Читать книгу: «Мир еще не завершен»

Авторское вступление

Почему эта книга написана

Война в Боснии и Герцеговине закончилась более тридцати лет назад. Однако созданный ею политический порядок продолжает определять жизнь страны.

Почти каждый серьезный спор здесь рано или поздно возвращается к одним и тем же вопросам. Кто имеет право представлять народ? Где заканчиваются полномочия государства и начинаются полномочия его частей? Является ли требование автономии законной защитой или подготовкой к отделению? Является ли укрепление центральных институтов необходимым развитием страны или попыткой подчинить одних воле других?

Эти вопросы не исчезают после выборов. Они переходят из одного кризиса в другой, меняя только повод и имена участников. Страна сохраняет международные границы, органы власти и место в международных организациях. Но ее внутренний договор остается незавершенным. Одни считают государство слишком слабым. Другие считают его слишком настойчивым. Третьи опасаются, что со временем потеряют возможность самостоятельно определять собственное политическое будущее.

В такой системе даже обычное решение может быть воспринято как угроза. Назначение чиновника становится национальным вопросом. Изменение закона – спором о будущем государства. Выборы – проверкой того, какой народ способен навязать свою волю другому. Бойкот воспринимается как средство защиты, а вмешательство извне – как привычный способ разрешения внутреннего тупика.

Это не война. Но это и не завершенный мир.

Дейтонское соглашение остановило вооруженный конфликт. В этом состоит его основная и бесспорная заслуга. В 1995 году требовалось прежде всего прекратить убийства, изгнания и разрушение. Невозможно требовать от мирного соглашения, принятого после тяжелой войны, чтобы оно сразу разрешило все исторические, национальные и конституционные противоречия.

Но временное решение не должно становиться вечным только потому, что стороны боятся обсуждать его недостатки.

Старый Дейтон исчерпал себя не потому, что мир оказался ошибкой. Он исчерпал себя потому, что созданные им институты больше не обеспечивают достаточного доверия между тремя народами. Они сохраняют государство, но не устраняют причины, по которым значительная часть его граждан воспринимает это государство с опасением.

Поэтому речь должна идти не об отказе от Дейтона, а о продолжении его основной задачи.

Следующий договор должен быть справедливее. Его главный принцип прост: Босния больше любого одного народа.

Она не может быть только бошняцкой страной, даже если бошняки являются наиболее многочисленным народом и сильнее других связывают свою безопасность с сохранением общего государства.

Она не может существовать без сербов и против сербов, поскольку мир, основанный на постоянном оспаривании их автономии, неизбежно будет восприниматься ими как временный.

Она не может считаться завершенным государством, пока хорваты формально признаются равноправным народом, но не обладают надежным механизмом самостоятельного политического представительства. Равноправие не означает, что три народа должны быть одинаковыми по численности, территории или политическим возможностям. Оно означает, что ни один из них не может быть сведен к положению меньшинства, судьбу которого определяет более многочисленная общность.

Это особенно важно для хорватов. Хорватский вопрос часто представляют как спор об избирательном законодательстве, отдельных должностях или интересах нескольких партий. В действительности он затрагивает саму основу послевоенного договора. Если один из трех учредительных народов не уверен, что способен самостоятельно выражать свою политическую волю, проблема выходит далеко за пределы выборов.

Но признание хорватского вопроса не требует отрицания страхов других сторон.

Стремление многих бошняков к более сильным центральным институтам нельзя отделить от памяти о войне, осаде, изгнаниях и попытках разделить страну. Желание видеть в государстве главную гарантию безопасности понятно. Однако государство не становится устойчивее, когда укрепляется без согласия значительной части его населения.

Стремление сербов сохранить широкую автономию также имеет собственную политическую логику. Если каждое расширение полномочий центральной власти воспринимается как необратимое, а любое сопротивление ему объявляется нападением на страну, защитная реакция становится предсказуемой. Но автономия не должна превращаться в постоянную угрозу отделения или в средство остановить работу общих институтов.

Хорватское недоверие связано с другим опытом. Хорваты приняли участие в создании Федерации Боснии и Герцеговины и отказались от отдельного институционального устройства. Предполагалось, что новая Федерация обеспечит равноправное хорватско-бошняцкое партнерство. Со временем это равновесие стало менее очевидным. Численное различие все сильнее влияет на политическое представительство, а формальное равенство все меньше убеждает тех, кто не видит его практических гарантий.

Ни одна из этих тревог не исчезнет от обвинений.

В политике вообще слишком любят черное и белое. Один народ объявляется исторически правым, другой — исторически виноватым. Одна партия будто всегда защищает демократию, другая всегда ей угрожает. Одно государство объясняет свои действия безопасностью, а действия соседа — агрессией. Такая картина удобна. В ней легко выбрать сторону и больше ни о чем не думать. Но реальная политика почти никогда так не устроена. Если два политических субъекта столкнулись два раза и оба раза один действительно был прав, статистика пока честно показывает сто процентов. Но когда государства, партии или народы живут рядом десятилетиями, принимают десятки решений, заключают соглашения, нарушают их, боятся друг друга, ошибаются, отвечают на чужие ошибки и иногда создают новые, утверждение, что один из них был прав во всех тридцати или пятидесяти случаях, начинает больше напоминать веру, чем политический анализ. Это не означает, что истина всегда находится где-то посередине. Иногда одна сторона действительно является агрессором, иногда один политик действительно нарушает договор, иногда суд устанавливает конкретное преступление, а попытка придумать виноватого «для равновесия» была бы просто нечестной. Политология не требует делить ответственность поровну. Она требует каждый раз заново задавать неприятный вопрос: кто именно что сделал, в каких обстоятельствах и какие последствия это имело. Эта книга не будет искать математического равновесия между бошняками, сербами и хорватами. Если в одном вопросе сторона ошибается, предыдущая правота не дает ей пожизненной индульгенции. Народы не бывают святыми или преступными по природе. Государства не получают вечного морального кредита. Политические партии тем более. Мне кажется опасной сама привычка превращать исторический конфликт в футбольную таблицу, где нужно выбрать команду и затем объяснять каждый ее поступок тем, что соперник когда-то сделал хуже. Государство строится иначе. Оно требует способности признать одновременно несколько вещей, которые политической пропаганде кажутся несовместимыми: Боснию нельзя делить; сербскую автономию нельзя постепенно уничтожать; хорваты не должны оставаться без равной политической субъектности; гражданские права не принадлежат только трем народам; преступление одной стороны не оправдывает преступление другой. Для меня это не «баланс». Это отказ выдавать лояльность одной стороне за анализ всей страны.

Бошнякам нужны надежные гарантии единства страны, сербам – защищенная автономия, хорватам – возможность самостоятельно определять свое политическое представительство. Поэтому новый порядок должен одновременно сохранить единую страну, гарантировать широкое самоуправление ее частей и сделать равноправие трех народов реальным, не ограничивая индивидуальные права граждан.

Предлагаемая в этой книге новая Федерация является попыткой дать один общий ответ: речь идет о едином государстве трех равноправных и широко автономных субъектов. Внешние границы страны сохраняются. Одностороннее отделение исключается. Общему государству принадлежат те полномочия, без которых оно не может существовать и действовать вовне. Все остальные вопросы в максимально возможной степени передаются субъектам.

Такая модель не требует, чтобы народы одинаково понимали историю. Она не заставляет их отказываться от национальных имен, культурных связей и собственной политической организации. Она требует только признать пределы возможного.

В этой модели ни один народ не получает всю Боснию, ни один субъект не получает права выйти из нее, большинство не может изменить положение остальных без их согласия, а бойкот не может остановить работу государства. Это не проект идеального государства. Идеальных решений для послевоенных обществ не существует. Любая реформа потребует уступок, осторожности и длительного перехода. Некоторые границы останутся спорными. Некоторые решения будут казаться несправедливыми. Ни одна конституция не способна устранить память о войне.

Но конституция может сделать так, чтобы эта память больше не превращалась в подготовку к следующей войне.

Эта книга не ищет победителя старого конфликта. Она предлагает выход из конфликта, который политически продолжается после прекращения стрельбы. Сохранение статус-кво не является осторожной политикой: оно уменьшает доверие, ослабляет институты и укрепляет убеждение, что совместная страна остается временной. Эта концепция не предполагает, что предложенная здесь схема завтра станет готовым предметом международных переговоров. У нее есть и более скромная задача: изменить саму рамку разговора. Если после нее хорватский вопрос станет труднее сводить к одной должности, одному избирательному закону или интересам нескольких партий, а международным участникам придется обсуждать равноправие трех народов как вопрос устройства государства, часть цели уже будет достигнута. Большие реформы редко начинаются с готового соглашения. Сначала меняется круг вопросов, которые больше невозможно считать второстепенными.

Пролог

Страна, которой мир достался дорогой ценой

Босния существовала при разных государствах, границах и политических порядках. На ее территории веками жили люди разных национальностей и вероисповеданий. Их совместная жизнь знала как длительные периоды мира, так и войны, изгнания и разделение семей.

Последняя война оставила после себя не только погибших, разрушенные города и перемещенное население. Она оставила три разные памяти о произошедшем. У каждого народа есть собственное понимание причин войны, ее жертв и ответственности сторон. Эти представления во многом несовместимы и еще долго не станут общими.

Для сохранения мира не требуется единая версия прошлого. Достаточно общего правила: политический спор больше никогда не должен решаться оружием. Дейтонское соглашение остановило войну и создало порядок, позволивший сохранить страну. Его историческая роль не вызывает сомнений. Но прекращение боевых действий не завершило внутреннее устройство Боснии. Разные памяти о войне не обязаны превратиться в одну. Бошняки, хорваты и сербы могут по-разному понимать причины конфликта, ответственность сторон и собственные потери. Мир требует не общего толкования прошлого, а общего отказа использовать прошлое как разрешение на новое насилие.

Поэтому ни один спор о государстве, автономии, представительстве или внутренних границах больше не должен решаться оружием. Дейтон остановил войну. Следующий договор должен сделать так, чтобы возвращение к войне перестало казаться кому-либо политическим выходом. Более справедливый договор должен сохранить единую страну, надежно защитить широкую автономию ее частей и исключить господство одного народа над другими. Он не устранит различия в исторической памяти и не завершит все споры. Но он может сделать эти споры политическими, а не военными. Для Боснии это главное: больше никогда не стрелять друг в друга.

Глава I

Босния между историей и незавершенным миром

Босния никогда не была простой страной. На сравнительно небольшой территории веками пересекались разные религии, империи, языковые традиции и политические интересы. Это сделало страну культурно богатой, но одновременно уязвимой. Любой внешний конфликт быстро становился внутренним, а внутренние различия легко превращались в основание для вмешательства соседей и великих держав.

При этом Босния не была случайно проведенной границей. Она сохранялась как узнаваемое политическое и историческое пространство при разных формах власти. Менялись правители, административные системы и официальные названия, но сама идея Боснии не исчезала. Герцеговина также существовала как историческая область со своей выраженной региональной идентичностью. Однако государство не строилось как союз двух самостоятельных частей — Боснии и Герцеговины. Это было единое пространство с внутренними региональными различиями.

Королевство до империй

Босния не возникла вместе с Османской империей. За несколько столетий до османского завоевания она существовала как отдельное политическое пространство, прошедшее путь от баната к королевству. У неё были династия Котроманичей, знать, собрание влиятельных землевладельцев, города, рудники и дипломатические отношения с соседями. Боснийские правители заключали союзы, признавали сюзеренитет венгерско-хорватской короны и временами теряли часть самостоятельности, но Босния не исчезала внутри Хорватии, Венгрии или Сербии, сохраняя собственный политический центр и имя. Историки рассматривают её как отдельную политическую организацию между западным и восточным христианскими мирами. В 1377 году бан Твртко Котроманич был коронован королём. При нём Босния достигла наибольшего могущества и распространила влияние на части побережья, Далмации, Хорватии и земель бывшего Сербского царства. Твртко использовал сложную титулатуру и династические связи с соседями, что было обычным для переплетённого средневекового мира, но основой его власти оставалась Босния, а корона называлась боснийской. Это королевство не было современной Боснией в нынешних границах. Его территория менялась и временами выходила далеко за них, а власть зависела от силы короля и знати. Не существовало современной Конституции, гражданства или принципа равноправия народов, поэтому карта Твртко не может служить основанием нынешних территориальных требований. Однако королевство было политическим предшественником современной Боснии и показывает, что её имя и политическая отдельность не были изобретены ни османскими властями, ни Австро-Венгрией, ни коммунистической Югославией. Средневековая Босния была христианской. Католицизм являлся наиболее влиятельной и распространённой организованной религиозной традицией в значительной части страны, особенно в центральных и северных областях. Францисканцы появились здесь ещё в XIV веке и создали сеть монастырей и приходов, пережившую падение королевства. Последние боснийские короли были католиками, поддерживали отношения с папством и искали помощи западных христианских держав против османов. Степан Томаш заключил католический брак, строил католические храмы и окончательно связал корону с западным христианством, а его сын Степан Томашевич получил корону при поддержке папы. Но считать Боснию исключительно католическим государством также неправильно. Наряду с Католической церковью существовала самостоятельная Боснийская церковь. Её последователи, крстяне, имели собственную иерархию и играли заметную роль при дворе и среди знати. Католические источники обвиняли их в ереси, однако историки до сих пор спорят о содержании их веры и её связи с богомильством. В восточных и южных землях существовали православные общины. Босния уже тогда находилась на границе религиозных миров. Но до османского завоевания она не была мусульманским государством, и значительного мусульманского населения в ней ещё не существовало. В 1463 году войска султана Мехмеда II разгромили основную часть королевства. Королевские крепости пали, Степан Томашевич был захвачен и казнён. Некоторые земли сопротивлялись дольше, и установление османской власти на всей территории заняло дополнительное время, но независимая боснийская корона прекратила существование. Ислам стал частью боснийской истории после завоевания. Его распространение было постепенным и не объясняется массовым переселением турок из Малой Азии. Большинство будущего мусульманского населения сформировалось через обращение местных жителей, на которое влияли вера, семейное положение, городская жизнь, налоги, государственная служба, экономические возможности и социальная мобильность. Османские налоговые регистры показывают масштаб процесса: в сопоставленных поселениях Боснийского санджака в 1468 году мусульмане составляли около 0,4 процента учтённого населения, а к началу XVII века большинство тех же поселений уже было преимущественно мусульманским. Эти данные не охватывают совершенно одинаковую территорию современной Боснии и не объясняют каждый случай обращения, но подтверждают длительный характер исламизации, происходившей главным образом среди местного населения.

Поэтому неверны две противоположные картины прошлого. Средневековая Босния не была древним мусульманским государством: её христианская история старше исламской, а католическое присутствие связано с самим средневековым государством, а не с современной хорватской политикой или поздним переселением из Хорватии. Но столь же неверно считать боснийских мусульман пришельцами: в значительной степени они происходят от местного населения, принявшего ислам в османский период. Изменились религия и общественное положение части жителей, но население страны не было заменено другим народом. Нельзя также автоматически превращать средневековых католиков в современных хорватов, православных — в сербов, а последователей Боснийской церкви — только в предков бошняков. Современные национальные идентичности сформировались значительно позднее. Средневековый человек определял себя через род, землю, веру, правителя и сословие, а не через национальное государство XIX или XX века. Поэтому наследие королевства не принадлежит исключительно одной современной общности. Хорваты вправе видеть часть своей истории в католической короне, францисканской традиции и западнохристианском наследии Боснии; сербы — в православном присутствии, династических связях и восточных землях королевства; бошняки — в истории страны, чьё имя и политическую отдельность они особенно последовательно защищают. Но ни одна из этих связей не даёт права присвоить всё государство. Средневековая Босния была христианской, но не была современным хорватским или сербским национальным государством и ещё не была государством бошняков в современном смысле. Она была боснийским королевством, существовавшим раньше нынешних национальных споров. Османское завоевание уничтожило его корону, но не название страны; оно изменило религиозный состав и создало новую общественную систему, последствия которой определяют Боснию до сих пор.

Средневековые боснийцы и современные нации

Существование средневековой Боснии иногда используют как доказательство существования современной бошняцкой нации уже при банах и королях. В источниках действительно встречаются обозначения боснийцев и бошнян, но название жителя страны не равнозначно современной этнической нации. Средневековый босниец мог считать Боснию своим политическим сообществом, однако его идентичность определялась также верой, родом, сословием и верностью правителю.

Подобные территориальные идентичности существовали по всей Европе. Венецианцы и неаполитанцы обладали выраженной принадлежностью к своим государствам, не будучи современными нациями в нынешнем смысле. Государственная идентичность может быть значительно старше национальной. Поэтому средневековых боснийцев нельзя автоматически считать современными бошняками, но столь же неправильно делить население королевства на уже полностью сформированных хорватов и сербов. Хорватское и сербское имена, церковные и государственные традиции существовали давно, однако современные массовые нации сформировались позднее. Не выдерживает проверки и представление об исключительном происхождении бошняков от иллирийцев. У населения региона сохранилась часть дославянского наследия, но между античными иллирийцами и современными народами лежат столетия миграций, смешения, славянизации, смены государств и религий. Это наследие не принадлежит одной общности. Бошняки являются коренным южнославянским народом Боснии и в большинстве своём происходят от местного населения, а не от переселенцев из Анатолии. Но ислам не обнаружил уже готовую нацию, существовавшую со времён античности. Он стал одним из важнейших факторов формирования исторической общности, из которой позднее сложилась современная бошняцкая нация.

Исламизация также не сводится ни к исключительно насильственному обращению, ни к совершенно свободному выбору равноправных людей. Она происходила постепенно под влиянием веры, семьи, городской жизни, социальной мобильности, а также различий в налоговом и правовом положении мусульман и христиан. Позднее формирование нации не делает её искусственной: современная бошняцкая нация имеет такое же право на политическое существование, как хорватская и сербская. Но для признания этого не требуется представлять её неизменной со времён Кулина или Твртко. Средневековая история поэтому не является исключительной собственностью одного народа. Бошняки не могут присвоить королевство на основании сходства названий, хорваты — только на основании католического характера короны, сербы — православного присутствия и династических связей. Все три народа имеют исторические основания считать Боснию своей, но ни один — считать её только своей. Босния старше современного спора между ними. Это относится и к названию страны: признание Боснии общим политическим пространством не отрицает Герцеговину, её историю или региональную идентичность. Но главный вопрос здесь не в названии. Он остаётся тем же, что и на протяжении большей части боснийской истории: кто управляет общей страной и на каких основаниях.

Общее пространство без общей политической памяти

Бошняки, хорваты и сербы жили рядом задолго до появления современных национальных государств. Они пользовались близкими языками, были связаны торговлей, соседством и родственными отношениями. Но религиозные и политические различия постепенно становились основой отдельных национальных проектов.

В XIX и XX веках эти проекты все чаще связывались с соседними центрами силы. Часть православного населения ориентировалась на Сербию. Значительная часть католического населения связывала себя с хорватским национальным движением. Мусульманское население Боснии постепенно формировало собственную современную национальную идентичность.

Это не означало, что совместная жизнь была невозможна. Но это означало, что Босния не могла устойчиво существовать как государство одного народа. Каждая попытка определить ее только через одну национальную идею неизбежно вызывала сопротивление остальных. Эта особенность сохраняется и сегодня.

Босния может существовать как общая страна. Но она не может существовать как национальное государство одной общности, если две другие должны отказаться от собственной политической субъектности.

Как Босния стала республикой

Современные границы Боснии и Герцеговины в основном продолжают территориальную рамку австро-венгерского периода, которая во многом унаследовала более раннее османское разграничение. Социалистическая Югославия поэтому не создала территорию Боснии заново, а придала исторически сложившемуся пространству статус союзной республики. После 1878 года Босния и Герцеговина находилась под отдельным австро-венгерским управлением, а после аннексии 1908 года вошла в состав монархии как территория под управлением ее совместных органов. Она не была самостоятельным государством или федеративной единицей, но сохраняла политико-административное единство. Значительная часть западных и северных границ сложилась еще в ходе разграничения Османской и Габсбургской империй.

В Королевстве сербов, хорватов и словенцев, позднее Королевстве Югославия, это единство постепенно исчезло. Видовданская конституция первоначально сохраняла особую территориальную связь шести боснийских областей, но в 1929 году Босния была разделена между бановинами, границы которых намеренно не следовали прежним историческим областям и должны были способствовать созданию единой югославской нации. К началу Второй мировой войны отдельного боснийского субъекта внутри государства уже не существовало. Во время войны территориальный вопрос приобрел гораздо более тяжелый смысл. После распада Югославии большая часть Боснии и Герцеговины вошла в Независимое государство Хорватия. Усташский режим включал ее в собственный национальный проект и проводил преследования сербов, евреев и ромов. Одновременно четнические формирования совершали массовые убийства мусульман и хорватов и связывали будущее значительной части Боснии с сербским национальным пространством. Различия между этими движениями, их целями и масштабами преступлений не следует стирать ради искусственной симметрии. Но для будущего Боснии важен общий вывод: попытка объявить страну пространством преимущественно одного национального проекта превращала спор о территории в вопрос физической безопасности остальных. Именно в этом контексте следует понимать решение ЗАВНОБиГ. Оно не доказывает, что коммунистическая модель была единственно возможной или что последующий режим не подлежал критике. Но восстановление Боснии как общей политической единицы было не только идеологическим решением коммунистов, а ответом на опыт раздела, взаимных территориальных притязаний и национального насилия. В ноябре 1943 года собравшийся в Мрконич-Граде ЗАВНОБиГ провозгласил Боснию и Герцеговину общей страной ее народов. Известная формула определяла ее так:

«Босния не является ни сербской, ни хорватской, ни мусульманской, но одновременно является и сербской, и мусульманской, и хорватской».

Босния должна была войти в будущую федеративную Югославию на равных основаниях с другими федеральными единицами. Это решение не было личным указом Тито. В коммунистическом руководстве и боснийском партизанском движении обсуждался и статус автономной области, поскольку у Боснии не было одного народа, который мог бы считаться ее единственным национальным владельцем. В итоге смешанный состав населения стал аргументом не против республиканского статуса, а в его пользу. Этот выбор позднее закрепила Конституция Югославии. Официальная логика была ясна: не допустить нового раздела Боснии между сербским и хорватским национальными проектами. Документы ЗАВНОБиГ осуждали великосербские и великохорватские притязания, а республика должна была стать пространством, где ни Белград, ни Загреб не могли считать всю Боснию или значительную ее часть естественным продолжением собственного национального государства. Но существовал и более холодный политический расчет. Отдельная Босния поддерживала равновесие между Сербией и Хорватией: ее раздел усилил бы обе крупнейшие республики и перенес спор о смешанных территориях внутрь новой федерации. Называть Боснию просто «буфером» слишком грубо, но она действительно одновременно соединяла Сербию и Хорватию и не позволяла одной из них получить решающее преимущество за счет другой. Сербская и хорватская националистическая публицистика позднее увидела в этом попытку коммунистов искусственно собрать Боснию из сербских и хорватских земель и тем самым ослабить оба народа. В этой критике есть один реальный элемент: коммунистическое руководство действительно не хотело превращения Боснии в продолжение Сербии или Хорватии, а люди, считавшие определенные территории прежде всего сербскими или хорватскими, могли воспринимать республиканские границы как отчуждение. Но из этого не следует, что Боснию придумали в 1943 году. Ее историческое и административное пространство существовало задолго до социалистической Югославии. Королевская Югославия его расчленила, коммунисты в значительной степени восстановили и придали ему новый республиканский статус. Не была эта республика и скрытым мусульманским государством: мусульмане являлись одной из трех общностей, а их полноценное признание как отдельной нации в югославской системе оформилось значительно позднее. Республика создавалась как общая политическая территория сербов, хорватов и мусульман. Итог поэтому находится между двумя крайностями. Тито не создал Боснию из ничего, но коммунисты и не восстановили неизменное древнее государство. Они вернули ей территориальное единство, придали республиканскую форму и встроили в систему югославского национального равновесия. Пока федерация, партия и общая армия удерживали это равновесие сверху, система работала. После их исчезновения границы Боснии сохранились, а согласованного ответа на главный внутренний вопрос не осталось: кто и на каких условиях делит власть внутри этих границ? Историчность границ Боснии не доказывает справедливость любого ее внутреннего устройства. Она доказывает другое: страна не является случайной линией на карте. Но сохранение этой линии требует порядка, в котором ни один народ не должен отказаться от собственной политической субъектности.

От Югославии к войне

После Второй мировой войны Босния и Герцеговина стала одной из республик социалистической Югославии. Югославская система признавала ее отдельной республикой и одновременно пыталась удерживать национальные противоречия внутри общей федеративной конструкции. Для значительной части населения это был продолжительный период мира, индустриального развития, урбанизации и смешанной жизни. Однако политическое равновесие поддерживалось не только добровольным согласием. Оно зависело от сильной федеральной власти, общей идеологии и ограниченной возможности открыто оспаривать национальную политику государства. После ослабления Югославии старые противоречия вернулись. Экономический кризис, распад федеральных институтов и рост национальных движений разрушили прежний порядок. Республики все чаще видели будущее отдельно друг от друга. Сербия стремилась сохранить сильное общее государство на условиях, которые другие республики воспринимали как сербское преобладание. Словения и Хорватия двигались к независимости. Босния оказалась между этими проектами. Для нее распад Югославии был особенно опасен. В Словении или Хорватии вопрос независимости в значительной степени совпадал с границами республик и существованием выраженного национального большинства. В Боснии ни один из трех основных народов не мог самостоятельно определить судьбу всей территории без сопротивления двух других.

Бошняцкие политические силы и значительная часть хорватских политических сил поддерживали независимость. Большинство сербских политических представителей выступало против выхода из Югославии и стремилось сохранить связь с Сербией. Это противоречие особенно ясно проявилось на референдуме о независимости 29 февраля и 1 марта 1992 года. Большинство участвовавших граждан почти единодушно поддержало суверенную и независимую Боснию и Герцеговину, но большинство боснийских сербов референдум бойкотировало. Поэтому один и тот же результат получил два разных политических смысла. Для сторонников независимости он подтверждал право республики выйти из распадавшейся Югославии. Для значительной части сербов он означал, что вопрос о государстве был решен без их согласия. Независимость Боснии после этого стала международно-правовой реальностью. Государство получило международное признание и место в Организации Объединенных Наций. Я не вижу оснований спустя десятилетия ставить под сомнение существование Боснии или превращать референдум в аргумент за ее раздел. Но международное признание не должно подменять другой вопрос: был ли одновременно заключен новый внутренний договор между бошняками, сербами и хорватами о том, как они будут жить в независимой стране? Такого договора в 1992 году не возникло. В этом и состоит различие, которое часто исчезает в политическом споре. Можно считать независимость Боснии законной и окончательной и одновременно признать, что государственная независимость и внутреннее согласие не являются одним и тем же. Международное сообщество ответило на вопрос о том, существует ли Босния как государство. Оно не смогло тем же решением ответить на вопрос, как три народа будут делить власть внутри нее. Война показала цену этого незавершенного ответа, а Дейтон остановил насилие, не устранив саму проблему.

Таким образом, вопрос о государственном статусе сразу стал вопросом о безопасности народов. Война 1992–1995 годов была не одним конфликтом с простой линией фронта. В ней переплетались борьба за независимость Боснии, стремление сохранить или присоединить территории к соседним государствам, страх оказаться меньшинством и попытки силой создать более однородные пространства. В разные периоды менялись союзы и линии противостояния. Бошняки и хорваты сначала воевали против сил боснийских сербов, затем между ними начался отдельный конфликт, а позднее сотрудничество было восстановлено. Эта сложность не отменяет ответственности за преступления. Она лишь показывает, почему невозможно объяснить войну одной причиной или одним национальным проектом. Каждая сторона имела собственные цели, страхи и представление о допустимых границах. Каждая сторона понесла потери. Каждая сторона также должна признать, что преступления против мирного населения не могут быть оправданы национальными интересами. Однако для будущего государства важен другой вывод. Война показала, что ни один из трех народов не способен установить устойчивый порядок против воли двух остальных. Военная победа одной стороны могла изменить линию фронта, но не могла создать долговременную легитимность. Даже там, где население было изгнано или изменен демографический состав, политический спор не исчез. Сила могла создать контроль над территорией. Она не могла создать общее государство.

Вашингтон и Дейтон

К 1994 году стало ясно, что одновременная война между бошняками, хорватами и сербами ведет к дальнейшему разрушению страны. Вашингтонское соглашение прекратило хорватско-бошняцкий конфликт и создало Федерацию Боснии и Герцеговины. Это был важный шаг к миру. Но его первоначальный смысл со временем оказался частично забыт.

Федерация задумывалась не как централизованное государство бошняцкого большинства и не как механизм постепенного растворения хорватской политической организации. Она создавалась как союз территорий и политических структур двух народов, которые согласились прекратить войну и разделить власть. Позднейшие конституционные изменения закрепили сербов как конститутивный народ Федерации наряду с бошняками и хорватами и прямо включили в конституционный текст «остальных» и граждан Федерации. Это не меняет первоначального смысла Федерации как хорватско-бошняцкого мирного компромисса. Есть и другая часть этой истории, о которой сегодня говорят значительно реже. После Вашингтона Хорватия стала не только соседом Боснии, но и одним из участников перехода от войны к общему миру. Сплитская декларация июля 1995 года оформила совместную оборону Хорватии, Боснии и Герцеговины и Федерации. Последующие действия Хорватской армии, ХВО и Армии Боснии и Герцеговины помогли снять непосредственную угрозу Бихачу и изменить военный баланс на западе страны. Вместе с ударами НАТО и американской дипломатией это создало новую ситуацию, в которой переговоры о завершении войны стали реальнее. Хорватия поэтому имеет основания видеть себя не только стороной боснийской трагедии, но и одним из государств, без участия которых путь от Вашингтона к Дейтону выглядел бы иначе.

Кантональная система должна была не допустить господства одной стороны над другой. Предполагались и особые отношения Федерации с Хорватией. Хорватская сторона отказывалась от отдельной институциональной структуры не просто ради включения в более крупную административную единицу, а в обмен на равноправное партнерство. Со временем это равновесие ослабло.

Федерация сохранила формальные механизмы национального представительства, но демографическое различие между бошняками и хорватами стало все сильнее влиять на реальные политические возможности.

Именно здесь возникла одна из главных проблем современной Боснии: хорваты остались учредительным народом, но не получили собственного равноправного субъекта.

Внутри Федерации они должны были сохранять партнерство с более многочисленным народом. На практике это партнерство все больше зависело не только от взаимного согласия, но и от избирательной арифметики.

Дейтонское соглашение завершило войну в 1995 году. Его логика была понятна: ни одна сторона не могла получить все, чего добивалась, но каждая должна была получить достаточно, чтобы прекратить боевые действия. Босния и Герцеговина сохранялась как единое международно признанное государство. Дейтон закрепил Боснию и Герцеговину как государство, состоящее из двух энтитетов: Федерации Боснии и Герцеговины, созданной в 1994 году, и Республики Сербской, получившей конституционный статус внутри страны. Брчко позднее получил особый статус.

Республика Сербская получила широкую территориальную и институциональную автономию. Бошняки получили сохранение государства в международных границах. Хорваты сохранили статус учредительного народа и участие в Федерации, но остались без отдельного субъекта. В момент подписания соглашения такая конструкция могла казаться единственно возможной. Главной задачей было остановить войну, а не создать идеальную федерацию. Возможно, на устройстве Дейтона сказалась и культурная дистанция его главных американских посредников от сугубо регионального понимания нации. Для американской политической традиции нация прежде всего является гражданским и конституционным сообществом; на Балканах она связана также с происхождением, религией, территорией и памятью о прошлых конфликтах. Этот контекст можно было понять политически, но значительно труднее почувствовать изнутри. Поэтому Дейтон оказался точнее как механизм прекращения войны, чем как окончательное решение национального вопроса. Стороны не доверяли друг другу. Большая часть населения была перемещена. Вопросы границ, возвращения и ответственности за преступления оставались крайне болезненными.

Поэтому Дейтон создал сложную систему с множеством предохранителей, правом вето и международным контролем. Эта система была рассчитана на недоверие. Проблема в том, что со временем недоверие не уменьшилось. Оно стало частью нормальной работы институтов.

Мир под внешним управлением

После войны международное присутствие помогло восстановить базовые государственные функции, обеспечить свободу передвижения, организовать выборы и удержать стороны от возвращения к силе. Высокий представитель был учрежден Дейтонским соглашением. Полномочия принимать обязательные решения и отстранять должностных лиц были сформулированы позднее, на Боннской конференции 1997 года, после чего институт получил возможность напрямую вмешиваться в работу внутренних органов. В первые послевоенные годы это объяснялось слабостью местных институтов и риском нового конфликта. Однако временный механизм постепенно стал постоянным. Политические элиты привыкли к тому, что окончательное решение может быть принято извне. Одни стороны рассчитывали на международное вмешательство для преодоления сопротивления других. Другие представляли любое такое вмешательство как доказательство отсутствия суверенитета. В результате OHR одновременно поддерживал государство и мешал ему стать полностью самостоятельным. Чем дольше внешний арбитр заменял внутреннее соглашение, тем меньше у сторон оставалось необходимости искать устойчивый компромисс.

Три проекта и исчерпание старого порядка

После войны три основные общности двигались к разным представлениям о будущем. Для большинства бошняцких партий естественной целью стало укрепление центрального государства. Двухэнтитетная система воспринималась как результат войны и препятствие для полноценной государственности. Для сербской политики главным стало сохранение Республики Сербской и ее полномочий. Любая централизация рассматривалась как постепенный пересмотр Дейтона и угроза существованию субъекта. Хорватская политика оказалась между этими двумя проектами. Хорваты в целом поддерживали единство страны и ее европейское будущее, но одновременно все острее ставили вопрос о собственном равноправном статусе. Они не хотели растворяться в централизованной Боснии, но и не обладали территориальным субъектом, сопоставимым с Республикой Сербской.

Так возникла система: бошняки стремятся изменить Дейтон в сторону более сильного государства; сербы стремятся сохранить или расширить автономию Республики Сербской; хорваты требуют третьей институциональной опоры. Ни один из этих проектов не может быть реализован полностью без сопротивления остальных. Поэтому страна остается в постоянном ожидании следующего кризиса. Дейтон не перестал быть важным. Он по-прежнему является основой мира и международной правовой непрерывности страны.

Но созданная им внутренняя конструкция больше не воспринимается всеми сторонами как справедливая. Бошняки считают государство недостаточно сильным. Сербы считают его слишком склонным к централизации. Хорваты считают себя недостаточно защищенными от политической воли более многочисленного партнера по Федерации. Это означает, что старый порядок исчерпал не свою мирную цель, а способность развиваться без нового соглашения. Его нельзя просто отменить. Любая попытка разрушить существующий баланс без общей договоренности может вернуть страну к опасной борьбе за территорию и полномочия. Но его нельзя и сохранить без изменений.

Система, которая постоянно производит бойкоты, споры о представительстве и вмешательство извне, не является устойчивой только потому, что она существует много лет. Более справедливый договор должен сохранить главный результат 1995 года — отсутствие войны и единство международных границ. Но он должен исправить главный внутренний недостаток: неравновесие между двумя субъектами и тремя равноправными народами.

До тех пор пока один народ имеет собственный субъект, второй фактически определяет политическое направление Федерации, а третий вынужден искать гарантии внутри более многочисленной общности, государственное устройство останется незавершенным.

Глава II

Статус-кво, который разрушает страну

Статус-кво часто представляют как наиболее осторожный вариант для Боснии. Предполагается, что любое изменение существующего порядка опасно, тогда как его сохранение обеспечивает мир. Это заблуждение. Существующая система не стоит на месте. Она продолжает менять страну: уменьшает доверие к общим институтам, усиливает национальные партии, поощряет бойкоты и делает каждый избирательный цикл спором о самом существовании государства. Отсутствие реформы также является политическим решением. И у этого решения есть последствия.

Неравновесие, заложенное в Дейтоне

Дейтонское соглашение остановило войну, но закрепило конструкцию, в которой три равноправных народа получили принципиально разное институциональное положение.

Сербская сторона получила Республику Сербскую — территориально оформленный субъект с собственным названием, парламентом, правительством, полицией и широкими полномочиями. Бошняки получили сохранение единого международно признанного государства и положение наиболее многочисленного народа внутри Федерации Боснии и Герцеговины. Хорваты сохранили формальный статус учредительного народа, но собственного субъекта не получили. Их политические права должны были осуществляться через совместную Федерацию с значительно более многочисленными бошняками.

В 1995 году такая асимметрия могла рассматриваться как необходимая цена прекращения войны. Но временная цена мира постепенно стала постоянным устройством страны. Один народ получил собственную республику. Второй получил возможность определять основное политическое направление Федерации благодаря численному большинству. Третий получил обещание равноправия без собственной территориально-политической опоры. Именно хорватское положение показывает незавершенность Дейтона наиболее ясно. Сербы могут защищать свою автономию через институты Республики Сербской. Бошняки могут реализовывать численное преимущество через выборы и политический центр в Сараево. Хорваты вынуждены доказывать право на самостоятельное представительство внутри системы, где их голоса объективно уступают голосам более многочисленного партнера.

Это не равновесие трех народов. Это компромисс двух крупных политических проектов, в котором третий народ оказался встроен в один из них.