Читать книгу: «Сын Зари»

Часть 1

Глава 1. Окна на морг

Меня зовут Рината, для близких просто Ри или Рина. В свои двадцать семь я живу скучную, самую простую жизнь. После колледжа у меня не вышло поступить в медицинский институт, хотя я всегда мечтала стать патологоанатомом. Странно для хрупкой девушки? Возможно. Но эта мечта так и осталась несбыточной, и я, отучившись на медсестру, устроилась в крупный больничный комплекс нашего города. Считаю, мне крупно повезло: я работаю в отделении кардиологии, часто дежурю сутками.

Медицина — это адский труд. Иногда кажется, что вся моя жизнь и есть это отделение, но я даже рада. Своей семьи у меня нет. Замужем была, но это дело оказалось «без заявки на успех», и развод не заставил себя ждать. Я забываюсь на работе, будто и мира другого не существует за пределами этих больничных стен. Кстати, ирония жизни: окна моего отделения выходят прямо на морг. Пусть я не работаю там, но вижу его каждый божий день.

Сегодня мое очередное ночное дежурство.

Часы над постом показывали половину четвертого утра. Самое тяжелое время, когда сон наваливается свинцовой тяжестью, но я не позволяла себе закрыть глаза. В полумраке поста кардиологии мой взгляд привычно скользил по экранам центрального пульта. В тусклом свете ламп дежурного освещения ритмично пульсировали зеленые линии на мониторах — ровные, предсказуемые зубцы чужих жизней. Я знала каждый из них наизусть.

Тишину отделения нарушали лишь два звука. Совсем рядом, на посту, монотонно и низко гудел холодильник с лекарствами, бережно храня ампулы с растворами. А за тонкой стеной палаты интенсивной терапии, в такт этому гудению, раздавалось тяжелое, прерывистое дыхание больного.

Я попыталась шевельнуться, и тело тут же отозвалось глухой усталостью. Ноги в резиновых медицинских сабо неприятно затекли за долгие часы на ногах, а плотная медицинская маска, которую по правилам нельзя было снимать, уже несколько часов давила на переносицу и натирала кожу за ушами. Я аккуратно поправила лямку маски кончиками пальцев и тихонько вздохнула. До пересменки оставалось еще четыре часа, и эти четыре часа отделение держалось только на моих хрупких плечах.

Я протянула руку к картонному стаканчику. Кофе, заваренный еще в полночь, уже совсем остыл, покрывшись едва заметной глянцевой пленкой, но мне был нужен хотя бы глоток горькой жидкости, чтобы разогнать ночную ломоту в теле. Я сделала глоток, поморщилась и повернулась к большому окну в конце коридора.

За стеклом царила глухая, непроглядная темень, разрезаемая лишь одним тусклым уличным фонарем. В его желтоватом, болезненном свете отчетливо проступали серые контуры невысокого здания. Блок морга.

Я грустно усмехнулась про себя, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Какая злая и точная ирония. Всего пару лет назад я до хрипоты спорила с родителями, доказывая, что мое призвание — патологическая анатомия. Я мечтала разгадывать тайны человеческого тела, когда уже поздно что-то исправить, искать истину там, где нет места эмоциям. Но роковые четыре балла на экзаменах отрезали путь в медицинский институт, оставив лишь диплом колледжа и место медсестры в кардиологии. И теперь каждый божий день — и каждую ночь — окна моего отделения, где за жизнь людей боролись до последнего стука сердца, смотрели прямо на финал любого из этих боев.

Я не успела додумать эту мысль. За спиной, нарушая монотонное гудение холодильника, резко, натужно и панически заверещал зуммер монитора из палаты интенсивной терапии. Зеленая линия на центральном пульте, секунду назад бывшая ровной, сорвалась в хаотичный, безумный танец. Фибрилляция.

Я бросила стаканчик. Остывший кофе плеснул на стол, но я этого даже не заметила. Забыв про затекшие ноги и давящую маску, я рванулась по коридору, на ходу срывая с держателя реанимационный набор. Хрупкая девушка в медицинских сабо исчезла — остался профессионал, готовый отбить человека у того самого серого здания за окном.

Распахнув плечом тяжелую дверь палаты, я мгновенно оценила ситуацию. На койке у окна хрипел и синел мужчина лет шестидесяти — Петр Михайлович, которого перевели к нам только вчера после тяжелого инфаркта. Его грудная клетка судорожно вздымалась, а на мониторе над головой бесновалась ломаная линия. Время пошло на секунды.

Дежурный врач ушел на экстренный вызов в приемный покой тремя этажами ниже, и звать его сейчас было бесполезно — пока приедет лифт, все будет кончено. Я осталась один на один со смертью.

На выходных, которые я стараюсь брать все реже, словно убегая от собственной жизни, я помогаю маме в ее отделе товаров для животных. Но и это не спасает меня от возвращения домой.

Я сама, не отдавая себе отчета, выдумывала все что угодно, любое дело или работу, лишь бы не возвращаться обратно в свою квартиру, где абсолютно все напоминало о бывшем муже. Вообще, отношения с мужчинами у меня никогда не складывались — будто что-то невидимое, незримо сильное раз за разом разъединяло меня с очередным ухажером.

Но выйти замуж я все же умудрилась. Его зовут Женя.

Мы жили в моей двушке. Еще до того как съехаться, я сразу поставила условие, что жить будем у меня — у мужа не было собственного жилья, и он легко согласился. Я бы ни за что не смогла переехать в другой дом. Как мне кажется, моя квартира — это моя крепость. Каждый ее уголок отделан практически моими руками, с любовью и максимальным комфортом для меня.

А теперь меня не покидает гнетущее чувство, что я предала свое личное пространство, впустив туда не того человека. Из-за него мой любимый тихий оазис превратился в невыносимую клетку развода.

Женя — добрый, семейный парень. На него всегда можно было положиться, он был верным и настоящим другом.

Мы познакомились еще в школе, он учился на два класса старше. Как-то у нас проходили соревнования по физической культуре — «Веселые старты». Женя всегда отличался спортивным рвением, серьезно занимался боксом, про таких обычно говорят «живчик». Честно говоря, я была совсем не из их числа, но физрук заставил участвовать, вовсю грозя тройкой в четверти. И вот я бегу из-под палки по стадиону и на ровном месте подворачиваю ногу. Испуг и дикий страх от того, что на глазах у всей школы я рухнула как бетонная колонна, буквально парализовали меня.

Женя подбежал ко мне самым первым. Он бережно отнес меня на руках до медпункта, а затем вызвался сопроводить до травмпункта, когда приехала скорая. Вот так мы и сдружились, а затем эта дружба переросла в робкую школьную симпатию.

Женя мечтал стать полицейским. Он с такой страстью в глазах фантазировал, как поступит в следственный университет после школы, как будет бережно гладить форму, как станет собираться на службу... Он искренне горел своим делом. И он добился своего — стал полицейским.

После того как он окончил школу и поступил, я, в свою очередь, ушла после девятого класса в медицинский колледж. Разные учебные заведения, новые друзья, да и в целом совершенно разный ритм жизни — мы постепенно отдалились друг от друга, а затем наше общение и вовсе сошло на нет. Мы продолжали жить в паре домов друг от друга, но не виделись несколько лет.

До одного осеннего вечера. Я возвращалась от своей единственной и лучшей подруги Лены, вышла на автобусной остановке, а там — Женя. Мы разговорились. Оба были безумно рады этой встрече и принялись взахлеб делиться новостями. Теперь это был не тот мальчик из школы — передо мной стоял взрослый старший лейтенант, по-прежнему горящий своей профессией. Я безумно гордилась им, а он уверенно шел по карьерной лестнице вперед.

Старая школьная влюбленность с новой силой проснулась в сердце Жени. А я... не знаю, любила ли я его тогда. Определенно, я испытывала к нему сильные чувства, но была ли это та самая любовь, которая должна существовать между мужчиной и женщиной? Вряд ли. Но вокруг меня совершенно не было других ухажеров. Я будто вообще никогда никому не нравилась — дальше пары ни к чему не обязывающих свиданий отношения просто не заходили. И я подумала: ну а почему бы и нет? Нужно попробовать, дать шанс и себе, и ему.

Пышную свадьбу мы закатывать не стали — скромно расписались в ЗАГСе и тихо поужинали в ресторанчике с самыми близкими и родными людьми.

Но сразу после свадьбы Женю словно подменили. Его некогда добрые серые глаза стали стеклянными, пугающе холодными. Казалось, в него вселялась какая-то злая, чужеродная сущность, желающая мне одних лишь бед. Ссоры вспыхивали на абсолютно пустом месте. Скандал мгновенно разгорался, как сухой огонь под палящим солнцем. Из-за чего мы ругались? Да я сейчас не смогу привести ни одной логичной причины. Мы просто, как кошка с собакой, яростно сцеплялись каждый вечер, стоило обоим прийти с работы.

Мы ругались, расставались, но стоило разъехаться — Женя снова становился прежним собой и отчаянно пытался все вернуть. Его добрый взгляд снова проникал в мое жалостливое сердце, и я покорно верила, решая дать нам еще один шанс. К тому же мне было до ужаса страшно признаться родителям, что я хочу развестись. Мама с папой всегда были для меня эталоном брачной жизни, они с самого детства внушали мне, что брак должен быть один и навсегда. Да и Женю они очень полюбили...

Мы съезжались опять и опять, снова и снова, двигаясь по этому замкнутому кругу, пока внутри меня окончательно что-то не надломилось.

В один из вечеров, после тяжелейшей смены в больнице, провернув ключ в замочной скважине, я уже с порога физически ощутила звенящее напряжение в воздухе. Тихо разувшись, я вошла в гостиную и замерла. На полу посреди комнаты сидел Женя со стеклянным, невидящим взглядом.

Костяшки его пальцев были сбиты в кровь, а вокруг валялись разбитые стекла от рамок с нашими свадебными фотографиями. Я огляделась и увидела разорванный в клочья фотоальбом со всеми остальными нашими снимками.

— Жень, что произошло? — едва слышно выговорила я.

— Рин, я не знаю... Все как в бреду, — он поднял на меня полные муки глаза. — Я вдруг почувствовал такую слепую ненависть, такой дикий гнев... Наш брак просто сводит меня с ума. Я так больше не могу! — словно раненый зверь, проорал Женя.

— И я не могу, Женечка... Я тоже так больше не могу, — со слезами прошептала я, бессильно сползая по стене на пол. — Нам нужно расстаться. Навсегда, — словно смертный приговор, отрезала я.

— Навсегда, — с глухой болью принял мой приговор Женя.

Вот так я и осталась одна, с ужасным, отрезвляющим пониманием того, что выбрала не своего человека. Я совершила глупость, выйдя замуж и впустив его в свой дом. Мое некогда счастливое девичье пространство теперь казалось оскверненным черной руганью и битой посудой.

В тот тяжелый период я могла открыться только Лене — вывернуть перед ней душу наизнанку. Именно она и вытащила меня из удушающей пучины самобичевания. Лена стала моим Ноевым ковчегом. В ее теплых дружеских объятиях и искренних разговорах по душам я шаг за шагом вылечила свою израненную душу.

В делах развода главное — и правда вовремя вылечить, а не просто залечить, чтобы потом не тащить за собой через всю жизнь глухую обиду и вину за то, что у вас ничего не получилось.

Глава 2. Суженый из колоды

Наконец я вернулась с ночной смены. Мне казалось, что мое тело до сих пор колотит от мощного выброса адреналина. Прокрутив в голове еще раз события безумного дежурства, я искренне поблагодарила Бога за Его помощь и за то, что я оказалась на своем месте. Стоило преодолеть все тяготы учебы, пережить неудачу с поступлением в институт, а затем годами нарабатывать тяжелый опыт в отделении, чтобы хотя бы раз в жизни вот так — в одиночку — спасти кому-то жизнь.

Наконец-то я налила себе кофе. Но на этот раз горячий, на миндальном молоке. Выпить чашечку кофе на собственной кухне всегда было для меня некой священной медитацией. Так я расслаблялась, уходила на пять минут в сторону, чтобы просто пожить для себя. Время останавливалось, я делала выдох.

Затем был долгий горячий душ, после которого я упала замертво в объятия Морфея. Проспала весь день, а очнувшись, машинально глянула на часы — пять вечера.

Сегодня пятница, и мы с Ленкой договорились встретиться у меня: заказать еду, выпить вина и просто поболтать. Я обожаю принимать гостей, покупать красивые скатерти, салфетки, изящные салатницы... Мне нравится видеть искренний восторг в глазах близких от моей сервировки, получать похвалу за продуманный интерьер. Я эстет до кончиков пальцев.

Люблю, чтобы все вокруг дышало гармонией, чтобы каждая мелочь радовала глаз и создавала особую магию момента. Для меня домашний прием — это настоящее искусство. В этом стремлении к совершенству я находила свой покой и вдохновение после тяжелых смен в больнице. Там, в кардиологии, мир состоит из строгих линий мониторов и резких звуков, а здесь я могу сама творить красоту.

Правда, сегодня, после изнурительного дежурства и спасенной жизни Петра Михайловича, сил на кулинарные шедевры совсем не осталось. Стоять у плиты было некогда, да и физически невозможно — ноги до сих пор гудели. Поэтому я пошла на маленькую хитрость: заказала из нашего любимого ресторанчика на углу сочное горячее и пару пикантных салатов.

Зато сервировку я никому бы не доверила. Пока курьер был в пути, я сама аккуратно, тонкими ломтиками нарезала ассорти из выдержанных сыров, красиво разложила на деревянной менажнице сочный виноград, инжир и орехи. Достала бутылку хорошего сухого красного вина, чтобы оно успело подышать и раскрыть свой аромат до прихода гостьи.

Я украсила стол, расстелила новую льняную скатерть глубокого хвойного оттенка, которая идеально подчеркивала белизну фарфоровых тарелок. Переложила ресторанную еду в свои хрустальные салатницы — в их гранях красиво преломлялся мягкий вечерний свет.

А на середину стола поставила в изящную вазу пышный, немного растрепанный букет. Его я купила этим утром у милой бабушки возле метро. Она бережно вырастила эти цветы в своем саду, и от них до сих пор веяло утренней прохладой, живой землей и настоящим, искренним теплом. Этот букет стал главным украшением вечера, связав воедино всю композицию. Рядом я зажгла тонкие свечи. Все было готово.

Я налила себе немного вина, сделала первый глоток и замерла в ожидании подруги. Нам столько нужно было обсудить! И ровно в этот момент в коридоре оглушительно и радостно позвонили в дверь.

— А вот и я! — в дверном проеме весело показалась подруга. — Так, держи, это тебе!

Лена всучила мне коробку с тортом — она никогда не приходила с пустыми руками.

— А это — на случай, если девочкам станет совсем скучно... — и из-за спины Лена заговорщически протянула бутылочку шампанского и новенькую колоду карт Таро.

— Лен, ну шампанское я понимаю, а это еще что? — хихикнула я, небрежно рассматривая глянцевую картонную коробочку. На ней красовалось название: «Любовное Таро».

— Я задумала маленькую шалость: заказала на маркетплейсе обычную колоду всего за триста рублей. Сейчас модно ими баловаться. Видишь, Таро любовное! Как раз для нас, ведь сердечный вопрос у нас обеих пока остается открытым, — весело проговорила Лена, разуваясь и вешая куртку.

— Я медик, Лена, медик! — с иронией и невинной издевкой отозвалась я. — Я не верю в эту чушь. Давай еще «Битву экстрасенсов» включим?

— «Битва» не идет по пятницам, иначе я бы к тебе не пришла! — смешливо парировала подруга, и мы прошли на кухню.

Вечер проходил шумно и весело. Едва Лена переступила порог кухни и восторженно ахнула при виде стола, вся моя больничная усталость окончательно испарилась. Мы устроились в уютных креслах, и комната мгновенно наполнилась нашим звонким смехом, звоном хрустальных бокалов и уютным потрескиванием свечей.

Мы хохотали до слез, вспоминая наши нелепые студенческие приключения. Кстати, Лена тоже работала в медицине, но ее путем оказалась педиатрия. Мы обсуждали буквально все на свете: от глупых трендов в соцсетях до серьезных планов на жизнь. Лена, активно жестикулируя, рассказывала какую-то уморительную историю со своей работы, то и дело отправляя в рот ломтики сыра с инжиром, а я ловила себя на мысли, как сильно мне этого не хватало.

Временами мы затихали, вдыхая тонкий аромат садовых цветов из вазы, а потом снова взрывались хохотом от очередной шутки. Ледяное вино приятно расслабляло, ресторанные салаты оказались божественными, но главным в этот вечер было именно это ощущение тепла, искренности и абсолютной свободы от всех забот.

— Ну что, а теперь десерт! — игриво крикнула Лена, заговорщически подмигнув и кивнув на кухонную столешницу, где лежала принесенная колода.

Для меня это было лишь забавой, красивым развлечением для девичьих посиделок. Не верилось, что в этих пестрых картонных картинках может быть скрыто что-то по-настоящему серьезное. Но любая девичья душа любит хоть краем глаза прикоснуться к волшебному миру, приоткрывающему завесу будущего. Особенно сейчас, когда по венам разлилось тепло от расслабляющего вина, а свечи на столе начали оплывать, отбрасывая на хвойную скатерть длинные, причудливые тени.

К колоде шла толстая глянцевая инструкция с подробным описанием раскладов. Не нужно быть специалистом — просто игра, забавный способ скоротать остаток вечера. После очередного бокала я принесла колоду к столу. Откинувшись на спинку кресла, принялась неторопливо листать книжку-руководство.

В инструкции мы нашли знаменитый расклад «Кельтский крест» на десять карт: ситуация, развитие, истоки, скрытые влияния... От одних только названий позиций веяло скукой.

— Ой, Лен, ну скукотища! — перебила я подругу, когда та попыталась вслух зачитать правила. — Давай к сути. Просто задаем вопрос и вытаскиваем по одной карте. К чему эти сложности?

Лена весело хихикнула, поудобнее перехватила свой бокал и начала первой. Конечно же, вопросы были самыми классическими: встретит ли она любовь в этом году? Каким будет суженый? Мы то и дело ныряли в инструкцию, утыкаясь носами в мелкий шрифт и пытаясь расшифровать загадочные переплетения тузов, жезлов и мечей. Получалось путано и забавно.

— Ну, как я и говорила, ерунда все это, — заключила я со смешком, видя, что из описания книжки ничего понятного и связного не выходит.

— Да уж, сплошные ребусы, ничего не ясно, — согласилась Лена, шутливо толкнув меня локтем. — Теперь ты! Твоя очередь! Давай, не отлынивай.

Я со скептицизмом закатила глаза, но послушно взяла карты в руки. Чуть прикрыв веки, вслух сформулировала самый банальный вопрос, который только мог прийти в голову одинокой девушке: «Кто мой суженый?»

Пальцы начали привычно тасовать плотный картон. В тишине кухни слышался лишь мягкий, шелестящий звук скользящих карт. И вдруг, прямо посреди движения, одна карта словно сама выпрыгнула из колоды. Она изящно перевернулась в воздухе и плашмя улеглась на стол прямо перед нами, рубашкой вверх.

Не придав этому никакого значения, я посчитала это обычной неуклюжестью и уже протянула руку, чтобы вернуть беглянку обратно в стопку, но Ленка азартно вскрикнула, перехватив мое запястье:

— Стой, не трогай! Она сама выпала! Ну, открывай, что там за карта?

Я усмехнулась ее настойчивости, коснулась пальцами прохладного картона и легким движением перевернула карту.

Смех в ту же секунду застрял у меня в горле. Вся веселая атмосфера девичника в один миг испарилась, уступив место странной, звенящей тишине. С яркой картинки на меня смотрел невероятно красивый, пугающе идеальный мужчина. Его глубокие синие глаза сверкали, словно чистые льдинки на ярком зимнем солнце, а безупречные белокурые локоны мягкими волнами спускались на бледное, словно выточенное из тончайшего фарфора лицо.

Он обладал магнетической, почти порочной привлекательностью. Но больше всего пугала его улыбка — тонкая, ехидная, торжествующая. Она словно пронзила мое сердце внезапной ледяной дрожью, заставив все тело покрыться мурашками.

Я перетасовала колоду. Снова мысленный вопрос: «Кто мой суженый?». Достаю карту — и холодный пот мгновенно прошибает меня с головы до ног. Снова «Дьявол».

Я порывисто забрала карту со стола, засунула ее в самую середину колоды и принялась судорожно, почти агрессивно перемешивать плотный картон. Пальцы едва слушались, стали тяжелыми. В голове настойчиво и гулко застучал пульс, подозрительно напоминая панический зуммер того самого кардиомонитора из реанимации.

Я глубоко вздохнула, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Снова задала мысленный вопрос: «Кто мой суженый?». Зажмурилась, наугад вытянула карту из самого центра и резко перевернула ее.

Воздух застрял в легких. Со стола на меня снова смотрели те же самые пронзительные синие глаза-льдинки. Снова «Дьявол». Безупречное фарфоровое лицо и эта ехидная, пленительная улыбка, которая теперь казалась откровенной издевкой.

Лена испуганно вскрикнула и отшатнулась, едва не опрокинув бокал. Вино в хрустале пошло мелкой рябью. Трясущимися руками я начала тасовать колоду снова и снова, двигаясь словно в трансовом состоянии.

И вдруг пространство вокруг нас будто завибрировало. Все привычные звуки города за окном разом исчезли. Наступила мертвая, звенящая тишина, которую нарушал лишь нарастающий гул, шедший откуда-то снизу, из-под пола. Хрустальные салатницы на хвойной скатерти мелко задрожали, жалобно зазвенев и сталкиваясь боками. Самое настоящее маленькое землетрясение началось прямо на моей уютной кухне. А свечи на столе вдруг вспыхнули ярким, неестественно зеленым пламенем.

— Кто мой суженый?! — почти закричала я, окончательно теряя рассудок от липкого, первобытного ужаса.

Я со всей силы швырнула на стол очередную карту. Снова «Дьявол»!

Охваченная дикой паникой, я схватила всю колоду целиком и начала истерически, веером выбрасывать карты одну за другой, заполняя ими все пространство стола. Одна, вторая, третья, десятая... Они летели на пол, падали в тарелки, закрывали собой остатки нашего ужина. И на каждой, абсолютно на каждой из них было одно и то же лицо! Все семьдесят восемь карт в колоде превратились в «Дьявола»! Десятки пар синих обжигающих глаз смотрели на меня со всех сторон, а их фарфоровые лица, казалось, начали едва заметно шевелиться, беззвучно вторя моему крику.

Стены кухни начали стремительно сужаться, сдавливая комнату в тиски. Потолок стал опускаться, грозя раздавить нас. Мне резко стало нечем дышать, легкие сковал ледяной спазм, а сердце — то самое сердце, которое я так хорошо умела спасать у других — сейчас бешено колотилось в самом горле, готовое вот-вот разорваться на части. Мир вокруг покачнулся, смазался и окончательно утонул в ледяной, непроглядной темноте.

Я очнулась утром в своей постели. Яркое солнце вовсю пробивалось сквозь плотные шторы, заливая комнату мирным светом. Вокруг было так тихо, тепло и спокойно, что я облегченно выдохнула, подумав: «Ну и кошмар же мне приснился! Видимо, мы вчера знатно перебрали с вином».

Потянувшись всем телом, я решила подремать еще минут пятнадцать перед ленивым выходным днем и машинально сунула руку под подушку. Кончики пальцев внезапно нащупали что-то картонное. Напрягшись, я медленно достала предмет на свет, и в ту же секунду меня до костей пронзил дикий, леденящий ужас.

На меня снова смотрели те же самые пронзительные синие глаза. Это была она. Карта «Дьявол».

Глава 3. Сын Зари

Прошло полгода.

Сегодня моя смена, и пациентов в отделении очень много — кручусь как белка в колесе. Кислородотерапия, контроль давления, инъекции, капельницы... Я катила по длинному коридору тяжелую металлическую тележку с медикаментами, которая на поворотах глухо погромыхивала десятками стеклянных флаконов.

В палате интенсивной терапии со свистом и шипением работали маски кислородотерапии, наполняя воздух специфическим влажным шумом. Мои движения были доведены до автоматизма: точным, выверенным жестом я перекрывала клапан капельницы, быстрым щелчком снимала пустой флакон физраствора и тут же вешала новый, аккуратно проверяя скорость падения прозрачных капель в пластиковой колбе. Быстро протереть кожу спиртовой салфеткой, ввести инъекцию, зафиксировать пластырь — секунды складывались в минуты, минуты — в часы.

Но психологическая поддержка для кардиологических больных важна не меньше, чем лекарства. Многие здесь ждут сложнейших операций, и я изо всех сил стараюсь настроить их на победу над болезнью.

В четвертой палате на краю койки сидела Анна Петровна — хрупкая, седая бабушка, чьи пальцы судорожно перебирали край пододеяльника. Ее глаза были полны неподдельного, детского страха перед завтрашним шунтированием. Я подошла, мягко накрыла ее дрожащую, прохладную ладонь своими руками и тихо, но уверенно произнесла:

— Анна Петровна, посмотрите на меня. У нас лучший хирург в городе, у него золотые руки. Завтра вы просто уснете, а проснетесь уже со здоровым, сильным сердцем. Мы с вами еще по коридору наперегонки бегать будем, обещаете?

Бабушка шмыгнула носом, взглянула на меня, и в ее глазах впервые за день блеснула слабая, но теплая надежда. Моя сострадательная душа ликовала — ради этого взгляда стоило терпеть любые нагрузки.

Полдня пролетело совершенно незаметно. Старший медбрат буквально выпроводил меня на обед, строго заметив, что голодная медсестра — угроза для отделения. Если бы не он, я бы так и не ушла. Мои ноги в резиновых сабо снова налились свинцовой усталостью и глухо гудели, а в голове, перебивая все мысли о назначениях, пульсировала одна-единственная: «Мне жизненно необходим горячий суп».

В нашем комплексе в каждом корпусе есть буфет с чаем и булочками, но нормальная столовая — только в главном здании. Обычно я перебиваюсь пирожками на ходу, но сегодня организму требовалось что-то жидкое и согревающее. Чтобы не выходить на улицу, где моросил унылый дождь, и не тратить время на переодевание, я спустилась на цокольный этаж в подвальный коридор — наш «тайный» переход для сотрудников.

Стоило тяжелой противопожарной двери захлопнуться за моей спиной, как мир живой и шумной кардиологии остался где-то далеко наверху. Этот переход всегда ощущался мной как путь через загадочное подземелье. Здесь было ощутимо прохладно, а воздух казался тяжелым, плотным и насквозь пропитанным густым шлейфом сырости, старых водопроводных труб и едкой больничной хлорки. На потолке тянулись бесконечные переплетения кабелей и толстых магистралей, укутанных в серую изоляцию. Под ними горели редкие, длинные люминесцентные лампы. Они монотонно, уныло и раздражающе гудели в глухой тишине подземелья, время от времени нервно подмигивая.

Мои шаги в медицинских сабо отскакивали от серых бетонных стен гулким, пугающим эхом, словно кто-то невидимый шел следом за мной шаг в шаг. Я шла совершенно одна по этому бесконечному, мрачному лабиринту. Несколько крутых поворотов, узкий коридор, скрипучий больничный лифт — и вот, наконец, подземный лабиринт выпустил меня наружу.

В столовой главного корпуса было шумно и людно. Пахло жареным луком, выпечкой и компотом. Взяв на поднос долгожданную тарелку дымящегося куриного супа и салат, я окинула усталым взглядом зал. Каждый столик был плотно занят, врачи и медсестры бурно что-то обсуждали, звенели столовые приборы. Я сделала шаг вперед, высматривая свободное место...

Мой взгляд зацепился за уединенный столик в самом углу зала, наполовину скрытый тенью от массивной раскидистой монстеры в громоздком горшке. Там сидел молодой мужчина в безупречно чистом белом халате нараспашку. Из-под него виднелась угольно-черная поплиновая рубашка с дорогой, матовой текстурой и небрежно расстегнутой верхней пуговицей.

Словно почувствовав мое замешательство, он медленно поднял голову. Мы встретились глазами, и он едва заметным, но повелительным движением подбородка пригласил меня присесть. Его взгляд буквально приковал меня к месту, заставив ноги сами пойти в угол зала.

— Добрый день. Вы не против? — спросила я, робко коснувшись края пластикового стула.

— Я ждал вас, присаживайтесь, — ответил он. Его голос, низкий, бархатный, с едва уловимой, гипнотической хрипотцой, казалось, вибрировал прямо у меня в груди.

— Ждали? — я удивленно моргнула, застыв с подносом в руках.

— То есть я всегда рад пообедать в компании столь прекрасной медсестры, Рината, — он тонко улыбнулся, и в уголках его губ промелькнула едва заметная, знакомая до дрожи ехидца.

Он непринужденно прочитал мое имя на ламинированном синем бейджике. Я тут же попыталась отыскать глазами ответную карточку на его халате, но лацканы были абсолютно чисты — никакого бейджика не было.

— А как зовут вас? — поинтересовалась я, пристраивая тарелку с супом.

— Лель, — коротко произнес он, слегка наклонив голову набок. — Хейлель — мое полное имя. Необычно для здешних мест, верно? Хейлель бен-Шахар, что в переводе означает «Сияющий, сын зари». Моя мать была полна поэтического романтизма. Имя древнееврейское.

— Вы родом из Израиля? — спросила я, завороженная певучестью этих звуков.

— Давай на «ты», — он подался чуть вперед, сокращая дистанцию, и от него повеяло странным, дорогим ароматом с нотами ладана, горького полынного меда и зимней прохлады. — Я родился на утренней звезде, — загадочно улыбаясь, прошептал он, и в его голосе проскользнула пугающая, древняя глубина.

Я совершенно не поняла, что именно он имел в виду — списала это на странный юмор или эксцентричность. Но переспрашивать не стала. Окончательно забыв о супе, к которому так и не притронулась, я жадно рассматривала его.

Мягкие золотистые локоны идеальными волнами ниспадали на лицо, а невероятные синие глаза глубиной с ночной океан буквально светились изнутри каким-то неземным, ослепляющим блеском. Я никогда в жизни не видела черт лица совершеннее: прямой точеный нос, идеальная линия челюсти и эта бледная, словно полупрозрачная кожа. И имя... странное, экзотическое, но удивительно гармоничное для его порочной, магнетической красоты. В голове со свистом пронеслась мысль о той самой карте из Таро, но я силой заставила себя отмахнуться от этого бреда. Это просто совпадение. Живой человек не может быть персонажем из колоды.

Отодвинув от себя свой обед, к которому он за все время так и не притронулся, мужчина плавно поднялся с места. Его движения были грациозными, бесшумными, как у хищника.

— Что ж, мне пора. Был искренне рад нашему знакомству, Рината.

Лель протянул мне свою фарфоровую, безупречно гладкую руку. Слегка растерявшись, я вложила свою ладонь в его пальцы и едва не вскрикнула от неожиданности: его кожа была невероятно, мертвенно холодной. Но этот холод не оттолкнул, а напротив — жидким током прошиб мое предплечье и приятно, остро обжег ладонь адреналиновым всплеском. Пальцы у него были тонкие, длинные, с идеальной формой ногтей, будто созданные для игры на фортепиано. Или для анатомического ножа.

— Я работаю в корпусе морга, — добавил он, не выпуская моей руки и глядя прямо мне в душу.

— Буду рада увидеть вас снова! — выпалила я на одном дыхании, прежде чем успела включить здравый смысл.

«Дура, что я несу! Нашла место для свиданий!» — панически пронеслось в голове, а щеки мгновенно обдало жаром.

— Непременно, Рината, непременно... Мы обязательно увидимся, — тихо, почти интимно пообещал он.

Лель повернулся и пошел к выходу. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня бешено колотится сердце. В меня словно вдохнули совершенно новую, бурлящую жизнь. Ноги больше не гудели, усталость от тяжелой смены растворилась без следа.

Я поймала свое отражение в темном стекле окна столовой: лихорадочный румянец и безумный блеск в глазах выдавали меня с потрохами. Кажется, я влюбилась.

Каждый божий день, едва дождавшись заветного часа обеда, я буквально летела по темному подвальному лабиринту в столовую главного корпуса, ведомая лишь одним желанием — снова увидеть его. И он всегда ждал меня за тем самым угловым столиком под сенью монстеры, неизменно безупречный, загадочный и притягательный.

За те короткие, украденные у больничной суеты минуты мы успевали поговорить, казалось, обо всем на свете. Лель с поразительной легкостью поддерживал самые глубокие, сложные темы, и в эти моменты меня пробирала дрожь — он рассуждал так, словно его мудрой душе были тысячи лет. Мы обсуждали медицину, экзистенциальную философию, классическую музыку, мировые религии...

Когда он говорил о Моцарте, его пальцы едва заметно перебирали воздух над столом, словно касались невидимых клавиш, а в голосе звучала такая личная, щемящая тоска, будто Амадей писал свой бессмертный «Реквием» прямо при нем, в полумраке душной венской комнаты. О Булгакове он рассуждал с легкой, понимающей полуулыбкой, с такими точными и тонкими нюансами, словно сам сидел на Патриарших прудах той роковой весной и лично нашептывал автору сюжетные линии для «Мастера и Маргариты». Я слушала его, открыв рот, напрочь забывая про остывающий обед.

— Рината, как ты относишься к древней мифологии? — игриво спросил он однажды, лениво вращая в тонких пальцах граненый стакан с водой, к которой, как обычно, даже не притронулся.

— Мне это очень интересно, — ответила я, подавшись вперед и заглядывая в его синие глаза-льдинки. — В детстве зачитывалась легендами.

— Знаешь, не все то миф, что современные люди привыкли им считать, — он чуть сузил глаза, и в их глубине на секунду вспыхнул странный, обжигающий огонек. — Скорее, многие вещи действительно происходили на этой Земле. Просто это было так невообразимо давно, что человечеству теперь слишком трудно в это поверить. Куда проще назвать это сказкой.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась я, немного подумав. — Из всего этого мне ближе всего библейская мифология. Я как-то читала, что до канонического Нового Завета существовали другие, более древние тексты...

— Книга Еноха, — перебил меня Лель, и его бархатный голос вдруг обрел странную, весомую жесткость. — Загадочный, вычеркнутый церковью апокриф. Там очень подробно описано падение ангелов — Стражей, которые спустились на Землю, потому что пленились красотой человеческих дочерей и вступали с ними в греховную связь. Они принесли людям запретные знания: научили их магии, заклинаниям, астрологии, обработке металлов и искусству жестокой войны... Ты ведь что-нибудь знаешь о падших ангелах, Ри?

— Знаю только об одном — о Сатане.

В этот момент глаза Леля стали темными, словно океан накрыли грозовые тучи. Он посмотрел на меня в упор, и этот взгляд, казалось, проник под кожу, просвечивая мои мысли, как рентген.

— Что конкретно ты о нем знаешь? — тихо и осторожно спросил он.

— Ну... — я замялась, испугавшись такой резкой перемены в его настроении. — Он был любимцем Бога и самым совершенным ангелом, но потом возгордился. Ослепленный собственным величием, он решил, что может быть равным Творцу и занять Его трон... И за это был навсегда низвергнут в бездну и наказан.

Лель молчал несколько секунд. Его идеальное фарфоровое лицо превратилось в застывшую, безжизненную маску, а губы вытянулись в прямую, тонкую линию.

— Интересная тема, Рината, — наконец неестественно холодно произнес он, и этот холод буквально физически оттолкнул меня обратно на спинку стула. — Но тебе уже пора возвращаться к своим пациентам. Время вышло.

Глава 4. Стеклянный шар и старые тени

Сегодня тридцать первое декабря. За окнами кружились редкие крупные хлопья, город застыл в предпраздничных сумерках, а в воздухе витал густой шлейф из аромата мандаринов и хвои. Грядет Новый год — черта, за которой, как мне казалось, должно начаться что-то совершенно новое. На этот праздник я возлагала огромные, почти отчаянные надежды. Все мои мысли, все девичьи мечты теперь без остатка принадлежали только ему. Лелю.

Правда, наше общение словно застряло на одном мертвом этапе: дальше получасовых разговоров за угловым столиком больничной столовой дело упорно не заходило. У меня не было даже банального номера его телефона, не говоря уже о соцсетях. Сам он не проявлял абсолютно никакой инициативы, чтобы перешагнуть порог больницы и продолжить наше знакомство в реальном мире. Конечно же, как и любая влюбленная до беспамятства девушка, в один из вечеров я кинулась искать его в социальных сетях. Но под таким именем не было ни одного человека.

При одной лишь мысли о нем мое сердце болезненно сжималось в груди. В голове то и дело всплывал его гипнотический взгляд: глубокий, пронзающий насквозь, скрывающий в своей синеве какую-то древнюю, невероятную тайну. Перед каждой нашей встречей я как мантру повторяла себе: «Сегодня я пересилю свой страх. Обязательно спрошу его номер, поинтересуюсь планами на новогоднюю ночь». Но стоило мне сесть напротив и увидеть его совершенное фарфоровое лицо, как все слова испарялись. Меня словно окутывала нежная, сладкая и дурманящая дымка, которая напрочь лишала воли и мешала мыслить ясно. Я глупо улыбалась и забывала обо всем на свете, растворяясь в его бархатном голосе.

К счастью, тридцать первого числа мне выпал законный выходной. Весь день я провела за генеральной уборкой, пытаясь физическим трудом заглушить ноющую тоску. Бесконечные суматошные смены в кардиологии выжимали из меня все соки, и на домашний быт сил не оставалось месяцами. А еще в комоде лежал подарок, который я приготовила для Леля. Совсем небольшой, почти пустяковый, но такой уютный: стеклянный новогодний шар, внутри которого притаился заснеженный сказочный домик с теплым светом в крошечных окошках. Стоило его слегка потрясти, и пушистые белые хлопья поднимались со дна, имитируя настоящий снегопад.

Я так мечтала вручить его ему лично... Но Лель не приходил в столовую на обед уже три дня. Три бесконечных дня его столик пустовал. Может, он взял отпуск? Или заболел? Точного графика его работы в морге я не знала, хотя раньше мы каким-то загадочным, почти мистическим образом всегда совпадали по сменам.

Уборка продвигалась динамично под ритмичную музыку из колонок. Я свято верила в примету: в Новый год нужно входить с абсолютно чистыми мыслями и в идеально чистом пространстве. Наконец руки дошли до тумбы в коридоре, где годами копилось всякое барахло: старые брелоки, запасные ключи, губки для обуви, винтики, отвертки... Вывалив все это разношерстное содержимое полки на пол, я принялась за сортировку.

И вдруг среди груды мелочей мой взгляд наткнулся на картонную коробку. Та самая колода Таро. Колода, из-за которой у меня случилась сильнейшая, удушающая паническая атака.

Я до сих пор с трудом и неохотой вспоминала, что именно произошло в тот вечер. Лена потом со слезами на глазах рассказывала, что я внезапно побледнела и начала задыхаться, уставившись в пустоту. Она безумно испугалась, кое-как привела меня в чувства и уложила спать. Видимо, тогда же, решив немного разрядить обстановку и по-доброму подшутить надо мной, подруга подложила ту злополучную карту «Дьявол» мне под подушку, чтобы я нашла ее утром и поняла, что все это — лишь глупые картинки.

Я не стала ей ничего выговаривать. Наоборот, я была бесконечно благодарна за ее заботу. В конце концов, чего только не привидится уставшему больничному доку, когда сознание помутнено крепким красным вином на голодный желудок.

Сейчас, глядя на пеструю рубашку карт, я почувствовала лишь глухое раздражение. Хватит с меня мистики и глупых суеверий. Решительным, безжалостным движением я схватила колоду и швырнула ее на самое дно черного мусорного пакета, прямо поверх старых обувных щеток и сломанных ключей. В свой новый мир я возьму только чистоту и реальность. Завязав пакет на тугой узел, я выставила его к двери.

До боя курантов оставалось всего несколько часов.

Глава 5. Поцелуй Сына Зари

Дома у родителей было невероятно светло, шумно и по-настоящему уютно. Стоило мне переступить порог, как на меня обрушились родные запахи, знакомые с самого детства: аромат запеченной с чесноком курицы, мандариновой цедры и свежей хвои от пушистой ели в углу гостиной. На кухне вовсю суетилась мама, то и дело поправляя праздничный фартук. Специально к моему приходу она приготовила свою фирменную селедку под шубой — нежную, воздушную, уложенную идеальными слоями в старинный хрустальный салатник.

Папа, напевая под нос мотив из новогоднего телешоу, сосредоточенно мазал сливочным маслом багет и аккуратно выкладывал сверху блестящие горки красной икры — все строго по классике, как из года в год. В этой привычной, бесконечно теплой атмосфере все мои тревоги последних дней наконец окончательно растворились.

Мы сели за стол, когда стрелки часов уже приближались к заветной отметке. По телевизору транслировали праздничные поздравления, папа с тихим хлопком открыл бутылку шампанского, разливая пенящуюся жидкость по высоким бокалам.

И вот — бой курантов. Каждый удар отзывался в моей груди трепетным, сладким волнением. Звон тонкого хрусталя, радостные объятия родителей и оглушительные, искренние крики: «Ура! С Новым годом!». Поднимая свой бокал, я загадала только одно желание, и им был он. Лель. Вот он — долгожданный порог новой, чистой жизни. Я чувствовала, что полностью готова к живому, к настоящему, к реальному человеческому счастью.

Обменявшись с родителями подарками, я начала собираться. Время поджимало, пора было бежать к девчонкам. Лена собирала всю нашу старую компанию у себя дома. Благо она живет совсем поблизости, буквально в паре кварталов от родителей, так что до ее дома можно было быстро дойти пешком, не вызывая в праздничный ажиотаж такси.

Крепко обняв маму и папу на прощание, я натянула теплую куртку, замотала шею мягким шарфом и вышла на улицу. Город встретил меня оглушительными залпами праздничных салютов, расцветающих в темном небе яркими огнями, и бодрящим морозным воздухом, который мгновенно заставил меня улыбнуться. Я ускорила шаг, весело шагая по хрустящему новогоднему снегу навстречу продолжению праздника.

Я шла по заснеженному тротуару, вдыхая морозный воздух и глядя, как в темном небе с оглушительным грохотом рассыпаются искры праздничных фейерверков. Вокруг царило хмельное новогоднее веселье, люди смеялись и поздравляли друг друга.

И тут я услышала любимый бархатный голос. Он окликнул меня из полумрака аллеи, густо засаженной старыми тополями:

— Рината, с Новым годом!

Сердце ушло в пятки и, кажется, на секунду вообще перестало биться. Оборачиваюсь — Лель! Настоящий, живой, осязаемый, он стоял всего в паре шагов от меня.

Заметив мой ошарашенный, застывший взгляд, он тонко улыбнулся и опередил вопросы:

— Я узнал, где ты будешь в эту ночь.

— Как? — только и вымолвила я, чувствуя, как от удивления и внезапного счастья у меня перехватило дыхание.

— Пылающее сердце всегда укажет на виновника своего пожара, — тихо, бархатным голосом ответил он, и его синие глаза-льдинки блеснули под светом уличного фонаря.

Лель был в черном драповом пальто нараспашку. Из-под него виднелась идеально выглаженная черная рубашка, плотная ткань которой подчеркивала его широкие плечи. Было морозно, мокрые хлопья снега летели с нарастающей силой, но Лель, казалось, вообще не замечал холода. Крупные снежинки касались его плеч и тут же исчезали, сгорая, словно у костра.

— Ты не замерз? — спросила я, кутаясь в свой теплый шарф.

— Это ты замерзла. Я исправлю. Лель сделал уверенный шаг вперед, сокращая между нами расстояние, и мягко взял мои руки-ледышки в свои ладони. Но их лед буквально обжог меня. Какой-то дикий, первобытный, яростный жар мгновенно окатил все мое тело, заставив кровь со свистом побежать по венам. Пропала ломота в пальцах, исчез зимний холод — внутри меня бушевало настоящее пламя. Как завороженная, я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Длинные, густые ресницы обрамляли его взгляд с поволокой — гипнотический, властный, подчиняющий себе мою волю без остатка.

В одно мгновение все пространство вокруг нас сузилось до размеров этого крошечного заснеженного пятачка. Больше не существовало города, праздничных залпов, криков прохожих и далекого праздника у Лены — все это стерлось, превратившись в безжизненный шум. Существовали только мы двое во всей Вселенной.

Лель медленно, почти невесомо коснулся прохладной рукой моего лица, очертив пальцами линию щеки, и потянулся к моим губам.

Его губы, ледяные и манящие, коснулись моих. От этого прикосновения по спине пробежал электрический разряд, но страха больше не было. Это ощущалось удивительно правильным, так все и должно было быть с самого начала. Я закрыла глаза, окончательно отдавая себя в его власть.

Он был моим настоящим, моей истинной сутью. Тот самый код, который подошел к замку моей души. С ним я чувствовала себя не просто медсестрой Ринатой — я была в божественном саду. Он стал мостом между Небом и Землей, по которому я наконец решилась пойти. Горячий, тягучий источник его любви обещал не смерть, а перерождение.

Наш поцелуй прервал звонок телефона. Это была Лена.

— Алло... девочки, не ждите. Я не приду, — выдохнула я в трубку и сбросила вызов.

Это была особая ночь. Мы гуляли по городу, освещенному новогодними огнями, яркими гирляндами витрин и разноцветными вспышками праздничных огней, отражавшихся в хрустальном снегу. Шумные толпы людей, смех, музыка — все это казалось далеким, нереальным фоном, отделенным от нас невидимой стеной.

Мы просто держались за руки и читали мысли друг друга без слов. Мне не нужно было вслух признаваться, как сильно я скучала эти три дня, а ему — объяснять, почему он не приходил. В моей голове звучали его безмолвные, глубокие ответы. Мы шли в абсолютной гармонии, словно две детали одного сложного часового механизма.

— Рината, ты совсем замерзла, — сказал он наконец, когда мы свернули в тихий, скрытый от праздничной суеты переулок. Его бархатный голос выдернул меня из этого сладкого транса. — Я провожу тебя до дома.

Я огляделась по сторонам, с удивлением узнавая знакомые очертания высоток. Время пролетело как одно мгновение, растворившись в его присутствии.

— Мы как раз подходим... — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри снова поднимается волна предновогодней тревоги. Я понимала, что сказка вот-вот закончится. — Послушай, а где живешь ты? Как мне найти тебя? Мы даже телефонами не обменялись.

Лель остановился у арки моего двора. В тусклом желтом свете старого фонаря его фарфоровое лицо казалось неземным, а синие глаза-льдинки смотрели на меня с мягкой грустью.

— Если я в тебе не ошибся, ты сама однажды найдешь меня, — загадочно ответил он, и в его голосе прозвучало не то пророчество, не то вызов.

Я не успела возразить, спросить, что это значит, или потребовать нормальный телефонный номер. Лель снова потянулся к моим губам. Я покорно закрыла глаза, предвкушая тот самый обжигающий жар, который окутал меня на аллее, готовая снова раствориться в его ледяном и манящем поцелуе, но... ничего не произошло.

Прикосновения не последовало. Тишина вокруг стала оглушительной, исчез даже гул ветра. Открыв глаза, я увидела лишь пустоту.

Я стояла совершенно одна посреди заснеженного тротуара. В темноте двора не было никого, ни единого следа на свежем, только что выпавшем пушистом снегу, кроме моих собственных. Лишь где-то далеко, за крышами домов, с глухим рокотом рассыпались искрами праздничные салюты, окрашивая пустое ночное небо в багровые и зеленые тона.

Утро первого января выдалось ранним, серым и оглушительно тихим. За окнами в блеклом рассветном свете замер затихший после праздничной ночи город. Я проспала от силы пару часов, но этот сон не принес долгожданного облегчения — он был рваным и тяжелым. Страх больше никогда не увидеть его сковал мое тело, превратившись в осязаемый физический холод где-то под ребрами. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и неотрывно смотрела в пустоту, прокручивая в голове его призрачное исчезновение в темноте двора.

Внезапно эту мертвую тишину разрезал резкий, дребезжащий звонок домофона. От неожиданности я вздрогнула всем телом.

— Кто? — хрипло спросила я в трубку, чувствуя, как внутри бешено заколотилось сердце.

— Курьер, вам доставка цветов, — раздался сонный голос по ту сторону динамика.

Я щелкнула замком. Через пару минут на пороге показался парень в фирменной куртке. Огромная охапка темно-бордовых, почти черных роз была настолько тяжелой и массивной, что курьер едва внес ее в квартиру, бережно опустив на пол в коридоре. От цветов веяло сокрушительным, приторно-сладким ароматом, который в секунду заполнил всю прихожую, вытесняя привычный запах дома. Эти розы казались неестественно идеальными, а их бутоны отливали благородным бархатом.

— От кого это? — растерянно спросила я, судорожно сжимая пальцами ворот пижамы.

— Там есть открытка. Всего доброго, — парень коротко кивнул и поспешил к лифту.

Я осталась один на один с этим роскошным букетом. На ватных ногах я опустилась перед цветами на колени. В самой середине благоухающего, колючего великолепия, среди плотных темно-зеленых листьев, я увидела строгий черный конверт из плотной бумаги. От него исходил едва уловимый, знакомый до боли шлейф ладана и горького полынного меда.

Трясущимися руками я вскрыла конверт и достала карточку. То, что я увидела, поразило меня, словно удар молнии в ясный день. Глаза застлал туман, а дыхание перехватило.

Это была не просто открытка. Это была карта Таро из той самой колоды, которую я вчера собственными руками завязала в пластиковый пакет и выбросила в мусоропровод. На матовом картоне, в окружении зловещих готических символов, я узнала его лицо. Безупречные черты, золотые локоны, синие глаза-льдинки и эта манящая улыбка.

Это была карта «Дьявол».

Глава 6. Имя из бездны

Я застыла посреди прихожей, сжимая в дрожащих пальцах роковой кусок картона. Мысли хаотично сменяли друг друга, превращаясь в сплошной ментальный шум. Я не хотела признавать это, не хотела верить. Как такое может быть? Я медик, я не верю в потустороннее. Шутка ли это? Но Ленка вряд ли могла бы так подшутить — такой букет стоит кругленькую сумму, она бы не стала так тратиться ради простого розыгрыша.

В абсолютном отчаянии я бросилась в комнату, схватила со стола смартфон и снова открыла соцсети. Пальцы соскальзывали с экрана от волнения. Человека по имени Хейлель бен-Шахар просто не существовало. Ни в моем городе, ни в стране в целом. Я искала среди друзей у коллег, просматривала страницы нашей больницы, вглядывалась в тусклые групповые снимки с новогодних корпоративов — пусто. Администрация клиники, профсоюзные паблики, списки интернов — нигде не было ни единого упоминания о нем. Тогда я, затаив дыхание, вбила это имя в обычный поисковик.

Экран моргнул, выдавая миллионы ссылок на теологические форумы и академические словари. Строчки поплыли перед глазами:

«Хейлель — оригинальное имя на иврите, которое в христианской традиции стало известно как Люцифер. При переводе Библии на латынь слово "хейлель" перевели как Люцифер ("светоносный"). Богословы трактуют это как описание падения высшего ангела, который из-за гордыни восстал против Бога и стал Сатаной».

От дикого, первобытного страха я выронила телефон. Гаджет с глухим стуком упал на ковер, но экран продолжал гореть, безжалостно подсвечивая страшные слова. Ладони покрылись ледяным потом. В ушах снова раздался тот самый монотонный, унылый гул люминесцентных ламп из подвального перехода больницы. Я перестала понимать, где миф, а где реальность. Тот загадочный, невероятно красивый мужчина — он и есть Дьявол?

Нет, этому обязано быть рациональное объяснение! Дьявол — это легенда, а Лель — человек из плоти и крови. Я видела его, слышала, чувствовала его тепло... В конце концов, я прикасалась к его руке, я помнила манящий, осязаемый холод его губ на своих губах в новогоднюю ночь. Безумный фанатик? Эксцентричный богач с психическими отклонениями, решивший разыграть медсестру? Жестокий манипулятор, узнавший о моем сне?

Разум медика требовал логики, но взгляд то и дело возвращался к бордовым розам и пятнадцатому аркану, лежащему на полу. Каждое совпадение — от взгляда-льдинки до его собственных слов про «утреннюю звезду» — теперь складывалось в одну кошмарную, но идеально точную мозаику.

Дни потянулись серой, изнурительной чередой, сливаясь в сплошной кошмар наяву. Одна смена, вторая, третья — Леля в столовой не было. Каждый раз я спускалась туда с замиранием сердца, надеясь увидеть знакомый белый халат нараспашку и синие глаза-льдинки в дальнем углу под монстерой, но столик неизменно пустовал. С каждым днем неизвестность давила на меня все сильнее, выжигая изнутри остатки самообладания. После очередного разочарования я решила больше не ждать и отправилась прямиком в корпус морга.

Я снова спустилась в тот самый подвальный лабиринт, но теперь шла не к главному корпусу, а по указателям в сторону патологоанатомического отделения. Серые бетонные стены, уныло гудящие люминесцентные лампы и резкий запах хлорки давили на сознание, но я упрямо шла вперед. Наконец, преодолев массивную пластиковую дверь, я оказалась в вестибюле морга. Здесь было стерильно чисто, прохладно и оглушительно тихо.

На стойке регистрации сидела серьезная девушка, внимательно перебирая файлы в больших пластиковых папках. Она выглядела абсолютно равнодушной к окружающему миру, привыкшей к специфике этого места.

— Здравствуйте. Подскажите, врач-патологоанатом Хейлель на месте? Сегодня его смена? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более буднично и профессионально.

— Извините, но у нас таких нет, — ответила она, не поднимая глаз от документов и монотонно перелистывая очередную страницу.

Эти слова прозвучали как смертный приговор моей последней надежде на рациональное объяснение. Внутри меня все похолодело.

— Как нет? Уволился? Посмотрите еще раз: Хейлель бен-Шахар! — мой голос сорвался почти на крик, эхом разнесшись по пустому мраморному холлу.

Регистратор вздрогнула от моей резкости и наконец оторвала взгляд от своих бумаг, посмотрев на меня с легким раздражением и недоумением.

— Девушка, такого сотрудника у нас никогда не было. Могу еще чем-то помочь? — повторила она ледяным, отстраненным тоном, ясно давая понять, что разговор окончен.

Словно в состоянии аффекта я вышла на улицу. Тяжелая дверь захлопнулась за моей спиной, и на меня обрушился резкий порыв зимнего ветра, но я его почти не почувствовала. Тело трясло, будто после удара током.

Реальность стремительно уходила у меня из-под ног, превращаясь в безумный хаос, где библейские мифы материализуются в больничных коридорах. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони — только бы почувствовать физическую боль и не поддаться окончательной панике, не закричать посреди больничного двора.

Боль отрезвляла, но навязчивый, бархатный шепот в голове продолжал твердить его последние слова: «Ты сама однажды найдешь меня…»

Глава 7. Зазеркалье

Я просто лежала тяжелым камнем на полу спальни и разглядывала ту самую карту. Холодный паркет слегка остужал разгоряченное лицо, но мысли в голове не переставали давить. Это был он. Мой Лель. С карты Таро на меня смотрели те же пронзительные синие глаза, та же манящая линия губ. Почему я не узнала его сразу? Но разве человек в здравом уме способен узнать кого-то по картинке на картонке за триста рублей? Бред... Полнейший, абсурдный бред, который, тем не менее, происходил со мной наяву, разрушая мою привычную реальность до самого основания.

В звенящей тишине запертой квартиры внезапно раздался звонок. Экран смартфона весело замигал именем лучшей подруги. Лена звала в гости. Она знала о моих переживаниях, хоть я и скрыла от нее подробности о Дьяволе, боясь, что она сочтет меня сумасшедшей и силой упрячет в психиатрическое отделение нашей же больницы.

— Риш, мы с девчонками и пиццей ждем тебя. Это не обсуждается! — безапелляционно заявила она в трубку не терпящим возражений тоном.

Я вздохнула, понимая, что она права. Все лучше, чем захлебываться неизвестностью в четырех стенах, медленно сходя с ума от шлейфа увядающих бордовых роз. Я надела первый попавшийся лонгслив, наспех завязала волосы в небрежный узел и вызвала такси.

Дома у Лены было шумно, тепло и пахло базиликом от горячей коробки с пиццей. Весь вечер я честно пыталась отвлечься, натянуто улыбалась чужим шуткам и кивала, но потухшие глаза выдавали меня с головой — я то и дело проваливалась в глубокую задумчивость, вспоминая мертвенно-холодные пальцы Леля.

Когда время близилось к полуночи, Лена вдруг вскочила со своего места, заставив хрустальные бокалы на журнальном столике испуганно звякнуть:

— Сегодня же Сочельник! Давайте гадать на суженого! Мне еще бабушка рассказывала как...

Девчонки с энтузиазмом согласились, мгновенно подхватив эту идею. Вокруг воцарилась таинственная, полумистическая атмосфера. Все засуетились в поисках свечей и зеркал. Лена решила устроить «коридор из зеркал». В ванной она зажгла пару свечей, выключила свет и объяснила правила: нужно встать спиной к большому зеркалу и смотреть в маленькое, призывая суженого.

Девчонки зашептались, переглядываясь с легкой боязливой дрожью, но внутри меня в этот момент что-то окончательно надломилось. Отчаяние, копившееся днями, сменилось глупой, яростной отвагой.

— Я первая! — резко бросила я, решительно шагнув вперед и закрыв за собой дверь до глухого щелчка замка.

Раз ты Сатана, то будь добр, покажись мне, Хейлель бен-Шахар!

Я оказалась одна в тесной ванной. Тишина, только треск свечи, пламя которой испуганно дрожало от моего прерывистого дыхания. В правой руке — маленькое зеркальце, тяжелое и холодное. Отражения внутри выстроились в бесконечную, уходящую во тьму галерею.

Со злостью и безумной надеждой я прошептала в эту пустоту:

— Суженый-ряженый, приходи, покажись мне...

Ничего. Только пляшущие, изломанные тени на кафеле и мое собственное бледное лицо с темными кругами под глазами.

— Суженый-ряженый, приходи, покажись мне! — повторила я громче, вглядываясь в глубину зеркального лабиринта до рези в глазах.

Тишина. Никакого шороха, только собственное сердце колотилось в груди, как сумасшедшее.

Эта тишина показалась мне издевкой. Я собрала всю боль, что душила меня последние дни, всю эту невыносимую тоску по его синим глазам-льдинкам, и почти закричала в пустоту, напрочь забыв о девчонках за дверью:

— Я знаю, кто ты! Сын Зари, Лель, Дьявол... Имей смелость прийти! Ты не можешь просто оставить меня, будто ничего не было!

Свечи затрещали яростно, выдав всплеск ярких искр, и вмиг погасли, словно их задул невидимый ледяной порыв. Комнату затопила кромешная тьма. И в эту самую секунду в маленьком зеркальце, прямо на границе угасающего света, на долю мгновения мелькнул знакомый идеальный силуэт.

— Лель?.. — едва слышно сорвалось с моих губ.

В ту же секунду из большого зеркала за моей спиной, прямо сквозь гладкую поверхность стекла, как через жидкую ртуть, высунулись две раскаленные руки. Они железной, мертвой хваткой впились в мои плечи, обжигая кожу сквозь тонкую ткань лонгслива, и резко, с сокрушительной силой утащили меня в холодную бездну зазеркалья...

Глава 8. В гостях у падшего ангела

Глаза заволокло плотным, удушливым туманом, а в ушах раздался оглушительный, свистящий гул, похожий на рев турбины самолета. Реальность вокруг меня окончательно рассыпалась на миллиарды острых осколков.

Неистовой силой меня выбросило в незнакомое пространство. Падение было внезапным и сокрушительным — воздух с хрипом вырвался из моих легких. Я упала на живот — резко, но боли не почувствовала, словно земля под моими руками и коленями была соткана из чего-то упругого, податливого и невесомого.

Быстро встав, преодолевая дикое головокружение и тошноту, я машинально оглядела себя: крови не было, ссадин тоже. Я судорожно ощупала свои колени, локти и лицо — все было абсолютно целым, ни единой царапины от разбившегося в ванной стекла. Единственное, что бросилось в глаза — обугленная ткань на плечах лонгслива, словно одежда только что побывала в эпицентре пожара. По краям разорванных дыр на рукавах все еще вился едва заметный сизый дымок, пахнущий паленой нитью и серой. Но тело не болело, и ожогов от пламени я не ощущала. Кожа на плечах, там, где секунду назад меня сжимали раскаленные пальцы, осталась безупречно гладкой, хотя и продолжала пульсировать странным, неестественным внутренним теплом.

Я огляделась. Туман. Серая, тягучая и липкая дымка заполоняла все вокруг, стирая границы реальности. Пространство казалось бесконечным и лишенным осязаемых ориентиров, словно я оказалась на дне высохшего древнего океана, где застыло само время. Воздух здесь был неподвижным и тяжелым, вибрирующим от скрытого, колоссального напряжения.

— Рината, ты осмелилась найти меня. Я не ошибся в тебе.

Зазвучал низкий, бархатный и такой родной голос. Он доносился отовсюду сразу — отражался от невидимых стен, поднимался из-под ног и проникал прямо в сознание, заставляя каждую клетку моего тела трепетать от благоговения. В нем больше не было той мягкой больничной вежливости, осталась лишь чистая, абсолютная власть.

— Лель? Лель! — закричала я в пустоту, отчаянно вглядываясь в серую завесу и пытаясь удержать ускользающий рассудок.

Сквозь туман начал проступать мужской силуэт. Он приближался медленно, плавно, словно не шел, а плыл по воздуху, раздвигая липкую мглу своим монументальным присутствием. Каждое его движение дышало гипнотическим совершенством.

— Я вижу тебя! — крикнула я снова, и в долю секунды передо мной предстало завораживающее существо.

— Ты осмелилась позвать меня — Сына Зари, Короля Ада! Меня — Сатану, Бафомета, Дьявола!

Его голос громом прокатился по серому пространству, звуча так, словно его усиливали тысячи невидимых динамиков, заставляя пространство странного мира содрогаться. В нем смешивались хищное обаяние и пугающая загадка — древняя, как само человечество, и беспощадная, как законы Вселенной. Обычный человек сошел бы со ума от одного этого звука, но мое любящее, упрямое сердце продолжало биться, превозмогая страх.

Передо мной стоял ослепительно красивый мужчина. Он казался выше, чем раньше, а его атлетическое телосложение подчеркивал странный материал неземного происхождения. Ткань черного цвета, похожая на пелену самого сумрака, обволакивала его мышцы, словно живая, подвижная тень.

Этот костюм не скрывал тело полностью, оставляя открытыми мощный торс и руки, а от самой материи исходила едва заметная неведомая дымка, искажающая пространство вокруг него. Каждая линия его тела была воплощением идеальной, смертоносной грации.

Лель парил — его ступни не касались земли, застыв в нескольких десятках сантиметров над призрачной поверхностью. В один миг за его спиной взметнулись огромные черные крылья. Их взмах был настолько мощным, что меня отбросило на несколько метров, словно песчинку во время урагана.

Я снова упала на землю, не в силах сопротивляться этому потоку воздуха, который принес с собой резкий запах озона, пепла и леденящей полынной прохлады.

Снизу-вверх я смотрела на него — на Дьявола с той самой карты Таро. Красота его библейского лица лишила меня дара речи. Больше не оставалось сомнений, не за что было зацепиться разуму медика. Свет ярко-голубых глаз ослеплял; они стали слезиться, как если бы я слишком долго смотрела на солнце. Но этот свет был холодным, словно арктический лед, выжигающий из души все человеческое и обнажающий потаенные страхи.

Его величественные крылья, мощные и бархатные, достигали десяти метров в размахе. Они не были похожи на те пернатые крылья, что рисуют на картинах с ангелами — в них не было святости. Это были многоярусные, пугающие конструкции, состоящие из сотен антрацитовых бархатных пластин, вызывающие одновременно и священный трепет, и парализующий страх.

Он возвышался надо мной, истинный Владыка Бездны, и весь мир замер в ожидании его следующего слова.

Глава 9. Любовь вопреки

Я столкнулась лицом к лицу со своей любовью, которая оказалась древним божеством зла. Вся моя прошлая жизнь, весь мой рациональный мир с его законами и логикой в одну секунду рухнул, превратившись в пыль под взмахом этих антрацитовых крыльев. Мое израненное, бешено колотящееся сердце отказывалось верить, но душа уже все понимала. Это был он — мой роковой сон, мой идеальный незнакомец из столовой, мой личный Дьявол. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его леденящем арктическом взгляде боролись вековое величие и любящее смятение.

— Ты испугалась меня? — спросил он, и этот громоподобный голос теперь вибрировал от странного, затаенного напряжения.

— Нет, — спокойно сказала я, пытаясь скрыть дрожь в теле и подняться на ноги. Я упрямо выпрямила спину перед лицом самого Дьявола, хотя колени подкашивались, а сожженные рукава лонгслива все еще слабо пахли дымом.

— Человеческая суть боится Дьявола: трепещет, ненавидит, не может понять. Ты должна была возненавидеть меня! — его голос снова взлетел до оглушительного раската, а черная пелена сумрака на его торсе пошла яростными волнами, словно отражая бурю в его бессмертной душе. Он требовал от меня этой ненависти, потому что привык к ней за миллионы лет.

— Нет... — мой голос предательски срывался, к горлу подступили слезы. Они обожгли глаза, и силуэт Леля слегка размылся в этой серой, липкой дымке.

— Я Сатана! Я проклят самим Богом! — почти с отчаянием выкрикнул Король Ада, и в этом крике обнажилась вся его вековая, страшная боль одиночества.

— Ну и пусть. Лель...

— Лель? — удивленно переспросил Сын Зари. Кажется, это простое, ласковое имя ударило его сильнее, чем любое божественное проклятие. Крылья за его спиной на миг замерли, перестав рассекать воздух. — Ты еще хочешь звать меня Лелем?

Я сделала шаг вперед, навстречу слепящему, холодному свету его глаз. Из моих глаз покатились слезы, но я не отвернулась.

— Пусть ты падший херувим — прекрасный и пугающий одновременно. Но для меня ты всегда был и будешь лучезарным и светоносным Лелем, моим Лелем! Я не боюсь, ты не тот Дьявол, которым пугают людей.

Лель медленно, плавно опустился ниже. Его парение стало почти незаметным, расстояние между нами сократилось так, что я снова почувствовала его дыхание.

— Ты ждала увидеть меня с рогами и копытами? — с насмешкой, но теплотой в голосе спросил Лель. Эта внезапная, нежная теплота в его интонации заставила мое сердце сладко сжаться. — Я, как и любое божество, даю людям то, во что они верят. Люди верили в монстра — и видели монстра.

Тот самый «код к моей душе», который я так отчаянно пыталась разгадать, оказался древним именем самого известного падшего ангела. Но я лишь следовала за зовом своего сердца. Мне было все равно, кем его считает человечество. Для меня он был тем, кто вернул мне вкус к жизни.

Лель протянул ко мне свою бледную, идеальную фарфоровую руку. Его длинные пальцы едва осязаемо, трепетно коснулись моей щеки, стирая слезу, и его касание обожгло меня спасительным, неистовым жаром. Его руки были горячие, как лечебные источники. В мире людей его касания были ледяными, а в его мире он оказался бурлящей лавой в вулкане.

В его синих глазах-льдинках растаял арктический холод, обнажая бездонную океанскую нежность.

— Рината, сотни тысяч, миллионы лет я искал, но не мог найти душу, которая почувствует меня, поверит... — тихо, почти сломленно прошептал он, и огромные черные крылья за его спиной мягко, бархатным полукругом укрыли нас двоих от всего остального мира, создавая наш собственный кокон посреди тумана.

Я накрыла его горячую ладонь своей рукой, вглядываясь в его совершенное библейское лицо.

— Я чувствую твою суть, твой свет. Я не откажусь от тебя.

В ответ на мои слова в застывшем взгляде Владыки Бездны что-то окончательно переменилось. Стена векового отчуждения, которую он возводил вокруг себя эонами, дала трещину. В глазах Леля засверкали слезы, словно драгоценные камни, отражая в своей идеальной огранке призрачный свет этого зазеркалья. Это были слезы самого прекрасного из когда-либо созданных существ, познавшего наконец то, в чем ему было отказано с начала времен — безусловную и чистую любовь.

— Рината, ты пробралась сквозь жгучую тьму. Ты та, которую я ждал все свое существование. Я не ошибся в тебе.

Его величественные антрацитовые крылья плавно сложились за спиной, собираясь в тяжелые бархатные складки. Он спустился ко мне на землю и взял мою руку своей раскаленной ладонью. От этого прикосновения по моим венам разлился чистый, концентрированный огонь, стирая остатки зимнего холода, страха и сомнений. А после — коснулся губами моих губ.

Этот поцелуй не был похож на робкое человеческое проявление чувств — он ощущался как ментальный взрыв, как рождение новой вселенной. Он был как вспышка, как галлюцинация, оставляющая после себя вполне реальный жар в самой глубине моей грудной клетки. Мое сердце забилось в один ритм с его непостижимой, древней силой.

Лель медленно отстранился, но не отпустил моей руки, увлекая за собой вперед, сквозь рассеивающуюся серую дымку.

— Я покажу тебе свой мир, свою обитель.

— Ты проведешь мне тур по семи кругам Ада? — решила пошутить я, пытаясь этой привычной защитной реакцией вернуть себе хотя бы крупицу прежнего, земного самообладания.

Лель звонко рассмеялся, и этот звук, чистый, как звон дорогого хрусталя, показался мне самой прекрасной музыкой на свете. В нем больше не было пугающего грома.

— Ри, ты меня рассмешила. Ох уж эти человеческие клише! — он качнул головой, и его золотые локоны поймали мягкий отсвет пространства. — Сейчас мы не в Аду в классическом его понимании. Существует ли Ад? Несомненно. Но я не сижу в его эпицентре на троне и не поджариваю грешников в котле. Для каждого Ад свой. Достаточно даровать монотонную бесконечность, которая сводит с ума. Как ваши бесконечные, серые коридоры больниц, где время теряет смысл...

Он замолчал, ведя меня за собой туда, где туман окончательно уступал место величественным очертаниям его настоящего дома.

Серая, липкая дымка вокруг нас внезапно уплотнилась, а затем резко, в один миг, рассеялась, обнажая пугающую своей стерильностью архитектуру. Мы переместились в белый лабиринт.

Вокруг простирались бесконечные, геометрически безупречные коридоры из гладкого, холодного материала, который словно поглощал любые звуки. Здесь не было ни теней, ни окон — лишь слепящий, ровный свет, от которого негде было укрыться.

В углу на четвереньках находился изнеможденный мужчина. Его пальцы были стерты в кровь о ледяной пол, а клочья грязных волос свисали на лицо. Его глаза от слез настолько опухли, что казалось, он ничего не видит перед собой и ползет на ощупь, оставляя на белом пластике блеклые, размазанные следы. От этой картины у меня, как у медика, привыкшего спасать и сострадать, внутри все сжалось от невыносимой жалости.

— К примеру, муж, убивший свою жену из-за ревности, — Лель указал на мужчину. В его бархатном голосе сейчас звучало беспристрастие самой Вселенной. — Он беспрестанно слышит крики и мольбы своей убиенной жены. И как бы он ни пытался убежать, выхода из этого лабиринта страданий не существует.

Я затаила дыхание, и в этой звенящей белизне мне действительно послышался едва уловимый, глухой, сводящий с ума женский крик, доносившийся будто из самой толщи стен. Мужчина судорожно вздрогнул, закрыл уши окровавленными ладонями и с тихим воем пополз дальше, утыкаясь в очередной тупик.

— Знаешь, Ад — это своего рода необъятная тюрьма с одиночными камерами, где душа человека миг за мигом сталкивается со своим поступком. Я не хочу тебя пугать и показывать других заключенных. Теперь их грех — их мучитель. Мне незачем следить за ними, у них и без меня полно надзирателей — моих демонов. Каждый из них играет свою роль.

Лель обернулся ко мне, и его огромные черные крылья слегка колыхались за спиной, создавая резкий, зловещий контраст с безупречной белизной этого страшного лабиринта. Он стоял посреди чужого безумия — величественный, холодный и справедливый в своем жестоком знании человеческой природы.

Я смотрела на несчастного мужчину, затем на Леля, начиная понимать истинную, глубокую суть его страшного бремени. Он не был палачом, он был лишь архитектором этой необъятной системы, где люди наказывали себя сами.

— Познакомлю тебя со своим любимчиком и близким другом. Знакомься, Асмодей.

В один миг мы переместились в иное эфемерное пространство, состоящее из почти осязаемой кожей темноты. Белый лабиринт страданий исчез без следа, словно его и не было, а вместо него меня окутала плотная, бархатная мгла, в которой время и расстояние потеряли всякий привычный смысл. Воздух здесь казался густым, неподвижным и прохладным.

Из пустоты возник стол с горящей свечой на резном подсвечнике. Тонкий язычок пламени едва разгонял окружающий мрак, отбрасывая длинные зловещие тени. За столом сидело жуткое существо с тремя бычьими головами; из каждой на меня смотрели горящие красные глаза. От этого зрелища у меня перехватило дыхание, а по спине пробежала ледяная судорога ужаса. Существо резко затарабанило копытами по дереву и зашлось громким, нечеловеческим смехом, от которого зазвенело в ушах и задрожали невидимые стены этого пространства.

Но в следующую секунду звуки стали почти человеческими, и чудище приняло облик мужчины. Монструозная плоть мгновенно, словно жидкая ртуть, перетекла в безупречные человеческие контуры.

— Асмо, зачем ты пугаешь мою спутницу! — с гневом вскрикнул Лель. В его голосе снова громыхнули раскаты первобытной силы, а огромные черные крылья за спиной угрожающе расправились, заставив пламя свечи испуганно прижаться к фитилю.

— Прости, Люцифер, я не удержался, — Князь Тьмы хищно улыбнулся, ничуть не испугавшись этого гнева. Напротив, в его голосе сквозило вальяжное, вековое превосходство. — Решил подшутить над нашей долгожданной гостьей. Ведь люди именно так представляют меня — Асмодея.

Князь оказался высоким мужчиной с гладкими, зачесанными назад волосами и ехидной улыбкой. В его облике сквозила опасная, порочная элегантность, а в глубине карих глаз все еще тлели едва заметные багровые искорки. Он сделал изящный шаг вперед, плавно склонился передо мной в церемонном поклоне, учтиво коснулся губами моей руки и тут же растворился в небытии, оставив после себя лишь легкий шлейф дорогого табака, жженой кожи и мимолетное покалывание.

Я осталась стоять посреди темноты, судорожно сжимая руку Леля и понимая, что в этом мире человеческие фантазии и древние кошмары переплетены куда теснее, чем кажется.

Пространство вокруг нас снова плавно сдвинулось, словно кто-то невидимый перелистнул страницу древней книги. Плотная мгла Асмодея рассеялась.

Мы оказались на высокой горе, уходившей в самые Небеса. У наших ног плыли не облака, а серые и грозные тучи. Увиденное было настолько прекрасным, что захватывало дух: тучи буквально ощущались как нечто мягкое и пышное, напоминая бескрайний, живой океан из темной сахарной ваты. Прямо под нашими ногами небесную ткань пронзали вспышки молний и рокот грома, уходивший куда-то глубоко вниз, в невидимые бездны Земли.

Было невероятно забавно оказаться не под грозовым небом, а над ним, чувствуя себя песчинками, парящими на самой вершине мира. Здесь, наверху, царило абсолютное, звенящее безмолвие, нарушаемое лишь редкими порывами свежего, пахнущего озоном ветра.

— Я часто создаю это пространство, люблю здесь размышлять, — сказал Лель. Он стоял у самого края обрыва, и ветер мягко трепал его золотистые локоны. — Надеюсь, твои шаблоны насчет Сатаны разрушены раз и навсегда, я этому только рад. Да, я не черт с рогами, но черти и прочие сущности действительно есть в моем подчинении.

Он помолчал, глядя на грозу внизу, где в глубине туч пульсировали ослепительно-синие электрические разряды. В его профиле сейчас не было жесткости — лишь бесконечная, мудрая печаль существа, видевшего рождение и гибель целых миров.

— Почему я оказался здесь? Я действительно был любимцем Бога, но я осмелел и слишком много себе позволял. Может, однажды я смогу рассказать тебе подробнее свою историю.

Его бархатный голос на мгновение стал тише, сливаясь с далеким рокотом стихии.

— Во мне всегда, помимо света, было что-то еще. Бог это видел, он знал мою сущность и мой потенциал. Отец не мог обидеться на свое творение, он просто даровал мне иной путь развития — путь для моего темного потенциала.

Лель повернулся ко мне, и его ярко-голубые глаза-льдинки снова посмотрели прямо в мою душу, согревая теплом своего нечеловеческого внимания:

— Есть добро и зло, и за злом нужно было присматривать. Кто-то должен был править Адом, и на эту роль рядовой ангел не подошел бы. Сперва я испугался, просил извинить меня за мои вольности. Но Отец меня понял и не стал ломать мою суть. Как я уже сказал, он дал мне возможность для роста, развития моей карьеры, если выразиться по-людски. В Аду не было достойного правителя, хозяина, который смог бы совладать со всем злом и подчинить его себе. И вот я здесь — правитель огромной системы.

Я слушала его откровение, затаив дыхание. Моя реальность окончательно растворилась, уступив место этой великой библейской философии, которую мне доверил сам Сын Зари, держа меня за руку над бушующей внизу грозой.

Ветер на вершине горы усилился, заставив полы его антрацитового одеяния мягко взметнуться, словно живые тени. Вспышка молнии внизу на мгновение озарила его идеальный профиль безупречным неоновым светом.

— Да, я позволяю себе иногда появляться на Земле. Путь на Небеса мне закрыт, я не могу осквернить их своим присутствием, а находиться вечно здесь я не в силах — мне тоже нужно развеяться.

Он замолчал, и в его синих глазах отразился беззвучный электрический разряд, расколовший тучи под нашими ногами. Было что-то завораживающее в том, как легко Король Бездны переходил от библейского величия к почти человеческой откровенности.

— Поэтому, как я уже сказал, я иногда развлекаюсь на Земле. К примеру, нахожу талантливых людей, вижу в них тот потенциал к тьме, который когда-то разглядел во мне Отец Небесный, и пытаюсь помочь развить его. Вот взять Булгакова: он сам по себе талант, бесспорно, но в его природе было это темное начало, творческая тьма. Я нашептывал ему идеи, а он развивал их и создал величайшее произведение «Мастер и Маргарита». Нет, я не беру на себя авторство — писал Миша, но я помогал, направлял. Про Иешуа... В деталях откуда бы ему знать? Я помог, ведь я своими глазами видел распятие Иисуса. Больное, несправедливое, но нужное. Теперь Иисус — Господь Бог, прошедший свою трансформацию, он сидит одесную Отца Небесного.

Я слушала его, затаив дыхание, чувствуя, как морозный воздух вершины обжигает легкие. Пространство вокруг нас словно вибрировало от его воспоминаний, делая древнюю историю осязаемой. Переборов внутренний трепет, я задала вопрос, который веками мучил человечество:

— А что насчет продажи души? У людей часто гуляют байки про сделку с Дьяволом, — спросила я.

Лель захохотал. Этот раскатистый, звонкий смех эхом прокатился над грозовыми тучами, разогнав на мгновение серую дымку вокруг нас. В его веселье не было злобы — лишь снисходительное отношение к людскому невежеству.

— Ну зачем мне каждая душа? У меня нет никакого интереса покупать всех подряд и взамен помогать. Я не питаюсь душами, для меня в этом нет никакой ценности. Другое дело, если душа талантлива и глубока — тогда можно заключить контракт. И он вовсе не обязательно завершается смертью человека, в этом нет для меня выгоды. К примеру, талантливый музыкант или вокалист может через свое творчество служить мне, восхвалять меня — не напрямую, но через свой дар подпитывать мою сущность. Я ведь тоже божество, а боги существуют, пока люди помнят о них и питают своей верой.

— Поэтому в шоу-бизнесе так много оккультизма... — догадалась я, вспоминая кричащие образы с мировых сцен, которые теперь обретали пугающе логичный смысл.

— О да. Но, признаться, редко кто из современников меня цепляет. В основном ко мне обращаются алчные людишки, жаждущие лишь славы и денег. К ним я лично никогда не прихожу. Мои «сотрудники», демоны, являются сами и решают, как распорядиться заказчиком. Конечно, у них тоже есть своя иерархия. Не каждый просящий достоин встретить высокопоставленного демона, часто на зов приходят низшие сущности. Как говорится: за что боролся, на то и напоролся.

Рокот грома внизу стал тише, уступая место звенящей, гипнотической тишине. Лель медленно повернулся ко мне. Его огромные черные крылья бесшумно раскрылись за спиной, окутывая нас бархатной полусферой, отсекая весь мир. Свет его пронзительных, леденящих голубых глаз сфокусировался на мне с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

Лель внимательно посмотрел на меня:

— Я немного приоткрыл тебе свой мир. Что теперь ты скажешь мне?

Ветер на вершине горы почти утих, словно сама природа замерла, боясь пропустить хоть одно слово из нашего разговора. Грозовые разряды внизу продолжали пульсировать, но их рокот стал глухим, далеким.

Я сделала глубокий вдох, глядя в его бесконечные синие глаза, и озвучила то, что терзало мою душу с самой первой встречи в больничной столовой:

— Лель, зачем я тебе? Почему ты пришел именно ко мне?

— Все свое существование я одинок, моя сущность всегда искала отдушину. Да, даже Дьяволу нужна своя тихая гавань. В тебе я почувствовал ту зацепку, которая могла привести меня к моей мечте. Я следил за тобой... Прости, даже пакостил. Это я изводил твоего муженька, поэтому у вас ничего и не получилось.

Я слушала и не удивлялась, будто и так уже знала все ответы на свои вопросы. Все странности прошлого, внезапно разрушившийся брак, необъяснимые предчувствия — все это теперь выстроилось в единую, четкую линию. Внутри меня не было ни злости, ни обиды. Была лишь всепоглощающая, щемящая нежность к этому величественному и бесконечно одинокому существу.

— Но видя тебя здесь, такую смелую, я только убеждаюсь в своей правоте. Я не ошибся в тебе: ты та, что дарована мне Отцом Небесным. Ты — моя любовь, но ты же — и мое испытание. Как истинный Дьявол, я должен был бы пригласить тебя провести со мной вечность. Но есть одно «но»: в моем мире нет места живым, здесь только мертвые. А у тебя еще вся жизнь впереди.

Он замолчал, и в его взгляде промелькнула вековая печаль — глубокая, как сама Бездна, и чистая, как свет той самой утренней звезды, чье имя он носил. Его огромные антрацитовые крылья слегка дрогнули за спиной, словно готовые укрыть меня в последний раз.

— Раз это испытание от Отца, я пройду его достойно, ведь мои истоки исходят от Него. Я не имею права держать тебя здесь, не имею права лишать тебя жизни или даже просить об этом. Рината, живи свою земную жизнь — ярко, достойно, не торопись ко мне. А я буду ждать. И если на то будет воля Отца, мы встретимся снова.

Лель медленно протянул руку, и его раскаленные пальцы в последний раз коснулись моего лица, стирая набежавшую слезу. Этот прощальный жест запечатлелся в моем сознании как высшее проявление его темной, но парадоксально благородной любви.

Пространство вокруг нас внезапно взорвалось ослепительно белым светом. Серые тучи, скала, библейское лицо Леля — все начало стремительно вращаться и уноситься куда-то вверх.

Я резко очнулась, словно от сильнейшего толчка, который швырнул мое сознание обратно в тиски физического тела. Грудную клетку пронзила острая, жгучая боль, воздух с хрипом ворвался в пересохшие легкие.

Я лежала в больничной палате. Вокруг пищали приборы, пахло спиртом, медикаментами, а надо мной склонились испуганные, бледные лица коллег в медицинских масках. Реанимационная бригада тяжело дышала, удерживая в руках утюжки дефибриллятора. Медсестра рядом закричала, всплеснув руками:

— Чудо! Пришла в себя! Синусовый ритм!

Оказывается, я пережила клиническую смерть. Я вернулась в этот мир — вернее, меня вернули, так и не спросив, хочу ли я этого. Лель решил все за меня.

Глава 10. Последствия

Ночь. Я лежала в набранной ванне — лежала как парализованная, не в силах пошевелить даже пальцем. Вода давно уже остыла, превратившись в холодный, безжизненный лед, но я не могла совладать со своим телом и подняться. Вокруг царил густой полумрак, рассеиваемый лишь блеклым светом из коридора. Из крана медленно падали капли. Я смотрела на них как завороженная.

Кап... Кап... Этот звук действовал на меня как гипноз, эхом отдаваясь в кафельных стенах и подозрительно напоминая мне ритмичные, редкие удары угасающего пульса.

Что со мной было? Что я пережила? Сегодня я провожу дома первую ночь после выписки из больницы. Врачи сказали: это чудо, я вернулась с того света. Но они даже не осознают, насколько они правы. Они оперируют сухими медицинскими терминами, реанимационными протоколами и показаниями приборов, совершенно не догадываясь, какая бездна открылась передо мной в те роковые мгновения.

Я не помню, что случилось с моим физическим телом. Помню только, как стою в ванной у Лены, сжимая в руке зеркальце и с отчаянием выкрикивая его древнее имя, далее — вспышка и резкое перемещение. Меня словно засосало в вакуум и выбросило в иное пространство. Нет сомнений: то, что я пережила, было наяву. Я не спала, это не бредни утомленного ума и не алкогольный галлюциноз. Я слишком отчетливо помню ослепляющий арктический свет его ярко-голубых глаз, мощный взмах десятиметровых антрацитовых крыльев, обжигающий жар его ледяных губ и тот белый, страшный лабиринт страданий.

Мне сказали, что я потеряла сознание и ударилась головой о кафель. Девчата услышали грохот, вбежали, вызвали скорую. Реаниматологи приехали быстро — благо праздничный город был почти пуст. Далее, уже в реанимации, я пережила клиническую смерть. Это когда сердце встало, дыхания нет, но мозг еще жив. Обычно это окно длиною в четыре-шесть минут, за которое врачи должны успеть разрядить дефибриллятор и запустить кровоток. Но для меня это не были обычные земные минуты. За эти мгновения я прожила целую вечность на вершине горы над грозовыми тучами, держа за руку падшего ангела и слушая его откровения о судьбах человечества.

Это было то, что перевернуло мое сознание. Вытряхнуло мою душу. Осталась лишь боль от осознания: ничего не будет как прежде. Я теперь другая. В мое сердце, словно как у Кая из «Снежной королевы», попала льдинка, и ничем ее уже не отогреть.

В самой «смерти» боли нет. Наоборот, я была так счастлива там, с Лелем. Я поверила, что наконец обрела его, нашла и больше не потеряю. Боль возвращается именно в момент «оживления». Эта боль — от осознания, что я здесь, а он там, по ту сторону бытия. И мне никак до него не добраться...

Мой первый вдох был очень болезненным. Легкие словно наполнились битым стеклом или ледяной водой. Я судорожно, с хрипом рванула ртом воздух, выныривая из иного мира прямо под яркие лампы реанимационного бокса. Сердце запустили разрядом тока — дефибриллятор сработал «на ура». Как жаль, что это сработало...

Физически моя грудная клетка очень болела, ныла каждая мышца, а ребра казались треснувшими под тяжестью чужих рук. Но эта боль не могла сравниться с той, что была глубоко внутри. Моя душа кричала от невыносимой тоски по синим глазам-льдинкам и бархатному голосу, который только что пообещал ждать меня на той стороне вечности.

Первые три дня после пробуждения я находилась в отделении реанимации и интенсивной терапии, подключенная к мониторам под постоянным наблюдением. Мир сузился до монотонного, размеренного писка центрального пульта и запаха лекарств.

Когда врачи убедились, что ритм сердца стабилен и нет риска повторной остановки, меня перевели в кардиологическое отделение. Ирония судьбы: теперь я сама стала пациентом в отделении, где работала медсестрой. Коллеги, с которыми я еще недавно катила тележку с медикаментами и ставила капельницы, теперь сами меняли флаконы над моей головой и мягко гладили меня по руке.

Общая госпитализация заняла около двух недель. Я была жива, но не осознавала, что со мной произошло. Существовала по наитию, тупо глядя в потолок или часами всматриваясь в зимнее окно, за которым во дворе серой глыбой застыл знакомый блок морга.

Говорят, мне повезло: врачи очень быстро запустили мое сердце, и мозг не пострадал. Реаниматологи гордились своей работой, наперебой повторяя, что я родилась в рубашке.

Кстати, единственное, что не могли понять врачи — откуда на моих плечах появились сильнейшие ожоги, словно кто-то раскаленными лапами вцепился в мою плоть. Но я и не могла им объяснить. Я лишь молча прикрывала больничной рубашкой эти четкие, глубокие следы от пальцев Владыки Бездны, которые до сих пор пульсировали под кожей неземным, яростным жаром, напоминая о том, что все случившееся в Сочельник было абсолютной реальностью.

Сейчас я дома. Больничные стены уже позади. Я столкнулась лицом к лицу со своей любовью, которая оказалась древним божеством зла. Я полюбила не «маску» врача или красавца Дьявола, а саму искру в его душе, какой бы темной ее ни считали люди.

Привычная земная жизнь или пугающая бесконечность с Дьяволом? Для меня ответ очевиден. Я не знаю как, но я не собираюсь отказываться от него. Так же, как и не буду просто ждать своей смерти. Если понадобится, мне придется добраться до самого Бога, чтобы воссоединиться с Лелем. Я непременно доберусь.

Я не виню его за то, что он отпустил меня. Он не просто демон-соблазнитель, он проявил высшую форму любви — жертвенность. Он не хотел насильно лишать меня жизни. Но он ошибся: он уже лишил меня этой самой жизни.

Пусть я еще дышу, пусть я еще на этой Земле, но по-прежнему жить я не смогу. Никогда...

Он думал, что спасает меня, а на самом деле обрек на существование в мире, который мне теперь мучительно мал.

Глава 11. Мне нужен план

«Мне нужен план. План действий», — беспрестанно повторяла я, глядя в зеркало на свои ожоги. Достав тюбик с заживляющей мазью, я бережно натирала отпечатки раскаленных рук Леля. Он оставил эти следы на моем теле как напоминание о себе. Как доказательство того, что все это — не сон.

Ожоги практически прошли, вот только шрамы теперь останутся со мной навсегда. Но я и не хочу от них избавляться. Наоборот: каждый раз, видя их в зеркале, я точно знаю — Лель существует. Сейчас он где-то там, в зазеркалье, но отпечатки его рук навечно запечатлены на моей коже, а его след навсегда останется в моей душе.

Так вот, мне нужен план! Как мне снова перевернуть реальность и попасть к Лелю? Или как заставить самое могущественное существо мироздания явиться передо мной снова?.. Как мне с ним поговорить, почувствовать его?

Самое больное, что съедало меня изнутри — это невозможность добраться до него. Он не просто мужчина, которому можно позвонить или приехать. Он живет не в другом городе и даже не в другой стране. Мой Лель — в Аду! Как мне снова попасть туда? Эта безысходность выедала меня, выжигала...

Но я не позволяла себе поддаться панике, не давала своему сознанию скатиться в безнадежность депрессии. Я должна оставаться сильной — не зря Хейлель выбрал именно меня. Он прошел свое испытание перед Богом, теперь моя очередь.

В моей голове крутились разные мысли: от проведения нового обряда на суженого до обращения к экстрасенсам.

Я размышляла: может, стоит спровоцировать Леля появиться? Подвергнуть себя опасности, чтобы он явился спасти меня?.. Конечно, я не хочу умирать. Я не могу причинить такую боль своим родным, я не смогу лишить себя жизни. К тому же в таком случае вместо вечности с Лелем меня будет ждать моя личная пытка в Аду. Это явно не входило в мои планы — там я точно мучиться не хочу, мне достаточно этих мук и здесь.

«Что мне остается? Нужно же что-то предпринять... Думай, Рината, думай!»

Мне было тесно в этой квартире, в этом городе, в этом мире. Я буквально задыхалась. Лель запер меня в этой реальности, не дав дороги назад.

Прошло уже три месяца с моего возвращения из преисподней. За это время я полностью оправилась по здоровью и вышла на работу. Моя рутинная жизнь вернулась на круги своя. Но я сама не вернулась — прежней Ри больше не было и быть уже не могло.

Я хочу уехать. Куда-то подальше от этой душной квартиры. Мне кажется, если я уеду туда, где пространство шире, где горы подпирают небо, а ветер не знает преград, мне и дышать станет легче.

На горизонте маячит отпуск, и я точно куда-нибудь сорвусь — мне жизненно необходимо сменить обстановку, вырваться из этого бесконечного, монотонного круга больничных будней. У меня были накопления плюс ожидаемые отпускные, так что я вполне могла рассчитывать на приличный отдых, не экономя на своем ментальном спасении.

За все это время Лель не напомнил о себе ни разу. Никаких черных конвертов, никаких карт, никакого бархатного шепота в пустом коридоре подвального перехода. Тишина была оглушительной, мертвой и безжалостной.

Чтобы не сойти с ума от тоски, раскалывающей грудную клетку похлеще разряда дефибриллятора, я начала вести дневник. Заказала на маркетплейсе самый красивый, на мой взгляд, ежедневник со сменными блоками: в тяжелой кожаной обложке глубокого темно-бордового оттенка, напоминающей тот самый букет роз, со стильной латунной застежкой.

И каждый вечер, зажигая тонкую свечу, я садилась писать. Шуршание плотной белой бумаги умиротворяло. Я вела этот дневник для Леля — писала так, будто сочиняю ему бесконечное письмо в Бездну. Я убеждала себя, что этот дневник необходим для него, что он обязательно однажды прочтет его. Мне было непременно нужно зафиксировать в нем все, что я считала важным, каждую мимолетную мысль, пока земное время окончательно не стерло детали нашей встречи.

В нем я рассказывала Лелю о своей тоске и боли. О том, как порой посреди шумного больничного коридора меня внезапно пронзает воспоминание о его ледяных губах, и сердце испуганно замирает, ломая привычный ритм. Рассказывала о своей жизни и работе, в которую ушла с головой, пытаясь заглушить гнетущее одиночество. О том, как проходил тот или иной день. Я доверяла плотным страницам истории о капризных пациентах и о тяжелых рабочих буднях.

Строчки ложились на бумагу неровным, торопливым почерком.

Сегодня в своем письме к Лелю я рассказываю о том, что купила билеты на Алтай, забронировала шале и уже предвкушаю, как вдохну чистый горный воздух.

Я подробно описывала ему, как выбирала это уединенное деревянное шале среди вековых кедров и звенящей тишины. Наперекор здравому смыслу, я искала место, которое хотя бы отдаленно напоминало мне то величественное пространство над грозовыми тучами, где он держал меня за руку. Я писала ему, что хочу подняться так высоко в горах, как только позволят земные тропы, чтобы стать ближе к утренней звезде. Я верила, что там, где горный ветер рассекает туман, мое истерзанное сердце наконец сможет дышать свободно, а его вековое проклятие покажется чуть менее тяжелым.

Глава 12. Весточка

Привет, мой отпуск. Тот самый, которого я ждала как спасительного глотка чистого кислорода после душной квартиры и бесконечной больничной суеты.

Наконец после восьмичасового перелета самолет приземлился в Горно-Алтайске. Откинувшись на спинку кресла, я смотрела в иллюминатор на обступившие взлетную полосу величественные, покрытые густой зеленью холмы, и внутри меня впервые за долгое время шевельнулось робкое чувство свободы. Далее мне нужно было добраться до Артыбаша — шале, которое я забронировала, находилось прямо на Телецком озере.

Поймать такси не составило никакого труда: уйма водителей возле аэропорта наперебой предлагали свои услуги. Устроившись на заднем сиденье старенькой, но крепкой иномарки, я отправилась в путь. Дорога заняла еще три часа, петляя среди бескрайней вековой тайги, бурных горных рек и скалистых утесов, верхушки которых тонули в седой дымке. Честно говоря, я не ожидала, что эта поездка настолько меня вымотает... Сказались и разница во времени, и общая усталость тела, все еще помнящего недавнюю реанимацию.

Ни жива ни мертва я наконец добралась до своего жилья на ближайшие пять дней. Я сняла один из современных треугольных домиков с мангальной зоной — стильный, деревянный, с огромными панорамными окнами в пол. Он находился не на самом побережье Телецкого озера, а чуть поодаль от береговой линии, в глубине леса, где мне были гарантированы полная тишина и уединение. Вокруг возвышались исполинские столетние кедры, воздух был настолько густым и чистым, пахнущим хвоей и мокрой землей, что с непривычки кружилась голова.

Это уютное местечко идеально подошло бы для двоих, для влюбленной пары, которая прячется от всего мира, чтобы наслаждаться друг другом у камина под треск дров... Но в душе я и так была не одна. Я чувствовала или, скорее, фантазировала, что Лель находится рядом. Сидит на этой деревянной террасе, смотрит на плывущие над кронами деревьев грозные тучи и бесшумно расправляет свои огромные антрацитовые крылья, закрывая меня от любых земных невзгод.

Бросив чемодан у дверей, я вошла внутрь. Интерьер треугольного домика был построен на принципах минимализма, скандинавского уюта и максимального слияния с природой. Высокий потолок под самую крышу создавал ощущение невероятного простора. Стены, пол и потолок были обшиты светлым кедром. В зоне студии на первом этаже гармонично объединились компактная кухня, обеденный стол, камин и диван. Высокая деревянная лестница вела наверх, где под скошенной крышей возвышалась кровать. Элементы декора — плетеные ковры, мягкий текстиль и лампочки-гирлянды — создавали атмосферу абсолютного покоя.

Обслуживание в моем домике было на высоте: меня даже ждал комплимент от базы отдыха — шампанское в ведерке со льдом. Да, все как на картинке, мечта... Приняв душ и разложив вещи, я заметила, что наступил вечер. Ужин я заказала с доставкой прямо в домик — не было сил идти в центр базы отдыха и искать ресторанчик самостоятельно. Под треск камина я налила себе бокал шампанского. Комнату освещала лишь гирлянда из лампочек и свет от тлеющих поленьев.

Я устроилась в глубоком кресле перед камином. В панорамных окнах треугольного домика быстро сгущались таежные сумерки, и отражение пламени плясало на стеклах, за которыми стеной стоял вековой кедровый лес. Мой взгляд упал на бокал, пузырьки стремительно поднимались со дна, и я горько усмехнулась.

— Ну что, Ри, с первым днем отпуска! — негромко произнесла я в пустую комнату. Мой собственный голос утонул в глухом треске каминных дров.

Рядом с собой я положила ежедневник. Стоило дотронуться до его бордовой кожаной обложки, как меня окатила зыбучая тоска. Тоска, боль и обида, которые мертвой хваткой сжали мое исцеленное дефибриллятором сердце. В других шале отдыхают влюбленные пары, они проводят лучший отпуск вместе: гуляют по берегу Телецкого озера, смеются, греют руки друг друга. А я здесь, одна, собираюсь писать никому не нужный дневник о своей жизни, о том, как скучаю, как люблю...

Неужели он не скучает? Почему за все это время не было ни одной весточки от него?.. Может, пошло оно все к черту? Чего я жду? Чего я жду от древнейшего божества? От Короля Ада? Может, он и забыл меня — поигрался и забыл... Для него земные недели — лишь песчинка в океане вечности, мимолетное развлечение между судом над грешниками.

Слезы обиды обожгли глаза. Вся моя преданность, все исписанные страницы вдруг показались мне жалкими и глупыми. Осушив бокал шампанского, я с обидой швырнула ежедневник прямо в языки пламени камина. Книга упала в самый центр раскаленных углей, и огонь тут же жадно набросился на плотную бумагу.

Этот звук не был похож на шипение горящей кожи. Пространство в комнате резко стало плотным, осязаемым, а воздух мгновенно пропитался запахом дорогого табака, жженой замши и грозового озона. Возле камина появилась высокая полупрозрачная тень — очертания быка, которые за долю секунды трансформировались в красивого мужчину с безупречно гладкими, зачесанными назад волосами.

— А... Асм... Асмодей? — в шоке вскрикнула я, вжимаясь в спинку кресла. Сердце в груди испуганно зашлось бешеным ритмом.

Асмодей ловко выцепил ежедневник из объятий огня, бесстрашно сунув руку в самое пекло, затем резко дунул на тлеющие страницы. Дневник тут же принял первоначальный вид — ни миллиметра обгоревшей бумаги не осталось, он стал как новый. Бордовая кожаная обложка и латунная застежка засияли первозданной чистотой.

— Эй, красавица, ты чего творишь? Узнала старого знакомого? Хотя не такого уж и старого, а очень даже привлекательного... — звонко засмеялся могущественный демон похоти, и его ехидная, порочная улыбка озарила комнату ярче каминного пламени. В карих глазах Князя весело заплясали багровые искры.

Только я открыла рот, чтобы расспросить его о Леле, узнать, где он и почему молчит, как демон перебил меня, сделав предостерегающий жест своими длинными, изящными пальцами:

— Слушай, у меня мало времени. Пиши. Пиши книгу — только так возможна ваша встреча.

Его слова прозвучали как приказ и одновременно как величайшее откровение всей моей жизни.

И Асмодей резко растворился в пространстве. Растворился, оставив после себя лишь звенящую тишину. А на пол упал ежедневник — абсолютно новый и с совершенно чистыми страницами, готовый принять первые строки нашей великой, запретной истории.