинала разгибаться, подхватывал это движение гимнастическим трюком, чем-то напоминающим простейшее упражнение на турнике, именуемое в просторечии «склепкой». Григорий подстраховывал товарища снизу, наблюдая, как шест пуляет Василия в серое приморское небо. Получалось впечатляюще. Но из-за жестких приземлений на не предназначенный для этих целей песок приходилось испытывать нежелательные перегрузки. Поэтому ограничивались парой-другой попыток, после чего ноги гудели, словно по пяткам били бамбуковой палкой, как какого-нибудь хунхуза.

Утро первого дня соревнований обрушило на стадион шквал, стеной налетевший с залива. Хорошо, что предусмотрительная Татьяна еще в Благовещенске заставила прихватить с собой не только непременную пару комплектов спортивной одежды, но и запасной тренировочный костюм. Только что вошедшие в моду болоньевые плащи из непромокаемой ткани, купленные Татьяной накануне на владивостокском «морском» рынке, наводненном японской и малазийской контрабандой, тоже оказались как нельзя кстати.

Еще с вечера Иванов накипятил воды и сотворил в термосе свой фирменный напиток, без которого не мыслил двухдневного соревновательного марафона. Получился крепчайший чай, настоянный на лимоннике, шиповнике, сдобренный смородиновым вареньем и соком трех больших отборных лимонов. Теперь полуторалитровый термос, вкупе со свертком одежды, двумя парами шиповок и запасными кроссовками, эластичными бинтами и прочей нужной мелочевкой, занял свое место во вместительной спортивной сумке. Можно отправляться в путь, благо от гостиницы до стадиона всего два квартала старинных особняков постройки девятнадцатого века. Один квартал круто карабкался в Тигровую сопку, а другой с перевала сбегал прямо к площади перед ареной «Динамо»…

Дальше лента воспоминаний стала двигаться рывками – словно пленка памяти вот-вот порвется и черно-белые кадры былого прекратят проецироваться на некоем внутреннем экране воображения. Належавшегося под капельницей Василия Степановича потянуло в туалет, поскольку единственная почка нагнала в пузырь отработанной жидкости и ее требовалось выпустить, чтобы избавиться от саднящего позыва. Поскольку все «удобства» находились здесь же, в его так называемой сервисной палате, то через пару минут Иванов вздохнул облегченно.

«На чем это мы остановились? – задал он риторический вопрос самому себе. – Ах, да! Опять это наваждение с владивостокским чемпионатом». Изредка он проигрывал в памяти минувшее, ища в нем свои ошибки и ответы на них.

Мог ли он во Владивостоке выполнить мастерский норматив? Если бы не скверная погода и еще ряд досадных происшествий, то, вне всякого сомнения, он набрал бы тогда требуемые шесть тысяч восемьсот очков. В одном только метании диска Василий потерял около двухсот пунктов. Дождем смыло по десять-двадцать, а кое-где и до полусотни очков в остальных видах. Про шест и говорить нечего, до сих пор неведомо, сколько Иванов мог заработать в нем. Реально был готов на сумму за семь тысяч. Но получилось иначе. «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги…»

Первый вид программы десятиборья – бег на сто метров. Вполне логично, пока полон сил и нерастраченной нервной энергии, испытать себя на скорость. Здесь отцы-олимпийцы, придумавшие современное легкоатлетическое многоборье, поступили вполне мудро. Хвала им!

Разминаться пришлось в длинном подтрибунном коридоре, поскольку над стадионом господствовал свирепый дождевой шквал, не думавший утихать ни на минуту. Здесь же на доске объявлений кнопками были приколоты протоколы предстоящих видов первого дня десятиборья. Первым висел график забегов на сто метров. Всего было заявлено шестнадцать человек из приехавших на «зону» команд региона – Камчатки, Магадана, Сахалина, Якутии, Приморья, Хабаровска, Благовещенска, Читы и Бурятии. Судя по списку, почти все лидеры команд имели дублеров. Из-за дождя было решено разбить их на четыре равные по квалификации группы. Сильнейший состав собрался в самом последнем забеге, куда попал и Василий. Вместе с ним стартовали приморец, кандидат в мастера спорта Мантуло, читинский мастер спорта Филончиков и перворазрядник Валерий Твердов из Южно-Сахалинска. Первого и последнего Василий знал и не опасался, поскольку не раз побеждал обоих, а вот читинец был «темной лошадкой». Известно было только, что он приехал откуда-то с Запада и служит офицером в гарнизоне. Значит, человек в возрасте, навряд ли он в приличной форме, но мастерство, как говорится, не пропьешь в одночасье. Очевидно, что этой четверке и предстояло разыграть в итоге призовые места по сумме очков всего десятиборья. Хотя прогнозы делать было рано. «Пожуем – увидим», – кратко резюмировал информацию Якунин, с которым Василий вместе изучал протоколы. И все-таки оба сошлись в одном: что главным конкурентом в борьбе станет Савва Мантуло, который вырос на этом стадионе. Хозяину и карты в руки.

Целый час разогревал Иванов свои мышцы и связки легким бегом трусцой, гимнастическими упражнениями на растяжение. Для надежности натер ноги согревающей «жгучкой» – мазью «Бом-Бенге», щекотавшей ноздри резким специфическим запахом. Затем попробовал совершить несколько ускорений, но в тесноте коридора, где кроме многоборцев сновали спринтеры и прыгуны, это было небезопасно. Предыдущие травмы научили осторожности. Василий с Григорием направились в раздевалку, сменили пропитанное потом белье на сухонькие «боевые» майки и трусы, натянули поплотнее трико, пригодились и плащи. На головы надели полотняные кепочки с длинными козырьками, которые в жару защищали от солнца, а теперь призваны были спасать глаза от дождевых струй. Особенно важно это было для Василия, поскольку его минус три диоптрии на носу нуждались в постоянной защите. Для надежности он привязал к дужкам очков резинку. За пятнадцать минут до старта толпу многоборцев собрали на построение и перекличку. Вразвалку, как толпа чернорабочих на тяжкий и долгий труд, отправились из-под трибун на старт стометровки. Легкие сразу же забила водяная пыль, шлейфом повисшая над стадионом, над городом, над заливом и, казалось, над всем побережьем Японского моря.

Финишную прямую напротив центральной трибуны заканчивал утюжить механический каток, но все равно две первые дорожки были залиты водой вровень с металлической трубой, окантовывающей плотный зеленый газон футбольного поля. «Поплывем, как медузы…» – пробурчал Григорий, для которого спринт не был «коронкой». «Дело привычное», – откликнулся невозмутимо Мантуло, которому родная погода и свой стадион сулили преимущество. «Что-то, Савва, ты весло не захватил, руками грести станешь?» – отшутился Василий, хотя зрелище не сулило ничего радостного. Из всех многоборцев Иванов самый тяжелый, его девяносто пять килограммов протащить по раскисшей гари будет посложнее. Мантуло хотя и одного роста с Ивановым, но все же чуток полегче. Еще меньшими габаритами обладали Филончиков и Твердов. В данных обстоятельствах это сулило им лишний «плюсик» на дорожке. Якунин, поскольку они давно тренировались и выступали вместе, перестал видеться соперником. Слишком хорошо они знали сильные и слабые стороны друг друга. Василий объективно превосходил товарища во многих видах, кроме метания копья и бега на «полуторку». Не Гриша основной раздражитель сегодня – это яснее ясного.

А вот на небе прояснения не предвиделось. Под аккомпанемент дождя стартовали три первых забега. Информация с финишного створа не радовала. Когда настал черед последнего забега, парни установили колодки. Уже стоя возле стартовых тумбочек, на которых были обозначены номера дорожек, Мантуло весело махнул рукой судье-стартеру: «Промокли до нитки, Макарыч. Не держи долго!» Интонация и само обращение насторожили не только Василия, поскольку подобная фамильярность всегда считалась некорректной. На старте спортсмены обычно не балаболят, а молчат, как рыба в воде. Воды-то на стадионе и так сверх всякой меры, а вот нарушение неписаного закона ударило по нервам. В предыдущих забегах на команде «Внимание!» судья-стартер держал три секунды. Опытные бегуны улавливают с лёта этот темп и не застывают надолго в статической позе, отсчитывая про себя: «Раз, два, три…», готовые сразу же сорваться из колодок по звуку выстрела стартового пистолета.

Хитроватый Валерка Твердов в прозвучавшей только что реплике Мантуло просек некий сговор между судьей и Саввой, поэтому на внутреннем метрономе немного убыстрил отсчет и рванул на несколько сотых долей секунды раньше. Вслед ему грянул выстрел и резкое: «Назад!» Остальные напарники по забегу, притормаживая, «прокатили» с пяток шагов, сбрасывая напряжение нереализованного ожидания. Твердов вскинул правую руку, признавая ошибку. Особого волнения на его курносом лице не отразилось, поскольку каждому многоборцу по правилам разрешено сделать два фальстарта, и лишь за третью «нарывушку» провинившемуся объявлялась дисквалификация и он вынужден был покидать дорожку несолоно хлебавши. «Чистых» бегунов карали за второй фальстарт, но десятиборцам объявили послабление ввиду их долгой и тяжелой работы, на которую нервов не напасешься. Вот почему не было ничего удивительного, когда Валерка «фальшанул» и во второй раз. Риск оправдывался хотя бы тем, что, проморгай судья его побег из колодок, и сахалинец имел бы одну-две десятых секунды преимущества над соперниками. А это пятнадцать-двадцать очков перевеса, добытых не потом и кровью, а грубоватой хитростью. Неизвестно, как сложится дальнейшая борьба в других видах, – может, как раз эти-то очки и принесут в конечном итоге победу над остальными «засонями». И поздно будет кусать локти.

Вторым повторил трюк с побегом раньше выстрела Филончиков. Неизвестно, о чем думал читинец. Наверное, тоже решил ловить в мутной водичке свой шанс. Когда в четвертый раз многоборцы возвратились вхолостую к стартовой линии, настал черед Мантуло испытывать нервы соперников. Он долго возился, устраиваясь поудобнее в колодках, на что судья сделал ему замечание и поднял всех. Савва небрежно вытянул вверх длинную руку с титановой браслеткой, на которой была выгравирована его группа крови. «Наверное, у Мантуло свой автомобиль. Всего вероятнее, «Тойота», – успел подумать Василий. На трибунах пятый срыв старта встретили свистом. Зрителям, большинство из которых составляли свободные в это время от своих дисциплин участники соревнований, такая возня под дождем надоела. Полетели обидные реплики: «Лечить нервишки пора!.. Кончай в луже пузыри пускать!..» – На что Мантуло ответил повторением своей возни в колодках.

«Ладно, братцы! – озлился Иванов. – Теперь мой черед испытывать ваши нервы». Ни до, ни после Василий не совершал такого поступка, поскольку со стартовой реакцией у него всегда был полный порядок, как и у всех высокорослых флегматиков. По команде «Внимание!» он дважды сразу же выбегал за стартовую линию, использовав свой лимит нарушений полностью. «Вы первые этого захотели, не я», – подвел итог своему «подвигу» Василий.

Всё! Восемь фальстартов. Первый «антирекорд» чемпионата, как его потом окрестит какой-то остроумный репортер местной газеты. Теперь над каждым нарушителем легкоатлетического кодекса навис дамоклов меч дисквалификации. «Подумайте о своих командах, дуралеи!» – визгливо остерегла с трибун какая-то девчонка, которую начала бить истерика.

Сомнамбулически, как в трансе, застыли парни после команды «На старт!» Казалось, никакая сила не поднимет их вверх, а тем более не вырвет из колодок. Какие там дополнительные очки – не потерять бы всего! Судья прокуренным сиплым баритончиком крикнул: «Внимание!», и почти сразу же грянул выстрел, опережая возможное и такое нежелательное даже для него досрочное бегство многоборцев.

Оторвав занемевшие пальцы рук с упора у стартовой линии, отбрасывая шипами комья гари, смешанной с красноватой клинкерной крошкой, рыча от напряжения, растолкался в низком наклоне Василий, распрямил корпус и, набирая ход, длиннющими шажищами помчался вперед к финишной линии. Что творилось за его спиной, он не видел, чутьем ощущая сантиметровые крохи добытого преимущества. Странная острота вливалась в зрачки, видящие все и не цепляющиеся ни за что в отдельности. Дышать было некогда, два вдоха-выдоха – и вот уже шерстяная нитка, натянутая в финишном створе, лопается от напора, с которым Василий навалился на последний сантиметр дистанции в завершающем броске. Никто не сумел сделать этого раньше его, значит, вся комедия с фальстартами не принесла соперникам выгоды. Однако и Василий особых дивидендов не поимел.

Татьяна ждала мужа в верхнем ярусе центральной трибуны, под большим козырьком навеса, кое-как защищавшим от водяного наваждения. Для большей надежности она держала над головой зонтик, зябко ежась и вздрагивая от нервного переживательного озноба. Сюда же поднялся и Григорий. «Хлебни-ка чайка для рывка», – предложил Иванов ему первому, отвинтив крышку термоса и плеснув в нее ароматного энергетического коктейля, приготовленного в гостинице.

А следующий рывок ожидал их через пятнадцать минут в секторе для прыжков в длину. Можно чуток перевести дух, записать свои результаты, а также тех парней, на которых надо ориентироваться в сложной бухгалтерии десятиборья. Полистав книжку с таблицей подсчета очков, проставили первую цифирь. Тела хранили тепло генеральной разминки, испытанная скорость требовала дополнительной реализации. Теперь задача состояла в том, чтобы уже по внутренней команде не менее быстро промчаться по разбегу, взорваться толчком на выбеленном деревянном бруске, ограниченном пластилиновым валиком. А затем уже бежать по воздуху, балансируя руками и ногами, в дальний край ямы с желтоватым морским песком. Сжаться в комочек и как можно дальше выбросить вытянутые в струнку ноги, отвоевывая у гравитации такие скупые сантиметры пространства.

Как ни странно, второй вид десятиборья требовал от Василия особой выносливости, хотя каждый прыжок занимал считанные секунды. Рытвины, оставленные на дорожке другими участниками соревнований, раздражали, лишали разбег ритмичности. Пропадала слитность движений, поскольку он оставался наедине с самим собой. На той же стометровке, когда соперники рядом и дышат в затылок, ты увлечен непосредственной борьбой. А тут иное. Музыкант в оркестре играет иначе, нежели когда солирует. Хотя ноты партитуры перед ним те же самые.

Ничего особенного на сей раз не произошло, разве что на уточнение разбега пришлось «сжечь» первую попытку, в которой он недоступил до бруска целую стопу и оттолкнулся с рыхловатой поверхности клинкера, что сделало толчок менее эффективным, а это значит как минимум тридцать сантиметров долой от результата прыжка. Позволять себе роскошь заступать он не имел права, поскольку в его распоряжении было всего три попытки.

Когда пришло время второй попытки, Василий сократил разбег на ту самую стопу недоступа. Сжав зубы, вытерпел колдобистый разгон и, ощутив под правой ногой твердую опору бруска, вломил толчок вертикально по оси прямиком в макушку, даже что-то щелкнуло в шейных позвонках. Крутнув в воздухе два с половиной шага балансировки, врезался пятками во взрыхленный граблями сырой песок. Акробатически выгибаясь, чтобы не задеть поверхность ямы ближе места приземления, вывернулся ужом на правый бок и, уже загасив на ноль инерцию движения, царапнул лопатками по крупнозернистому наждаку морского песка, заполнявшего яму вровень с дорожкой. Судья вскинул вверх белый флажок. Есть, попытка засчитана! Можно было бы рискнуть в заключительной третьей попытке все составные элементы прыжка сделать с прибавкой маленького «чуть-чуть». Чуть побыстрее разогнаться, чуть сильнее оттолкнуться, чуть подольше повисеть в воздухе и чуток подальше выбросить на приземлении ноги вперед. Но кто даст гарантию, что он не заступит за брусок? Или, наоборот, участив шаги, тем самым укоротит их и вновь оттолкнется с клинкера дорожки. И результата не улучшит, и выбросит на ветер запал. Вместо цивилизованного «чуть» получится корявая языческая «чудь».

Раньше он и мыслей бы подобных не допустил в голову. Пока есть хоть одна попытка в запасе, он дорожил ею в надежде на рывок вперед, даже если бы речь шла всего-навсего о сантиметровом приращении итоговой длины полета. Но не сейчас. В самый неподходящий момент вновь дала знать о себе левая нога. Связки в коленном суставе начинали напоминать, что они рваные и сросшиеся неизвестно как. Болели, словом, связочки. И в голеностопном суставе набухли – даже сквозь белые носки проступал их непропорциональный, по сравнению с правой ногой, объем. Сидя на скамеечке под тентом «грибка», поставленного для защиты в обычное время от солнца, а теперь от дождевой мороси, Василий поделился своими сомнениями с Якуниным. Гриша одобрил решение сэкономить силы. Мало ли чего приключится впереди? Кто знает, в каком состоянии они доберутся до «полуторки»? И как в воду глядел.

Судья-информатор начал объявлять результаты многоборцев после двух первых видов. Как и следовало ожидать, лидерство сразу же захватил Иванов, но его очковое преимущество прочным назвать было нельзя. Около полусотни баллов уступал ему Мантуло, вслед за ним устроился Твердов. Мастер спорта Филончиков, по всей видимости, был далек от своей лучшей формы. Но пока идут спринтерские виды, а его мастерство должно проявиться в технических дисциплинах, где обязательно скажется выучка. Мастерство не сгинет бесследно даже в читинском гарнизоне, где служил Владимир в звании капитана. Они успели в паузах перекинуться парой-другой фраз о житье-бытье, поделились новостями не только спортивного характера, но и бытовыми.

Наслышанные раньше о своих будущих соперниках, десятиборцы сходятся быстро, как пассажиры в поезде дальнего следования. Толкаться бок о бок два дня с утра до вечера на стадионе, хлебать из общего котла круто посоленный соревновательный кулеш и ничего не знать друг о друге – такого не бывает. Это психоватые спринтеры и нервные прыгуны постоянно на ножах, косятся в сторону соперников по-бирючьи, устраивают психологические атаки. Братство десятиборцев сусальным не выглядит, но все-таки не носит характера явного противостояния. Сейчас ты торжествуешь, а в следующем виде можешь оказаться в таком глубоком эшелоне запаса, что стыдно будет вспоминать предыдущий гонор. Так что Филончикова сбрасывать со счетов явно преждевременно.

Дела Якунина шли строго по плану. Он не нарушал графика, избегая срывов. Его задачей было набрать гарантированную сумму очков не ниже первого разряда. Случись что с лидирующим Ивановым – в копилку команды легла бы якунинская «казна», как нередко называли они итоговый результат своей бухгалтерии. В такой обстановке Василий мог позволить себе здоровый риск, без которого борьба за победу не только невозможна, но и просто бессмысленна.

На третий вид десятиборья все отправились под тем же непрекращающимся дождем. В мокром круге для толкания ядра важно было не поскользнуться на скачке. Тогда выбросить снаряд далеко и не мечтай. Действительно, именно во Владивостоке спортивное ядро показалось Василию чем-то сродни настоящим боевым снарядам, которыми заряжались дальнобойные гаубицы фортов береговой артиллерии. В предыдущем году он был на экскурсии по историческим местам Владивостока, тогда его поразили могучие фортификационные сооружения, поставленные на вековую стражу дальневосточного рубежа России. Разрушить такую мощь, пожалуй, и атомной бомбе не под силу. Но сейчас было не до таких широких обобщений.

Размявшись к виду, проимитировав необходимые для толкания ядра движения, Василий пробные попытки сделал вполсилы, лишь обозначая привычную для себя цель в полосатом сегменте сектора. Сейчас не до жиру, быть бы живу. Не ровен час, травму получишь. Да и запястье правой руки требовалось бинтовать эластичным напульсником, который не жаловали судьи в глубинке, формально следовавшие составленным каким-то олухом правилам соревнований по метаниям, в которых запрещалось применение «фиксирующих» средств.

Когда настал его черед, Иванов решительно вытащил из сумки запасное вафельное полотенце. Веничком, лежавшим рядом с подставкой для ядер, вымел из круга воду, полотенцем насухо промокнул выбранное ядро, а затем стал вытирать шершавый бетон. Держи меня, мать сыра земля! Вот тут-то и придрался к его напульснику судья на виде. Разбурчался, как старый дед: «Ничего не знаю… Правила есть правила…» Пришлось разбинтовывать кисть, лишая тем самым себя необходимой страховки.

Инцидент неприятно ударил по нервам, тем более что Мантуло да и еще кое-кто из парней тоже бинтовали кисти рук. Правда, не эластичным, а обыкновенным марлевым бинтом. Но к ним судья был снисходителен. Началась ожидаемая давка лидера всеми средствами. Жлобствовать и спорить Василий не стал – зачем бороться с соперниками негодными средствами?

Пока дождь не перечеркнул его труды, примостил ядро в ключичную ложбину у подбородка, спружинился на старте в низком подседе, вымахнул себя левой ногой на стелящийся скачок. Не замедляя цепи движений, подхватил швунгом закрытый корпус с упрятанным до поры ядром – и вытолкнул металлический шар с громким выкриком: «Опа!» Теперь надо удержаться на балансировке у бруса, ограничивающего круг. Избави боже перешагнуть через эту довольно невысокую деревягу – все труды пойдут насмарку. Удержался, провожая взглядом улетающий снаряд. Получилось на метр похуже личного достижения. Но не это главное сейчас. Чем ответят парни?

А парни, не жалеючи сухих шмоток, пытались обезопасить свои попытки обойти Иванова. Никому это не удавалось до той поры, пока не настал черед Мантуло. Не зря, видимо, Савва наращивал мышечную массу всеми известными лишь ему и его тренеру способами. Обычно он уступал Иванову в этом виде около метра, а тут случилось едва ли не чудо. Не блеснув отточенной техникой исполнения, он с таким мощным усилием навалился на ядро, так крякнул-пукнул, не стесняясь многочисленных зрителей, пришедших поболеть за него, что стальной семикилограммовый кругляш кометой вырвался из его десницы и шмякнулся в полуметре дальше колышка, обозначающего результат Иванова. Якунин понимающе покачал головой: а что, дескать, я говорил накануне? Химия – она и есть химия. Не проглотил же Савва мотобот чистого белка в виде свежепойманных в море кальмаров.

Как ни старался Василий во второй и третьей попытках превзойти Мантуло, однако ему удалось только приплюсовать к своему толчку пяток сантиметров. А Савва не ограничился первым актом демонстрации возросшей силы, добавив еще полметра. Так что в лидерах после несложных подсчетов оказался приморец. Правда, перевес его был невелик, но психологический удар оказался гораздо важнее.

После третьего вида у десятиборцев был запланирован перерыв на обед и двухчасовой отдых. Василий и Григорий вместе с Татьяной отправились в гостиницу. Там, в ресторане, участники чемпионата Дальнего Востока столовались по специальным талонам. Но хлебать супы и давиться котлетами друзьям не хотелось. Обоих мучила жажда, несмотря на частые прикладывания к термосу с фирменным коктейлем. Татьяна прекрасно знала, что мужикам сейчас важнее просто полежать на кроватях, подремать вполглаза, перевести дух и восстановить силы. А талоны можно отоварить шоколадом и напитками. Она загодя сварила в большой походной кружке с крышкой и электрокипятильником овсяный бульон с телячьими ребрышками, которые купила на местном рынке. Вдобавок к этому разыскала пресные ржаные галеты. Пища у переутомленных мужчин не должна вызывать отвращения ни чрезмерной сытностью, ни острыми пряностями. Соли каждый подложит по вкусу. Набивать животы перед двумя завершающими видами первого дня десятиборья было бы опрометчиво.

«Каков Савва!» – не выдержав паузы молчаливого хлебания бульона, тряхнул головой Василий и даже пристукнул по столу кулаком, словно теперь-то уж он точно знал, где приморцем собака зарыта. Но Татьяна не дала мужу понапрасну тратить нервы и уложила товарищей отдыхать. Сама же принялась развешивать одежду на просушку, но, понимая, что за два часа перерыва вряд ли куртки и брюки существенно подсохнут, раздобыла у горничной утюг и принялась проглаживать спортивную форму.

Василий лежал на кровати, закрыв глаза, но даже маленькой дремы не набегало на его усталое тело. Ворочался с боку на бок, ища успокоительной позы, и не находил такого положения. Вроде никаких ошибок не совершил, общее самочувствие нормальное, несмотря на скверную погоду. И все-таки на душе лежала тень непонятной грусти и тревожного ожидания. Черт с ним, с Мантуло! Посмотрим, как он запоет во второй день, когда начнет «стрелять» якунинская «фибра».

«Да поспите вы, парни! – не выдержала Татьяна скрипения кроватей под ворочающимися атлетами. – Разломаете гостиничную мебель, чем рассчитываться будете? Неизвестно еще, сколько призовых заработаете…»

Шутка жены привела Василия в некое умиротворение, и он забылся кратким сном, в который провалился внезапно – и так же стремительно вынырнул в действительность при новой реплике Татьяны, прозвучавшей, казалось бы, вослед за первой без всякой паузы: «Пора вставать, засони!»

На улице ветер с моря трепал мокрые карагачи, гнал по низкому небу лохматые тучи. Моросило рывками, суля надежду на улучшение погоды если и не сегодня, то, может быть, завтра. Вершина Тигровой сопки пряталась в сырой завесе тумана, сползавшего по скалистому распадку к чаше стадиона. Длинная крутая лестница набережной была пустынна, словно напоминая о том, что в такую погоду добрые люди не гуляют по улицам, а тем более не бегают по грязи. Отдельными музыкальными фразами долетал из стадионных динамиков бравурный марш. Почему-то спорт принято воплощать в мажорном ключе, словно не бывает в нем раздумий и мягких ладов, напрочь исключены драмы и трагедии. Иногда это раздражало Василия, казалось фальшивым, особенно когда дела шли с натугой. Сегодня к тому же угнетало отсутствие солнца.

Четвертый вид десятиборья звал оторваться от матушки земли и взмыть в буквальном смысле слова ввысь. Когда Василий еще только начинал долгий путь в спорте, худоба и легкая кость позволяли ему без труда штурмовать планку на уровне своего роста. Но, когда оброс мышечной массой, гравитация решительно заявила о себе. Одно дело вытолкнуть вверх семьдесят килограммов юношеской поджарости – и совсем иное, когда у тебя четверть центнера сверх того добавилась. Да, это не жирок чревоугодника, не водичка любителя пивка. Это стальные сухожилия и бронзовые мышцы. Но им надо тащить в небеса всю солидную массу. Получался заколдованный круг. Возросшая сила расходовалась на передвижение в пространстве самого себя, потяжелевшего. В итоге результаты остановились на ранее достигнутом уровне, и сколько ни бился Василий на тренировках, добавить хотя бы пяток сантиметров к личному достижению никак не удавалось. Но это посуху, на твердом покрытии. График выполнения мастерского норматива ощутимо трещал по швам. И здесь предвиделся недобор.

Эра «флопа» еще только стояла на пороге. Лишь через год американец Ричард Фосбери на Олимпийских играх в Мехико продемонстрирует всему легкоатлетическому миру свой оригинальный способ преодоления планки спиной к ней. Он стал чемпионом и тем самым дал путевку в жизнь новинке, которую поначалу называли по имени изобретателя «Фосбери-флоп», а потом имя автора отпало и остался некий американизированный фонетический хлопок.

Иванов подспудно ощущал дискомфорт от использования рутинного «перекидного», которым прыгал легендарный Брумель. Пытался даже применять вообще реликтовый стиль под поэтическим названием «волна», но все было тщетно. Тогда неким предчутьем он стал нащупывать собственную логику движений, которая позволила бы его мощному телу экономично покорять планку. В итоге появился некий симбиоз школярских «ножниц» на взлете с опрокидыванием на спину в момент преодоления высоты. Это позволило стабилизировать сам результат, но не улучшить его. Впрочем, для многоборья подобная прочность была положительным моментом. Однако быстро обнаружилось существенное «но» в личной придумке Василия. Завершающая стадия прыжка – приземление – делала его беспомощным. Он летел вниз спиной. И хорошо, если так называемая «яма» была горой опилок. А если внизу прыгуна ждал слежавшийся песок цементной твердости, что бывало не так уж и редко, то удар об него перехватывал дух. Не отсюда ли «вырос» его радикулит? Не здесь ли он отшиб свои почки? И какой врач даст на это ответ, кроме него самого?

Словом, прыгнул свою норму и на том успокоился. Сидя на скамеечке под тентом, наблюдал, как карабкались на следующие высоты конкуренты. Даже Григорий оставил его одного отдыхать преждевременно. В итоге лучший результат показал Мантуло. Словно Савва знал место в секторе, откуда легче отталкиваться и где зарыта некая потаенная пружина. Да у него и подошва на прыжковых шиповках была усилена толстой пробковой прокладкой. Но разве приморцы, которых большинство среди обслуживающих чемпионат судей, станут делать замечание своему земляку, а тем более замерять толщину прокладки, которая не должна превышать сантиметра? Вот и упрыгал Мантуло со своего «трамплинчика» от Иванова и остальных гостей портового города. Догоняйте, если сможете…

На кратенькой «летучке» Василий с Григорием определили текущий очковый расклад. Выходило так, что Мантуло оторвался от Иванова на сто тридцать очков. Василий шел вторым, но в затылок ему продолжал дышать Твердов. На позицию в первой пятерке лидеров вслед за Филончиковым подтянулся Якунин. Для команды это неплохо. Остальные десятиборцы довольно плотной группой шли в небольшом отдалении, так как первый день в основном скоростно-силовой, в котором изначально заложено некое равенство сил. Все «пахали», все «скоростили» на тренировках, и вот настала пора выложить припасенные козыри. Основная работа начнется во второй день, когда пойдут технически сложные виды и навалится усталость. Там потребуется не только страстный напор, но и мастерство, выкованное за годы труда. Но до второго дня требуется дожить. А пока надо готовиться к бегу на круг.

Загадочная это дистанция – четыреста метров. Специалисты называют ее длинным спринтом. Действительно, она внешне вроде бы легко раскладывается на четыре стометровки, состыкованные двумя прямыми и двумя виражами. Стартуй что есть мочи первую «сотню», держи скорость на второй, не дай угаснуть беговому порыву на третьем отрезке, а на заключительной части терпи, родимый, сколько можешь. Но на самом деле не все так просто, и арифметическая прогрессия срабатывает не до конца. Впрочем, если попытаться сэкономить силы на первой половине дистанции в надежде прибавить на заключительной, то вас ожидает разочарование. Спокойный разгон никаких выгод на финише не принесет, ибо «прибавлять» будет все равно нечем. Так что маракуй, Вася, не ленись тактические пасьянсы раскладывать на каждом метре этого круга – и все равно полный марьяж не выпадет.

Как назло, предваряя свое окончание, дождь усилился. Водяная завеса закрыла дальнюю часть стадиона, примыкающую к заливу, как будто приморский Борей решил напоследок всерьез проверить десятиборцев на непотопляемость. Сильнейших собрали, как водится, в заключительном забеге, чтобы нагляднее была картина спортивной борьбы. Проигрываешь кому-то десять очков, постарайся выиграть два метра – и отставание ликвидировано. Уступаешь побольше – убегай подальше. Как в аптеке на весах… Впрочем, сравнение с аптекой вызывал и резкий запах спортивных растирок, применяемых почти всеми для согревания мышц. Разминаться по полной программе – не напасешься энергии, а тепло необходимо позарез. Бедра парней словно бы ошпарены кипятком, так они красны от всякого рода «жгучек».

Кинули жребий и разыграли дорожки. Не повезло Василию, выпала ему самая крайняя, шестая по счету. Одно только преимущество – на ней скопилось меньше воды, чем на остальных. Зато все соперники за спиной, видят каждый его шаг, могут контролировать ход борьбы, насколько это возможно. Иванов перед забегом сменил болгарские «адидасы», вконец разбухшие и потяжелевшие, на старенькие отечественные шиповки, служившие ему верой и правдой в запасе, как ветераны спортивных битв. Черные, грубо сварганенные каким-то пьяницей-сапожником, не догадавшимся украсить свое изделие фирменным знаком, они неоднократно подшивались заново просмоленной дратвой уже самим Василием и годились «на раз». Как раз этот «раз» и наступил…

Иванов прервал цепь воспоминаний. Что-то он забуксовал на этих «разах»… Тавтология всегда била по уху, долгая работа на радио приучила не просто вчитываться в текст, но и вслушиваться в интонацию, распознавать в звуках не только смысл, но и первооснову. Кукушка потому и кукушка, что она именно кукует: «Ку-ку! Ку-ку!» В этом сквозила некая первобытность, не наслоенная мудреными пластами подтекстов, вторых планов и намеков на то, чего не ведает никто.

Превозмогая боль в припухшей голени, покрытой старыми травмами, иссеченной операционными шрамами, Василий Степанович встал с кровати и подошел к окну. С первого этажа, на котором размещалось травматологическое отделение, взгляд упирался в ближайшие строения больницы. Прямо у окна стояли припаркованные японские автомобили, на которых приезжали молодые врачи. Эта картина настолько прискучила Василию своей урбанистической мертвечиной, что он игранул желваками от тоски одиночества. Жена сегодня не обещала прийти, у нее репетиция ансамбля ветеранов педагогического труда, в котором она поет. Старшая дочка уехала с семьей жить в Хабаровск. Внуки Денис и Лера стали там студентами академии экономики и права, зять получил хорошую должность в крупной торговой фирме. Будь они в Благовещенске, непременно кто-нибудь из них забежал бы навестить отца и деда. Да и мобильник не молчал бы.

Иванов посмотрел ожидающе на трубку сотового телефона, лежащую на тумбочке рядом с кроватью, словно именно сейчас раздастся звонок и он услышит родные голоса. Аппаратик не играет матчиш, помалкивает. Может, аккумулятор сел? На всякий случай воткнул в розетку зарядное устройство и подключил его к телефончику: набирайся ампер. Раньше о таких штучках и не мечталось, жизнь была попроще и победнее, в чем-то даже строже. Хотя – как сказать… Верни его в прошлое горячий гайдаровский камень, многое он сделал бы по-другому. Многое, но не все. Как и то владивостокское десятиборье, где вроде бы проблем было выше головы. На чем он прервал ретроспективу? Ах да, вспоминал забег на четыреста метров…

Судья-стартер поднял пистолет, похожий на игрушечную пушечку с толстым дулом, к черному круглому экранчику, стоящему рядом с ним на высокой подставке. «Пушка» хлопнула в сыром воздухе негромко, экранчик отразил вспышку выстрела и белый дымок сгоревшего пороха, хронометристы щелкнули кнопками и засекли начало забега. Виражная фора далеко отодвинула Василия от преследователей. Стартовый разгон он сработал не на пределе, подсознательно сберегая часть сил для борьбы на нескором еще финише. Семилитровые легкие, подобно кузнечным мехам, бурно накачивали в грудь воздух преодолеваемого пространства. Выскочив из виража на первую прямую и разматывая ленту дорожки саженными шагами, он чуть не захлебнулся от начавшего булькать в легких дождевого, смешанного с морским йодистым спреем, атмосферного «коктейля». Ребра буквально затрещали от перегрузки, которую в обычных погодных условиях Василий не испытывал так остро. Краем глаза, периферическим зрением, он ожидал слева появления соперников. Но вторая стометровка осталась позади, а впечатление одиночества не покидало. «Засиделись, что ли, на старте ребята?..» Вкатив с наклоном во второй вираж, он, выплескивая тающие ресурсы скоростной выносливости, выбежал на самую середину, которая, как некая вершина бегового овала, означала поворот к финишу. И тут будто удар током поразил все его тело. Впечатление было такое, словно скорость упала на «ноль» и каждый свой последующий шаг Василий совершал по отдельности, а не в связке, что только и делает бег чередой продолжающих друг друга падений-прыжков. На ногах повисли пудовые гири, и в довершение их сковали жесткие путы. Упала скорость, и время, согласно теории вероятности, неимоверно убыстрило свой бег. Морозом по коже продрала мысль: «Сейчас меня, как стоячего, начнут обгонять!» В глазах защипало, как будто мальчишеские слезы досады набежали. Или это соленый спрей с залива брызнул издевательски напоследок, чтобы Василий не видел своего позора? Оглядываться во время забега на соперников – только зря тратить крохи сил и доли секунд. Рискуешь выбиться из ритма, споткнуться, в конце концов. В учебниках по легкой атлетике приведено немало примеров, когда великие бегуны проигрывали из-за такой малости. Василий знал эту аксиому не хуже любого другого бегуна, но в данный момент он решил пренебречь запретом. Оставаться в неведении о позициях преследователей было выше его сил. Легкий поворот головы с вершины виража назад влево словно бы скинул с ног путы. Парни только входили в вираж, ближе всего находился Твердов. Но это понятно, ведь он бежал по соседней дорожке и успел выбрать фору на первой половине круга. «Черта с два, ребятушки!» – плеснулась в мозгу мысль, рожденная обнадеживающей информацией. Словно с горки скатился Василий с верхней точки виража на финишную прямую. «Умру, но добегу первым!» Правда, гири на ногах оставались висеть. Но на то она и выносливость, наработанная годами тренировок, чтобы тащить эту тяжесть до самой клетчатой решетки финиша. «Другим не легче моего», – успокоило окончательно осознание происходящего. С тем и дотопал Иванов к створу, откуда менее минуты назад он убежал в стену дождя. Напоследок заставил себя улыбнуться победе: «Хватит ли сил порвать нитку?» Как ни странно, сил хватило и на то, чтобы установить личный рекорд в заключительном виде, венчающем своей суровостью окончание первого дня десятиборья.

«Ну, ты даешь! – откашливая влагу из груди, подошел к нему с протянутой рукой Мантуло. – Накормил под завязку. Белены, что ли, объелся?» – «Да уж нероболом не баловался, на природном сырье тянул», – едва не сорвалось с языка Василия, но он выдержал паузу и махнул рукой: «Нахлебался вашей приморской водички… Насосом не откачаешь».

Уже в гостинице в номер к Ивановым заглянул главный тренер сборной команды амурчан Хворов с толстой тетрадкой в руках. Небольшого роста блондинистый крепыш, он сам еще недавно выступал в соревнованиях и не успел приобрести солидного вида. Евгений Михайлович уже переоделся в сухое, так как весь день мокнул на стадионе, следя за ходом соревнований, записывая результаты своих подопечных, помогая советами там, где в этом была необходимость. Замотанность начальника выдавали глаза, потерявшие свой обычный блеск. Не спрашивая разрешения, сел за стол, на котором Татьяна выставила мужу к ужину кое-что из дневных продуктовых покупок и отваренные на скору руку крабовые клешни, за которыми она успела сбегать на морской рынок. От предложения Татьяны присоединиться к трапезе Хворов отказался, сославшись на занятость. «Вот потолкуем – и пойду в ресторан, там у меня столик заказан… Слушай сюда, Василий, расклад командной борьбы за первый день. Ты наш лидер и должен знать, каково положение вещей. – Хворов пристально посмотрел на похудевшее за день лицо десятиборца, сделал брови домиком. – Спринтеры неплохо набежали. Валера Шарков выиграл диск. В стипле² снова не было равных нашему стайеру Толику Речкину. Девчонки берут свои очки и места, Люда Макаренко на двести метров в финал пробилась. Все идет по плану. Однако прыгуны не блещут – сам видишь, какой климатический кошмар. Ясное дело, приморцы лидируют в общем зачете, они по традиции «пасут» хабаровчан и четко держат их на втором месте. Где можно, судьи гаечки подвинчивают старым соперникам. Как ни парадоксально, это нам на руку. Мы идем третьими и не волнуем особо дальневосточных грандов легкой атлетики. – Хворов перелистал тетрадь и ткнул пальцем в бегло начертанную карандашом табличку. – Понятное дело, выиграть у себя дома хозяева не позволят никому. Зато у нас появился шанс обойти хабаровчан. Никогда еще нам не удавалось подобное – выше третьего места на Дальнем Востоке мы не поднимались. Не с якутами же нам спорить. Я тут прикинул кое-что… Отрыв от Хабаровска – всего-то тысяча очков. Понимаю, как вы с Григорием «наелись» сегодня. Но мужики вы закаленные, можете выручить. Вдвоем легко перекроете недостачу…»

Оказалось, что Хворов успел заглянуть прежде к Якунину и сагитировать того, сверх десятиборья, выступить в тройном прыжке. Григорий не отказал в просьбе, поскольку любил этот вид прыжков и давно покушался установить рекорд области, пока не переключился на многоборье. Василий товарища прекрасно понимал. Идя вслед за Ивановым подстраховщиком, Якунин подсознательно не выкладывался полностью. Во всяком случае, над ним не висел груз ответственности, подобный тому, какой тащил на своих плечах напарник. Отчего бы и не попрыгать, даже на фоне приличной усталости. Рекорда от него не требуется, призовых мест тоже, лишь бы показал достойный результат и «закрыл» половину отделяющей от хабаровчан суммы. А вторую половину с приличным «гаком», по замыслу Хворова, должен набрать Иванов. Для этого ему надо завтра выступить дважды в беге на сто десять метров с барьерами: один раз в программе десятиборья, а затем вновь пробежать уже как отдельный вид – за команду.

В принципе это не было необычным. Он и прежде совмещал подобным образом десятиборье с барьерами. Но здесь настроился только на многоборье, составил план выполнения мастерского норматива. Мало того что непогода спутала карты, так вот тебе еще и новый «пасьянс».

«Вася, после Владивостока у нас спартаковская Россия в Краснодаре. Через месяц ты будешь свеж, подтянем кое-какие дисциплины. Кубань – райское место для выполнения твоих задумок. Станешь там мастером, вот увидишь. Помогу всячески, Краснодар ведь моя родина, все ходы-выходы знаю как свои десять пальцев, – Хворов растопырил пятерни рук, затем сдвоил их в крепком обхвате: – Вот такое у тебя десятиборье будет, крепче моего «замка». Чем не метафора?»

Экивок в сторону своих литературных занятий Василий заметил, но это не польстило ничуть. Выходит, ему вполне достаточно для успеха команды перестать бороться за лидерство и отпустить этого приморского грека Мантуло дальше вперед. Кто знает, в каком состоянии Василий доберется до Краснодара и сможет ли там реализовать мастерские амбиции? Старые травмы проснулись и начинают давать о себе знать. Левая нога ноет не только на погоду, но и от предельных нагрузок. Выдержит ли она завтра? Конечно, советский спортсмен воспитан в духе коллективизма, общее обязан ставить выше личного – это аксиома. И все же, все же, все же… Василий поднял голову от «гроссбуха» и в упор посмотрел в голубые глаза Хворова. «Ладно, Михалыч, уговорил. Не уверен насчет твоей родной Кубани, но теперь уж точно во Владике мне мастерский значок не заработать – ясно как божий день. Однако с Мантуло мы еще поборемся!»

Радостно улыбаясь, Хворов покинул комнату, пожелав напоследок супругам спокойной ночи. Татьяна не стала тревожить мужа вопросами, она и так прекрасно понимала, какая гора легла на плечи Василия. Заставив его чуть не силком проглотить крабовое мясо и пораньше улечься на кровать, она принялась готовить спортивную форму мужа к завтрашнему дню. Василий долго ворочался с боку на бок, пока Татьяна наконец не закончила свои хлопоты, задернула шторы и щелкнула выключателем. Уличные неоновые отблески впрыгнули, словно на шесте, в гостиничный номер, смешались с сумеречными тенями предметов. Усталые глаза закрылись, чтобы и во сне видеть непрекращающийся стадионный калейдоскоп. Подобный Геркулесу мужик с громадными мышцами, бородатый, кольцевато курчавый и по-античному совершенно нагой, швырял в покрытое зеленым клевером поле большущие каменные диски, лежащие перед ним стопой. Василий попробовал поднять один из таких снарядов, но руки не слушались, и диск упал ему на ногу. На левую… Геркулес захохотал, превратился в Мантуло и побежал по бесконечным ступеням античного храма прямо в небо, на облака, из которых под его ногами извергались потоки дождевой воды…

Василий Степанович проснулся и долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, где сон, а где явь. Запахи физраствора и карболки делали его пожилым и больным мужчиной. Неужели прошлое и настоящее так переплелись, что он вновь увидел старый сон с Геркулесом и каменными дисками? Он точно помнил, что тогда, во Владивостоке, проснувшись, рассказал Татьяне о химерическом видении. Это закрепило в памяти детали сна, положило их под спуд. И вот на тебе – дубль-два! Впрочем, чего же ожидать иного? Навспоминался вплоть до такого повторения калейдоскопичности, из которой и состоят сновидения.

Он глянул на часы, которые по укоренившейся командировочной журналистской привычке не снимал с руки даже на ночь. Половина третьего. За окном дрожали звезды июля. Дневная духота схлынула, дышалось легко. Теперь уж до утренней побудки вряд ли закемаришь – навалялся до одури на госпитальной койке, все бока отдавил. Иванов пошел умылся из-под холодного крана тепловатой водичкой, почистил зубы. Налил в металлическую эмалированную кружку еще горячего чайку из термоса. Настой шиповника и мяты слегка горчил от добавленного туда зеленого китайского чая. Пожевал маленькую, посыпанную маком бараночку. Пресный вкус. И вообще в последнее время многое ему казалось пресным и невыразительным в его действительности. Страна не следила за ходом его болезни. Врачи не устраивали заговор с целью лишить Иванова драгоценной для народа жизни. Бюллетени о состоянии здоровья Василия Степановича Иванова не вывешивались в людных местах, дикторы голосом Левитана и не думали читать их по радио. Однако единичность существования индивида, с которой он давно уже смирился, не давила на психику, ладно хоть жена и дети пекутся о нем в урочный час визитов. Носиться с самим собой уже смешно. Все идет так, как и должно идти по чьей-то высшей воле. Но это не воля человека и не скучный физико-химический закон. Это что-то иное, до чего еще не додумался ни один Сократ, на что не указал из ледяной ямы корявый перст опального протопопа Аввакума. Метафора в образе Бога – это только попытка обозначить непознанное. Так легче и понятнее.

Ну да ладно философствовать. Наедине с самим собой, в больничных стенах – не мудро! Вон по коридору донесся утробный замученный стон мужика из пятой палаты, которого привезли вечером после автомобильной аварии. О таких врачи говорят каким-то уклончивым сленгом, что его травма совместима с жизнью. У его кровати дежурит медсестра с промедольным шприцем, время от времени снимает болевой шок. Тут видна четкая грань между бытием и небытием. Полшажка – и ты уже за роковой чертой. Иванов пока довольно прочно стоит по сию сторону. А посему, как говорили в старину, захотелось додумать вчерашнюю думу о левой ноге и о многом другом.

Итак, он двадцатипятилетний атлет. Он заснул в гостинице «Золотой Рог». Геркулес метает тяжеленные диски, высеченные из каррарского мрамора. Есть возможность вторгнуться в навязчивый сон и кое-что исправить. Допустим, метнуть диск в клеверное поле еще дальше античного героя-полубога. Или вообще выйти из игры и заняться другим делом. Что это изменит в его дальнейшей жизни?..

Тучи начали превращаться в облака. Небо над городом слегка приподнялось, словно пролитая накануне влага облегчила атмосферную чашу. Пасмурность не была мрачной, где-то на востоке за сопками намеревалось вставать солнце, край окоема за бухтой Диомид подогревался снизу желанным светилом. В порту тенорками, баритонами и солидными басами переговаривались буксиришки, паромы, океанские лайнеры. Чем гуще голос, тем внушительнее их размеры. Там, внизу, еще хранился ночной мрак, просверливаемый судовыми огнями. Погромыхивали краны, вздымая ввысь и опуская на «пластилиновые» железнодорожные составы разноцветные международные контейнеры. С бухты тянуло свежаком, настоянным на запахе гниющих водорослей. Гомонили сварливо чайки.

Василий стоял на балконе гостиницы, вслушивался и всматривался в нарождавшуюся суету приморского утра. Сейчас пять часов, он успел выспаться, несмотря на ночной поединок с Геркулесом, отдохнул и восстановил силы. Скоро и его энергия вольется в концентрированный мегаполисный потенциал. Обычно он на соревнованиях не сочинял стихов, но сейчас в голову лезли всякие словосочетания, позванивали рифмы, словно присоединяясь к портовому разноречью. «Туман, как белая медуза, на сопках продырявил пузо…» Нет, не то!.. Ритм телеграфно выстучал строфу: «Такая скверная погода / Не для прогулок – для стихов. / Мычат у пирса теплоходы, / Но я не знаю этих слов…» Немного литературно, но терпимо. Годится как задел для будущего стихотворения. Бывало, неделями и месяцами носил в памяти рожденные вот в такие минуты строчки. Потом наступал момент, он садился к столу и записывал дальнейшие слова. Получалось насыщенное временем стихотворение. Детали давнего поэтического события дополнялись свежими красками и размышлениями. «В стихах вся жизнь, а в прозе лишь фрагменты…» Когда-нибудь пригодится и этот парадокс. Запомним.

Начал здесь же, на балконном пятачке, легкую гимнастическую разминку. Мышцы постанывали от остатков молочной кислоты. Вечерний массаж, который они сделали друг другу с Григорием, помог удалить продукты распада бионосителей человеческой энергии, но все-таки появились обычные для десятиборья микротравмочки на передних и задних поверхностях бедер. В коленных суставах набухли желваки сухожилий, выдержавшие нерядовые перегрузки. А сегодня ожидается еще большая работа. Не устоял перед вечерним напором Хворова, теперь изволь вместо пяти видов второго дня мытариться еще два раза в барьерах. Какой он, к лешему, десятиборец, он постоянный двенадцатиборец! Так будет вернее. Никогда не угадаешь, что тебя ждет за следующим поворотом стези.

Заспанная Татьяна выглянула на балкон, поругала за ранний подъем: «Не спится, так полежал бы просто. Весь день на ногах предстоит провести. Набегаешься еще…»

Хорошо с женой, спокойно, по-домашнему уютно. Простирала его форму, высушила и выгладила, пока он смотрел первые ночные сны. Чего-то бормотал про диск, Геркулеса поминал. Это у него сегодня метание диска, так он загодя переживает. Надо заварить новую порцию чая для энергетического коктейля, вчера парни совершенно опустошили термос. Татьяна припасла для этого случая пару крупных вьетнамских лимонов с пахучей ноздреватой кожицей зеленовато-желтого цвета. На столе банка с вареньем из домашней смородины. В полотняных мешочках суховато похрустывали шиповник, боярышник и лимонник прошлогоднего сбора. Чай она купила самый дорогой и трех сортов. Индийский байховый «Мадурай» для вкуса, цейлонский «Канди» и китайский цветочный «Бэйхай» для аромата. Не знала только, как будут сочетаться два первых сорта черного чая с китайским зеленым. Во всяком случае, «букет» должен получиться неплохим. Не кофе же заваривать, Василий его не любит, даром что растворимый появился в свободной продаже. Но это ширпотреб, а возиться в гостиничном номере с жаркой зерен «Мокко», молоть их и варить в «турке» – целая эпопея. Кофе она любит сама, но сейчас на первом плане муж. Его вкусы за пять лет совместной жизни Татьяна успела неплохо изучить и теперь следовала им неукоснительно. Дома, конечно, можно и «права качать», но только не здесь.

Пока суд да дело, Василий вытащил шест из чехла, принялся изучать его поверхность. По совету Хворова он еще в Благовещенске снял два слоя пропитанной синтетической смолой спиралевидной обмотки. Шест стало легче гнуть, однако надолго ли хватит ошкуренного грубым образом спортивного снаряда? Надо было хотя бы покрыть «палку» нитроэмалью, но в тот период дома не нашлось голубой краски, заскочить в хозяйственный магазин времени тоже не выдавалось. А белой краской он не захотел. Шест не кухонное окно. Настал час, и «фибра» должна его выручить, на нее он сделал особую ставку. Вчера Мантуло тоже ведь «мантулил» за команду дополнительный вид. Как ни смешно, Савва прыгал именно с шестом и выиграл с посредственным результатом. Сегодня Василий только начнет прыгать с высоты, принесшей лавры Мантуло. То-то будет приличный удар по нервам соперника.

Завтракали в номере. Легкая овсянка, сухарики с крепким чаем. Мясного десятиборцу не полагалось, чтобы не перегружать желудок. Вообще, два дня в основном проходили на подкожном жирке. Питание чисто условное, а вот питье – обильное и основательное. Жажда не должна мучить, а голода в азарте борьбы Василий не чувствовал.

В восемь часов в дверь постучал Гриша. Он уже позавтракал в ресторане и зашел за товарищем. Часа им должно хватить на разминку. В девять грянут выстрелы, и десятиборцы пойдут «ломить» барьеры.

Не многие умеют грамотно бегать по частоколу высоких препятствий, на который со стороны для свежего человека похожа дистанция в сто десять метров. Здесь начинается резкий «водораздел» между десятиборцами-силовиками и технарями. Григорий недолюбливал бегать барьеры, чего не скажешь о Василии. Товарищ рискует довольно значительно отстать. Но это, так сказать, внутренние дела команды. Зато Мантуло – дока в барьерном спринте, ведь у приморцев отличные традиции в этом виде. Достаточно упомянуть мастера спорта международного класса Анатолия Оскарова. Накануне Василий видел его на стадионной трибуне в цивильном «прикиде». Поинтересовался, будет ли тот бежать свою «коронку», на что Оскаров отрицательно помотал головой: «Потянулся я на России…» Первое чувство было вполне естественное – сожаление, что не увидит на дорожке классного гарцующего бега этого рослого, осетинского вида, с легкой горбинкой на носу, широкоплечего, как и все горцы, атлета. Конечно, паспортный «тридцатник» Анатолия явно свидетельствовал, что лучшие годы этого мастера остались за последним, десятым барьером. Но все на Дальнем Востоке привыкли к победам яростного Оскарыча, как уважительно называли его младшие по возрасту и званиям легкоатлеты.

Ну что ж, во всякой ситуации есть вторая сторона медали. Травма Оскарова давала прекрасные шансы амурским барьеристам. Первый номер в этом виде, конечно же, майор из танкового училища Алексей Луценко. В свое время он учился на военном факультете Ленинградского института физкультура имени Франца Лесгафта, постиг там многие премудрости и секреты спринта, в том числе и барьерного. В Амурскую область его направили недавно, служилый человек отдавал все силы пестованию курсантов, его даже на чемпионат Дальнего Востока командование училища отпустило со скрипом: не армейские, дескать, соревнования, а гражданские. Логика военного чиновничества порой не поддается разумению, у них все на субординации построено. Теперь, в отсутствие на дорожке Оскарова, на первый план выдвинулся Луценко. За Алексея можно не волноваться, этот темпераментный украинец, в венах которого бушевала солидная доза турецких, а может быть, цыганских или кавказских кровей, чернобровый, чубатый, своего не упустит. Сражаться с ним на равных вряд ли получится, в «гладком» спринте Алексей превосходил Василия, в технике преодоления барьеров они примерно равны, ведь это дело индивидуальное. К тому же мотивация у него повыше, а за спиной Иванова груз первого дня десятиборья. Словом, долой амбиции, работай на команду, Вася.

Что-то тут не так, но что? Кто больше везет, на того больше и валят. С каким бы удовольствием отпрыгал, допустим, Василий в длину и сидел бы на трибуне, болел за товарищей, следя за ходом борьбы, наслаждался понятными только ему нюансами тех или иных спортивных «мизансцен». В этом деле он понимает толк. Но ведь никто так не сработает в десятиборье, как Василий Иванов. Так что рано отдыхать и «болеть», Василий Степанович, извольте попотеть еще денек с утра до вечера. Потом дух переведете, опосля…

Ветер Амурского залива с громким щелканьем трепал спортивные флаги, словно бы они наслушались выстрелов стартового пистолета и теперь, подобно сказочным птицам-имитаторам, пародируют, а может быть, и «парадируют» звуки, отправляющие людей гоняться друг за другом. Хорошо, что вначале сто десять метров с барьерами по программе побегут десятиборцы. Можно показать максимум именно для своего главного дела. Потом, чтобы не заставлять рабочих стадиона снимать барьеры с дорожки, на старт выйдут так называемые «чистые» барьеристы. В их числе вновь появится и Василий. Вряд ли он восстановится как следует, но для команды сработает на запасе надежности. Пусть результат окажется на несколько десятых секунды похуже, все равно очки он принесет солидные. Хворов останется доволен, и коллектив Иванов не подведет.

Усадив Татьяну приглядывать за принесенным шестом, Василий с Григорием отправились готовиться к шестому виду. Заметно потощавшие за сутки «рыцари десяти качеств», как выспренне назвал кто-то из журналистов в старину многоборцев, собрались на построение у центральной трибуны. Распаренные разминкой, они дружной гурьбой, почти по-семейному, отправились к месту старта. Григорий по привычке подошел к первому барьеру и прислонился животом к верхней перекладине. «Все точно, – констатировал он удовлетворенно, – как раз на линии пупа. Он у меня ровно на метр шесть от земли. Стандарт ойл…» Парни засмеялись способу измерять высоту барьера, хотя все понимали, что Якунин не ради шутки проделал контрольный замер. Не раз бывало, когда нерадивые рабочие стадиона не только ошибались в установке высоты барьеров, но и смещали их на дорожке. Если в первом случае препятствие можно худо-бедно преодолеть, то изменение расстояния резко нарушает ритм бега. Попробуйте вместо убыстренного вальса «раз-два-три», который нужно «протанцевать» прямолинейно на стопе между барьерами, вместить сюда и «четыре». Лишний шаг столкнет вас лоб в лоб с деревянным сооружением, и барьер в лучшем случае опрокинется, погасив скорость. В худшем вы загремите кубарем по дорожке. И тогда псу под хвост ваши труды, вычитайте из планируемой суммы драгоценные очки. Если вы даже сумеете подняться после падения и добежать до финиша, то там вас ждут мышкины слезки, а не солидные дивиденды. Но думать об этом заранее – значит лишать себя уверенности. Для проверки лучше пробежать пару раз три-четыре барьера, прочувствовать, все ли в порядке на дистанции и в себе самом.

Подготовительные ритуалы позади. Лидеры вновь стартуют все вместе, таковы правила, позволяющие вести очную борьбу на завершающем этапе. Подсохшие за ночь «адидасы» слегка скукожились, с трудом залезли на любимые Василием белые носки и жмут стопы. Соперники вытащили из кепочки стартера Макарыча записки с номерами дорожек. Вначале тянул лидер Мантуло, ему досталась третья дорожка, Василия судьба поставила на вторую, остальные четыре достались преследователям. Валерка Твердов взъерошил решительным жестом русый «бобрик» на голове и сказал, не обращаясь ни к кому в отдельности: «Если повторится вчерашняя комедия на «сотке», я напишу жалобу в ООН». Никто ему не ответил. Чего мутить воду, когда скоро солнышко проглянет. Действительно, небо еще выше приподнялось под напором ветра, стали видны голубые прожилки тропосферы. Это добрый знак, и каждый воспринял его на свой счет. «Фальстарты отменяются», – решил внутренне каждый.

Стартовый отрезок до первого барьера Василий проскочил, пользуясь большим ростом и длинными ногами, за семь шагов. Остальным на это понадобилось восемь. Отсюда его постоянная фора даже в забегах с участием Оскарова, не говоря уже об увальнях-десятиборцах. Азартно атаковал препятствие, а дальше все пошло в привычном ритме «раз-два-три», чередуемом преодолением очередного барьера. В лицо посвистывал ветер, подсохшая дорожка упруго отзывалась на касания шиповок, скорость росла от барьера к барьеру, пока не окончилась череда препятствий. Четырнадцать заключительных метров от десятого барьера до финишных клеток преодолел в растущем с каждым шагом наклоне, грозящем прижать к клинкеру. Успел проскочить створ, и только потом позволил себе оглянуться назад. Мантуло отстал метра на два, Твердов лишь вбегал на решетку финишных квадратов, остальные отстали и того больше. Неплохо получилось, ведь три десятых секунды превосходства над Саввой «съели» почти половину очковой разницы между ними. Их дуэт еще более оторвался от основной массы соперников.

Но если парни после забегов пошли отдыхать перед диском, то Иванову надо было через четверть часа повторно проделать «раз-два-три». Хорошо хоть успел отдышаться, все-таки ритмичный бег не так забивает легкие. Да и воздух согрелся и стал суше. На удивление, секунды получились те же самые, забег Василий выиграл и попал тем самым в финал. Победил в своем предварительном забеге и Луценко. Алексей подошел к Василию и пожал ему руку: «Ты стартани в финале, проскочи первый барьер, а там и сходи. Чего тебе зря выкладываться? Скажешь, что нога заболела. По правилам, если не выйдешь на старт и не пробежишь хотя бы метр, предварительный результат аннулируют. Понял? Не забывай о команде». Василий шутливо вытянулся в струнку и пристукнул воображаемыми каблуками сапог: «Слушаюсь, товарищ майор! Разрешите идти метать диск?» Конечно же, Луценко не боится конкуренции с Ивановым. И желает ему сохранить силы для десятиборья. Пусть сражается за победу именно в своем виде.

Финал бега на сто десять метров с барьерами наметили во второй половине дня, как раз перед забегом десятиборцев на «полуторке». Ну что ж, тем лучше. Все равно надо будет слегка размяться перед завершающей дистанцией, вот барьеры и послужат своеобразным разогревом. Сил на реальную борьбу с Луценко все равно не останется. «Сделаю все так, как и советовал Алексей: стартану и после первого же барьера сойду. Поохаю на всякий случай, чтобы судьи не придрались. И волки будут сыты, и овцы целы…»

Знал бы тогда Василий, как драматически сложится финал на барьерах… Но это потом, а сейчас – диск, в котором он ночью пробовал безуспешно тягаться с курчавым Гераклом.

Сектор для метания диска огородили высокой конструкцией, обтянутой сетью-пятидесяткой грубого плетения. «Притащили с какого-нибудь рыболовецкого сейнера. Их тут в порту вон сколько болтается», – осмотрел Василий непривычное сооружение. Вообще-то дело стоящее, мало ли куда может вырваться диск из могучих рук десятиборцев. Залетит на трибуны – сладко не покажется. Плохо то, что «ворота», через которые надо было метать диск, чтобы угодить точнехонько в полевые границы сектора, были похожи на слегка приоткрытую дверь. В Благовещенске такого не практиковали, и это смутило Иванова. Дома он, не взятый в подобные «шоры», регулярно швырял двухкилограммовую «тарелку» к центру поля. Получится ли здесь, в этом сетчатом капкане?

Лидеры метали самыми последними. Василий уже не следил ни за кем, сосредоточившись на борьбе с Мантуло. Когда настал его черед, Иванов выбрал из покоящихся на специальной подставке, чем-то отдаленно напоминавшей посудную, приглянувшийся снаряд с деревянной красной вставкой, сталистым ободом и взятой на солидный винт сердцевиной из того же металла. Прибросил его, словно уточняя вес и проверяя, насколько удобно диск улегся в растопыренной ладони. Вроде нормально. Затем вошел в ограждение, вытер подошвы тапочек о джутовый коврик, тоже, очевидно, забредший на стадион вместе с сетью с какого-нибудь мэрээса ³.

Широкий и плавный замах скрутил его тело наподобие пружины, затем, стремительно распрямляясь, вошел в поворот и уперся в левую ногу, вокруг которой Василий выхлестнул диск в финальном усилии. Опа! Но что это? «Тарелка» затрепыхалась справа в сетке, словно пойманная горбуша с красноватыми плавниками. «Ладно, повторим». Он сдвинул стартовую позицию градусов на пятнадцать, в итоге диск с тем же «успехом» был пойман сетью в левой части заграждения. Расписываться в собственном поражении и метать для надежности в заключительной попытке с места? Это значило потерять как минимум метров пять-семь от своего обычного результата, на который он рассчитывал и здесь. Вон и Мантуло смотрит на него с нескрываемым ехидством, поигрывая при окончательно выглянувшем солнце бронзовеющими бицепсами и трицепсами. Он своего не упустит. Значит, надо рисковать.

С трибун кто-то из своих начал отхлопывать ладонями ритм. Но ведь это же не разбег в прыжках, тут совсем иной характер движений! Василий поморщился недовольно и махнул запрещающе рукой, дескать, прекратите, не мешайте сосредоточиться. Хлопки смолкли. Войдя в круг, он словно бы раздвинул построжавшим взглядом прогал в ограждении и даже для верности указал сам себе левой ладонью направление готовящегося броска. Заложив заново схему метания в подкорку, где таились идеомоторные центры, он доверился выработанной культуре движений. Сколько раз шлифовалась подобная ситуация в подготовительном периоде дома – и вот она обязана разрешиться в его пользу. Не сила и мастерство нужны сейчас, а в первую очередь устойчивая психика. Довольствуясь малым, никогда не посягнешь на большое.

Все получилось именно так, как он нарисовал в своем воображении. Диск прямехонько пролетел между сетчатыми створками и, планируя против ветра, шмякнулся за дальним отрезком дуги, куда еще никто его не забрасывал. Теперь только не выскочить по инерции из круга. «Стоять!» – приказал себе Василий, балансируя у края обода. И удержался. Конечно, результат не «фонтан», но ведь он находился на грани срыва. Да и другие парни немало помучились в сетчатой клетке, почти все недобрали до своих результатов по нескольку метров.

Как ни пытался Мантуло использовать преимущество хозяина, тренировавшегося загодя именно в этом ограждении, как ни напрягал напичканые анаболиками мышцы, однако уступил Иванову около полутора метров. Родные «стены» на сей раз отказались помогать. Теперь они еще более сблизились в текущих графиках продвижения по лабиринту многоборья. Но все-таки Мантуло оставался в лидерах.

Перекочевав в сектор для прыжков с шестом, десятиборцы стали готовиться к восьмому виду. Практически все использовали дюралевые «палки», возить которые с собой не имело смысла, так как подобные шесты должны быть и на принимающем стадионе. Только один Василий выглядел белой вороной, когда принес от Татьяны и расчехлил свой «Катапол». По газетам парни знали о появлении на легкоатлетических аренах синтетических шестов-катапульт, сделанных из специально созданных для этого пластмасс. Завидовали их владельцам, как горох высыпавшим на головы болельщиков град новых рекордов. Но чтобы амурцы опередили в этом деле всех на Дальнем Востоке – это было шоком для многих, в том числе и для Мантуло. Как? Почему? Неужели!..

Новый психологический удар Василий нанес Савве, когда судья попросил заявить начальные высоты. Иванов обыденным голосом произнес цифры победного прыжка Мантуло накануне. Лицо соперника вытянулось, а брови полезли вверх, словно они первыми начинали штурмовать заявленную высоту. Задумка Якунина сработала на все сто. Савва, как ни старался, недобрал десяток сантиметров до вчерашнего результата. Он безучастно сидел на скамеечке, отхлебывая из бутылки минеральную воду. Только и оставалось смотреть на то, как прыгают конкуренты.

Какое-то время сопротивлялся ловкий, как матрос парусника, привыкший карабкаться по мачтам и реям, Валерий Твердов, но и он отвалил вскоре, пнув напоследок в досаде казенный алюминиевый шест. А Василий, перелетев для надежности следующий рубеж с десятисантиметровой добавкой, попросил установить планку на рекордной для себя отметке. Что и говорить, шаг решительный. Такого в этих краях еще не видывали.

Понимая, что для преодоления новой высоты требуется поднять хват на шесте, Василий подмотал на «фибре» дополнительный слой изоленты. Это нужно для надежного сцепления рук с шестом. Плеснул в пригоршню клеол из флакончика, припасенного заранее. Ладони почернели от едкого клея и намертво впаялись в оплетку. «Пошел, пошел!» – погнал он себя по дорожке, высоко задрав шест и ритмично покачивая его во время разбега. Ящик для упора, сделанный по старинке, с вертикальной задней стенкой, и рассчитанный лишь на прыжки с металлическими шестами, жестко принял удар «Катапола». Василий вдохновенно запрокинулся в отвал, с восторгом ощущая, как шест начал гнуться. Но, дойдя до некоей точки сопротивления, «фибра» с резким выстрелом лопнула, не выдержав возросшего напора. Гулкий вздох разочарования, смешанного с испугом, прокатился по трибунам стадиона. Василий сделал в воздухе сальто с пируэтом и упал на обрезки поролона лицом к дорожке. Он моментально среагировал на нештатную ситуацию и выбросил из рук обломок того, что секундой назад было верхушкой шеста. Слава богу, что не напоролся животом на нижний конец, отпружинивший далеко в сторону от короба.

Татьяна сидела на трибуне ни жива и ни мертва. Что с мужем? Не пострадал ли он вновь? Она знала о череде травм, преследующих постоянно Василия, и теперь молила Бога лишь об одном: пусть Вася встанет сам и выйдет из короба живым и невредимым. Пропади оно пропадом, это десятиборье, если надо так рисковать!

Полежав на поролоне и осмыслив случившееся, Василий осторожно огляделся. К сектору уже спешил врач, обслуживающий соревнования. Лысый средних лет мужчина в белом халате тут же осмотрел и ощупал пострадавшего с головы до ног и, убедившись в его внешней целостности, помог Василию выбраться из короба для приземления. Идти было можно – это стало ясно с первых же шагов. Уже неплохо! Подвигав руками, Василий пришел к выводу, что верхние конечности тоже в относительном порядке. Правда, чего не бывает в запалке? Возможно, случился болевой шок, заблокированный другими раздражителями. Это надо учитывать. А пока он сожалеющее смотрел, как Григорий принес и положил рядом с осиротевшим чехлом обломки шеста. Вот ты и «выстрелила» в прямом смысле слова, катапульта несчастная. Ободрали тебя, как липку, лишили запаса прочности – ты и отомстила за насилие. Осталась неразрешенной до конца загадкой, и все-таки позволила хозяину резко рвануть вперед в гонке за лидерство. Спасибо за это – и прости!

Иванов посмотрел на обломки, зачем-то затолкал их поочередно в чехол. Все это теперь не нужный никому хлам. Впрочем, чехол может пригодиться. Пытаться в запальчивости прыгать дальше на алюминиевом шесте было нереально. На такой высоте «железяка» не помощник. Однако Василий и мысли не допускал, что его борьбе за победу подошел конец. Оставалась еще сокращающаяся, как шагреневая кожа, вторая половинка злополучного дня. На зубах, на нервах и отчаянном самолюбии надо доделать начатое. А там еще посмотрим, на каких высотах лежат ключи от мастерства…

Василию Степановичу при воспоминании об этом фрагменте владивостокской эпопеи стало больно, словно он вновь упал в тот злосчастный короб с обломком шеста в руках. Что толку воскрешать былое! Правда, единожды начавши реставрировать минувшее, надо дойти хотя бы до логической точки. Большинство деталей подзабылись, хотя именно из них-то и состоит плоть бытия. Не все, конечно, упало в прореху памяти, кое-что можно все-таки вымести из сусеков и осторожно поставить в строку…

Сразу после катастрофы в секторе, означавшей окончание прыжков с шестом, многоборцы приступили к метанию копья. И здесь Василия подстерегала очередная закавыка. Планирующий «Хелд» упрямо не желал втыкаться в газон поля наконечником. Все-таки плечо правой руки в момент падения пострадало, да и старый вывих, заработанный на «тарзанке», обострился. Черт-те что, болячка на болячке едет и болячкой погоняет! Конечно, рассчитывать на привычный бросок за середину футбольного поля не приходилось. Лишь в третьей попытке удалось сквозь саднящую боль рвануть копье более-менее удачно и вонзить снаряд в землю по всем правилам. Повторилась история с диском, только в другом контексте. Здесь Иванов недосчитался доброго десятка метров. Но, на его счастье, Мантуло, получивший жестокую встряску в шесте, расклеился и воткнул копье рядом с колышком соперника. Зато напоследок блеснул гибкий и взрывной Валерка Твердов. Сахалинец давно слыл отменным копьеметателем, но на сей раз, видя, в какую передрягу попали его конкуренты, превзошел самого себя, запулив «Хелд» далеко за радиус центрального круга. Это вплотную приблизило его к дуэту лидеров и обострило интригу борьбы до предела.

Теперь Василий лидировал с небольшим запасом примерно в пару десятков очков. Не надо было даже заглядывать в свою тетрадку с «бухгалтерией». В зоне своих реальных результатов он помнил почти наизусть стоимость каждой десятой секунды, любого сантиметра. Это означало, что в заключительном виде десятиборья – беге на полтора километра – он не мог позволить себе «катить телегу». Обязательно надо будет следить за тем, чтобы Мантуло не убежал и не утащил за собою Твердова. Или наоборот. В конце концов, они ведь за его спиной могут и договориться. Но вряд ли сегодня Савва на такое способен, он потяжелел от искусственно наращенных мышц и утратил часть выносливости. Скорее, Твердов может стать «локомотивом» побега. Если сахалинец и приморец договорятся тащить друг друга по дистанции, у них может кое-что получиться. Что такое двадцать очков на «полторашке»? Для потери этой форы достаточно уступить примерно столько же метров на дорожке. Но аптечная раскладка тут не годится. В пылу борьбы, когда в глазах плывут круги, поди определи навскидку, каково расстояние между тобой и убежавшим в отрыв соперником. Если пятнадцать метров – ты победишь по итоговой сумме, удержав подобный разрыв до финиша. А если там, в мираже искривленного стадионного пространства, непостижимым образом содержится двадцать один метр?.. «Ладно, попозже посоветуюсь с Григорием», – решил Василий.

Судьи дали полчаса на отдых. Так что «любимая» всеми десятиборцами «полторашка» пока подождет. Для Иванова это означало лишь одно – надо изобразить свое участие в финале барьерного бега. Стартовать для «блезира», как говорили приблатненные пацаны в его детстве. Для виду то есть.

Об этом ему напомнил услужливо Хворов, сообщивший о том, что амурчане уже вплотную приблизились к идущим по-прежнему на втором месте хабаровчанам. От Иванова и Луценко во многом зависит, насколько удачно произойдет замышленная рокировка в группе лидирующих команд.

Татьяна не отходила от мужа, опасаясь новых напастей. И она была недалека от истины, женским сердцем чуя, что лимит приключений еще не исчерпан полностью. Ну чего это Якунин ушел прыгать своим тройным? Он почему-то уверен, что его страховочная миссия выполнена и товарищ обойдется на сей раз без его поддержки. А надо бы подбодрить друга. Но кто их поймет, этих мужчин. Им чем труднее, тем интереснее. Мазохисты какие-то!

Надраив остатками пахучей растирки ноги и ощутив прилив тепла, Василий в кроссовках проделал часть барьерной разминки. Подумал было в этой обуви и выйти к стартовым колодкам, чтобы не тратить понапрасну время и силы на переобувание в шиповки. Да, теперь даже такая малость становилась проблемой. Но при виде нахмуренного Макарыча в длиннокозырой американской бейсболке, раздобытой явно на морском рынке, и с полосатым нарукавником на правой руке, держащей пистолет, подумал, что тот догадается о его уловке и сделает замечание, а то и, чего доброго, доложит главному судье соревнований, приехавшему из Москвы. Недолго и до дисквалификации. Тогда вся затея с его выступлением в «чистом» барьерном спринте провалится с треском. Зря, выходит, силы тратил, не говоря уже о том, что нарушит уговор с Хворовым и не оправдает надежды товарищей на успех в командной борьбе. «А! Не догоню, так разогреюсь…» – вспомнилась фраза из анекдота. Василий снял кроссовки и кинул их в сумку, взамен достав из ее недр изрядно потрепанные, прошедшие огни и воды старые черные шиповки. «Адидасы» дотаптывать просто пожалел, пригодятся потом. Согнувшись на скамейке, подтянул шнурки, но завязывать не стал, затолкав их за борта вышедшей из легкоатлетической моды обувки. Чего зря трудиться, до первого барьера и так доковыляет, а после него и сойдет. В таком разе комар носа не подточит. Все будет нормалек.

Лешка Луценко, злой, как черт, и свежий, как ветер с моря, вколачивал колодки рядом с его дорожкой. Он стучал деревянным молотком с таким усердием, словно намеревался загнать их вровень с поверхностью красноватого клинкера. Сизая однодневная щетина на щеках товарища по команде, а теперь вроде бы и соперника, делала его похожим на только что соскочившего с коня абрека. Дай ему вместо молотка в руки саблю – всем головы посносит в накатывающей ярости предстоящей финальной схватки. Притом что роста Алексей среднего, растяжка над барьером у него чуть ли не в полный шпагат. Ленинградская школа видна издалека. Сам Василий слегка придавил колодки ногами, потрудившись лишь расположить их в подходящем для него порядке. Не спотыкаться же с первых шагов.

На других дорожках усердствовали еще четверо парней-барьеристов. Двоих он знал – один местный, другой хабаровчанин. Оба рослые и гибкие. Впрочем, с хабаровчанином Василий уже встречался в предварительном забеге и обыграл его. На майке третьего полукругом отпечатан логотип «БАССР». Значит, парень из Бурятии. На крайней у трибуны дорожке – якут с раскосыми глазами на лунообразном лице. Тут ошибки быть не может. Как он станет разгибать над барьерами свои кривые тундровые ноги – загадка. Ну, этот Лехе не соперник, как и бурят, впрочем.

«Уговор помнишь?» – склонив голову в сторону Василия, шепнул возбужденно Алексей. «Не боись, Леха. Все будет неплохо, – выдал экспромтом Иванов. На него неожиданно накатило спокойствие и потрясающая расслабленность. Захотелось передать это состояние напарнику: – Я тебя разгоню, а дальше крути педали сам…».

Бабахнул выстрел. Стартовый отрезок Василий проскочил «на автоматике», гонявшей его годами по дистанции, не успев послать в мозг команду на разрушение стереотипа. С ходу легко преодолел барьер. «Раз-два-три» – простучал чеканный ритм – и перед Василием вырос второй барьер. Хоп – и он позади. А рядом никого, словно он «фальшанул» и мчит, не слыша повторного выстрела и команды вернуться. Бывает в запале такое. Но с трибун услышал явственно: «Жми, Вася! Леха, давай!» А дальше наступил некий транс, в котором, как во сне, наплывал на него барьер за барьером. «Ну когда же появится кто-нибудь рядом? – неотвязно сверлила голову мысль. Импульсом ее сменила другая: – Только бы шиповки не соскочили с ног, ведь не зашнуровал… Вот дуралей! Грохнешься опять, и костей не соберешь…» Где-то на середине дистанции обе мысли отстали от стремительно порхавшего через барьеры Василия. И только вымахивая в глубоком наклоне левую ногу на десятый барьер, скорее почувствовал, нежели увидел справа Леху. С азартным хаканьем, будто запрыгивая в бешеной джигитовке на резвого аргамака, Луценко буквально срубил последнее препятствие. Упругие стопы и рельефно прорисованные под тонкой кожей камбаловидные икроножные мышцы сделали предназначенное – он поравнялся с Василием и уже в финишных клетках резким стелящимся броском оленя-самца боданул головой проекцию замыкающего дистанцию створа. Повторить этот прием Василий не смог из-за громадной усталости, которая напомнила ему о том, что он все-таки десятиборец, уже «наевшийся» досыта гораздо раньше этого финала.

Подскочил с объятиями Хворов, набежали другие амурцы. Парни жали руки, девчонки лезли с поцелуями. «Ну, даете! Лешка чемпион, Васька второй. Заткнули всех за пояс!» Ничего не понимая, смотрел Василий на товарищей. Луценко хлопнул его по плечу: «Откуда такая пруха? Ты же должен был сойти после первого барьера… Несся как угорелый, я еле накрыл тебя на финише…» А вот спасибо сказать не догадался никто. Двужильному Иванову вроде бы и не требуется особой благодарности. Он может и не такое. Но самое смешное – никто не заметил его расшнурованных шиповок…

Татьяна налила чаю из заметно полегчавшего термоса. Лимонная кислота встряхнула на момент, глюкоза смородинового варенья восполнила какую-то малость калорийного убытка. Остальные ягоды тоже включились в работу по тонизированию. Наконец-то вновь приглушена гобийская жажда. Немного погодя объявился Якунин, допил остатки. И откуда у Григория берутся силы прыгать тройным, нагрузка на ноги страшенная ведь? Пробился в финал, устроился четвертым, рекорд области едва не установил. Уму непостижимо! Думать о себе Василию не хотелось, ибо тело ныло, каждая жилочка дрожала, как струна в гитаре.

Вдвоем открыли тетрадь и книжечку с таблицами подсчета очков. Перепроверили для надежности расчеты, которые вели по ходу турнира. Все оказалось именно так, как и предполагали. Василий впереди, за ним Мантуло с минусом в двадцать семь пунктов. Чуть дальше Твердов, а на четвертом месте неожиданно для самого себя появился Якунин, отодвинувший с него читинского мастера спорта Филончикова. Такое совпадение двух «четверок» повеселило друзей. Прикинули некий пасьянс на «полуторке», чтобы выбить не только козыри, но и возможные крапленые карты из рук противоборствующей стороны. Григорий предложил: «Давай так – ты «пасешь» Мантуло, а я займусь Твердовым. На прошлогодней спартаковской «зоне» у себя в Южно-Сахалинске он ко мне приклеился намертво, финишировали грудь в грудь. Ты тогда сидел дома после травмы, не видел нашу «зарубу». Сейчас Валерка наверняка повторит тактику, ведь на острове она принесла ему успех. Придется мне тормозить Валерку».

Татьяна слушала разговор друзей и пыталась разобраться что к чему. Что такое «пасти» Мантуло, она смутно догадывалась. Муж станет следить за тем, чтобы приморец не убежал он него далеко. Однако никак не могла представить, как это Григорий будет «тормозить» сахалинца. Руками, что ли, придерживать за трусы или майку? Но спрашивать постеснялась. Чего смешить мужиков? Увидит сама, когда побегут, недолго ждать осталось. Она припасла к ожидаемой победе мужа подарок, заранее решив, что вручит его Васе в гостинице. На морском рынке ей приглянулся миниатюрный магнитофон Sony, новинка японского электронного мира. Моряк, пришедший из загранки и успевший спустить во владивостокских ресторанах все заработанные соленым потом иены и доллары, «толкал» аппаратик размером в ладошку за сотню «деревянных». Сошлись на восьмидесяти. Татьяна откладывала деньги на покупку дочери костюмчика и дефицитных в ту пору колготок. Но решила раскошелиться ради мужа. Там же, в рыночной толкотне, взяла у музыкального барыги еще одну только что появившуюся дефицитную вещицу, годящуюся для приобретенного магнитофончика, который она сразу же окрестила женским именем «Сонечка». Это была аудиокассета с записью новой молодой звезды мировой эстрады Хулио Иглесиаса. Недавно дома они видели его по телевизору. Им с Василием сразу же полюбился страстный и романтичный голос испанца. В нем удивительным образом сочетались сдержанная мужественность исполнения песен и бескрайняя нежность. Вася пошутил однажды: «Хулио сумел сделать невозможное – запряг в одну телегу коня и трепетную лань».

Глядя на осунувшегося мужа и молчащего в какой-то потусторонней сосредоточенности Гришу, большого меломана, Татьяна полезла в сумочку и достала «Сонечку». Пусть мужики порадуются сейчас. Чего тянуть до гостиницы? Она нажала клавишу и зазвучала знаменитая «Бамболео» в ритме фламенко, чеканная и зовущая. Друзья ошеломленно переглянулись, но не стали портить музыкальный момент вопросами, откуда и за сколько добыла Таня эту вещицу. Оба на глазах буквально ожили. «Что там химия Мантуло! – удовлетворенно подумалось Тане. – Мой музыкальный «допинг» куда круче».

Послеобеденный бриз принес с моря новую порцию влаги, словно издеваясь над вконец измочаленными многоборцами. Забег на тысячу пятьсот метров венчал программу чемпионата Дальнего Востока. Судья-информатор комментировал по стадионному радио положение в стане «рыцарей десяти качеств», как он величал этих гвардейского роста добрых молодцев. А обессиленные вконец «рыцари» неспешно потянулись к стартовой позиции, расположенной на противоположной от финиша прямой, словно выводящий судья отправлял их на Голгофу. И лишь Василий убыстрял шаги, ведя за собой цепочку атлетов и мурлыча под нос: «Бамболео! Бам-бо-леа!..» Во-первых, Татьяна так обрадовала его подарком, что он забыл о своих болячках и упущениях. Ну и все-таки он лидер, без пяти минут чемпион. Отметив про себя второе обстоятельство, Василий усмехнулся точности идиомы в данном случае. Ведь бег на «полуторку» укладывается обычно в этот промежуток времени. Ну разве что самый ленивый и поломанный десятиборец умудрится допылить до финиша за пять минут с невеликими «копейками». Припомнилась поговорка дедушки Сергея: «Нэ кажи гоп, поки не перескочыв». Так что не чемпион Василий пока – не «перескочил» последнее препятствие. Но предстоящая борьба на дорожке не угнетала, как бывало нередко раньше. Ну и что, что он самый тяжелый среди десятиборцев? Его девяносто пять килограммов боевого веса – это не дряблый подкожный жир и тяжелые кости, а тренированные мышцы и чутко настроенные внутренние органы, которыми командует «пламенный мотор». За два дня он сжег в горниле десятиборья килограмма три себя любимого, не меньше. Такая потеря не может пройти незамеченной. Это ведь не просто килограммы проглоченной пищи и выпитой жидкости, в них заключенная человеческая энергия. Разумеется, он не способен мчать, как настоящие худобокие стайеры. Но кто из соперников может опередить его сегодня? Двенадцать лет самостоятельных, не из-под тренерской палки, тренировок тоже чего-то стоят. «Шалишь, ребятки! Мы повоюем на славу».

Из шестнадцати начавших долгий путь многоборцев к заключительному виду добрались одиннадцать человек. Кто-то снялся с турнира, «забаранив» в прыжках или метаниях. Кто-то посчитал, что упустил шансы и овчинка не стоит выделки. Так зачем же мучиться напоследок? Остались «железные» зачетники, над которыми висел дамоклов меч командных интересов. Лишь трое претендуют на окончательный успех. Их имена названы. С трибун их громогласно подбадривают болельщики. Даешь спектакль под названием «любимый» вид десятиборцев!

Макарыч выстроил поредевшую группу у дуги старта и выстрелил едва ли не вдогонку. Пускай себе бегут, какие могут быть фальстарты у мучеников? Неторопкой рысцой потрусили могучие атлеты под теплым дождичком, который кропил их дорогу. Бразды правления с первых метров взял в руки Якунин, занявший бровку. В спину ему дышал Твердов. Василий решил не искушать судьбу вычислениями в ходе бега необходимой форы и постановил по мере сил, сколь возможно долго, держаться за двумя забойщиками. Даже не оглядываясь, знал, где находится Мантуло. Он чувствовал его взгляд, упертый в лопатки. Как ни странно, но взгляд словно бы подталкивал и придавал дополнительных сил. Помогал и ритм, подаренный Татьяной. «Бам-бо-лео!» – ликовало неотступно в ушах, перекрывая посторонние звуки. С таким приподнятым настроением пробежал первый круг и удивился, что не выдохся, как обычно с ним бывало прежде. Наверное, это Якунин с Твердовым чего-то не торопятся, в другое время Григорий бы нашагал с десяток метров отрыва. Слишком уж верит ему Валерка, полагаясь на известную всем выносливость амурца. В этом-то и таилась соль замысла Григория – как можно дольше продержать соперника за спиной. Ведь усталый Твердов не сразу поймет, что его отнюдь не тащат, а тормозят.

Пока сахалинец разбирался что к чему, они сообща открутили виток второго круга. «Теперь будем маму вспоминать… – подхлестнул себя иронично Василий. – Интересно, есть ли такие допинги, которые помогают терпеть?»

Словно бы подслушав его мысли, справа резко выскочил Савва и начал сокращать разрыв с лидерами забега. «Опаньки-опаньки! Оказывается, и на эту тему что-то такое придумано, не иначе. Откуда такая прыть у Мантуло? Да он никогда на «полуторке» не показывал мне свою спину». Тем временем Савва приблизился к Твердову с Якуниным и, не снижая скорости, начал обходить их тандем. Очевидно, только тут Валерка наконец-таки усек, что его водят за нос. Он бросил топтаться за Григорием и присоединился к Мантуло. Обоих гнало вперед желание разыграть чемпионский титул между собой. Они перестали бояться Иванова. Шок после прыжков с шестом прошел, его сменило ощущение возможности победить упрямого амурского водохлеба. Термос-то остался на трибуне, где сидит жена Василия. Пусть после финиша нальет ему с устатку в утешение за третье место. А первое и второе останутся за ними…

Татьяна смотрела на перипетии забега с мучительным сочувствием. Она увидела и поняла, каким образом тормозил Гриша Твердова. До поры и Василий был неплохим «пастухом» Мантуло. Но ситуация поменялась и грозила поражением. Если только Якунин поддастся порыву прозревших Саввы и Валерия и присоединится к ним – это будет крахом для мужа. В одиночку он отстанет. Боже мой!..

Еще отчетливее и гораздо быстрее прочитали маневр друзья. Григорий оглянулся на Василия, затем перешел на вторую дорожку и дождался, когда тот подтянется вплотную. Когда они сравнялись и продолжили бег плечо к плечу, Якунин крикнул прямо в ухо: «Держись, слабак!» Провокация подействовала безотказно. Бич самолюбия наотмашь хлестнул Василия, встряхнул от макушки до пяток. «Хрена вам с морковкой в придачу!» И ритм возродился с новым успехом: «Бам-бо-лео!» Дуэт амурцев прекратил отставание, а затем начал и убыстряться. К концу третьего круга друзья настигли беглецов. «Мертвая точка» осталась позади, пришло спасительное второе дыхание. А может быть, и нет никакого второго и третьего дыхания, а есть одно-единственное первое, умноженное на мужской характер? Своим согласованным бегом друзья доказывали неоспоримость этой аксиомы вплоть до самого финиша, который они преодолели грудь в грудь первыми.

В раздевалке, после горячего душа, на скору руку «подбили бабки». Василий недобрал до мастерского норматива триста тридцать девять очков, хотя потерял гораздо больше. Но главное не в этом, а в том, что победа не уплыла под моросящим дождичком из рук. «Чемпион Дальнего Востока – это неплохо звучит», – ворохнулось без особого восторга в груди. Мантуло второй, Твердов третий. Кто бы удивился? Изучая суммы призеров и результат Григория, оставшегося на четвертом месте, Василий чуть не упал со скамейки, на которой они сидели, прикрыв полотенцами опущенные плечи, распаренные и краснолицые. «Так ты всего-то ничего уступил Валерке. Чепуха какая-то – семнадцать очков… Признайся честно, мог накатить ему, если бы не дождался меня? Ведь как раз здесь и потерял эти очечки…» Григорий расслабленно шевельнул кистью правой руки: «Конечно, мог. А зачем? Первым бы все равно не стал…» В возникшей паузе таилась понятная обоим недоговоренность…

В гостинице, собирая вещи в дорогу домой, Василий записал утренние строчки, пришедшие к нему на балконе. Надо и их захватить отсюда. Татьяна увидела его черкающим что-то в блокноте. Подошла узнать, чего это там его осенило. Обняла мужа за плечи, прижалась к небритой щеке и выдохнула нараспев, прикрыв в истоме глаза, опушенные мохнатыми ресничками: «Хорошо-то как! Наконец-то все закончилось…Хо-ро-шо-о…»

Василий Степанович Иванов прикрыл глаза. На пьедестале почета за давностью лет он себя не помнит. Жетоны за второе место на барьерах и первое в десятиборье он давно сдал в коллекцию значков, которые собирали старшие внуки Лера и Денис. Младшую внучку Яночку дедовы регалии особо не интересуют, ей хочется поскорее свои медали выиграть. Пошла по дедушкиным стопам, занимается помаленьку легкой атлетикой у хорошего тренера, с которым когда-то в общие молодые годы выступал Василий на владивостокской «зоне». Есть у мадшенькой и первые успехи, только бы голова не закружилась. Вот что тревожит деда Васю более всего.

Лично ему помнится другое – как получал призовой спортивный костюм. Полушерстяной, с белыми полосками на воротничке и обшлагах рукавов. Мечта юношеских небогатых лет. Вот только размер достался не по габаритам, слегка коротковат оказался костюмчик. Наверное, не вписывался Василий в пошивочные всесоюзные стандарты. Но, всего вернее, припасали хозяева костюм для Саввы Мантуло. Долго потом служил Василию полезный подарок, пока не стащил его с бельевой веревки какой-то расторопный бомж. А вот «Сонечка» продержалась гораздо дольше, в меру своих небольших электронных сил выдавала в близлежащий эфир шлягеры, народными песнями и классикой не гнушалась. В особые минуты вставлял Иванов в магнитофон заветную поцарапанную кассету и слушал, как вибрирующий голос испанца воскрешает молодость: «Бамболео! Бам-бо-леа!..»

Гораздо позднее и стишок случился, рожденный протяжным Татьяниным «хо-ро-шо-о» в гостинице «Золотой Рог» в достославную пору, когда на него как из рога изобилия сыпались напасти, яркие впечатления и оглушала радость быть молодым.

Хорошо, когда хорошо,

И не надо, чтоб было лучше.

Слава Богу, сей день прошел,

Боль утихла и стала глуше.

Плохо, если совсем беда,

Если завтра не встанет солнце.

– Ты меня понимаешь?

– Да! —

И смеется.

2006

Что было, то было

Снег начал падать медленно, неслышно, будто ранняя зима послала его с небес в разведку к людям на землю и не хотела делать этого при свете дня, а нарочно выбрала поздний вечер. На улицах города пустынно и зябко от стылости неприкрытого асфальта. К утру все покроется белым пушистым ворсом, под которым спрячется до далекой весны всякий житейский мусор, брошенный под ноги в небрежности и лености обывательских будней. Проснутся жители, а им радость свежести уже готова. Жаль только, что затопчут вскоре снег, покроют новым хламом чистоту белого покрова. Но так уж водится испокон веку, и ничего с этим не поделать.

Сергей возвращался домой, припозднившись на службе. С утра ездил в пригородный район, потом возился с магнитофонной пленкой, писал текст репортажа. Начинался ремонт тракторов в сельских мастерских, наутро его материал пойдет в последних известиях областного радио. Ехать на автобусе не хотелось, полчаса ходьбы были в радость. Дорожные столбы над головой струили желтый свет. Прогулка убыстряла бег крови, он даже снял перчатки и сунул в карман осеннего пальто. Горячими пальцами приподнял по-киношному воротник, поправил на голове кроличью шапку, купленную по великому блату его женой Мариной у знакомой продавщицы в магазине «Одежда». Идти в полуботинках было не холодно, тем более что надел шерстяные носки. Сухие снежинки щекотливо садились на нос и скулы, быстро таяли и сбегали капельками по щекам и губам к подбородку, упрятанному в шарф, и там исчезали в тепле парного воздуха, струящегося от разогретого тела. Быстрым шагом обгонял редких прохожих, дышал глубоко и вспоминал песню, которую три года назад пела на их свадьбе Марина. «Хорошо, когда снежинки падают и от них белеет все вокруг…» Дома ждут жена и двухлетняя дочка Леночка. Хорошо! Что еще нужно для счастья?

Своего угла Сергей пока не получил, жили у родителей жены в двухкомнатной квартире. Собственно, квартира принадлежала Георгию, старшему брату Марины. Он холостяковал по причине запойности, которая накатывала на его лысеющую голову и заставляла золотые рабочие руки хвататься за граненый стакан с известным зельем, страшнее которого нет ничего на Руси. Занимал Жорка узкую переднюю комнату, а в просторной «зале» размещались отец с матерью. Когда дочка вышла замуж, родители потеснились, уступив молодым светлую часть комнаты, ближе к окну-фонарю. Там молодые и поставили за легкой деревянной, обтянутой сиреневым ситцем в цветочках ширмочкой, которую смастерил тесть, свою полутораспальную кровать. Здесь же и стол примостился с двумя стульями, и дочкина кроватка, тоже сотворенная мастеровитым тестем. Дед Прокоп любил внучку. Обожала ее и бабушка Анфиса, маленькая и похожая на китаянку гуранка из кумарских краев. Большего желать не приходилось, хотя супружеская жизнь вполголоса, за ширмой, страшно выматывала нервы. Марина здесь готовилась к урокам в своем педучилище, где преподавала математику, проверяла тетрадки, занималась на досуге с дочкой. Тесно, чего уж говорить! Но, с другой стороны, был в этих обстоятельствах и свой плюс. Без родителей-пенсионеров они бы не потянули в одиночку домашнее воспитание ребенка. До детского садика Леночка пока не доросла, а отдавать ее в ясельки решительно воспротивилась обычно тихая, как мышка, бабушка.

При мысли, что скоро увидит дочку, поговорит с Маринкой о новостях, Сергей улыбнулся и невольно убыстрил ход. Ближе к дому уже ощутимо начинал поскрипывать поднаваливший снежок. Веселый хруст сопровождал каждый шаг, ритмично отдаваясь от стен кирпичных домов и слегка приглушаясь в деревянных постройках, которых ближе к окраине города было больше, чем коммунального жилья. А вот и трехэтажный Г-образный, в серой штукатурке кирпичный дом, построенный для своих служащих ремонтно-эксплуатационной базой речного флота. Он светил окнами-маяками в черную ночь, придавившую его к заметаемой порошей земле. Там тепло и уютно, там родные люди, вечерний чай, расспросы о прошедшем дне. Там все, ради чего стоит мотаться круглый год по командировкам, мерзнуть и потеть, глотать пыль и месить полевую грязь.

Дома было шумно. Приехали с ночевой младшие братья тестя, Петр да Иван. Оба жили в отдаленном совхозе, возникшем в пору освоения целинных и залежных земель. Петр работал трактористом, а Иван шоферил. В город прибыли за запчастями для ремонта. Застолье братья устроили в комнате Георгия, чтобы не мешать Марине с дочкой. Теща то и дело неслышно сновала из кухни в комнату и обратно. То пельмени тащит на стол, то вскипевший чайник доставляет честной компании. Братья, как истые гураны, чего бы ни ели, ни пили, а стакан крепко заваренного чая-сливана всегда под рукой. Рюмку за встречу подняли – чаем запили, а не какой-то там газировкой, в которой ни вкуса, ни навару ароматного ни на грош.

– Зятюха, – выглянул в коридор лысоватый и шустрый шурин, – давай к нам на пельмени. Дядьки давно тебя не видели. Шшолкнем по маленькой, – он уткнул указательный палец куда-то высоко к уху, не попав в положенное при таких случаях звонкое горло.

Сергей быстренько разделся тут же в коридоре, повесил свое пальтишко рядом с пахнущими бензином телогрейками гостей. Сходил в ванную комнату, смыл дневную пыль с рук и лица. Заглянул к Марине, пригладил волосы на головке дочурки, склонившейся с цветными карандашами над альбомным листом. Жена не стала противиться его участию в застолье, только попросила устало:

– Ты там смотри не «нашшолкайся», мне еще тетрадки проверять с контрольными. Знаешь, как Леночку уколачивать на ночь. Без твоих сказок ее и за час не усыпишь.

Действительно, проблему убаюкивания молодой отец решал именно таким способом. Фантазировал про доверчивых зайчиков и голодных волков с хитрыми лисичками. Да так, чтобы, к удовольствию дочки, зайчишки благополучно избегали гибели, оставив лисичек с подтянутыми животами, а волков удящими хвостами рыбу.

Главным в застолье был, как и положено, Прокоп. Среднего роста, худощавый, с удлиненным лицом, на котором выделялся русский иконописный нос, заостренный книзу и упирающийся в тонкие губы, сжатые в укоренившейся привычке молчать большую часть времени. Волосы имел русые, прямые, коротко стриженные. Одет был в клетчатую ковбойку, которая от долгого ношения и стирок потеряла яркость, тонкая байка растратила свой ворс, зато ткань так легла на тело, что казалась вечной в своей подогнанности к фигуре. Глаза светились спокойной радостью от присутствия родовы. Крупными рабочими ладонями, несоразмерными узкокостным рукам, он то и дело поправлял скатерть перед собой, собирал в кучку хлебные крошки, брал их в щепотку и отправлял в рот по какой-то давней привычке, которую и сам за собой не замечал. Голосом глухим и басовитым, словно бы прихваченным раз и навсегда таежным февральским морозом, он изредка обращался к братьям с разными житейскими вопросами. Младшие почтительно величали старшего «браткой», как издавна заведено было у старожилов этих краев.

Появление в компании Сергея задержало течение наладившегося разговора на минуту приветствий, но затем родственная беседа потекла по налаженному руслу. Говорили о ремонте, запчастях, семенах на посевную и солярке. Петр с Иваном не уставали нахваливать своего нового директора совхоза. По всему было видно, что они питают к нему неподдельное уважение. То один, то другой вставлял в разговор: «Микитас сказал…», «Микитас велел…», «Ну это как Микитас посмотрит…» На Дальнем Востоке не в диковинку разнообразие национальностей, наряду с русскими полно укоренившихся после разных потоков переселений украинцев и белорусов, которые в этих краях пускали уже не первую ветвь родословных древ. Ну а этот, судя по фамилии, родился литовцем. Они тоже были не редкостью на Амуре, наряду с латышами, особенно после войны. Кто сам приехал, кого сослали бдительные «органы». Не каждому удавалось подняться так высоко, как Микитасу. Но все это были люди западной культуры, работящие и порядочные, что довольно быстро создавало им солидную репутацию. Став дальневосточниками, они не рвались назад домой. И понять их было можно. Именно об этом сейчас и заговорили братья Щукины, чокнувшись перед тем с зятем Прокопа и Анфисы. Закусывали солеными груздочками, покрытыми нарезанным кольцами репчатым луком, политыми соевым маслом и посыпанными сушеным укропом.

– Партейный ваш Микитас? – поинтересовался старший.

– Без этого дела директором не назначат, – пояснил средний брат Петр. Он более всего походил лицом и фигурой на «братку», хотя был повыше, волосом потемней, шире в костистых плечах. И голосом не совпадал, говорил громко и пронзительно, почти кричал. Сергей знал, что это у него с войны, на которой потерял от контузии и грохота пушек большую часть слуха. Воевал артиллеристом, победу встретил в Норвегии. Настрелялся по край жизни, как пояснил еще в давнишние встречи Сергею, имевшему профессиональную склонность расспрашивать людей, в том числе и старших родственников, об их фронтовом прошлом.

Младший брат курчавыми волосами разительно отличался от старших. Лицо у Ивана было небольшое, круглое, аккуратно вылепленное природой. Его не портили даже мелкие шрамы на лбу и подбородке. Однако к носу судьба где-то приложила крепкую руку, повалив его ощутимо набок. А в голубых глазах застыла некая недосказанность. Казалось, Иван ищет глазами человека, который его поймет и посочувствует. Непонятно почему, но именно так почудилось Сергею, когда они встретились взглядами. Иван особенно горячо нахваливал Микитаса, у которого он, помимо всего прочего, исполнял, по мере необходимости, обязанности личного шофера. «Мы с ним на Втором Белорусском фронте воевали, только в разных частях. На мундире иконостас из орденов и медалей!» – словно своими наградами, похвалился Иван.

Сергей не удержался от шутки, спровоцированной выпитой рюмкой: «Микитас, надень иконостас!» Напел на мотив известной песни про фронтовиков – и тут же понял, что затронул больную струну. Иван помрачнел, тесть с Петром тоже не развеселились. Один Жорка захохотал было, но тут же и осекся.

– Ты, зятюха, не шуткуй. Там всяко бывало, только смешного мало видали, – прогудел рассудительно тесть.

Сам он пробыл войну в дальневосточном леспромхозовском запасе, на шоферской брóне. Вкалывали, надо сказать, по-фронтовому, без выходных. Но когда немца в сорок пятом заставили капитулировать, встал-таки под ружье. Цзямусы, Цицикар, Муданьцзян, Харбин – он выбивал из этих городов японцев, которых называл «комиками». А еще говорил с усмешкой, что не раз отправлял «Сему в рай» вот этой своей рукой из «пэ-пэ-ша». Они, де, Щукины, охотники, народ меткий. Сергей соглашался с тем, что тесть-то как раз имеет право сгладить грубоватой шуткой тяжелые воспоминания. В отличие от братьев, пуля его миновала, осколки не зацепили, штык не достал. Да и вряд ли он сам догадался бы назвать «комиками» смертников-камикадзе. Наверняка кто-то из острословов, приехавших с западных фронтов, подобным манером окрестил противников, которые в подметки не годились отборным эсэсовцам. Хотя в маньчжурских болотах и на солончаках Гоби немало легло русских солдат всего в одном шаге от победы во Второй мировой.

– Давайте за тех, кто не вернулся, – гуднул особенно низко Прокоп и поднял граненую щербатенькую рюмку, налитую всклень.

Не чокаясь, выпили молча и сурово.

– Эх… – только и выдохнул Иван, смахивая слезы с ресниц. Перевел дух и добавил дрожащим голосом, откашливаясь, словно водка не в то горло пошла: – Двадцать три года прошло опосля победы, а все снится, проклятая…

Расчувствовавшиеся ветераны полезли в карманы за папиросами. В комнате повис беломоро-балтийский смог, смешанный с жиденьким сигаретным запашком Жоркиной «Примы». Шурин сидел на кровати, задник которой был занавешен выцветшим от времени немецким гобеленом средних размеров, как раз по его росту. На гобелене выткана старенькая замшелая водяная мельница, расположившаяся в лиственном лесу у тенистой запруды. На большое колесо сбоку здания под черепичной крышей льется струя воды из желоба. Неизвестный художник не изобразил на картине ни одной человеческой фигурки, но присутствие людей ощущалось. Казалось, вот сейчас колесо прокрутится в полный оборот – и на крылечко выйдет мельник посмотреть, все ли в порядке в его хозяйстве, чинном и по-немецки аккуратном. Все дышало миром и спокойствием, в котором было место и мельнику, и птицам на деревьях, и рыбам в пруду.

Сергей не курил, поэтому его уход восприняли спокойно. В коридорчике он уловил из-за плотно притворенной двери в «залу» монотонный голос бабы Анфисы, баюкавшей внучку. «Маринка над тетрадками сидит», – отметил он про себя и пошел в кухню переждать, пока братья и шурин надымятся всласть. В маленькой кухоньке особо не развернуться. Слева печка, на жестяном припечке дрова и ведерко бурого райчихинского угля. За печкой у окна покрытый светло-коричневым лаком буфет с застекленными дверцами. Одна половинка – с волнистым мутноватым стеклом, другая после какого-то семейного катаклизма заставлена обычным оконным. Справа, вплотную к стене, притулился покрытый потрескавшейся клеенкой стол, с торцов обставленный грубыми, самодельной работы стульями. На плите с краю большая кастрюля, в которой теща сварила пельмени. По центру плиты¸ ближе к трубе, где погорячее, примостился черный от времени чайник с облупившейся на пузатых боках эмалью. Сергей поднял крышку, в лицо пыхнуло духовитым паром чая-сливана. Но наливать себе раздумал: пусть братьям побольше останется, нечего на ночь надуваться тоника. Из подоконной ниши-холодильничка вынул кружок замороженного молока. Совхозные дядьки в свои приезды всегда деревенского гостинца захватывали. Сюда и складывали. Положил лакомство в большую, с синим ободком, фаянсовую тарелку, сел ближе к окошку, поковырял ложкой желтоватую выпуклость посредине словно бы белым мохом прихваченного кружка. Добычу отправил в рот и стал смаковать деревенское зимнее лакомство. Никакое городское мороженое в стаканчиках сравниться не могло с тем вкусом, который разлился во рту. Это отдаленно напоминало сказочную сгущенку, отведать которую довелось лет двух-трех от роду, и только много лет позже уяснить себе, что это такое.

По коридорчику послышались мерные шаги, скрипнула дверь в туалет. Спустя пару минут заклокотал сливной бачок, а затем на пороге кухни возник дядька Иван с раскрасневшимся лицом. Он сел на ближний к двери стул, улыбнулся Сергею, словно бы извинялся, что помешал тому в столь увлекательном занятии.

– Ты ешь, ешь, Сережа, не смотри на меня. Коровка недавно растелилась, молочко жирное. Я ее своим сенцом потчую, накосил в лесочке по июльской росе. Болтушку завариваю, когда и хлебца с солью дам. Вот она и старается…

Вслед за дядькой в кухню вошла и Марина. Близоруко прищуриваясь из-за стекол очков, поправила на груди голубенький в крапинку халатик, спросила утомленным голосом:

– Чего перекусить осталось?

– Да мы уж там нахарчевались под завязку, – встрепенулся дядька, – чайком балуемся. Так что все твое, что на печи. Правильно я говорю, Сережа?

Марина выложила в тарелку остатки пельменей, бросила туда кусочек коровьего масла. Не забыла дяде чаю налить. Выдвинула из-под стола табуретку той же надежной отцовой работы и принялась за еду, закусывая черным хлебом. Сергей бросил скоблить кружок и шутливо изрек:

– Народ, который ест пельмени с хлебом, практически непобедим…

Он где-то прочитал эту фразу, кажется, у Виктора Астафьева, и она ему запала в память.

Жена лишь улыбнулась давно знакомой шутке. Она с хлебом и кашу ела, не только пельмени, что никак не сказывалось на ее фигуре. Как родила Леночку и встала на весы, так с тех пор и держится на пятидесяти семи килограммах. В отца пошла, не в мать. Теща полновата, что подчеркивается невеликим росточком. Катится по квартире колобочком неслышными шажками, вроде так и удобней. Марина стройна по-отцовски, хотя и не сухопара. Плечи развернуты, как у гимнастки, спину держит ровно. Выше матери на голову почти, ходит легко, с носка.

Только подумал про тещу, она тут как тут объявилась на порожке. Быстро оценила обстановку, в которой, судя по всему, играть активную роль ей уже не придется. На всякий случай спросила:

– Может, чего еще надо? – И, не встретив ответа, доложила дочке: – Еле уколотила. Подавай ей сказку, и все тут! Ну, я пойду прилягу. Набегалась за день, ног под собой не чую. Вы тут тоже не засиживайтесь. У всех небось работа, одни мы с Прокопом пенсионствуем. Нам-то что…

Анфиса ушла, как растворилась, словно ее и не было минуту назад. В который раз Сергей отметил про себя: вот тихое, безропотное создание, и мухи не обидит. Чем-то очень похожа на младшего деверя.

Дядька Иван отодвинул допитый стакан, крякнул, как после рюмки, прочищая горло для застольного откровенного разговора.

– Я вам, ребятки, открыться хочу. Только сразу скажите, есть ли у вас желание послушать старого солдата? Мой анекдот невеселый…

По всему было видно, что слова эти дались Ивану нелегко. Он кашлянул взволнованно, переводя брызжущие морским цветом глаза то на Марину, то на Сергея. Даже румянец слинял с лица, щеки словно морозом прихватило.

– Ну какой вы старый! – воспротивилась Марина. Она любила дядю за его тихий нрав, непоказную доброту. Да и какие такие долгие разговоры на ночь глядя. Так, наверное, какие-нибудь семейные рассуждения.

Поерзав на стуле, словно прикрепляя его прочнее к месту, на котором он стоял, Иван посмотрел на племянницу с благодарностью. Конечно, какому мужчине в пятьдесят с небольшим хочется выглядеть стариком? Дядя провел правой рукой по лицу, словно бы снимая маску обычности. И действительно преобразился. Глаза посуровели, ушли глубже под брови, притухли. Казалось, что он смотрит куда-то вглубь себя самого, где пряталась под спудом условностей томившая его тайна. Сейчас он действительно постарел, неровные изломанные морщины набежали на слегка покатый лоб, и казалось, что каждая из них – линия определенного отрезка его прожитого.

– Я ведь на фронте тоже шофером был, – начал он глуховатым голосом, словно боялся говорить громко по какой-то одному ему ведомой причине. – Стрелять мне практически и не пришлось ни разу, Бог миловал. Наверное, потому и медалек у меня негусто… Как призвали в сорок втором, так за баранку и посадили. Вначале на «зискé» снаряжение всяко разно возил. Ну а к концу войны – генерала. Это уж на американском «виллисе». Их нам по ленд-лизу прислали опосля открытия второго фронта. Машинка, я вам доложу, зверь. С виду невелика, а под капотом девяносто пять лошадей запрятано. Все четыре колеса сблокированы на тягу, любая грязь нипочем. Только за руль держись, чтобы на ухабах не вылететь…

Он опять вернулся в свой облик, и морщины разгладились, и глаза посветлели. Словно бы соратника верного вспомнил и оттаял сердцем. Уловив перемену в настроении дяди, Сергей поощрил его простым вопросом, чтобы не дать замкнуться:

– А что за генерал был?

Дядя словно бы очнулся, лицо вновь помрачилось.

– В том-то и дело, что был… Мы уж и победу отпраздновали. Часть наша южнее Берлина дислоцировалась. Город Котбус, на Шпрее. Речка пожиже нашего Амура, и сравнивать нечего. Нам тогда и море по колено было. Пехота, одним словом, царица полей… За три года в моей роте, если не соврать, две трети личного состава выкосило свинцом да сталью. Хенде хох! Шпрехен зи дойч! – с горечью воскликнул Иван. И добавил, словно ругнулся нехорошим словом: – Их бин на Берлин! Ты меня, Маринка, извини, конечно…

Племянница только головой кивнула да очки сняла, давая свободу усталым глазам.

– Ну так вот… Вызывают меня как-то в особый отдел. Как мы в Германии стали трофеи собирать, так у нас черт-те знает сколько этих уховертов объявилось. Раньше, когда военные действия шли, смершевца днем с огнем не сыщешь. Не любили под пули лезть, чего уж там. А сейчас повыползли на свет божий. Мой-то хозяин их не особо жаловал…

Марина подняла тонкие, крылышками, брови и наморщила лоб:

– Хозяин – это генерал, что ли?

– Так точно, генерал-майор Беляков. Сейчас фамилию-то назову, а тогда подписку взяли о неразглашении. Его уж после победы к нам назначили в дивизию.

Теперь настал черед Сергея уточнять:

– Какие такие тайны у вас, пехотинцев, могли быть?

На что дядя усмехнулся невесело:

– Не скажи… Дело к осени было. Начали формировать эшелоны в Союз, всякие там репарации. Ну, трофеи это, чтобы понятнее… А нас поставили охранять узловую станцию – наш, значит, Котбус. Там такое творилось! Эшелон за эшелоном…

Иван произносил «ишалон», Сергею это даже понравилось. «Вот ведь русский человек, – отметил он про себя, – всякое иностранное слово на свой лад приспосабливает: ишалон – и шел он…» Не удержался и поправил дядю:

– Вообще-то репарации – это возмещение потерь в закончившейся войне. Проигравшей страной – победителям. Ну а трофеи сродни захвату, может быть, даже и грабеж в некотором роде. И берут их на поле боя. Считается, что это справедливо.

Иван согласно закивал головой:

– Верно говоришь! По науке… – Он поднял корявый, не отмываемый от машинного масла и железа палец. Потом постучал им по столешнице – словно петух поклевал рассыпанные на дворе озадки: – Только кто ж тогда по науке действовал? Каждый норовил прихватить, сколько может по чину своему и нахрапу. Солдатская добыча известная – часишки наручные с ремешком, кофейник медный. «Лейка», если повезет. Фотоаппараты у немцев самые лучшие были, чего там говорить. Ухватистые хлопцы домой аккордеоны привезли. У меня грампластинка есть… Ро-за-мунда-а!.. – неожиданно проблеял Иван мотивчик немецкого шлягера «Вечерняя роза».

Марина засмеялась дядиному пению:

– Тебя, дядь Ваня, хоть сейчас на сцену выпускай с таким трофеем…

– Выпустили, только не на ту… Мои трофеи известные. Вон у Георгия гобеленчик висит на стенке. Такой же и у меня дома, только не мельница, а двор на фольварке выткан. Сносу нету мануфактурному изделию! Так я их там, в Котбусе, и прихватил. Как память. Один братке, другой себе. А главный трофей со мной на одной кровати спит. – И, заметив, как Сергей расширил карие в густых ресницах глаза, опередил его вопрос: – Я потом скажу, когда дело до этого дойдет. Боюсь сбиться с порядку. Ну, так вот… Наша часть обеспечивала график погрузки вагонов, контроль за отправкой тоже на нас был. Все под пломбами свинцовыми. Чего погружено, куда везут – секретная тайна. Постороннему знать не велено. За любопытство по законам военного времени могли очень даже легко приголубить на неведомый срок. Мы-то, пехтура несчастная, свои репарации, чи трофеи, на горбу в вещмешке тащили. А старшим офицерам, особенно тыловикам, хозяйственникам – тем и одним вагоном не управиться было. Вот что я вам доложу… Сколь раз, помню, генерал на станции приказывал пломбы с вагонов срывать. Вот где трофеи были так трофеи! Посуда фарфоровая расписная, тонкой выделки. Мебель гнутая венская, мореного дерева под лаком вишневым. Картины в рамах, сразу видать, что не гуси-лебеди рыночные на клеенках. Добра разного и не перечислить! Все в ящики упаковано, соломой обложено. Сверху «Не кантовать!» натрафаречено. С размахом везли начальнички. Не в дворцы культуры или там в детдома, ясно дело – себе любимым. Это когда станки да другое промышленное оборудование грузили, так там понятно, все на виду, хотя и под брезентом кое-что пряталось. Сопроводительные документы на все полагалось иметь, только кто их писал, да кто проверял, да кто получал?..

Устал Иван, за стаканом потянулся чаю попить. Марина сняла с плиты чайник, быстренько налила дяде горячего еще сливана. Сахарницу пододвинула. Иван обнял стакан двумя ладонями, словно греясь. Шумно отхлебнул, не обратив внимания на сахар-рафинад. Сергей воспользовался паузой и припомнил широко нашумевшую историю с одной очень знаменитой певицей, чей муж-генерал неплохо погрел руки на живописных шедеврах и прочих немецких ценностях. Судьба обоих была незавидна. Муж довольно быстро исчез с лица земли, а певица долгонько-таки пела на Колыме лагерному начальству русские народные песни. Там особенно актуальны были «Валенки». Уже под старость возвратилась она на эстраду, выступала на телевизионных «голубых огоньках». Но народная любовь миновалась безвозвратно.

Дядя слушал молча, полузакрыв глаза. Казалось, что он задремывает. Но когда Сергей умолк, Иван сказал просто, без всякого нажима, а потому и убедительно:

– Простому человеку и в мирное время нечем штаны подвязать. А иному война – мать родна. Самое время нажиться на чужом горе.

– Вы говорили про особый отдел в начале, – напомнил Сергей.

– А что особый отдел? Там агитацию не ведут. Сказали, поступил приказ из Москвы – убрать генерала Белякова. Много наворовал, дескать. Подводить его под трибунал – только шум лишний поднимать. «Ты шофер, возишь всюду начальника. Сделай аварию. Но чтобы чисто было, чтобы никакое следствие не разобрало, что к чему…»

– Да вы что! – не удержался Сергей. Его книжное знание о войне такого развития событий не предполагало. В романах советские полки держали героическую оборону, вели стремительное наступление на врага. Лилась кровь, гибли люди. Но линия справедливости четко обозначала границу между нашими и врагами. А тут дядя Иван плетет такое… Вроде выпили братья одну лишь бутылку «белоголовки», да и то Жорка помог основательно. Значит, не спьяну толкует.

В окно кухни, поверх задернутых занавесок, смотрела неведомая яркая звезда. Она дрожала, – очевидно, от тепла, струящегося из раскрытой форточки. «Из какой такой галактики идет ее тонкий луч? Там тоже наверняка есть жизнь. А где жизнь, там и смерть. Или естественная, от старости, или насильственная, как вот у нас на Земле, – подумалось почему-то Сергею от невыразимой тоски, рожденной исповедью родственника. – Неужели он и в самом деле выполнил этот страшный приказ?»

Продолжать воспоминания было тяжело. Иван встал и сходил в умывальник, побрызгал в лицо холодной водой. Лоб заломило, забухало в виски. «Началась канонада… – отметил он подъем давления в сосудах. – Так и по мозгам шибануть недолго…» Но пересилил слабость и боль. «Если не доскажу Сереге с Маринкой, так и уйду с грехом на совести… Сколь ни топчи память, она прорастет бурьяном да на свету бодыльем станет…»

В кухне его терпеливо ждали. Иван достал из кармана платок, промокнул глаза. Лоб и щеки утирать не стал, пусть холодком бодрят. Покашлял, прочистил горло и продолжил:

– Так вот, я и говорю: приказ есть приказ. Поди разберись, кто у них прав, кто виноват. Только когда в глазах чуток прояснело, суют под нос бумагу. Так, мол, и так – подписка о неразглашении государственной тайны. Смотрю на бумагу, а строчки перед глазами пляшут. Ни черта не разбираю! Тут мне майор ручку-самописку дает: «Ставь внизу подпись. Не вздумай глупостей наделать. Мы тебя под землей найдем…» Расписался, как в тумане. Майор говорит напоследок: «В твоем распоряжении два дня». Вышел я из дома, где особисты окопались. Ничего такой домишко, хотя и неприметный. А вот вижу его частенько во сне, так вклепался в мозги. Двухэтажный особнячок красного нештукатуренного кирпича, с крылечком каменным под навесом железным. Стал думать, как дальше быть. Дело вечернее. Наша рота обслуживания на постой определена была в местной школе. Школа эта более-менее уцелела при наступлении. На ужин не пошел. Какой кусок в горло полезет после такого разговора! Лег на кровать, с головой укрылся одеялом, как в могилу канул. И стало понятно, что при любом раскладе мне живым не бывать. Сделаю аварию по-настоящему – оба с генералом погибнем. Уцелею – свои же и уберут по-тихому. Они в ежовские годы насобачились неповинных людей на тот свет отправлять без путевки. Вспомнил жену, дочки перед глазами встали, Валечка да Гутенька. Так ножом по сердцу и полоснуло! Я тогда в Бога не верил, нам комсомол такую установку дал. А слышу, словно кто шепчет на ухо: «Есть еще один вариант, самый для тебя подходящий…» И такой это был успокоительный голос, вроде мужской, но не особо старый, ласковый – я сразу и заснул, как в Амур нырнул…

Наутро встал до света. Небо в облаках низких, дождик накрапывает помаленьку. Липы обвисшие стоят, словно плачут по мне. В гараже «виллис» проверил, бензина долил под крышку. Авось и это сыграет в свой час. Никакого плана в голове не нарисовал, понадеялся на случай. На фронте, бывало, за день в такую заваруху попадешь – до гибели считанные метры оставались. На войне-то, конечно, оно почаще случалось смерти в глаза заглядывать. Тогда все мины в тебя летят, все бомбы с неба на тебя падают, а пули так уж точно твои, только не знаешь, какая из них в сердце ударит. Но мир еще не устоялся, смерть свой обход до конца не совершила… К семи утра подал машину к штабу гарнизона. Генерал вышел пасмурный, словно что-то чуял нутром. Или мне так показалось из-за погоды, не знаю. Поехали. Центральная улица расчищена от развалин была неплохо, а ближе к вокзалу – руина на руине. Там наши бомбардировщики хорошо весной поработали. Брусчатка разломана, колдобина на колдобине. Особо не разгонишься. А мне скорость нужна была, чтобы уж наверняка… И подумал: а не все ли нам равно с генералом, после аварии мы с ним разборки ведь не устроим. Выехал на привокзальную площадь, смотрю – у эстакады танк охранения стоит. Брусчатка тускло так поблескивает от дождичка. Юзить должна хорошо… Придавил педаль газа до пола – «виллис» аж на дыбки вскинулся. И помчался напрямую на танк. Помню, генерал дернул за руль, крикнул что-то. И все, дальше память отшибло…

…Иван запрокинул голову, зажмурился, словно сейчас вновь врежется в танк. Так заскрипел зубами, что Сергею с Мариной этот звук показался скрежетом железа о железо. Потом дядя потряс седеющими кудреватыми волосами, сбрасывая страшное наваждение, вынырнувшее из подполья памяти. Отхлебнул сливана и продолжил размеренно, словно по книжке читал свою судьбу.

– Не обманул ведь меня тот голос насчет третьего варианта. Очнулся я в госпитале. Забинтован с головы до ног. Тело ломит, на кусочки аж разрывает. Рядом медсестра молоденькая, от ее белизны аж зажмурился. И в белом халате, и блондиночка. Миловидная такая… Увидела, что я глаза расщурил, руку на лоб положила и говорит: «Лежи спокойно». А в меня словно что-то льется теплое. Думаю, раз ее красоту приметил, так уж точно не помру… Стал я помаленьку к жизни возвращаться. Лекарства, уколы, капельницы – все делала сестричка, что врач назначал. Если бы не она, кранты, считай, мне. От нее и узнал, что генерал погиб на месте, а меня чуть живого вытащили из «виллиса», он уж горел. Вот с той поры нос на сторону смотрит, а косточки любое изменение в погоде за четверо суток предсказывают…

Чтобы дать дяде перевести дыхание, Сергей спросил машинально:

– А как ее звали, сестричку-то?

– Надюхой… Надеждой то есть, – отозвался Иван.

– Как тетю Надю, вашу жену? Вот совпадение! – удивилась Марина. Ей невыносимо больно было слышать все, что рассказывал дядя. Хотелось отвлечься хоть на мгновение. – А вот вы дочек помянули двух, Валю и Августину. У вас же одна дочка, Лидуська.

– Вот то-то и оно… – опять зажмурился с силой Иван, только головы не запрокинул да зубами не заскрипел. – Так все и вышло…

– Как так, дядь Ваня? И тут какая-то тайна?

– Да какая там тайна! Шила в мешке не утаишь… Стала та медсестра моей второй женой, вот и все. Я ей тоже на сердце пал. Рассказал, что напрасно она меня с того света вытащила. Открылся как на духу. Особисты найдут где хошь. А она и говорит: дескать, они сразу, как привезли меня с вокзала в госпиталь, заходили поинтересоваться, долго ли я протяну. Еле дышал я, стону не слышно было даже. Врач и сказал – кома у меня. В лучшем случае недельку протяну, да и то едва ли. Ну, они и убыли. Кто ж знал, что одыбаюсь… Окончательно спасло другое: нашу часть в срочном порядке расформировывать начали, объявили демобилизацию. В Котбусе только госпиталь временно остался да рота охраны. Про меня забыли, а не то списали раньше времени. Ну и здоровьишко мое таежное тоже сказалось, на нем-то и выдюжил. Как на ноги окончательно встал, комиссовали вчистую. Путевые документы на руки выдали. Госпиталь тоже попал под расформирование. Сели мы с Надеждой, подумали, собрали манатки в котомки да и поехали удвох на Дальний Восток. Я ей про первую жену да про дочек все честно рассказал. Она сказала: куда ты, туда и я. Вернешься в семью – не обижусь. Но я в Кумару не поехал, где до войны жили. Братка Прокоп в Шимановске прописался, как из Маньчжурии вернулся. Теснились впятером в развалюшке. Маринка помнит, поди, хотя она малышкой еще была, как ваша Леночка. Петя в целинный совхоз завербовался по внутриобластному переселению. Там новоселам усадьбы давали – домики, рубленные из сосны, огорода соток по пятьдесят, живность – корову, кур, поросят. Подъемные неплохие, тех денег на обживание хватало, да и зарплату сразу стали выдавать ежемесячно, не то что в колхозе. Вот к Петру и двинулись, да так там и осели. Шоферы везде нужны, а баранку крутить у меня память не отшибло. Надя в медпункте устроилась фельдшером, подучилась на курсах потом. Руки у нее золотые, сердце доброе. Любого хворого в два счета на ноги поставит. Написал в Кумару Марии, чтобы не ждала. Дочкам алименты посылал, сколь положено. А тут вскорости и Лидочка родилась. Там и прирос. Давно привык.

Он допил чай, перевернул стакан вверх донышком и аккуратно поставил на блюдце. Дескать, почаевничал – и довольно.

Словно уловив окончание дядиной исповеди, в кухню заглянул шустрый Жорка.

– Хватит человека мучить! Там уже постелила мать вам с дядь Петей. Ему на диване, а тебе на раскладушке. Ты ведь у нас самый небольшой будешь. Ниче?

– Ниче, – подтвердил Иван. – Нам не привыкать ноги поджимать.

Марина попрощалась с дядей, пожелала ему спокойной ночи и ушла в большую комнату за ширмочку стелить себе и мужу. Двинулся вслед за нею и Сергей. Но Иван ухватил его за руку, попридержал.

– Ты, Сережа, извини, что потревожил вас. Братья ведь основной причины не знают, что там со мной в Германии приключилось. Надю они приняли хорошо. Понимают… Ты журналист, рупор партии, так сказать. Агитация и пропаганда советской действительности… Навряд ли тебе дадут такой очерк пропустить по радио. Сам знаешь почему. Года мои под уклон покатились… Я еще поработаю, ты не думай. Я Родине все долги с лихвой отдал, сил не жалел. У меня за труд и орден есть… На фронте-то все медали… Если когда времена переменятся к лучшему, к правде то есть, не забудь меня. Ты еще поживешь! Станешь писателем, придумай другие имена, найди слова нужные. Чтобы душенька моя на том свете успокоилась. Болит она у меня, совесть мучает. Я теперь буду на тебя надеяться. Успокой ты мою душу, Сережа…

…Минули годы. Нет давно на свете ни Прокопа, ни Петра, ни младшего брата их Ивана. Потом и Георгия не стало. Последней потихоньку, во сне, чтобы не побеспокоить соседей в больничной палате, скончалась Анфиса. Ушли Щукины, оставив детей и внуков продолжать их дела. Уже и правнуки жениться надумывают. Жизнь катится разными дорогами в одну и ту же сторону – навстречу утреннему солнышку.

Так было… Так будет… Всегда…

2010

Бег по кругу

Посвящаю Валентину Шкапу

Один идет прямым путем,

Другой идет по кругу…

Анна Ахматова

Глава I. УТРО

Люба проснулась сразу, как только в номере шелохнулся воздух и в раскрытую форточку залетело деловитое воробьиное «чип-чип!». Хотя, вообще-то, можно спать и спать. Иван Михайлович перед отбоем сказал, что подъем в семь часов. А сейчас от силы пять с минутами. Она попробовала снова закрыть глаза, но уже не увидела прежней уютной темноты. Сквозь веки затеплился розовый свет, и перед каким-то самым ближним зрением замелькали комарики, задвигались паутинки. Потом потянулась сладко и сильно, но вдруг испугалась, что опять может прихватить судорогой икры, как недавно в интернате, и быстро расслабилась.

И почему так нечестно всегда выходит? В интернате она вставала, напрягаясь изо всех сил, цепляясь за последние клочки дремоты. Но как только выпадали поездки на соревнования и можно было забыть на время о дежурствах, уроках, отоспаться вволю – куда что девалось…

Хорошо Томке-метательнице! Толстуха дрыхнет без задних ног. Все ей нипочем, маменькиной доченьке, накормленной до вишневого румянца, ухоженной, гладенькой. Она и во сне все чмокает, словно смакует свою сладкую жизнь, догладывает куриные ножки из бессчетных целлофановых пакетов, засунутых бабулей в недра вместительной походной сумки рядом со спортивным костюмом и трехполосными туфлями знаменитой фирмы «Адидас».

Люба свесилась с широченной кровати, на которой свободно могли бы улечься еще две такие же, как она, девчонки, и нашарила свою серую полотняную сумочку, которую сама же сшила однажды на уроке по домоводству. Книжка лежала сверху, она ее сунула в автобусе прямо на сверток с формой. В дороге клонило ко сну и читалось как-то поверх строчек. Прочитанное скользило мимо сознания, как и привычный пейзаж за окном – с бесконечными березками, купами ольхи, мрачноватыми соснами и голубеющими лиственницами на склонах сопок, плотным орешником в перелесках и вольным разнотравьем в зейской пойме. А теперь вот вспомнила, и стало стыдно, хотя закладку она так и оставила на месте, не переложила через бездумные странички. Люба привыкла все свои дела, даже самые маленькие и незначительные, исполнять честно. Ей казалось: писатель, сочинивший книгу, знает и видит, как она читает его роман. И обижается, а порой и сердится очень на ее невнимательность, словно есть у каждой книжки глаза и уши. И вообще… книги запоминают, кто и как их читал.

Достав книжку, Люба перекатилась на угретое местечко, взбила повыше подушку, натянула до шеи одеяло, выпростала руки. И заново окунулась в призрачный мир семи стихий. Четыре из них были знакомы человеку еще с древности – земля, вода, воздух и огонь. Они могучи, прекрасны, а порой и страшны. Тысячелетия в непрестанной борьбе осваивает их человечество. А есть, оказывается, еще стихии. Целых три. Одна из них – жизнь. А что, и в самом деле! Любе всего пятнадцать, но она уже точно знает, на себе убедилась, что это за штука – жизнь. Стихия!

Отца и мать она помнила очень смутно. Чуть поярче – мать, и совсем уж в тумане – отца. Ей казалось: мама была большая, почему-то старая и очень теплая. А вот голоса, даже отдельных ноток, не сохранила память, ни словечка маминого. Но что-то похожее на песню, неуловимую музыку, особенно по вечерам, в сумерках, исходило от образа матери. Ладони же маму не помнили. Люба хранила остатки материнских примет глубоко внутри себя, словно пряча их от чужих людей. Хотя, конечно же, не все ощущения выветрились за годы сиротства. Просто она их еще не осознавала, не назвала словом, имени не дала драгоценным крупицам памяти о матери.

Наверное, в стихии жизни растворено не только прошлое Любы, но и ее будущее. Она иногда задумывалась над этим, хотя боялась загадывать наперед. А загадывать было уже необходимо, на то и разум дан человеку. Разум – тоже стихия. Сколько пишется, говорится, делается и разрушается под напором этой стихии!

Но последняя стихия, седьмая… Люба закрыла книжку. Разве могла она подумать, что так разбередит ее сердце взятый в дорогу для развлечения маленький томик из «Библиотеки советской фантастики»? Имя у писателя простое и откровенное какое-то – Владимир Щербаков. Она знала нескольких Щербаковых в своем городе. Мария Максимовна Щербакова была кастеляншей в их интернате, и ее Люба видела каждый день. Простая, не злая тетка, хотя любит поворчать. И белье не ворует, как до нее шкидла одна жадная. У той и фамилия была неприятная какая-то, скользкая – Ликсюткина.

А стихия эта, которую писатель изображает в романе, разве стихия она? Просто – любовь. Она читала о любви и в других книжках, кое-кто из подружек уже секретничал про мальчишек. Имя у нее от этого слова.

Испытать любовь она пока не успела. Мама умерла рано. Может, ее она бы любила? Или отца? Конечно, любила бы их обоих. С братом Лешкой они дружат, но любить его не за что. Такого драчуна и сквернослова поискать надо. И учиться не хочет, вечно шляется по закоулкам, ищет приключений себе на голову.

Еще про любовь говорила учительница литературы Клара Петровна. Ее кто-то из девчонок спросил нарочно: сколько шекспировской героине лет? Когда Клара Петровна сказала, что Джульетте было четырнадцать, девчонки прыснули. А чего смешного? Время было такое, что ж непонятного. Тогда рано и замуж отдавали. Это сейчас, пока девчонка школу закончит, после еще несколько лет в техникуме или институте, да хотя бы в том же пэ-тэ-у… Уж потом только самостоятельной станет и жизнь свою может устраивать, как хочет. Стихию организовать, жизнь то есть… А так ли на самом деле будет, кто его знает?

И вообще перемешалось все в голове! Клара Петровна однажды сказала ей, когда Люба очень уж задумалась на уроке:

– О чем это ты мечтаешь, Татьяничева?

Если честно, ни о чем тогда и не мечтала, просто устала после утренней уборки, задремала даже. И не нашлась, что ответить учительнице.

– Ты у нас философ, Татьяничева. Помалкиваешь, а сама, небось, глобальные проблемы решаешь?

Философ… Обидным тогда это слово показалось. Не из-за смысла, а из-за интонации – спокойной, язвительной, явно рассчитанной на то, чтобы одноклассники Любы поняли все несоответствие между высокомерным «философ» и ею самой – незаметной, привычной в своей постоянной, какой-то воробьиной нахохленности.

Да и какие там «глобальные проблемы»… Наоборот, мысли у Любы чаще всего похожи на сереньких мышат: невзрачные какие-то, куцые. От них на душе скребет и больше ничего. Братик Лешка такого наотчубучивает за день – не зарадуешься. Как-то пришел вечером, а от него несет, как от настоящего забулдыги: нарезались, говорит, с друзьями в столярке. Какие они ему друзья, столяры эти? В два-три раза старше, семейные все. Правда, Хромова жена выгнала, так все равно, дети есть, такие же, как Лешка. А ведь Хромов в шахматы играл хорошо, даже на область вызывали. Первый разряд у него по шахматам был. «Был»… И Люба вспомнила, что нет уже Хромова в живых, сгорел от водки. Ему и пророчили окрестные женщины такой конец. С его поминок Лешка в тот раз и пришел. Хромов тоже столярничал в интернате. Сколько мебели перечинил, стульев да столов. А в шахматы он мог и на доску не глядеть – запросто обыгрывал любого. Вспомнила, как в прошлом году Хромов собрал старших ребят и стал играть со всеми один. Только успевал от доски к доске бегать. Всех обставил! Лешка у него тишком коня передвинул, так тот сразу заметил. Вернул коня обратно, хмыкнул и ничего не сказал. Учитель он, что ли, – шуметь на пацана?

Эх, если бы за братом только такие проделки числились! Мало ему шахматных, так потянуло на живых коней. На ипподром ходил в секцию записываться. Жокеем стать мечтал: кепочка с длинным козырьком, брюки-галифе пузырчатые, сапожки хромовые, хлыстик в руке, а рядом арабский скакун благородных кровей, легкий, тонконогий. Фу ты, ну ты… А что вышло? Один пшик. Как узнали конюхи, что интернатский, – от ворот поворот. У нас, говорят, лошадям овса не хватает. Ковбои пузатые!

Тем временем утро набрало силу, полнилось городскими звуками. Редкие вначале, они сливались теперь в плотный гул, спрессованный из рокота автобусов, грузовиков, людского говора и заводских шумов, стремительного шелестения стандартных, похожих на спичечные коробки «жигулят» с пристегнутыми к ним хозяевами. Без пристежных ремней они бы моментально поулетали в небо от самодовольства.

Гуднул на Амуре китайский колесник. Это с его верхней палубы при подходе к пристани на правом берегу доносилась мелодия «Интернационала». Только звучал он как-то сухо и отрывисто, словно понимал свою неестественность рядом с шеренгами капитальных транспарантов, на которых иероглифами в рост человека белели цитаты «Великого Кормчего» Мао Цзэдуна, упираясь в громадные портреты самого автора, с прищуром и холодной улыбкой поглядывавшего на нашу сторону.

Накануне Иван Михайлович Пашкин повез своих мальчишек и девчонок по Амуру на прогулочном теплоходике. Ребята сразу захватили скамейки по левому борту и, пока катерок карабкался против течения, прижимаясь почти вплотную к китайскому берегу, жадно всматривались в незнакомый городок, спускающийся к реке уступами широких лестниц. На узких улочках, среди невысоких, по большей части одно- и двухэтажных домов, замечали редкие грузовики, фигурки велосипедистов, прохожих в одинаковых темно-синих курточках, таких же брюках и комковатых кепках. Не сразу различали мужчин и женщин, пока не догадались, что чаще всего женщины ходят с непокрытыми головами. Немногочисленные дети возились в прибрежном песке деловито и сосредоточенно. И только когда накатывала гряда бурунных волн, китайчата забирались повыше.

Люба вспомнила, как они все удивились, когда Иван Михайлович вдруг махнул рукой в сторону купы высоких сосен, среди которых выделялся четырехгранный обелиск с темной родинкой мемориальной доски на белом теле:

– Там советские солдаты похоронены. Когда в сорок пятом выбивали японцев из городка…

Обелиск стоял твердо и ясно. Он чисто белел, словно одинокая судоходная створа, какие обычно устанавливают парами на громадных плесах или перекатах. Далеко их видно, те створы, – помогают курс держать капитанам наших и китайских судов.

Толстая Томка-метательница нетерпеливо потрогала руку тренера.

– Иван Михалыч, а, Иван Михалыч! А откуда вы знаете про наших солдат?

Пашкин оторвал взгляд от обелиска, повернулся к ребятам.

– Был я там.

– Ну да? – сорвалось у Томки-метательницы. Да и остальные недоверчиво взъерошились. Мыслимое ли дело – побывать на том берегу? Граница ведь «на замке». И вообще Иван Михайлович у них большой любитель подшутить. От него на каждом шагу жди подвоха: реакцию на юмор отрабатываю, говорит. Но сейчас не похоже, чтобы он шутил. Не тот случай.

– Я ведь не век таких, как вы, тренирую. И сам бегал. Ну а тогда, в пятидесятых годах, в нашу область приезжали всякие китайские делегации. Чаще, конечно, партийные и хозяйственные. Но и культурные тоже, и спортивные бывали! Зимой – конькобежцы, хоккеисты. Летом в футбол играли, у них и легкоатлеты неплохие были. Обратно уезжали, увешанные нашими значками. Любили они меняться. Ну а у них и тогда-то всего один свой был в разную величину. Почти как этот…

Иван Михайлович тронул свои запорожские, в скобку, усы и кивнул в сторону проплывавшего слева по борту очередного портрета лысого, с черным валиком остатков волос возле ушей, круглолицего, увенчанного крупной родинкой на подбородке «самого-самого».

Ребята сжались поплотнее возле тренера, но теперь уже больше смотрели на него, чем на китайский городок.

– Вот тогда и я один раз побывал у них с нашей делегацией. За границей…

Катерок взял круто вправо, как раз напротив известкового заводика на краю городка, коптившего небо серыми клубами дыма из обжиговых печей. Дальше шли довольно крутые, хотя и не слишком высокие сопки, отбойным щитом отбрасывающие воды Амура к спокойной северянке Зее.

Всю обратную дорогу Пашкин рассказывал о той давней поездке на первые и единственные в его жизни международные соревнования. Кое-что он успел подзабыть, но главные детали вросли в память прочно, как врастает в скалу случайно залетевшее одинокое семечко сосны…

Пробыли они тогда на соревнованиях с соседями меньше суток. Рано утром в сопровождении пограничников переправились на ту сторону Амура. Потом пешком добрались до парка с обелиском. Возложили на могилу соотечественников цветы, заботливо запасенные кем-то из девушек еще дома. Постояли молча.

Дело было в воскресенье, но праздного народа не увидели. Кто нес на коромысле корзины с овощами. Кто налегал на педали велосипеда и тянул коляску, груженную горшочками для рассады. Кто просто спешил куда-то с озабоченным видом. Даже группа парней и девушек с советского берега, ярким разноцветным пятном выделявшаяся на всеобщем унифицированном темно-синем фоне, казалось, не привлекала внимания этих деловитых прохожих. Во всяком случае, удивления они не выказывали, только чуть дольше, чем это обычно случается в уличной толкотне, задерживали взгляды на юных лицах русских спортсменов.

– Великий трудовой народ! – патетически произнес руководитель делегации, мужчина в строгом костюме с галстуком, несмотря на летнюю жару, ответственный чиновник из областного совета профсоюзов.

На стадиончике, куда они вскоре пришли, кроме сборной команды провинциального центра и официальных лиц, мало чем отличающихся от остальных китайцев, разве только одежда у них была поновее да поопрятнее, не увидели больше никого. Правда, к началу стартов на трибунах, как из-под земли, появились зрители. Их даже не смутил внезапный дождик, налетевший с реки. Мокли терпеливо, чинно и сдержанно болели за своих, даже если китайские бегуны финишировали последними.

– А вы как выступили тогда, Иван Михайлович? Вы лично? —выразила всеобщий интерес Томка-метательница. – Не помните результатов?

– Выиграли мы тогда, – улыбнулся Пашкин, словно не поняв желания ребят узнать, в чем отличился именно он, их тренер. Оглядел подростков – и снова согрелся почти незаметной улыбкой воспоминания.

– Все забеги, все прыжки, и метания, и эстафеты – все выиграли! У нас тогда сильная команда собралась. Эдвин Кеньгис кандидатом был в олимпийскую сборную страны. И восемьсот, и «полторашку» катил, как паровоз. В тот день он принес полкруга всем на 1500 метров. По дождю и грязи… Раньше-то битумов да тартанов не было, дорожки гаревые не то что сейчас. А ведь бежал в простых резиновых тапочках, пожалел шиповки мочить. Небогато тогда и у нас со спортивной обувью было. Китайцы вообще чуть не в чунях каких-то самодельных вышли.

Не любил Пашкин распространяться о своих победах и заслугах. Чаще всего именно вот так переводил разговор на кого-нибудь другого или вообще менял тему. Терпеть не мог брюзжания иных спортивных ветеранов: «Что нынешняя молодежь? Вот мы когда-то…» Росли его ученики, росли их достижения – и словно бы он сам вместе с ними вырос за эти годы. Их юность всегда была рядом с ним, а о своей и вспоминать-то некогда было, тем более сожалеть.

А Кеньгис действительно был знаменитый бегун. Правда, на Олимпийские игры в Мельбурн он так и не попал, хотя на всех отборочных соревнованиях был в призерах, стал третьим на Всесоюзной спартакиаде. О причинах рассказывали разное, слухи были противоречивые. В Благовещенск Эдвин приехал угрюмый, отмалчивался даже на вопросы друзей. Впрочем, их у него было не так-то уж и много. Во всяком случае, с Пашкиным он не дружил. И не потому, что на факультете физвоспитания пединститута шел двумя курсами старше. Просто у них в городе была своя община латышская. Но и парни из землячества его не утешили, да и сами не просветились в истории с Олимпиадой.

Кеньгис почти сразу бросил тренироваться, поступил после института в московскую аспирантуру, быстро нашел тему, нужную руководителю как составная часть для его докторской диссертации. И вскоре успешно защитил свою – кандидатскую. Попутно женился на москвичке, да не просто так, а на докторе наук, филологе, профессоре кафедры литературы МГУ. Окопался в столице, заведовал отделом в Спорткомитете, последние годы руководил исследовательской лабораторией, возглавлял комплексную научную группу по бегу на средние дистанции в сборной команде страны. Чего не сумел на дорожке, того добился в науке.

– Копайте поглубже, ребятки! – любил он повторять при встречах с местными тренерами. – Самородки на поверхности не лежат. Найдете – поможем вырастить. Огранить, так сказать, алмазы ваши. Не то сами тут до скончания века киснуть будете. Ищите! Не зря сказано: «Ищущий да обрящет». Пора торить дорогу на олимпийский пьедестал.

Пашкин улыбался, слушая эту, как он определил для себя мысленно, «смесь ахейского с библейским». Конечно, Эдвин в столице поднахватался лоска, на провинциальные умы научился влиять неотразимо. Но в главном Кеньгис прав: сколько можно довольствоваться «синицами в руках», упиваться внутриобластными победами? Ведь летает же в небе гордая птица журавль.

Люба потянулась в сладкой истоме, на этот раз осторожно, заранее помня о больной ноге. Непривычное наслаждение свободой опьяняло и слегка кружило голову. А может быть, это от свежего речного запаха? Она пушинкой слетела со своей широченной кровати, положила книжку на тумбочку и подошла к окну. Из форточки струился плотный поток свежего воздуха. В нем переплетались, словно разноцветные жгуты, холодные и теплые дуновения. Игра температур развеселила и встряхнула девушку, захотелось двигаться, петь. Она посмотрела на электронные часы с тяжелым стальным браслетом, брошенные с вечера Томкой-метательницей поверх скинутого прямо на стол платья. На коричневой ленточке циферблата непривычно слиняла крайняя цифра, и Люба с трудом разобрала в таинственном шевелении возникшего числа, который теперь час. Было пять минут седьмого. Пора на зарядку!

Она принялась одеваться, не опасаясь разбудить соседку – ее сейчас краном не подымешь. Вон как распласталась на животе, подушку обхватила, словно маму родную, и досматривает самый чудесный утренний сон. Щеки так и пылают. И очень на персик похожа – сочный, налитой, пушистенький. Проснется – обязательно будет сердиться, что на зарядку не разбудила. А попробуй сейчас толкнуть – беды не оберешься. Отмахнется, не раскрывая глаз, не дай бог под руку попасть – улетишь, как воздушный шарик…

Люба затолкала ноги в потрепанные узковатые кеды, встала, попробовала качнуться на стопе – и вмиг ощутила, как сжало до боли пальцы. Даже зашипела, втягивая воздух сквозь зубы. Сердито тряхнула челкой и принялась стягивать кеды. Затем сняла толстые шерстяные носки, которые сама вязала специально к этой весне, к долгожданной поездке на соревнования. Осталась в тоненьких хлопчатых носочках, штопаных-перештопанных. В них не так жало ноги. Махнула рукой: ладно, не замерзну… Уже в коридоре вспомнила наказ Ивана Михайловича перед кроссом выпивать на голодный желудок полстакана теплой воды, «чтобы лягушки в животе квакать не разучились». Заулыбалась, но возвращаться в комнату не захотела. «Не помрем и без лягушек».

Непрезентабельная гостиница, переоборудованная из бывшего общежития речного училища, стояла неподалеку от центра города, на самой набережной. Пашкин всегда старался поселиться со своей командой именно в ней, хотя были другие – и повыше, и покомфортабельней. Здесь уже успели привыкнуть к ребятам из Свободного, встречали приветливо, селили без проволочек. Чего еще надо спортсменам? Люксовых номеров в здании, слава богу, не было. А значит, не было и конкуренции с сановитыми гостями.

Столовая недалеко, до стадиона пятнадцать минут ходьбы по набережной. Еще ближе театр, кино, под самым боком – концертный зал. И, что немаловажно, отличное это место обходилось весьма дешево. Пашкин сознательно экономил на удобствах, чтобы привезти иной раз вместо одной команды целых две. Так что его ребята были заправскими путешественниками и не робели в чужом городе.

Любе нравилось бывать в Благовещенске. В нем старинные, купеческой постройки здания спокойно уживались с геометрией новостроек, из которой выделялись кубы настоящих, по их свободненским понятиям, четырнадцатиэтажных небоскребов.

Нравилась ей и эта набережная, повторяющая изгибы Амура, широкая, зеленая, тихая. На ней легко дышалось и совсем не ощущалось ни городской суеты, ни даже того, что граница буквально в двух шагах. А впрочем, кто скажет точно, где та незримая линия, по которой проходит рубеж, отделяющий одну страну от другой? Река есть река – стремительная и черноватая вода с мусором, проплывающими бревешками, хлопьями пены.

Газоны уже украсились молоденькой травкой. Из припавших к земле зазубренных листьев потянулись к небу на трубчатых ножках одуванчики, ожидающие настоящего пригрева, чтобы раскрыть ярко-желтые головки.

Хорошо-то как на бегу, почти не чувствуя тела, замечать все кругом и не верить яви, принимать ее за продолжение сна. Не в первый раз Любе захотелось ущипнуть себя: да правда ли все это – и весна, и солнце над городом, и щебетанье птиц, и нежная зелень, и терпкий утренний воздух?

За зиму она успела привыкнуть к другим утрам, к стоячему воздуху интерната с его коридорами-туннелями и кубоватыми классами. В том воздухе были густо перемешаны запахи сыреющей известки, гниющих полов, из щелей которых тянет мышами и непонятной кислятиной, туалетная вонь.

…Вода в ведре пенится под струей из крана и бьет в нос резкими испарениями хлорки. Старые тряпки из мешковины, которые она мочит в ведре, а затем накидывает на швабру, отдают изошедшим «на нет» духом чего-то былого, чаще всего – гнилой картошки…

Люба вздрогнула от этих воспоминаний и расправила плечи. Иван Михайлович грозил прозвать ее кетой – ближайшей родственницей горбуши – за привычку сутулиться. Когда она забывалась, он довольно ощутимо хлопал ее по спине:

– Ты что, тарелку куда несешь? Ну-ка, выпрямись, опусти руки! Горбатых замуж не берут…

Люба не сердилась на тренера, хотя упоминания о замужестве уже не смешили. Откуда ему знать, что привычку эту она незаметно для себя приобрела именно на утренних ранних уборках. Да разве она взялась бы за мытье полов по своей воле? Их там у них в интернате целые гектары. Хорошо хоть, не каждое утро, а через два на третье выпадали дежурства. Им директор предложил еще в позапрошлом году, троим девчонкам из тогдашнего шестого «Б» – Насте Степановой, Шурке Козловой и ей, – полы мыть на своем этаже. И дал на троих ставку уборщицы.

Все трое, считай, круглые сироты. Правда, у Козловой где-то обретался папаша, да толку с того ничуть: самому на «бормотуху» не хватало, как он брякнул в учительской в свое первое и последнее посещение интерната, когда привел сюда зареванную грязненькую девчушку.

Нужны уже были девчонкам, которые сдружились за восемь лет в интернате, эти самые деньги. Кому на платьице к лету, кому на туфли, взамен износившихся казенных ботинок, кому на марки и значки.

Особенно увлеклась коллекционированием Люба. Неожиданно вспыхнула в ней эта страсть в прошлом году, после первой же поездки на соревнования в Благовещенск. На параде открытия хозяева подарили приезжим цветные открытки с видами своего города и значки. На значках была изображена вот эта набережная, гостиница, только не та, в которой они жили, а центральная, и революционный орден. После соревнований по дороге домой свободненцы затеяли в поезде обмен. Оказалось, некоторые накупили в киосках по десятку и больше других значков. А у Любы, кроме подарка, не оказалось ничего, и она только разглядывала чужие коллекции, сравнивала молча, стоит ли один значок другого. Правда, было у нее еще два новых жетона, но она и мысли не допускала отдать кому-то свои первые спортивные трофеи. Она их не променяла бы даже на серию значков с киноактрисами Кириенко и Быстрицкой. Томка Полянская хвасталась, что купила их за три рубля. Ни у кого в их купе не было такого богатства. А все равно жетоны грели Любину грудь особой гордостью. Такие не купишь ни за какие деньги, их надо заработать. За каждым пришлось бежать, не жалея себя, по длинному-предлинному кругу стадиона. Да еще эта благовещенская девчонка с косичками больно толкнула локтем в бок на старте, а потом на вираже не пускала вперед, теснила от бровки. Ну да на финише Люба разобралась что к чему, ветерком налетела на ленточку под ликующие вопли свободненцев.

Хотя это она сейчас так понимает, поглядывая тайком на желтенькие кругляшки, подвешенные к планочкам с одинаковыми римскими цифрами «I». А когда выходила на дорожку громадного стадиона с трибунами трехэтажной высоты, маленькая и неумелая, даже и не мечтала о наградах, самой себе казалась смешной и неуклюжей. В голове только одна мысль стучала: не осрамиться, не подвести Ивана Михайловича – и не дай бог не попасть в призеры, как тогда на кроссе…

Спортом Люба Татьяничева занялась совсем недавно и случайно, хотя до этого на уроках физкультуры меньше «пятерки» не получала. Правда, ходила на «физру» без особого желания. Занятия у них вела лаборантка-химичка, совместительница, убивавшая половину каждого урока на построения и пустую маршировку. В особо прекрасных случаях на арене появлялся лоснящийся от древности волейбольный мяч. Но обращаться с ним надо было умеючи и весьма осторожно: узловатой шнуровкой, бывало, не только царапали, но и вывихивали пальцы. Кожаный колобок перелетал из рук в руки, словно боялся задержаться у кого-нибудь чуть подольше и ненароком испустить дух…

Прошлой весной лаборантка-химичка неожиданно как угорелая стала носиться по классам. «Все на кросс!» – зазывно выкрикивала она, размахивая бумажкой из гороно. Отбирала в команду худеньких и желающих. Когда очередь дошла до Татьяничевой, Люба не выказала никакого желания стать будущей чемпионкой. По правде говоря, она даже не представляла, пробежит ли до конца эти необходимые для поддержания чести интерната пятьсот метров.

– Девочки, надо побороться! За альма, так сказать, матер… Мальчики! Не прячьтесь! Неужели вы не болеете за честь нашего учебного заведения?..

Любе лаборантка-химичка заявила безапелляционно:

– Собирайся, Татьяничева. Ты девочка высокая, худенькая – тебе нетрудно бежать будет…

А Настю с Шуркой забраковала: маловаты, да и ножки коротенькие. Подружки, хотя и не желали бежать кросс, даже мечтали вслух о своей спортивной непригодности, все же обиделись на лаборантку.

– У самой ножки коротенькие, – прошептала Шурка довольно громко, чтобы все слышали, когда химичка отошла. – Нашлась физкультурница, аш два о…

И посмотрела с завистью на Любу.

На кроссе Татьяничева мало что запомнила. Сбили их в кучу, наказали не срезать углы трассы, бежать строго по флажкам. А лаборантка-химичка долдонила свое:

– Не рви в начале, не сбивай дыхание. Не лезь в толпу, еще затолкают и упадешь. Не семени… Не вздумай…

Люба не успела дослушать наставления, как всех погнали к двум деревьям, между которыми болтался транспарантик с кривыми буквами «Старт». Команду начать бег она проморгала, только поняла по общему порыву вперед, что и ей пора ринуться в неизвестное. Удивительное дело: куда девалось волнение? Даже сердце перестало бурно колотиться и заработало неслышно и ровно. А до старта ну прямо ребра потрескивали и холодело в животе до постыдного желания бросить всю эту канитель и спрятаться подальше в кусты. И спряталась бы, убежала куда глаза глядят, если бы не эта противная химичка: «Не рви… Не лезь…» Да еще стыдно было перед девчонками. Настя с Шурой держали ее пальтишко и шапку, с советами не совались, только улыбались как-то слабо и отчужденно, словно Люба уже не их поля ягода, не их полета птица и скоро-скоро улетит неизвестно в какие дали.

Но в тех далях, куда она бросилась, догоняя пеструю толпу девчонок, слава Любу не поджидала. Словно в тумане, невесомо и неосязаемо, как первая весенняя бабочка, порхала она между берез в парке, повинуясь сигналам красных флажков. На пути к финишу стала кое-кого обгонять. Эти девчонки и не сопротивлялись запоздалому рывку Татьяничевой, шлепали себе потихонечку, провожая ясными взглядами интернатовскую худобу, которой «больше всех надо». А впереди маячили три или четыре фигурки в белом. Как ни старалась Люба, но приблизиться к ним не удавалось. На последнем повороте чуть не шлепнулась оземь, зацепившись за обнаженный корень, пересекавший аллейку в густых зарослях.

«Все равно уже не догнать…» – смирилась Люба и осторожно добежала до того места, откуда минуты полторы назад их послали в дорогу за славой. «Не последняя – и ладно». Только теперь она догадалась, какая мысль ее мучила перед кроссом. Она и не подозревала в себе такого самолюбия, наоборот, внушала заранее: ну какая, мол, разница – первая, последняя? Не все ли равно? А вот поди ж ты, не хотела, оказывается, смешить людей. И подружек своих интернатовских, и всех этих деловитых тренированных девчонок из детской спортшколы.

Ничего, сейчас-то уж не стыдно, только завидно немножко: возле победительниц хлопочет мужчина, объясняет что-то, спрашивает. А лаборантка-химичка уже забыла про Любу, долдонит свое «не рви в начале» очередным интернатовским. Вовсе не так уж и страшно бежать эти полкилометра, даже устать не успела толком. Не то что тряпку возить по полу битый час, когда спать хочется и в животе урчит. Вот уж где спину наломаешь да напотеешься!

А потом случилось неожиданное. Тот мужчина бросил своих чемпионок и в ее сторону направился. Тут как раз Настя с Шурой помогали одеваться. Сперва подумала, и не к ней вовсе идет. А он подошел, наклонился слегка, взял за плечо и пристально в глаза заглянул.

Люба редко осмеливалась сама ловить взгляды взрослых, чаще всего прикрывалась мохнатенькими ресничками. Потупится и молчит – ждет, что скажут. Но в этот раз, разгоряченная бегом и вольная от сознания честно выполненного долга, не потупилась, выдержала взгляд незнакомца.

– Ты что же это, сутулая, коленки забыла поднимать на финише? – мужчина в шерстяной «олимпийке» так улыбнулся, что Люба даже не подумала обидеться на «сутулую».

– Какие коленки? – не поняла она.

– А вот эти, – показал он взглядом на оттопырившиеся пузырями старенькие хлопчатые штаны-дудочки. – Могла бы кое-кому из моих девчонок наподдать.

Люба промолчала, не понимая, чего он от нее хочет. Рядом нетерпеливо переминались подружки. Мужчина коротко, оценивающе осмотрел их, погладил вислые усы на румяном лице и сказал почти утверждающе:

– Ты интернатовская… Да? В каком классе учишься?

– Седьмой кончаю.

– Да-а?.. – протянул он и опять взял Любу за плечо, только теперь покрепче сдавил пальцами, словно пробуя на прочность ленточки упругих мышц. Я думал, ты в девятом: росточком-то ничего…

И вдруг спросил:

– Тренироваться хочешь?

Мало сказать, что Любу озадачил этот вопрос. Она поначалу просто не поняла: не хватает ему, что ли, своих чемпионок? Молчание затягивалось. Мужчина освободил ее плечо, еще раз оглядел сбившихся поплотнее подружек.

– Ладно! Если надумаешь, спросишь в первой спортшколе Ивана Михайловича Пашкина, – сказал медленно и тихо, даже вроде ласково. И ушел, не прощаясь, к своим ученикам, которые заметно выделялись среди пестрой толпы – и особой подтянутостью, и красивыми спортивными полушерстяными костюмчиками, и какой-то неведомой и недоступной ей уверенной, спокойной смелостью. Она же, хотя волнения улеглись, чувствовала себя все-таки не в своей тарелке и даже обрадовалась, когда Пашкин ушел.

Было… Было… Было… Размеренная пружинистая пробежка в свое удовольствие не раз возвращала Любу к событиям недавнего прошлого. По утрам у нее чаще всего именно так. Даже не поймешь, когда мысли о сегодняшнем начинают причудливо перемежаться с воспоминаниями и мечтами. Прошлое и будущее обступали ее так тесно, что порой казалось: между минувшим и настоящим нет никакой разграничительной черты. Стоит захотеть только – и она опять вернется в минувшую весну, в памятный городской кросс. Даже левое плечо, за которое крепко и ласково попридержал ее тогда Иван Михайлович, слегка начинало ныть, и сладкая щемящая истома уходила куда-то глубже – внутрь, к сердцу.

И без всякого усилия она тут же отрывалась от минувшего, начинала представлять себе желаемое.

…Вот она совсем взрослая. У нее красивая модная прическа «Олимпия». Бежит легко и стремительно, а рядом нет никого. На трибунах шумят болельщики: «Люба! Татьяничева!» Только за финишем позволяет себе оглянуться на отставших соперниц. Подходит Иван Михайлович: «Ты победила, Люба!» Она – олимпийская чемпионка! Но главное – тренер с ней рядом и счастлив. И пускай Иван Михайлович называет ее опять «сутулой» – ничего не поделаешь, раз он эти шуточки любит. Все видели, как она бежала – красиво и грациозно, ни капельки не напрягаясь, как бегают одни только олимпийские чемпионки. И первый это разглядел и понял именно он. Пускай пошутит, она вовсе и не собирается задирать нос. Разве без Ивана Михайловича сумела бы стать такой?..

Люба встряхивается на бегу, прогоняя сладкое видение, от которого начинает кружиться голова. С интересом вглядывается в фигурки приближающихся любителей бега трусцой. Смешные эти оздоровители… Еле-еле плетутся на полусогнутых, а на лицах выражение замкнутой сосредоточенности, словно всем своим видом хотят сказать: мол, мы люди вообще-то солидные, с положением, а что бегаем по набережной – так это жирок растрясти и сердце укрепить. И смотрят прямо перед собой, не озираются по сторонам, словно боятся наскочить на кочку или в яму упасть – это на гладеньком-то асфальте… А вообще, молодцы эти старички и старушки! Шевелятся, не дают себе покоя. Интересно, почему среди ранних бегунов трусцой почти нет людей средних лет? Больно занятые?..

Тем временем Люба добежала до парка и затормозила возле старенького фонтана. «Девушка с веслом» уже приготовилась к новому сезону. Скульптуру густо побелили, и до сильных дождей она простоит чистенькая, спокойная, словно на минутку застывшая отдохнуть возле реки, на волнах которой качается оставленная лодка.

Воды в чаше фонтана никогда не бывает. Даже непонятно, откуда и как она могла бы течь, не говоря уже о том, чтобы бить высокими, искристыми струями. Серая пыль ровным слоем устилала дно и стенки фонтана. «Неужели не могут убрать? – с неудовольствием отметила про себя Люба. – Пловчиху побелили, а до остального руки не дошли».

Ей стало досадно и почему-то неловко, словно это она виновата в пыли, мусоре и окурках, скопившихся за ее пропущенное дежурство. Она пробежала скоренько по дорожкам парка до хозяйственного амбарчика, отыскала среди голых еще кустов сирени огрызок метлы. Измочаленные прутики еле-еле цепляли серую пыль, но Люба, убрав мусор из чаши фонтана, успокоилась душой и осталась даже довольной и собою, и начинающимся днем.

Глава II. Прилет «купца»

Самолет круто лег на правое крыло и свернул с прежнего курса над разграфленной полями равниной, потом так же резко выровнялся и пошел прямо на блестевшие впереди переплетения зейских проток.

Эдвин с усмешкой отметил: «Кажинный раз на энтом самом месте…» И поймал себя на мысли, что до Светланы он никогда раньше такого бы не подумал. И если бы обратил внимание на традиционный маневр самолета, то обошелся бы без литературных образов.

Он гордился своей женой «филологиней», специалистом по русской литературе. Эдвин словно губка впитывал так и лившиеся из нее потоком фразы, цитаты, изречения и просто словечки из классиков. И не заметил, что день ото дня, словно в сообщающихся сосудах на лабораторных занятиях по физике, уровень в его «колбочке», как он еще со школьной скамьи шутливо именовал свою голову, стал подниматься к Светланиному, естественным образом перемешиваясь с поверхностным слоем интеллектуального богатства жены. В последнее время это начинало его тяготить, порой раздражало и выводило из равновесия.

Но сейчас он не позволил себе остановиться на неприятном ощущении. Наркотизм самоуничижения здесь был ни к чему. Это там, в Москве, он дурманил порой целыми днями. Но только не здесь, нет! Тут к нему возвращалось чувство самодостаточности и собственной значимости. И Эдвин плотно прижался лбом к холодному, успокаивающему стеклу иллюминатора.

Внизу стелились широченные плесы, усеянные островами и косами, мутновато-желтыми отмелями и темно-синими глубинами. Белогорьевский железнодорожный мост, словно валек, которым раньше бабы отстирывали на реке белье, соединял низменный левый берег Зеи с гористым правым. Через считанные минуты полета над тесным скоплением нежно-зеленых, с коричневинкой, сопок впереди и чуть левее сверкнула ниточка Амура. И опять, уже не в первый раз, Эдвин подивился визуальному несоответствию географической истине, по которой первенство отдано Амуру, а не впадающей в него Зее, хотя ее ширина в устье раза в полтора превосходила амурскую.

Обманчивое впечатление! Дело решают и протяженность в пространстве, и глубина, и полноводность. Кеньгис едва удержался от попытки пофилософствовать на эту тему. Верх взяло простое любопытство, и он полюбовался новым автодорожным мостом через Зею, его четкими прямоугольными формами и завитушками подъездных дорог к долгожданному сооружению. «Конец очередям на паромы», – отметил он удовлетворенно. Вспоминать студенческие годы, когда частенько приходилось именно на паромах перебираться с одного берега на другой, было уже некогда. Самолет резко сбросил скорость, словно кто-то невидимый и сильный ухватил его за хвост. Лайнер ощутимо потянулся к земле, пересек автостраду, вжался в зияющую брешь сосновой просеки и, как намагниченный, заскользил по бетонной полосе. Отраженные бетонкой, мерные гулы турбин возвысились до воя, Эдвина вдавило в кресло раз, другой – срабатывали тормоза, словно земля прижимала его к себе крепко после долгой и опасной разлуки.

Пока рулили к стоянке, в голове проснулся забытый мотивчик, сочиненный как-то в студенчестве под гитару на стихи из случайно попавшего в руки сборничка:

Утратив что-то навсегда,

Туда, где счастливы вы были,

Где вы смеялись и любили,

Не приходите никогда…

Он удивился забытой песенке, так как искренне полагал, что давно покончил с провинциальными отголосками сентиментальности. Жесткий ритм столичной жизни заглушил нежный юношеский мотив, как заглушили электрогитары своих акустических прабабушек. Не те времена… Нынче орут что есть мочи: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди… Вся жизнь впереди – надейся и жди…»

Ждать в его возрасте уже нельзя. Надеяться? Но он давно заменил это чувство постоянной деловитостью. Играть с жизнью в лотерею не в его стиле. «Ждать у фортуны милости – все равно, что в пустыне – сырости». Эдвин забыл, от кого он впервые услышал этот дурашливый афоризм, а вот поди ж ты – слова не стерлись…

Тем временем самолет подрулил к стоянке и замер на бетонном причале, умолкли турбины. Немного погодя подали трап, в открытый люк потянуло свежим, настоянным на духовитости молодой полыни, воздухом, стряхивающим оцепенение наркоза самолетных ароматов.

– Пограничный наряд. Приготовьте документы для проверки…

Эдвин достал паспорт и, поскольку у него уже давно не было благовещенской прописки, развернул перед розовощеким сержантом командировочное удостоверение, в котором значилась цель приезда в пограничный город.

У выхода из багажного отделения его встречал сам председатель областного спорткомитета Родинковский. Легкий утренний ветерок успел похозяйничать в весьма поредевшей прическе Давида Борисовича, но выглядел он по-прежнему славно. Во всяком случае, никак не на свои неполные шестьдесят. Осанисто ступая и надевая на ходу улыбку вежливости, Родинковский еще издали протянул руку, словно им предстояло здороваться через некий невидимый барьерчик, коим разделила судьба провинциального, средней руки чиновника и столичного процветающего спортивного деятеля, связанного и с управленческими, и с тренерскими кругами.

– Рад видеть вас, Эдвин Оттомарович! – и показал крепкие белые зубы. – Хорошо, что рейс не задержался. Нет ли у вас желания прямо с корабля, так сказать, на бал? У нас как раз начинается матч спортобществ. Не устали?

Эдвин перебросил плащ с плеча на левую руку, в которой держал объемистый походный портфель, оглядел чистое небо, перевел взгляд на видавшую виды шоколадную «Волгу», к которой подвел его Родинковский, доставшуюся ему, очевидно, «с плеча» кого-то из обкомовских секретарей. Потом глубоко вздохнул и, словно полководец перед сражением, бросил решительно:

– На стадион!

По дороге из аэропорта Кеньгис почти автоматически отвечал на вопросы о московской погоде, о самочувствии – своем и супруги, о новостях в Спорткомитете, новых назначениях и перемещениях, о футбольных сплетнях, на которые так падки провинциалы.

Но по мере того как все ближе подъезжали к городу, уже видневшемуся с высокой сопки, в сердце стал пробираться легкий холодок. «Неужели я еще не разучился волноваться? Только-только возвратился в столицу из Сочи с весенних сборов олимпийской команды. И вот здесь, на родине давней юности. Сколько тут пережито…» Уезжал зеленым аспирантом, а возвращается авторитетным спортивным ученым, плодотворно внедряющим методические и биофизические задумки в практику.

Его методика резкого чередования специальных статических упражнений с традиционными беговыми средствами сулила успех. Во всяком случае, контрольные группы юных бегунов из школы имени братьев Знаменских, тренировавшиеся по старой методике, резко отстали по всем показателям от экспериментальной группы средневиков, вооружившейся его системой выведения на высокие результаты. Наиболее нетерпеливые в сборной команде ухватились за новинку, хотя она и требовала более солидной проверки. Функционерам во фразе «система Кеньгиса» чудился звон олимпийских медалей. И хотя сам автор системы просил не спешить с планированием будущих чемпионских наград, призывал и руководителей команды, и тренеров, а пуще всего – ответственных работников Спорткомитета, подождать с окончательными выводами, его не только не слушали, но даже начали упрекать в малодушии. Кое-кто видел в осторожности Кеньгиса желание застраховаться от просчетов и поражений, неизбежных в условиях жесткой борьбы на Олимпиаде. Ну и, разумеется, от естественной в таких случаях критики, от взысканий, а то и отлучения от работы в сборной команде страны.

По правде говоря, Эдвин учитывал печальный опыт многих своих предшественников на посту научного консультанта, и ему совершенно искренне не хотелось терять своего места. Где еще найдешь такую лабораторию? Многие приборы доставались за границей, влетели в порядочную копеечку, да еще в валютном исчислении. Уникальным было и отечественное оборудование. «Космический уровень!» – любил повторять Кеньгис посетителям своей лаборатории. И был недалек от истины. Но ведь дело только-только налаживалось, птица удачи еще не позволяла заключить себя в клетку научных выкладок. А от него уже требовали гарантий успеха, побед, очков и медалей.

Для себя Эдвин окрестил всю эту суету – «бренчать монетами в пустом кулаке». Ведь только в детстве можно было обмануть дружка, сцепив ладони и постучав ими по колену – получалась полная иллюзия приглушенного звона копеек. Случалось на нехитром обмане выспорить и настоящую монету.

Эдвин остановился в наболевших рассуждениях, тряхнул головой, прекращая ставшие привычными внутренние монологи. Родинковский хранил деликатное молчание, давая гостю прийти в себя после утомительного перелета через шесть часовых поясов.

– А что, Давид Борисович, с рыбалкой у вас? Неплохо было бы посидеть у костра… Давненько я свежей ушицы не хлебал, чайку из ключевой водицы не пил.

– Надоело на олимпийской диете с ветчины на красную икру перебиваться? – добродушно хохотнул Родинковский, снова повернувшись вполоборота к Эдвину. Его глаза за стеклами очков в золотой оправе заметно оживились.

– Угадали. Охота чего попроще, – в тон ему ответил Эдвин.

– Это дело поправимое. Сообразим подходящий случай. На Амур, правда, нынче хода нет – граница на замке, сам знаешь… А вот на Зею выберемся, коль есть такое желание.

– Есть такое крепкое желание. Устал я что-то от столичного шума, – отбросив бодрячество, признался Эдвин.

– Организуем и тишину. В наших силах все, кроме погоды. Хотя и она нынче разгулялась – вон как солнышко трудится спозаранку. Ну а легкий дождичек нам не помеха: они, дождички-то, нынче не длинные…

До начала соревнований оставалось часа полтора, и Пашкин решил прогуляться пешком. Обычно в водовороте хлопот он едва успевал иной раз и на автобусе к началу стартов. Но это его никогда не волновало так, как волнует молодых тренеров, опасавшихся за учеников, которые могут – не дай бог! – проспать и опоздать на свой вид. У Пашкина в ДСШ железный закон: самостоятельность и ответственность всегда и во всем. Иван Михайлович не опекал воспитанников, как наседка. Давно и навсегда отучил он мальчишек и девчонок ходить за ним выводком. И когда ребята подрастали, они с благодарностью могли оценить и свою свободу, и чувство независимости, которое одно только и помогает спортсмену в трудные минуты состязаний. Это на тренировке – пожалуйста, подходи и советуйся что и как, а на соревнованиях думай своей головой.

Впрочем, и на тренировках Пашкин не спешил вмешиваться в дела учеников, ждал, пока они сами разберутся. Учебный процесс в школе был отлажен и за многие годы оброс различными традициями, главной из которых была – непрерывная преемственность поколений. Старшие ребята учили малышей: реже – словом, чаще – примером. Планы, которые Пашкин составлял разрядникам, выполнялись неуклонно в любую погоду, даже в его отсутствие. А ездить ему приходилось частенько. За год набиралось не менее десятка соревнований за пределами города. Иной раз и месяца не проходило, чтобы на столе не лежал вызов на новые старты. И ничего – крутилась машина!

Внешне Пашкин выглядел весьма обыкновенно, даже заурядно. Остроносый, остроглазый, с годами круглолицый, коротко стриженный. Иногда, когда накатывало настроение, отпускал вислые казацкие усы, на манер запорожских. И хотя прежней легкости в движениях поубавилось, был быстр на ногу, в ходьбе за ним поспевал не всякий. Он и в годы-то спортивной молодости не отличался особой стройностью и классическими пропорциями, а если учесть ощутимую сутуловатость, то любому непосвященному человеку, будь он даже весьма искушенным знатоком легкой атлетики, никак невозможно было угадать в Пашкине человека не просто спортивного, но и ярко одаренного скоростью.

В пору расцвета свои «десять и шесть десятых» Пашкин бежал, что говорится, «на заказ», как под копирку – по ветру и против ветра, в дождь и в жару. На Дальнем Востоке его побаивались и уважали все мастера «стометровки». Знали Ивана и на стадионах Сибири, слыхивали о нем и в Центральной России. Уж больно редкий по силе и стремительности был у него старт. Вообще, это надо было видеть, как после выстрела вылетал он пулей из колодок на дорожку, словно стелясь в низком наклоне, увлекающем его вперед. Куда как к месту была в эти мгновения его сутуловатость. Ноги мелькали с частотой спиц в велосипедном колесе. Вихрем проносился Пашкин половину дистанции, – как правило, впереди всех, – а потом, уже больше по инерции, накатывался на финиш, ибо сам был не в силах выдержать свой же, ошеломительный по частоте шагов, бег по разлинованной стадионной дорожке. Вот тут-то иной раз настигали Ивана длинноногие напарники по забегу, увлеченные его порывом. Но случалось это нечасто, и за Иваном прочно укрепилась слава «короля старта». На Всесоюзной спартакиаде главный тренер сборной команды страны не удержался и подошел к нему после одного из таких коронных пашкинских забегов: «Честное слово, я бы взял тебя в команду, будь в программе Олимпийских игр шестьдесят метров…»

Пашкин перед соревнованиями – настоящий спектакль, особенно для любителей повеселиться. Свидетелей его предстартовой разминки бросало в жар от одного только вида Ивана, облаченного в три, а то и в четыре костюма. А если дело происходило в ненастье, сюда добавлялось длинное демисезонное покроя «реглан», с покатыми плечами, светло-серое пальто китайского производства. И это в самое золотое время лета, в июне-июле. Про весну и осень нужно говорить особо. Хотя неженкой Пашкин не был никогда и мороза в обиходе не боялся. Просто он привык дорожить каждой калорией, необходимой его мышцам для взрыва на старте, долго и осторожно разогревался медленным бегом по парковым аллеям, вдумчиво прислушиваясь ко внутренним изменениям, к той чуткой перенастройке, которая происходила в организме.

Обычно в эти минуты голова склонялась у него набок, лицо становилось отрешенно-мечтательным. И казалось, что глаза смотрят не на тропинку, а устремлены куда-то внутрь себя самого. В это время было бесполезно окликать его, о чем-то спрашивать – он просто-напросто ничего не слышал и не видел вокруг, полностью доверившись автоматическим навыкам бега. Постепенно тепло разминки перерастало в особый жар, когда за семью потами тело подсыхало и становилось готовым к новой, предельно взрывной работе. Главное искусство заключалось тут в умении угадать момент готовности и вовремя прекратить разминку. Как правило, Иван это делал минут за пятнадцать до старта. Он успевал вернуться в раздевалку, скинуть мокрую одежду, облачиться в «боевые» майку и трусы, обуться на босу ногу, для большей чувствительности, в шиповки.

Оставалось только попробовать гаревую дорожку остриями шипов – как она нынче укатана? – разок-другой пролететь по виражу, привычно установить стартовые колодки. Теперь полный порядок! Его взгляд обретал ясность и остро вонзался в будоражащий калейдоскоп стадиона. Пашкин становился похожим на стрелу в оттянутой до предела тетиве лука.

И хотя прошло около двадцати лет с тех пор, как Иван оставил дорожку и вывел на нее первых своих учеников, не остывал в его сердце тот памятный жар. И передавал он его по наследству своим воспитанникам, никого не обделяя, но и не выделяя особо.

Пашкин стал нетипичным тренером. Особое расположение он испытывал к середнячкам, кому поначалу было труднее. Ранние чемпионы и рекордсмены давно научили его скептически относиться к их первым взлетам. Вундеркиндам недоставало того естественного процесса неспешного развития, который выпадал на долю середнячков. Не каждый «гадкий утенок» вырастал потом в белоснежного лебедя, но зато все они своевременно оперялись и становились на крыло. А вот ранние чемпионы теряли главное: они не успевали научиться работать основательно, ценить свой и чужой труд. Да и само это понятие – труд – проходило мимо них стороной.

Да, Пашкин пытался никак не выделять вундеркиндов. Но жизнь разве обманешь? В спорте дети рано узнают цену своим талантам. Единственным способом противостоять неумеренным амбициям тренер избрал не нудные нотации и нравоучения, а свое природное чувство юмора, не уставал трунить над недостатками учеников, пока они не исчезали – или недостатки, или, в свой срок, сами ученики, когда подходила пора выпуска. Иное дело – Татьяничева…

Тем временем Пашкин уже успел отмахать большую часть пути от гостиницы до стадиона. С Амура тянул устойчивый свежий ветер. Утренняя река трудилась вовсю. С верховья тупоносый толкач гнал сцепку из двух громадных барж, груженных лесом. На баржах по-домашнему развевались вывешенные на просушку полотенца, рубашки и другое нехитрое бельишко. Навстречу поднимался, оставляя за собой пологие мощные волны, наглухо задраенный и осевший по ватерлинию сухогруз с неведомой поклажей. Ближе к левому берегу бежал пограничный катер-водомет, весь в пене белых брызг, намереваясь пришвартоваться к заякоренному на фарватере плашкоуту, на палубе которого совсем не по-речному устроилась машина с зачехленным прожектором. Дальше, у китайского берега, суетились мелкие рыбацкие катеришки, несколько весельных лодок. Вплотную к ступенькам набережной притулилась белеющая глыба допотопного пассажирского парохода с огромным колесом на корме. Это он утром разбудил реку, а сейчас безмолвствовал под строгим надзором ближайшего к нему портрета «Великого Кормчего».

Пока солнце не поднялось в зенит, речная вода, взлохмаченная низовым ветром, была темно-густой, словно хранила в себе остатки былой ночи. Пляска мелких волн, перемешанных с бурунами проходящих судов, рождала серебряную россыпь высверков, из которых словно бы возникали невесомые чайки. Высоко в небе зачинались первые прожилки перистых облаков.

Пашкин еще пару-другую минут постоял у парапета, не спеша оторвать взгляд от реки и неба. Но стадион напоминал о себе звуками заезженной пластинки с бодренькой песенкой:

Трудно?

Да, трудно!

Но впереди всегда —

Еще одна секунда,

Еще одна высота…

Глава III. Перед стартом

Когда Люба прибежала с зарядки, Томка-метательница все еще спала, пришлось расталкивать, рискуя получить могучую отмашку. Однако на сей раз Томка проснулась легко и безропотно – выспалась вволю. Быстренько умылись, прибрались в номере, скучковались с подружками по команде и побежали завтракать в ближайшую столовку. Любе есть особенно не хотелось. Изо всего, что набрали на талоны, она придвинула к себе стакан какао и булочку с маслом.

– А картошка? А котлеты? Ты что, и салата не будешь? – вопросительно уставилась на нее Томка. Впрочем, сожаления в ее голосе, при всем желании, нельзя было уловить. Зато в нем таилось такое красноречивое ожидание, что Люба еле сдержалась, изо всех сил гася улыбку. Радуясь аппетиту могучей землячки, она придвинула к ней поближе свои тарелки.

– Ешь, ешь! Я перед соревнованиями кусочка проглотить не могу. И в животе пусто, и сосет, а еда не лезет… Боюсь чего-то, что ли?

– Чего тебе бояться? Иван Михайлович говорил, что у тебя тут соперниц нет.

Впрочем, Томка уже уплетала за обе щеки дополнительные порции, радуясь, что на этот раз Иван Михайлович поселил ее с Татьяничевой. У других девчонок добавки не особенно-то дождешься.

Когда позавтракали и собрались у выхода, Томка окинула взглядом шумную группу – как-никак, староста ДСШ – и скомандовала:

– Пашковцы, за мной! На абордаж! – и ринулась на остановку к автобусу. Ребята со смехом и шутками набились в салон, долго считали мелочь, а потом искали в оторванной ленте счастливый билет. Ко всеобщему восторгу, такой сыскался, и теперь его вожделели получить все без исключения, протягивая руки и растопыривая пальцы. Но Томка крепко держала в кулаке ленту.

– Том, а Том! Мне «сотню» против ветра бежать, а зачет по второму разряду… – наседал кряжистый и плечистый спринтер Сережка Нестепенко, выдвигая челюсть и, для большего устрашения, сопя, как паровоз.

– Вас по ветру развернут, надо правила читать, – осадила его Томка, нисколько не испугавшись пыхтения и гримас.

– А мне в длину прыгать сразу, – подала голос беленькая, словно одуванчик в пору перед разлетом, Катенька Растопова. – Я на этом битуме никак разбег не подберу, все заступаю…

– С билетом ты вообще до ямы не добежишь, – под общий хохот уверила Томка тоненькую как стебелек Катеньку. – Лучше сделаем так!.. – Она обвела взглядом друзей. Остановившись на Татьяничевой, помолчала таинственно – и провозгласила на весь автобус:

– Держи, Любаша!

Сережка хмыкнул:

– Как же… Добавку надо отрабатывать…

Томка-метательница на этот раз не рассмеялась вместе со всеми, а прищурилась на остряка и сказала раздельно, процеживая каждое слово:

– Маменькиным сыночкам этого не понять…

Выдержала паузу, словно убеждаясь, дошло ли сказанное. И как ни в чем не бывало повернулась к Любе, отделила от ленты клочок «счастья», вызвавший столько эмоций, и силком всунула в ее ладошку. Затем принялась болтать о всяких пустяках, которые только в девчоночьем разговоре обретают вес и смысл.

На стадион свободненцы приехали за час до начала соревнований, как и наказывал Иван Михайлович. Одним это время было необходимо для разминки, другие могли заранее осмотреть секторы и дорожку, определить состояние стадиона и выбрать правильную соревновательную тактику. А главное, им всем важно было вот так, сообща появиться на людях, чтобы не раствориться в пестрой толпе и сохранить боевой дух.

Люба будто впервые оглядывала дорожку, после того как они все вместе взобрались на свое традиционное место сбора – самый верх центральной трибуны под козырьком, защищавшим от солнца и дождя. Сверху темно-серый овал аккуратно размеченной дорожки не казался таким потрясающе длинным, каким он виделся внизу.

«Никакой это не круг, – подумалось Любе. – Сколько я тут бегала, а сразу не разглядела. Настоящая бесконечность…»