Читать книгу: «Герцог де Гарнье»

Приветствую Вас, читатель!

Я благодарна Вам за то, что Вы нашли время для прочтения

этой книги. И я надеюсь, что это время не пройдет даром. Если эта

книга не случайно попала к Вам в руки, то смею предположить, что

вы поклонник Викторианской эпохи, столь загадочной и

удивительно яркой.

Автор

ЧАСТЬ 1

Глава 1
Нант. 18** год

По Лондонскому мосту медленно двигалась двуколка, в которой, укутавшись в плащ, сидел господин почтенных лет. Дождь нагонял на него сон, и ему было даже лень смотреть, куда двигались лошади, погоняемые кучером…

Сцена сменилась, и перед его глазами появился какой-то юноша, который стоял спиною к нему и смотрел на гладь воды Темзы. Внезапно юноша занёс ногу за перила.

Он хотел закричать ему «Стойте!», но, вздрогнув, проснулся.

Ничего вокруг не изменилось, никакого Лондонского моста, никакой Темзы и незнакомца, который пытался покончить жизнь самоубийством. Карета по-прежнему продолжала двигаться по улице Фуэнсери, отец всё так же дремал, сидя напротив, а на его коленях, скрутившись калачиком, спала маленькая десятилетняя сестрёнка. Рядом с ним сидела мама, прислонившись к мягкому углу кареты. Она одна не спала всё это время, с нетерпением ожидая приезда.

Мать и сын были очень похожи: у обоих были тонкие черты лица, удивительно красивые глаза с длинными ресницами. Чёрные густые волосы, сияющими локонами ниспадавшие на высокий лоб, создавали контраст с белоснежной кожей. Граф д’Ансель же, напротив, был светловолос и несколько смугл. Девочка, его младшая дочь, была точной копией отца, наверное, поэтому он её часто баловал и прощал многие детские шалости.

– Что-то нехорошее приснилось, Мариэль? – спросила она, поворачивая голову к сыну. – Почему ты проснулся?

– Просто… я видел страшный сон… скорее даже не страшный… он… этот юноша был похож на…

«… меня», – закончил он фразу в мыслях.

Луиза прижала к себе сына и сказала:

– Не волнуйся, милый, это был всего лишь сон.

– Да… – успокоившись, ответил он и стал с любопытством смотреть в окно.

Он всю свою сознательную жизнь прожил в Лондоне и никогда не был во Франции. Нант показался ему удивительно тёплым и приветливым местом ещё тогда, когда он едва спустился на берег. Эти доброжелательные лица людей, радостно встречавшие своих родных и близких в порту; тёплый бриз, мягко коснувшийся его лица, когда он стоял на палубе; нежный золотой песок на берегу и множество деревьев и цветов в городе. Он ощутил неизвестную до сих пор свободу в своей душе, словно его освободили от чего-то тяжкого и холодного. Как странно: Англия была тем местом, где он вырос, учился, жил шестнадцать лет, где остались его друзья.… Там, в холодном сыром Лондоне, к которому он не мог не привыкнуть, он ощущал себя иначе. Но только сейчас это понял. Понял, когда увидел Нант.

В Лондоне дома холодные и строгие, а здесь они были украшены вьющимся виноградом; на балконах цвели пёстрые цветы в горшках, а вывески на магазинах и трактирах дружно покачивались от дуновения лёгкого ветерка.

Он видел, как модистка выставляла на витрину манекен, на который было надето великолепное платье розового цвета, и как девушки и молодые женщины с любопытством смотрели в сторону её ателье. Он мельком заметил лавку с фруктами и продавца, который весело зазывал купить его товар. Ещё некоторое время доносился его голос вслед карете, и Мариэль понял, что, несмотря на некоторую схожесть с Лондоном, тут всё было иначе.

Но было одно «но» среди всего этого благополучия: Луиза д’Ансель, его мама, вернулась во Францию лишь затем, чтобы продать дом. Увы, но из-за Флоренцы, её родной сестры, она не могла оставаться здесь больше двух-трёх месяцев. Разрываясь между необходимостью оставаться рядом с сестрою и любовью к дому, где она выросла, вышла замуж, и где родился её первый ребёнок, она всё-таки выбрала первое. Сестра была частью её души и единственной из оставшихся в живых родственников. Кроме того, Флоренца была тяжело больна – по необъяснимой причине смерть рано забирала поколение за поколением семьи Дебре, к которой принадлежала Луиза. И лишь благодаря тому, что в Лондоне остался присматривать за Фроренцей друг семьи и превосходный доктор, она смогла приехать сюда снова. Ей до сих пор было тяжело свыкнуться с мыслью, что вскоре дом будет принадлежать кому-то другому, а она уже никогда не будет иметь права в нём жить… Но всё было решено: прислуга, которая приехала сюда за неделю до их приезда, наверное, давно всё подготовила и собрала все их вещи. Луиза не знала, сколько она ещё сможет остаться в своей комнате и пожить в ней, пока дом окончательно не будет оформлен на нового владельца.

Вскоре экипаж свернул за угол, и Мариэль увидел девушку, которая шла вдоль дороги, вероятно, направляясь к своему дому. Он бы не обратил на неё никакого внимания, если бы не одно обстоятельство: ему показалось, что девушка плакала, низко опустив голову.

Карета проехала мимо. Жаль, он никогда не узнает, что же её так расстроило.

Через минуту экипаж остановился у дома номер пять на улице Мармонтель.

– Мама, неужели это тот дом, в котором я родился? – спросил Мариэль, остановившись перед самой калиткой. Он поднял голову и посмотрел на двухэтажное здание. Ветерок нежно шевелил его чёрные короткие волосы, которые он поминутно поправлял, чтобы они не попадали ему в глаза и не мешали смотреть.

Здание было довольно старое, постройки начала прошлого века. Его стены, некогда светлые и чистые теперь носили глубокий след запущенности, так как в доме никто не жил все эти шестнадцать лет. Ещё позавчера дорожку к дверям полностью скрывала лобода, пробившаяся сквозь трещины в каменных плитах. Лишь вчера утром садовник очистил проход, и вялая трава валялась на обочине. Нельзя было не заметить, что ему стоило больших усилий очистить и входную дверь от дикого винограда, своей тонкой, но крепкой лозой, заглушившей не только двери, но и большую часть окон первого этажа.

Шестнадцать лет назад этот дом был совсем другим. Сад был всегда убран, на клумбах росла мягкая, шелковистая трава и множество великолепных цветов. Выбеленные стены сверкали на солнце, а колонны у порога обвивал тот же дикий виноград, но ухоженный и аккуратно подвязанный вдоль террасы.

Деревянная резная беседка, около которой раньше часто устраивали пикники, почти разрушилась, так как её давно никто не красил и не ремонтировал.

– Да, Мариэль, ты здесь родился, – ответила Луиза. – Только тогда здесь всё было по-другому, намного лучше…

– Я здесь чувствую себя как-то особенно, я не могу даже пояснить, как…

– Не удивительно, – прижав к себе сына, ответила Луиза, – ведь именно Нант твоя родина, несмотря на то, что ты прожил всё это время в Лондоне. Человек так всегда себя чувствует именно на родине: спокойно, умиротворенно. Его сердце радуется.

– Это наш дом? – следом за братом спросила её дочь, выпрыгивая из кареты.

– Да, Рози, наш… мне было шестнадцать лет, когда я уехала отсюда. Посмотрите, – сказала она, указывая жестом руки на один из балконов последнего этажа, вон там была моя комната.… Ах! какое сегодня небо, – вдруг воскликнула она, любуясь небосводом, – настоящее летнее небо! – потом она посмотрела в глаза сыну и добавила: – Как твои глаза, Мариэль.… Такое голубое-голубое…

– И такое же высокое и худое, как наш Мариэль, – пошутила Рози и тотчас же убежала в сторону, зная, что сейчас получит от брата за свою шутку.

– Рози, я согласна с тобой, что Мариэль высокий, но я не разделяю твоё мнение о том, что он слишком худой, это ты просто толстенькая, как пончик…

– Пончик, пончик! – стал передразнивать сестру Мариэль, как только услышал, как мать назвала его сестру.

– Всё равно он худой, и лучше быть пончиком, как я, чем таким худым, как Мариэль! – нисколько не обижаясь на своё прозвище, закричала девочка и убежала. Брат погнался за ней.

– Вы, баловники, вместо того, чтобы бегать, лучше бы помогли мне разгрузить вещи, – сказал вдруг Жан Рене д’Ансель, отец Мариэля и Рози.

– Пончик! – смеясь, передразнивал юноша.

– Худой! – отбивалась девочка, принимая из рук отца две маленькие картонки, в то время как брат брал большой тяжёлый чемодан.

– Жаннет, ты убрала несколько комнат к нашему приезду? – спрашивала в это время Луиза у встретившей её служанки на пороге дома.

– Да, мадам, всё сделано, как вы приказали, – открывая дверь и пропуская вперёд хозяйку, сказала горничная. – Обед тоже готов. Я накрыла в большой зале.

– Спасибо, Жаннет.

Мать с детьми пошла в дом, вскоре к ним присоединился Жан Рене.

Войдя в дом, Луиза указала детям их комнаты, попросила быстро переодеться и идти обедать.

– Пончик! – сказал юноша, закрывая за собой дверь.

– Худой! – как бы ответила девочка, делая то же самое.

– Дети, не шалить! И через пятнадцать минут я жду вас в гостиной.

Мариэль тем временем вошёл в свою комнату, положил свой чемодан на кровать, а сам повалился в кресло, протянув вперёд ноги и свесив руки через подлокотники. Он посидел в нём всего пару минут, а потом резко вскочил, сказав самому себе:

– Так, Мариэль, не сиди: тебе ещё надо вещи в шкафу разложить и успеть переодеться. Фу! Какая духота. Никогда не думал, что во Франции так жарко, – говорил он, снимая с себя дорожный чёрного цвета сюртук, жилет и расстегивая ворот белой рубахи.

Юноша подошёл к окну и распахнул его. Свежий ветерок, неугомонный и игривый, снова растрепал ему волосы. Вдруг Мариэль услышал песню, доносившуюся из соседнего двора. Пела девушка. Но он не видел её, а только слышал её голос, потому что большое старое дерево закрывало полностью весь вид перед его окном.

– Интересно, кто это так красиво поет?.. «А вдруг это та самая девушка, которую я видел на улице…» – мелькнуло у него в голове.

После обеда, он подошёл к матери и спросил:

– Мама, а ты случайно не знакома с нашими соседями?

– А почему тебя это так заинтересовало?

– Ну, я подумал, раз мы будем здесь жить некоторое время…

– Хорошо, – улыбнулась Луиза, – в нашем саду есть калитка, которая ведёт к соседнему дому. Я, правда, не знаю, те же ли люди там живут, но пятнадцать лет назад там жила одна моя знакомая… Мы были одногодки и изредка общались.

– Почему «изредка»? – спросил Мариэль.

– Андреа была своеобразным человеком. Я никогда не могла её понять, словно в её словах всегда отсутствовало уважение к окружающим, ощущалось постоянное раздражение и ненависть… Я не знаю, почему… Её муж Людовик был её полной противоположностью. Он очень добрый и порядочный человек. Даже странно, что такие разные люди однажды поженились. Твой отец и Людовик де ла Роуз были хорошим друзьями. Именно по этой причине мы иногда их навещали. Если ты не против, я познакомлю тебя с ними немного позже. Мне сейчас хочется отдохнуть, потому что я устала после столь длительного путешествия.

– Хорошо, матушка, – ответил Мариэль.

Луиза ушла в свою комнату, а юноша спустился во двор и прошёл вглубь сада, где по словам матери должна была находиться калитка. Мариэль подошёл ближе и вдруг увидел сцену: та самая девушка лет пятнадцати, которую он сегодня случайно заметил на улице, подбежав к разговаривавшим мужчине и женщине и протягивая женщине цветок, говорила:

– Мама, мама, смотри, какую розу я тебе принесла!

Женщина же, прекратив разговор, с негодованием посмотрела на дочь и закричала на неё:

– Ты, идиотка! Разве ты не видишь, что я разговариваю с твоим отцом?

Женщина выхватила цветок из руки девочки, бросила его со всех сил на землю, и больно ударила дочь по лицу.

– Не смей её бить! – вступился отец, едва придя в себя от происшедшего. – Слышишь, не смей! – Лицо его в этот момент стало грозным и гневным. – За что ты её ударила?! Боже мой! Неужели за то, что это милое дитя принесло тебе цветок, которого ты не достойна!.. Слышишь, не достойна!

– А почему… – начала было испуганно жена.

– Не перебивай! – прижав к себе дочь, спокойно, но с нахмуренным лицом, продолжал отец. – Не ты растила её все эти пятнадцать лет, не ты недосыпала ночей, не ты заботилась о ней, не как о кукле, которую ты обязана была кормить и одевать, а как о человеке, как о дочери… Так будь добра, не смей даже пальцем к ней прикоснуться, даже обидеть её словом. Слышишь! – кричал Людовик, потрясая за плечи Андреа, испуганную внезапным порывом мужа. – Что, не помнишь, забыла, как ты уехала в оперу, оставив дочь одну, больную, с высокой температурой! Тогда ты не подумала об одном: а если бы моя, и только моя, дочь умерла??? Что б тогда?.. О! я бы проклял тебя за это! Какая ты мать?!! Ты ведь любишь только себя и никого более! Ты заботишься только о себе и больше ни о ком! Тебе б было хорошо, а на остальных наплевать!.. Несчастная! – И он, в гневе отвернувшись, ушёл прочь вместе с дочерью.

Мариэль стоял как громом поражёный. Если бы кто сейчас о чём-то его спросил, он бы оставался нем как минимум несколько минут.

В его семье всегда царило спокойствие и доброжелательность. Ни отец, ни мать никогда не били его и Рози, хотя сестрёнка не раз шалила и донимала родителей. То, что Мариэль сейчас увидел, казалось ему нереальным, словно видение из страшного сна. Такое просто было невозможно. Ему было очень жаль девушку, и он догадался, почему она тогда плакала, когда шла вдоль дороги и ни на кого не обращала внимания.

Мариэль теперь понял, о чём говорила его мать. Он понял, что та женщина, которую она упомянула, и была той самой Андреа, и что хозяева этого дома не поменялись, а время не изменило характер хозяйки.

Юноша, обладая добрым и чутким сердцем, сейчас отдал бы всё, чтобы помочь этой несчастной девушке, но он не был с нею знаком, а потому подойти и просто так заговорить он не смел… Оставалось ждать, когда матушка выполнит данное ему обещание. Мариэль хотел было уйти, но вдруг услышал лёгкие шаги, доносившиеся неподалёку от калитки. Он оглянулся и увидел ту, чьё имя он пока не знал; она поливала из лейки розы, которые росли вдоль кованого забора, и, казалось, никого не замечала. Потом она наклонилась к одному из распустившихся цветов и вдохнула его нежный аромат. При этом она так мило и нежно улыбнулась, что весь гнев Мариэля в адрес матери этой милой девушки мигом исчез, и он почувствовал спокойствие в своей душе. Юноша не мог не заметить, насколько незнакомка была красивой. Стройная, как стебелёк, и лёгкая, словно фея, она, казалось, сейчас взмахнёт крылышками, как сказочное создание, и улетит прочь. Ветер развевал её длинные каштановые волосы, а в её глазах отражалась синь небес. Её пальчики были нежнее лепестков цветка розы, к которым она сейчас прикасалась. Мариэль вдруг поймал себя на мысли, что не может оторвать от неё свой взгляд. Он должен был уже идти, но ноги не слушались его; он должен был отвернуться, чтобы не испугать её, но не мог. Мариэль видел много красивых девушек в Лондоне, но эта была особенной: она была скромно одета, искренне улыбалась и радовалась всему, словно ребёнок. Красавицы из столицы Англии были полной противоположностью – наигранные, разодетые во всё самое модное, со всех сторон украшенные драгоценностями, они были похожи на красивых кукол, не более. Словно мёртвые, лишённые жизни марионетки. А она была другой; этого нельзя было не почувствовать. И, несмотря на свою жизнь полную огорчений, она принимала всю красоту, которую дарил этот мир, с неподдельным счастьем.

– Вы прекрасны! – вдруг вырвалось из глубины его чувств.

– Ах! – вздрогнув, прошептала она, сразу не поняв, кто произнёс эти слова. Подняв голову, она увидела, молодого человека, который пристально смотрел на неё.

– Простите, если я вас напугал, – вдруг спохватился юноша, – я не хотел…

Он склонил голову и виновато посмотрел на неё исподлобья.

– Нет, что вы! – улыбнувшись, ответила девушка.

О, как ему нравилось, когда она улыбается! Он бы отдал всё, чтобы только видеть её улыбку и запретить даже тени печали коснуться её лица.

– Просто я не ожидала, что в этом саду кто-то появится спустя столько лет. Лишь неделю назад я впервые заметила свет в окнах этого дома, но ни разу не видела, чтобы кто-то прогуливался в этом саду…

– Простите, я не представился, – вдруг спохватился юноша. – Меня зовут Мариэль д’Ансель.

– Очень приятно, Элен де ла Роуз. Ваша семья когда-то жила в этом доме, правда?

– Совершенно верно, – ответил Мариэль, приблизившись к калитке. – Но мы приехали сюда ненадолго. Мама, к сожалению, вынуждена продать этот дом…

– Как жаль…

– Мне тоже… – ещё раз пристально взглянув на Элен, ответил Мариэль. «Неужели в один несчастный день я должен буду с нею расстаться?! – мелькнуло у него в голове. – Но я не хочу этого!»

– О, простите ради Бога, – засуетилась вдруг она, – вы стоите так долго и, вероятно, устали. Проходите, присаживайтесь, – сказала он, открывая калитку и пропуская юношу в свой сад. Мариэль присел на красивую резную скамью.

На мгновение воцарилось молчание. Элен взглянула на пролетевшую стайку птиц. Мариэль же не мог оторвать глаз от девушки. И если бы Элен посмотрела в этот момент на него, то заметила бы, как он покраснел от смущения.

– Мариэль, посмотрите вон туда, на балкон второго этажа нашего дома… видите, там сидит соловей!

– Ух! Какие у вас холодные руки, Элен, – вместо ответа проговорил он, как только девушка слегка коснулась его ладони.

– Ой, извините, – быстро отдёрнув пальцы, тихонько вскрикнула она.

– Почему они у вас такие холодные?

– Вероятно из-за воды… она и вправду ледяная, даже летом. Я беру её из нашего колодца…

– Дайте мне их, – говорил Мариэль, взяв в свои ладони руки девушки; он поднёс их к своему лицу и стал согревать дыханием.

– Что вы делаете? – удивлённо спросила девушка.

– Согреваю ваши бедные замёрзшие пальчики, чтобы они стали тёплыми, – улыбнувшись, ответил юноша. – Разве вам не стало теплее? – Он снова поднёс её руки к лицу и незаметно поцеловал кончики пальцев.

– Ах, – вдруг спохватилась девушка, – я совсем забыла!..

– Что случилось? – встревожился Мариэль.

– Мне нужно полить остальные цветы.… Извините ради Бога, Мариэль, если вы никуда не торопитесь, то можете подождать меня здесь, я быстро управлюсь…

– Элен, давайте я вам помогу.

Девушка с недоверием посмотрела на белоснежный костюм юноши и покачала головой.

– Боюсь, что вы запачкаете свою одежду. Лучше подождите меня тут.

Но Мариэль не послушался, и как только Элен набрала в лейку воды, он моментально выхватил её и не соглашался отдавать. Девушке пришлось только показывать, какие цветы надо поливать. Ей захотелось хоть как-то отблагодарить Мариэля, а потому она вернулась в сад и нарезала для него огромный букет роз. Но до того как она вернулась, из дому вышел Луи. Первым делом, он захотел отыскать свою дочь – он взглянул в сторону скамейки и тут заметил мужскую фигуру.

«Кто это?» – подумал он.

Но тут Мариэль обернулся.

– Здравствуйте, мсье де ла Роуз, – нисколько не смутившись, сказал юноша, вежливо поклонившись.

– Постойте, постойте, молодой человек, – как будто что-то вспоминая, говорил Луи, – вы случайно не сын Луизы д’Ансель… вы очень похожи на неё.

– Да.

– Так значит ты Мариэль, если я не ошибаюсь?

– Именно так.

Отец Элен протянул руку в знак приветствия молодому человеку, которую тот дружески пожал.

– Ну, друг мой, присаживайся и рассказывай, когда вы приехали, как жили всё это время. С тех много воды утекло, а я ни разу о вас так ничего и не слышал. Последний раз я тебя видел, когда ты был совсем крохотный. Твоя семья уехала отсюда, когда тебе и полгода не исполнилось.

– Спасибо, всё хорошо, а семья наша – мать, отец и сестра – приехала сегодня, после полудня. Всё это время мы жили в Лондоне.

– Так у тебя ещё и сестра есть? – удивился Луи.

– Да, её зовут Рози, она младше меня на шесть лет.

– Ей десять, значит?

– Будет десять… через месяц, двадцать первого июля.

– А мать, отец как? Почему не зашли к нам в гости?

– Они придут, но только вечером. Просто дорога была очень утомительной, и они сейчас отдыхают. А так всё в полном порядке.

– Рад это слышать! А сколько вы здесь собираетесь пробыть?

– Судя по всему, недолго, так как почти все вещи остались в нашем доме, в Лондоне, а сюда мы привезли только самое необходимое.… Мама хочет продать этот дом, и пока не найдётся покупатель, мы будем жить в нём.

– Жаль, очень жаль… я уж было понадеялся, что вы останетесь навсегда.

– Знаете, я бы сам тут остался, ведь это дом, где я родился, это дом моей матери… «И не только по этой причине», – мелькнуло у него в голове, когда он посмотрел на Элен.

– Вы уже познакомились? – спросила внезапно появившаяся Элен, держа в руках огромный букет роз.

– Ну что, – сказал Луи, – предоставляю в качестве собеседницы мою дочь. С этими словами он удалился. Элен и Мариэль остались одни.

– Элен, зачем вы нарезали столько цветов?

– Вам. За то, что вы помогли мне. Подарите их своей матери. Думаю, она будет рада.

– Матери – пожалуй, но Пончик не получит ни одной розочки. Спасибо, Элен. – И он как тогда взглянул на девушку.

– Позвольте вас спросить, Мариэль…

– Пожалуйста.

– Кого вы назвали?…

– Пончиком?

– Да.

– Свою младшую сестру Рози. Она у нас толстенькая и кругленькая, как пончик. Вот я и дразню её.

– Зачем же дразнить? Ваша сестра, наверное, ещё маленькая, а маленькие дети все полненькие…

– Да я бы и не делал бы этого, если бы она не обзывала меня «худым», ещё и говорит: «Лучше быть таким пончиком, как я, чем таким худым, как Мариэль».

– Вы вовсе не худой, а вполне нормальный человек.

– Ну, вот и мать моя мать так же считает, а сестра не известно почему, издевается надо мной.

– Бросьте, Мариэль, она делает это не нарочно, я уверена, что она просто шутит.

– Ага, если бы вы видели, с каким серьёзным лицом она это говорит… Может, мне действительно стать толстым, шириною с эту калитку? – пошутил он.

– Тогда, Мариэль, вы просто будете застревать в ней! – весело сказала Элен, и они оба засмеялись.

– Мариэль, если вы хотите, чтобы розы не увяли, их нужно поставить в воду. Сейчас очень жарко на улице, – внезапно посмотрев на цветы, сказала девушка.

– Пожалуй, вы правы, Элен. Я так и сделаю… Благодарю вас за цветы и хорошие слова, – говорил он, прощаясь.

– Мариэль, вы ещё зайдете к нам? – пытаясь скрыть грусть, спросила Элен.

– Конечно, я буду здесь вечером, часов в семь. Мои родители придут навестить вашу семью, а я останусь здесь, с вами.

Мариэль снова попрощался и стал уходить.

– Элен, дурочка, что ты там торчишь всё время! Иди на кухню и приготовь что-нибудь к чаю. – Внезапно послышался голос Андреа. – Ты слышишь меня, глупая?

– Иду, мама.

«Гм… мама! Нет! Мачеха! – размышлял Мариэль, приближаясь к дому. – У-у-у! как я вас ненавижу и презираю, госпожа Фурия!!! Ах, моя милая Элен, если бы я был совершеннолетним, я бы увёз тебе далеко-далеко, где бы эта бездушная женщина не кричала на тебя и не била…»

Он пришёл домой. Все ещё спали, та как прошло немного времени после его ухода. Мариэль взял цветы, поставил их в большую фарфоровую вазу и решил отнести их в комнату матери. Он тихонько открыл дверь и направился к тумбочке, стоявшей около кровати. Когда он ставил вазу, то нечаянно зацепил расстёгнутой манжетой маленькую бутылочку с духами – она упала и шумно покатилась по паркету. Луиза проснулась из-за грохота; она открыла глаза и увидела нарушителя спокойствия.

– Это ты, сынок?

– Матушка, извините, что я вас разбудил… Посмотрите, какие розы я вам принёс!

– Ах! Какие красивые! Где ты их взял?

– Потом расскажу. Мне их подарили.

– Мариэль! – в ужасе вскрикнула Луиза, бросив взгляд на одежду сына. – Нет, ты только посмотри на свой внешний вид! Боже мой, ворот расстёгнут, жилет тоже, а рукава… О, Боже! Ужас просто! Немедленно приведи себя в порядок!

Мариэль, который не преставал думать об Элен, совсем забыл о том, что мать не любит, когда перед ней появляются в том виде, в каком он пребывал сейчас. Молодой человек быстро поправил свою одежду.

– Извините, матушка, я забыл… – виновато проговорил он.

– Молодой человек, вы не должны забывать о таких вещах, – с мягким укором сказала мать. – Вот представьте, если вы в подобном виде предстанете перед девушкой. Что тогда? А то, что она будет иметь о вас самое дурное мнение…

«Боже мой! Что обо мне могла подумать Элен?!» – ужаснулся Мариэль.

– … она посчитает вас неряхой, – продолжала Луиза, – и ещё Бог знает кем! Так будьте же не столь забывчивы в следующий раз, молодой человек!

– А Элен мне ничего не сказала, – проговорился как наивное дитя, Мариэль, возражая матери. Он понял свою оплошность, но было поздно оправдываться.

– Кто такая Элен?

– Девушка, которая подарила мне эти розы, – ответил он, решив всё выложить начистоту именно сейчас. – Она живёт рядом с нами.

– Рядом, говоришь?

– Да.

– И к ним можно пройти через калитку в конце нашего сада?

– Можно… Семья Элен носит фамилию де ла Роуз. Однако, вы не рассказали, что у вашей подруги Андреа была дочь.

– Я и не знала. Дело в том, что когда я уезжала, у Андреа не было детей. Расскажи, какая Элен.

– Она добрая, милая и очень красивая…

– Элен тебе понравилась? – несколько лукаво спросила Луиза, обратив внимание на смутившегося сына.

Мариэль, который во время всего разговора стоял около окна, лицом к матери, сидевшей напротив него в кресле, вдруг покраснел и отвернулся, чтобы мама ничего не заметила.

– Так она тебе нравится? А-а? – переспросила она, а про себя подумала: «Милый мой Мариэль, неужели ты влюбился?»

– Мама, пожалуйста, не спрашивайте больше ни о чём… – еле выдавил из себя юноша.

– Хорошо, не буду тебя больше мучить, – засмеялась проницательная Луиза. – Да, вот ещё что, – добавила она, когда Мариэль стал уходить, – большое спасибо за цветы и не забудь, что мы вечером идём в гости к де ла Роуз и я поблагодарю маленькую Элен.

Глава 2
Старые друзья и новое знакомство

Луиза сказала, что они пойдут в гости к семье де ла Роуз после ужина, как и предполагал сам Мариэль. В продолжение почти пяти часов бедный молодой человек метался по комнате в ожидании, когда стрелка больших старинных часов остановится на цифре семь, но как назло она передвигалась очень медленно, и казалось, что от одного деления до другого пролегает целая вечность.

За час до ужина Луиза зашла к сыну, застав его совершенно обеспокоенным. И на вопрос «почему ты так нервничаешь» он невпопад ответил, что соскучился по математике (которую, впрочем, терпеть не мог); он так сказал потому, что в тот момент другой отговорки не нашёл, так как думал вовсе не о том, что он ответит на вопрос матери.

Луиза, конечно же, догадалась, в чём истинная причина. И в то же время знала, как Мариэль относится к предмету под названием «математика», но она не хотела, однако, чтобы он во время пребывания в Нанте совсем всё забыл, включая само название предмета. Недолго думая, она принесла учебник по геометрии и, найдя довольно-таки нелёгкую задачу, усадила за неё Мариэля. Таким образом Луиза хотела помочь сыну, думая, что он начнёт решать её и не заметит, как пролетит время.

Когда мать вышла, Мариэль стал читать условие задачи, он даже попробовал её решить, но голова его в тот момент думала не о её решении, а об Элен…

Юноша мучался, мучался и в конечном итоге написал вместо ответа в тетради фразу «глупая задача», поставив в конце три восклицательных знака, и швырнул перо на землю.

За столом мать спросила его об успехах, но Мариэль ответил, что не успел дописать решение, которое, как известно читателю, и не начинал писать. За столом он ел так быстро, словно от того, насколько он быстро всё съест, зависела его собственная жизнь.

Несколько раз Рози дразнила его «худым», но Мариэль даже не обращал внимания на её слова и не называл «пончиком».

«Наш Мариэль какой-то странный сегодня», – подумала Рози, наблюдая за полным отсутствием реакции брата на её слова.

Наконец эта противная стрелка часов стала приближаться к цифре семь. Луиза с детьми и мужем вышла из дому и направилась к калитке в глубине сада. Когда они подходили к порогу дома Элен, у бедного Мариэля так начало биться сердце, как будто оно готово было выпрыгнуть из груди; ему казалось, что если бы Элен сейчас заговорила с ним, он не смог бы сказать ни единого слова от волнения.

Луиза позвонила в дверь. Открыла Андреа. Каково же было её удивление, когда она увидела свою подругу спустя столько лет. Жан и Луи обменялись рукопожатиями как старые добрые друзья. Андреа поприветствовала маленькую Рози и сделала комплимент в пользу её упитанности; Мариэлю она тоже любезно сказала: «Здравствуйте, мой милый Мариэль», на что он, не заметив ни капли искренности в её словах, несколько холодно и сухо ответил: «Добрый вечер, госпожа де ла Роуз…» Он едва не сказал «Фурия», но вовремя опомнился. Андреа, не обладавшая особой проницательностью, не обратила внимания на тон, каким было сказано приветствие юноши.

«Где же Элен?» – задал себе вопрос Мариэль, не увидев девушки рядом с родителями.

– Дорогая, выпей со мной чашечку чаю с тортом, моя дочь, – Андреа перед гостями назвала её «дочерью», – сейчас готовит его, а потому вы не видите её здесь.

Хозяйка пригласила всех к столу, приказав служанке Лоре принести все приборы. Всё было произнесено таким ласковым голосом, так искренне, что Лора почти поверила, что её госпожу подменили. Заметил это и Мариэль, унаследовав от матери способность проницательности. Ему не нужно было трудными путями докапываться до истины, как это свойственно большинству обычных людей; он словно видел правду, как на ладони. От него трудно было скрыть ложь и неискренность, обман и лицемерие. И хотя он хорошо различал то, что пытались скрыть окружающие, ему иногда было трудно скрыть свои чувства.

Пока шли приготовления, присутствующие разговаривали между собой – у них накопилось так много, что можно поведать своему другу, что всё это обязательно нужно было рассказать.

Вдруг двери в гостиную открылись, и в дверях появилась Элен, неся на подносе большой торт. Элен очень приветливо, с улыбкой поздоровалась с гостями и поставила торт на середину стола.

– Познакомьтесь, – сказала Андреа, – это моя дочь, Элен.

– Здравствуй, моя милая Элен, – улыбаясь, сказала мать Мариэля, который в свою очередь не отрывал глаз от девушки, лишь только она вошла.

Жак и Мариэль тоже поприветствовали её. Манеры Элен оставили хорошее впечатление у всей семьи д'Ансель, включая Рози, которая, кроме самой Элен, была восхищена испечённым ею тортом, который соблазнял своими кремовыми розочками.

– Ты можешь идти, Элен, – словно к прислуге, обратилась Андреа к дочери.

– А почему она не останется с нами, за столом? – спросила Луиза.

– Она не хочет, правда, Элен? – с фальшивой улыбкой проговорила Андреа, посмотрев в лицо дочери так, словно говоря: «Попробуй только возразить мне!»

– Спасибо, – поняв намёк матери, ответила Элен, – большое спасибо, мадам д'Ансель, но я не голодна.

Она извинилась и вышла.

Мариэль понял всё, несмотря на то, что госпожа де ла Роуз всё скрыла под милой улыбкой. От этой сцены ему стало противно. Он вскочил со стула и довольно-таки грубовато сказал:

– Извините, госпожа де ла Роуз, но я не буду с вами пить чай и есть торт: я уже сыт по горло другим. Извините. – И прихватив свою тетрадь, которую он не понятно почему таскал за собой, вышел на улицу вслед за девушкой.

– Что с Мариэлем?

– Прости его, Андреа, он с самого обеда сам не свой, наверное, устал с дороги, вот и нервничает, – оправдывалась Луиза.

Мариэль тем временен был за порогом дома. Он сразу направился к скамейке, предполагая, что там найдёт Элен. Сердце его после всего случившегося билось ещё сильнее. Ему снова показалось, что Элен на свои вопросы, кроме несвязных фраз, от него не услышит ни единого вразумительного ответа.

Он действительно нашёл девушку, сидящей на той самой скамейке; она что-то старательно вывязывала крючком. Как только она услышала шаги, подняла голову и, увидев Мариэля, с улыбкою тихо сказала:

– Ах, это вы, Мариэль…

Положительная аура, царившая вокруг девушки, словно передалась молодому человеку, даруя его душе спокойствие.

– Знаете, Элен, когда я шёл сюда, я думал, что не смогу вам и слова сказать.

– Почему?

– От волнения.

– А что вас так огорчило?.. Я спрашиваю потому, что вы выглядите немного огорчённым.

– Да так.… А что у вас в руках, Элен? – не отвечая на её вопрос, спросил Мариэль.

Она развернула кусочек белого батиста и подала его собеседнику. В руках юноши очутился платок с изящными вышитыми белыми цветами и ручной работы кружевом.

– Как красиво!

– Вам нравится? А мама говорит, что грубо и неаккуратно…

«Снова эта женщина!.. Она вообще хоть раз в жизни похвалила свою дочь? Уверен, что нет: она хвалит только саму себя, да и то боится недооценить.»

– А мне кажется, что это очень нежная и тонкая работа и очень аккуратная, – словно он сейчас возражал матери Элен, говорил Мариэль, отдавая платок обратно.

– Мариэль, а разве там ещё не пьют чай, раз вы пришли сюда?

– Если там не позволяют находиться вам, то и я не хочу оставаться…

– Отчего вы полагаете, что мне не позволили… я просто сама…

– Не говорите больше ничего, – специально перебил молодой человек, пристально посмотрев Элен в глаза, – я знаю истинную причину вашего ухода.

– Но так вы не попробуете торт…

– К чёрту торт!.. – выпалил он, но тут же опомнился, – простите, я знаю, что вы его приготовили, и я бы с удовольствием его попробовал, но я не желаю сидеть рядом с…

Он не договорил, но Элен поняла, что речь шла о её матери; она печально вздохнула и ничего не ответила.

– Если хотите, то я могу предложить вам эти печенья, – она взяла стоявшую рядом корзинку и протянула её юноше. – Угощайтесь, пожалуйста, я испекла их для вас…

– Элен, скажите, почему вы так добры ко мне? – вдруг спросил он, испытывающе глядя на девушку. – Ведь вы меня так мало знаете… а может, я совсем не такой на самом деле?

– Если бы вы были не таким, каким я вас знаю, вы бы не сказали сейчас этого.

Слова девушки были произнесены так искренне, что это застало врасплох Мариэля, он не знал, как на них можно возразить. «Элен, моя милая Элен, – подумал он, – но ты так и не ответила на мой вопрос: почему?» Он вертел в руках свою тетрадь; почему он таскал эту ненавистную ему тетрадь всюду за собой, он и сам толком не знал. Он только сидел и разглядывал её, листая страницы. Элен внимательно посмотрела на задумчивого Мариэля и слегка улыбнулась. Юноша почувствовал её взгляд на себе и даже краем глаза заметил улыбку на её лице.

– Мариэль, зачем, позвольте вас спросить, вы принесли с собой сюда тетрадь… да ещё и по математике… вы любите этот предмет?

– Терпеть не могу… это всё мама: она боится, что я здесь позабываю даже основы предмета. Мой учитель остался в Лондоне, вот она и решила заменить мне его и дала задачу, а я не могу – а, может, просто не хочу – её решать. Знаете, что я написал вместо ответа?

– «Глупая задача» с тремя восклицательными знаками в конце, – засмеялась девушка. – Вы как раз открыли тетрадь на той странице… Дайте мне посмотреть на эту «глупую задачу». А вы пока угощайтесь печеньем. Вы до сих пор его так и не попробовали. Вы обижаете меня.

– Нет, конечно же, нет, я просто забыл о нём.

Мариэль стал с аппетитом жевать печенье, а тем временем Элен что-то писала карандашом в его тетради. Закончив, она положила предметы рядом с собой.

«Нет, лучше есть простую пищу, сидя рядом с теми, кого любишь и уважаешь, чем заморские кушанья – с теми, кого презираешь и ненавидишь, – думал тем временем Мариэль. – Вот Элен, она такая одарённая и талантливая, а эта женщина называет её бездарной, дурочкой. Почему-то моя мама никогда не обзывает Рози, хотя та совершенно ничего не умеет делать, кроме как уплетать сладости».

– Элен, я завидую вам… – вдруг сказал он, повернувшись к собеседнице, которая к этому времени уже довязывала кружево на платке.

– Завидуете?

– Да. Вы такая способная и одарённая.

– Бросьте, Мариэль, есть люди гораздо талантливее меня.

– Вас несправедливо обзывают бездарной, а меня – да.

– Кто? И почему?

– Мой учитель по фехтованию. Он говорит, что я двигаюсь, как слон, а в конце каждого занятия он произносит одно и то же, нахмурив лицо и делая важную и серьезную мину. И Мариэль стал копировать преподавателя: «You will be very bad fencer!», что значит…

– …что значит, «ты будешь плохим фехтовальщиком», – закончила за него Элен. – Может, он действительно так считает, а я нет, я верю, что вы станете лучшим фехтовальщиком. Научиться фехтовать может каждый, но разобраться в чувствах другого человека, дано не каждому… Ваша мечта – владеть шпагой. Не такое уж большое расстояние между ней и реальностью, – добавила она.

– Элен, а у вас есть мечта?

– Да, их даже две.

– Расскажите мне о них.

– Хорошо. Итак, первая – научиться играть на клавесине, я однажды слышала, как он звучит… это было чудесно! – всплеснув руками, с улыбкой сказала Элен. – В тот момент мне показалось, что если бы я села за него, то сразу бы и заиграла, без нот! Представляете, даже без нот! Мне кажется, что эта музыка словно звучит во мне, осталось только коснуться клавиш, и она зазвучит, и все её услышат.

– А вторая мечта?

– Я хотела бы жить в старинном замке…

– В замке?.. – удивился Мариэль.

– Да. И мне совсем не нужно, чтобы в нём были дорогие вещи. Просто пусть его окружает просторный луг с зелёной травой, а рядом протекает река, по берегам которой растут красивые цветы.

– Мне кажется, что вы очень свободолюбивый человек.

– Может быть… Мариэль, кроме пары клумб с розами, я за все эти пятнадцать лет ничего и не видела. А мне бы так хотелось путешествовать, увидеть другие страны, посмотреть, как там живут люди, узнать об их культуре и традициях, нравах.

– А хотите, я вам расскажу обо всех городах и странах, в которых я побывал? – предложил Мариэль.

– Конечно же! – радостно воскликнула девушка. – Я буду вам очень благодарна.

Мариэль долго рассказывал ей об Англии, Испании и Италии, куда он часто ездил.

Солнце тем временем постепенно садилось за горизонт. Наступили сумерки. Птиц давно не было слышно, лишь кузнечик потрескивал в траве.

Раздались голоса родителей Элен и Мариэля. Они прощались, желая друг другу спокойной ночи. Андреа попросила Луизу чаще заходить к ним. Мариэль попрощался только с Элен и её отцом, но даже не посмотрел на мать девушки. Впрочем, враждебности со стороны Мариэля она и в этот раз не заметила, занятая разговором с Луизой д’Ансель.

– Элен, у вас получился такой вкусный торт, – говорила в это время Рози, проходя через калитку. – Я съела целых три кусочка. Вы когда-нибудь ещё испечёте такой же?

– Конечно, Рози, – с улыбкою сказала Элен, – если хочешь, я на твой день рождения приготовлю похожий… или, нет – лучший! Когда у тебя день рождения?

– Двадцать первого июля.

– Ну, вот и хорошо. Значит, ты согласна получить на свой день рождения вкусный-вкусный торт с разноцветными розочками?

– Да, да, – засмеялась девочка и захлопала в ладоши от удовольствия, словно этот ещё не испечённый торт уже стоял перед ней.

Элен и Рози попрощались. Мариэль выходил последним.

– Могу ли я завтра прийти сюда? – спросил он.

– Да, конечно же. Хотите, к десяти утра. Я буду в саду.

– Спасибо. До свидания, Элен.

Вернувшись домой, Мариэль поднялся в свою комнату. Он бросил свою тетрадь на стол, а сам вышел на балкон. Скрестив на груди руки, он о чём-то стал думать, глядя в сторону дома Элен. Его лицо немного помрачнело. Таким печальным и застала его мать, зайдя к нему в комнату.

– Мариэль, я хочу с тобой поговорить…

Сын медленно повернулся к ней, не меняя ни позы, ни выражения на лице. В этот момент он был не способен думать о чём-либо приятном. Андреа де ла Роуз не вызывала у него приятных воспоминаний.

«Что с ним?» – подумала Луиза, глядя на сына.

– О чём? – тихо спросил он.

– О твоём поведении в доме семьи де ла Роуз. Отец попросил меня поговорить с тобой; ему очень не понравилось, как ты вёл себя в гостях…

– Почему же он сам не пришёл, а попросил вас?

Этот наивный вопрос застал врасплох Луизу. Но, немного подумав, она ответила:

– Потому… потому что он посчитал, что у меня лучше получится… Мариэль, почему ты нагрубил матери Элен?

– Госпожа Фурия это заслужила, – тем же тоном ответил юноша.

– Ну, вот! Мало того, что ты нагрубил ей, да ещё и обозвал сейчас.

– Матушка! – вдруг воскликнул Мариэль, – да неужели вы не заметили, как эта женщина обращается со своей дочерью?! Как со служанкой какой-то! – вознегодовал он. – Разве вы не заметили, как она выгнала Элен из гостиной?!

– Мариэль, ты не прав, она вовсе не выгоняла её… она просто сама ушла…

– Сама?!! Нет, матушка, это вы ошибаетесь. Вы не видели, как она ударила Элен. Вы никогда не поверите, за что! За то, что Элен подарила ей цветок! Вы не слышали, как она обзывала свою дочь идиоткой, ненормальной, бездарной.… О! как я вас ненавижу, госпожа де ла Роуз! – добавил он, злобно сверкнув глазами в сторону её дома.

Луиза, наконец, поняла, в чём причина плохого поведения Мариэля. Она подошла к сыну, обняла его и сказала:

– Сынок, во всём виноват характер Андреа. Если ты станешь подходить к таким людям со злостью и ненавистью, то ничего хорошего из этого не выйдет… В конечном итоге, она сама будет страдать…

– Но пока страдает не она, а те, кто её окружает!

– Тем не менее, ни ты, ни я, ни даже Элен не способна изменить её… А сейчас, – сказала Луиза, глядя на задумчивого и печального сына, – а сейчас лучше отдохни. Ты устал за сегодняшний день.

«Боже мой! – думал Мариэль, усевшись на кровать и подперев голову руками, – неужели нет никакого выхода из этой глупой ситуации???» Он стал искать этот выход. Он нашёл его, и даже не один, но каждый из них упирался в одно – в его совершеннолетие, которое, увы, наступит только через два года.

Его совершенно расстроила эта безысходность, этот замкнутый круг. Он встал, снова зажёг лампу, которую потушила мать, когда уходила. Он стал ходить из угла в угол, заложив руки за спину. Потом он сел за стол; взгляд его упал на тетрадь, которую недавно держала в руках Элен. Он вспомнил о девушке. Да и забывал ли он о ней?

– И за что она страдает?.. В чём она виновата? – задавал он сам себе так волновавшие его вопросы, листая страницу за страницей. – Внезапно он обнаружил запись на том листе, где была та чудовищная задача, которую он так и не решил. Он вернулся обратно и стал читать. Там оказалось полное решение.

– Моя милая и добрая Элен, видишь, у тебя так просто всё получается, и всем ты помогаешь, не требуя взамен ничего, хотя достойна многого; у тебя добрые мечты… – Мариэль стал вслушиваться в тишину. – … я люблю тебя, моя милая Элен. И ни одну девушку в мире я не стану любить больше, чем тебя…

Глава 3
Столкновение

Солнце давно поднялось над горизонтом. Часы в прихожей пробили девять. В доме все проснулись, кроме Мариэля, которого Рози, зайдя к нему в комнату, застала спящим прямо за столом. Она взяла перо, лежавшее рядом с чернильницей, и его кончиком начала щекотать Мариэлю нос. Мариэль поворачивал голову в другую строну (вероятно, думая, что какая-то назойливая муха садится ему на нос), но Рози перебегала туда же и продолжала начатое. Однако Мариэль и не думал вставать.

– Противный брат! Не хочет просыпаться, – топнув ножкой, возмутилась Рози и начала трясти Мариэля за плечи. – Мариэль, просыпайся!

Только после этой процедуры сестры он наконец-то открыл глаза и спросил сонным голосом, зевая и потягиваясь:

– Это ты, сестричка?.. а который час?

– Уже начало десятого! Вставай, соня. Я уже есть хочу, а мама говорит, что за стол не сядем, пока ты не встанешь, – таща за руку Мариэля, торопилась Рози.

– Ну, встаю, встаю. Ты иди, а я приду через минут десять, – говорил он, доставая из шкафа одежду.

Рози вышла. Мариэль появился к столу ровно через десять минут, как и обещал. А после завтрака вышел во двор и направился к дому Элен.

Девушку он заметил сразу же. Она стояла спиной к нему около угла дома; рядом с нею лежали осколки разбитой вазы и разбросанные вокруг цветы.

– Элен! – окликнул девушку Мариэль, подбегая. – Что случилось, Элен?

Девушка повернулась к нему; на глазах у неё были слёзы; плечи вздрагивали от немых рыданий. Левой рукой она зажимала указательный и средний пальцы правой. Мариэль, ничего у неё не спрашивая, осторожно разжал их – по его рукам ручьём потекла кровь, выступившая из раны, которая была настолько ужасна, что юноша побледнел.

– Не плачьте, Элен, пожалуйста, – дрожащими руками разрывая свой платок и завязывая раны на пальцах девушки, говорил Мариэль.

– Хорошо, я не буду, – сказала она, а у самой ещё сильнее стали бежать по щекам капельки слёз. – Зачем вы порвали свой платок, Мариэль? – дрожащим голосом говорила девушка, – мама, наверное, ругать вас будет за это…

– Плевать я хотел на платок! Мне дороже ваши руки, а не какой-то кусок ткани!.. Ну, вот, всё готово… я случайно не сильно затянул узелок? Вам не больно?

– Нет… спасибо вам, Мариэль.

– Элен, Элен, где ты подевалась? – внезапно послышался голос Андреа – Я её жду, жду, а она, растяпа, не идёт… А-а, здравствуй, мой милый Мариэль, заметив сына своей подруги, и сразу же поменяв маску на лице, произнесла ласково она. Но Мариэль сразу увидел всю фальшь её слов.

– Добрый день, госпожа де ла Роуз.

– Зови меня лучше тётя Андреа.

– Извините, – холодно продолжал Мариэль, – но так я обращаюсь только к моей родной тётушк Флоренце.

Потом она повернулась к дочери и спросила:

– Где всё-таки ваза, скажи, наконец!

– Мама, – опустив глаза и пряча руки за спиной, сказала Элен, – извините, я нечаянно её разбила…

– Что ты такое говоришь, негодяйка! – закричала Андреа, забывая, что рядом стоит посторонний человек. – Ты разбила мою любимую вазу?!

– Мама, но я ведь не нарочно, а нечаянно…

– Нечаянно?.. Нечаянно!.. Негодяйка! – она хотела ударить дочь, но Мариэль быстро подбежал и сзади схватил её за руку, уже было замахнувшуюся на Элен.

– Не смейте бить Элен, слышите, не смейте! – грозно, но спокойно проговорил юноша. – Посмотрите лучше на руку вашей дочери… видите, что произошло из-за вашей вазы?!

– Мерзавка! Разбила вазу, а ещё и прикидывается, что руку порезала. – Андреа ухватилась прямо за раненые пальцы дочери. Элен вскрикнула от боли, да так, что у Мариэля сердце сжалась от этого крика. Он опять, но уже с бо #769; льшей силой, схватил за руку Андреа и так, что та сама вскрикнула и отпустила девушку. Сейчас, в этот момент, он готов был уничтожить эту женщину; он весь просто кипел от злобы и ненависти.

– Да к чёрту вашу дурацкую вазу! – закричал он на мать Элен. – Вы сможете купить сотни таких ваз в любой лавке, а новых рук для дочери вы не купите нигде! Неужели вам жаль какого-то кусок глины, который вы выбросите через несколько дней? А живого человека, шрам на руках которого останется на всю жизнь, не жалко?! – Он подошёл к Элен и прижал её к себе, чтобы мать больше не обидела её. Андреа, ошеломлённая речью молодого человека, стояла напротив и ничего не говорила. Признаться, она стала бояться Мариэля, хотя он и был младше, однако выше неё на целую голову и сильнее.

– И вообще, – продолжал Мариэль, – если я узнаю, что вы, жалкая и бездушная женщина, хоть пальцем тронете Элен, оскорбите её хоть одним словом, то поверьте, что вам это даром не пройдёт!

– Как ты смеешь мне угрожать! – словно очнувшись, заговорила Андреа. – Со мной ещё так никто не разговаривал!

– Значит, я буду первым! – крикнул он, идя прямо на Андреа, так что та пятилась назад. – Вы уж и рады: муж – добрейшей души человек; дочь – ангел, а вы и издеваетесь над ними, как вам вздумается! Но теперь с этим покончено – здесь есть я, и я не позволю вам обижать Элен!

– Я её мать, молодой человек, и имею право делать с ней, что хочу! – вся бледная от страха и гнева, говорила Андреа.

– Боже мой! Мать!.. Да какая вы ей мать! Мачеха! Даже хуже того. Вы никогда не похвалите её, никогда не скажете ей доброго слова, не поблагодарите, хотя ваша дочь изо всех сил пытается сделать вам приятное. Вы никогда не улыбаетесь Элен, а только кричите на неё, ругаете, обзываете – так поступает не мать, а госпожа по отношению к своей служанке!.. Вазы вам жалко, а дочери – нет! Уходите, госпожа де ла Роуз! И не попадайтесь мне больше на глаза, а то худо будет.

Андреа, напуганная и дрожащая, направилась к дому.

– Да, – напоследок добавил юноша, – можете жаловаться на меня моей матери… Но, боюсь, она всё равно будет на моей стороне!

Но Андреа даже не подумала пойти и рассказать всё Луизе. Тоже по причине страха перед Мариэлем. А в последствии, когда он приходил, то она старалась не попадаться ему на глаза и всячески избегала. Она больше не била и не обзывала дочь, во всяком случае, перед юношей. Мариэль здо #769; рово напугал её.

Когда Андреа ушла, Мариэль вернулся к Элен, которая стояла и до сих пор не могла толком понять, что здесь произошло. Она знала, что Мариэль недолюбливал её мать, но что он бы смог высказать ей всё это, Элен просто до настоящего момента не поверила бы. Ничего друг другу не говоря, они дошли до скамейки и присели. Элен, опустив голову, сидела около него.

– Не нужно было так с мамой, – тихо сказала Элен.

– Неужели вы считаете, что я такой безразличный человек, что смог бы стоять и смотреть, как она издевается над вами?

– Вы добрый и совсем не безразличный…

Мариэль нежно прижал к себе девушку и поцеловал её раненую руку.

Глава 4
Прощальный подарок

Почти в течение месяца Мариэль навещал Элен, каждый день спрашивал, не болит ли рука. Она отвечала, что всё хорошо и, смеясь, говорила, что очень забавно умывать лицо одной рукой и держать столовые приборы в левой руке, а не в правой, как она привыкла. Хоть Элен и смеялась, рассказывая всё это, но Мариэль знал, что на самом деле скрывается под её улыбкой: боль и беспомощность.

Больше всех была расстроена Рози, что Элен сильно порезала себе руку и ничего не может делать. «Ну, всё! – думала она, – не получу я на свой день рождения обещанный торт…» Но предположения Рози не оправдались, так как раны у Элен немного зажили через месяц. И когда в день своего рождения Рози открывала гостям дверь, то увидела, что Элен принесла с собой большую коробку, а когда её раскрыли, то удивлению маленькой девочки не было конца – в коробке стоял большой красивый торт, украшенный розочками из крема, орехами и шоколадом. Долго же смеялись Мариэль и Элен, наблюдая за тем, как Рози быстро уплетала его, а потом, усевшись в кресло и держа в руках, наверное, седьмой по счету кусок, хотела его откусить, но не донесла до открытого рта, а только сказала: «Не могу больше!» – и отложила этот кусок на тарелку. Брат просто умирал со смеху после этой сценки, жалея, что всего этого не видели отец и мать.

Несмотря на то, что день рождения Мариэля отмечался только семнадцатого апреля, он тоже получил подарок от Элен. Это был тот самый платок, который он ещё месяц назад видел наполовину вышитым. Впоследствии, Мариэль всегда носил его с собой и никогда с ним не расставался.

Однажды утром, в последнюю субботу сентября, Луиза поехала с детьми на прогулку, а заодно она решила сделать некоторые покупки.

Когда они, сидя в экипаже, проезжали по улицам, то в витрине того самого ателье на улице Фуэнсери Мариэль увидел красивое платье бирюзового цвета. Ему захотелось подарить Элен это платье, так как он вспомнил, что в день рождения Рози на Элен было хоть и шелковое, но простенькое, серенькое платье – «старания» госпожи де ла Роуз.

Вернувшись домой, Мариэль взял все деньги, которые у него были, оседлал лошадь и галопом помчался по улицам, чуть ли не сбивая с ног прохожих. Мариэль торопился, так как ателье вот-вот должно было закрыться. Когда он открывал двери, весь запыхавшийся и мокрый, портной сказал:

– Ещё десять минут, молодой человек, и мы бы закрылись. Ну-с, я к вашим услугам. Чем ещё могу быть вам полезен?

– Я бы хотел купить вон то платье, на витрине.

– Хм… не знаю, что на это скажет моя дочь. Она сшила его не для продажи, а для привлечения клиентов в наше ателье.

– Но я вас очень прошу продать его мне… Я заплачу любые деньги за этот наряд… Я хочу подарить это платье одной замечательной девушке…

При этом Мариэль слегка покраснел, а портной догадался, что к чему. Он улыбнулся и позвал свою дочь-модистку:

– Мелен, выйди-ка на минутку. Без тебя вопрос не решить.

Из противоположной двери вышла полная молодая женщина и с любопытством посмотрела на юношу, который с умоляющим взглядом смотрел на неё.

– Я очень прошу вас продать мне то платье, которое у вас на витрине.… Пожалуйста… – начал Мариэль, но запнулся. Он боялся, что модистка не согласится выполнить его просьбу.

Отец и дочь переглянулись, и Мелен сказала:

– Хорошо, молодой человек, я продам его вам, но вы точно уверены, что это платье подойдёт той, для кого вы его хотите приобрести?

– Да… – ответил юноша. – Вы однажды видели эту девушку, помните, две недели назад я приходил вместе с нею, и она покупала у вас ленты и ещё она сделала комплимент вашей работе.

– Ах! Так это то милое дитя! Помню, помню… Да, думаю, платье будет как раз ей впору. И раз так обстоят дела, и вы так просите, я согласна выполнить вашу просьбу.

– Спасибо!

Мариэль благодарно посмотрел на модистку и поклонился в знак почтения. Заплатив нужную сумму, он снова оседлал свою лошадь и вернулся домой.

В этот день он не знал, какую роль в его судьбе сыграет это великолепное платье бирюзового цвета…

Завтра он увидит Элен снова. Они договорились о поездке на берег моря. Так как добираться нужно было больше часа, то такие поездки случались редко. А в этот раз так получилось, что отец уехал по делам, а мама осталась с сестрою дома.

Рано утром Мариэль ждал девушку у ворот; когда она вышла, он протянул ей картонку, перевязанную алой лентой, и сказал:

– Элен, я хочу подарить это вам…

– Что это? – с улыбкою спросила девушка.

– Прежде чем вы взглянете на подарок, я бы хотел вас попросить выполнить одну мою просьбу.

– Я вас внимательно слушаю.

– Оденьте это… Я вас подожду.

Элен развязала ленту и открыла картонку. Там оказалось великолепное дорогое платье. Когда она поближе к нему присмотрелась, то вспомнила, где она его видела.

– Спасибо… я даже не знаю, как вас отблагодарить. Оно просто замечательное! Но как… как вам удалось его купить? – удивилась она. – Госпожа Мелен его никому бы не продала.

– Я просто сказал, что оно для вас – и она не стала возражать.

Девушка вернулась в свою комнату и вышла оттуда через несколько минут. Элен была прекрасна в новом платье. Она шла по дорожке, а нежный атлас переливался на солнце, лишь только она делала лёгкое движение. Очарованный, Мариэль даже не смог ничего сказать. Он лишь подал ей руку и помог сесть в экипаж.

Всю дорогу юноша почти молчал. Он слушал её; слушал её голос; как она с восхищением о чём-то говорила. Ему не хотелось её перебивать – пусть говорит, пусть её голос будет той вечной благодатью, тем вечным спокойствием, которое не покинет его душу.

На берегу моря они тоже говорили мало. Элен с восхищением смотрела на гладь воды и слушала чаек, пролетавших вдалеке. А он всё это время смотрел лишь на неё.

Вдруг порыв ветра сорвал шляпку с головы девушки и унес ввысь. Мариэль едва успел её поймать.

Он держал в руках шляпку Элен, но не спешил вернуть девушке. Он сейчас любовался её развивающимися по ветру локонами волос.

– Мариэль…

Она позвала его, и это словно пробудило его то сна.

Когда он возвращал ей головной убор, то невзначай коснулся её щеки.

– Элен… – тихо сказал он, глядя ей в глаза и взяв за руки, – я не знаю, как вы сейчас воспримете мои слова, но знайте, что они искренни… Элен я люблю вас. Люблю, как никого больше не буду любить и сделаю всё, чтобы вы никогда больше не страдали…

Он наклонился и поцеловал девушку. Он был счастлив, потому что его чувства не остались безответны.

В семь вечера он был дома. Его сейчас переполняли самые светлые чувства. Расставаясь с Элен у ворот её дома, он был уверен, что увидит её завтра. И хотя он в глубине души чувствовал, что скоро настанет момент расставания, он пообещал самому себе, что непременно вернётся и заберёт Элен с собою в Лондон.

Возвратившись в свою комнату, он сел на подоконник у распахнутого настежь окна и стал смотреть в сторону дома девушки.

Вдруг в дверь постучали. Вошла Луиза.

– Мариэль, собирай вещи.

– Что? Разве мы уезжаем?

– Да. Отцу удалось продать дом, он только что вернулся и уже успел купить билеты на пароход. Завтра рано утром мы должны быть в порту. А ещё пришла телеграмма от тётушки Флоренцы… она плохо себя чувствует, – при этом лицо Луизы стало очень грустным, – ещё одна причина для срочности. Я не переживу, если она умрёт…

– Но…

– Мариэль, поторопись, осталось не так много времени. Мы отплываем в пять утра. Ты собирайся, а я пока схожу к Андреа и попрощаюсь. И помоги, пожалуйста, Жаннет сложить фарфор.

Вся эта неожиданность и спешка, свалившиеся на голову бедного юноши, поставили его в ступор. Сейчас он ощутил, как его хрустальный замок мечты дал трещину и с каждой секундой разрушался с молниеносной силой. Словно в полузабытьи он стал ходить по комнате, не понимая, что происходит. Этот скорый отъезд как снег на голову ему свалился. Но время шло, нужно было выполнять просьбу матери, да ещё ко всему собрать свои вещи.

Пока Мариэль со всем управился, стрелка часов была на отметке полночь.

«Не успел!» – с досадой подумал он, посмотрев из окна гостиной на окна спальни Элен, в которых давно не было света.

Он вернулся в свою комнату, написал небольшое письмо, положил его в конверт и, открыв дверь в коридор, посмотрел, где его родители. Он оказались в гостиной. Дверь туда была открыта и выходила как раз на ступеньки.

– Дети, наверное, уже спят, – послышался голос Луизы.

– Может, лучше разбудить их? – спросил Жан.

– Не нужно: они устали. Пусть хоть часок отдохнут. Ах, бедный Мариэль, он даже не успел попрощаться с Элен…

– Что поделаешь, может, когда-нибудь они снова встретятся. И всё будет хорошо.

– Пойду посмотреть, как он там…

Мариэль, как только услышал, что мать направляется в сторону его комнаты, тихо прикрыл дверь и мигом плюхнулся на кровать. И когда Луиза вошла в спальню сына, то застала его мирно спящим, но стоило её шагам затихнуть в коридоре, как он тут же вскочил, не думая и на минуту засыпать.

Выбрался он из дому другим путём: с помощью веревки, привязанной к перилам балкона его комнаты. Когда он очутился на земле, он стал тихими шагами направляться к дому девушки.

Одним прыжком он очутился у дверей балкона Элен; потом открыл одну половинку двери и тихо вошёл в комнату. Она спала и, как показалось Мариэлю, улыбалась во сне. Он осторожно положил конверт на тумбочку и на мгновение остановил взгляд на девушке.

– До свидания, моя милая Элен, – шёпотом проговорил он. – Я обещаю, что вернусь и заберу тебя, где бы я ни был, куда бы меня ни занесла судьба. Я люблю тебя… – Он наклонился к её лицу и нежно поцеловал. – До свиданья, милая… – со слезами проговорил он и ушёл…

Утром Элен проснулась и, открыв глаза, увидела на тумбочке рядом с кроватью запечатанный конверт.

– Что это? – беря его в руки, сказала она. – Она раскрыла его и начала читать:

«Милая, Элен, извини, что не попрощался с тобой, так как отец сообщил об отъезде внезапно, буквально за несколько часов до отплытия парохода.

Я не говорю тебе «прощай», я скажу тебе «до свидания». Жди меня, так как где бы я ни был, я вернусь за тобой, даже если за это мне придётся отдать половину своей жизни.

Мариэль.»

Когда Элен дочитывала письмо, то слёзы застилали ей глаза, всё вдруг стало мрачным и невесёлым. Она посмотрела на своё бирюзовое платье, но оно показалось ей чёрным, и даже розы в вазе тоже из красных стали чёрными и вялыми. Она упала на кровать и зарыдала.

– Мариэль!..

А в это время на палубе теплохода стоял юноша. Ветер развивал его чёрные кудри и полы тёмного плаща. Он стоял… и плакал, вглядываясь туда, где давно за горизонтом скрылся берег Франции.

– Что с ним? – задавали пассажиры один другому вопрос. А если кто из них отваживался спросить это у молодого человека, то тот ничего не отвечал, а только шевелил губами, словно шептал чьё-то имя…

ЧАСТЬ 2

Глава 1
Пять лет спустя. Париж

…Шёлковое сердце никогда не будет любить…

Был один из многих летних вечеров. Солнце ещё не зашло за горизонт, а июльская жара нехотя покидала улицы Парижа. Но даже сейчас было гораздо прохладнее, чем днём, и те, у кого были балконы, наслаждались медленно вступавшей в свои владения прохладой.

Улицы почти пустовали. Уставшие за день лавочники сидели в полудрёме около своего товара, и, казалось, им уже было всё равно, купят ли у них что-то или нет.

Иногда слышалось, как стучат закрывавшиеся на ночь ставни или цокот копыт по мостовой, когда проезжала двуколка или экипаж.

В это время по авеню Селвез торопливо шла красивая девушка лет двадцати; даже невзрачная одежда, которую многие бы назвали «немодной», не портила её красоты. В руках она несла тубус и коробку с принадлежностями для рисования. Она шла, ни на кого не обращая внимания, и остановилась на пару секунд лишь затем, чтобы купить свежий номер газеты у пробегавшего мимо мальчишки.

На ходу просматривая новый выпуск, она остановилась взглядом на одной из статей, красовавшейся на первой странице, и гласившей: «Парижский дон Жуан устраивает бал».

– Снова этот человек! В каждой газете о нём пишут две недели, да ещё и на первой странице. Сколько чести персоне, которая только и делает, что встревает в неприятности и не отличается благонравным поведением, – проговорила девушка и, свернув газету в трубочку, продолжила свой путь, пока не дошла до дома номер девять, около которого остановилась.

Когда-то этот небольшой домик принадлежал её покойной бабушке. Три года назад бабушка Мари умерла, и дом перешёл к отцу, а теперь он принадлежал ей по праву наследства.

Вставив ключ в замочную скважину, она хотела открыть дверь, но та оказалась незапертой.

«Наверное, Лили уже вернулась из Нанта», – подумала она, войдя в небольшую плохо освещённую прихожую. Она положила свои вещи на стул и стала переобуваться.

– Лили, это ты? – позвала она, надевая домашние туфли. – Когда ты вернулась?

На лестнице показалась невысокая пышная женская фигура.

– Элен, как я рада тебя видеть! Я вчера приехала! – защебетала подруга, быстро спускаясь вниз.

Это была девушка одних лет с хозяйкой дома, с необычайно густыми светлыми волосами, круглолицая, с ярким румянцем на щеках; её серые глаза смотрели с задоринкой; казалось, этот человек не знал, что такое уныние. Она была полной противоположностью хозяйке дома. Та выглядела бледной и до смерти измученной, словно какая-то мысль угнетала её на протяжении многих лет; словно было что-то, что убивало в ней жизнь с каждым днём. От её улыбки оставалась лишь тень, а сердце давно забыло, что такое счастье.

Лили обняла свою подругу и радостно сказала:

– У меня есть для тебя сюрприз!

– Какой же? – с печальной улыбкою спросила Элен.

– Ты знаешь, кто приехал в Париж?

– В Париж приезжает много людей… это очередная примадонна? Или знаменитость?.. Лили, – устало добавила она, – у меня сегодня был тяжёлый день, и я немного выбилась из сил. Не обижайся, но мне сейчас решительно всё равно, кто этот человек…

– Бу-бу-бу! – дружелюбно передразнила Лили Д’Эрнонвиль. – Не угадала!

Элен прошла в свою комнату, а подруга последовала за нею; усевшись напротив, за столиком, она продолжила, разворачивая какую-то газету, которую она до сих пор держала в руках свернутой:

– Герцог де Гарнье! Смотри!

Элен, лишь мельком взглянув на статью на той странице, которую держала открытой подруга, ответила:

– А, он… Хм, меньше всего на свете я бы хотела общаться именно с ним.

Лили сделала удивленное выражение лица, не понимая, отчего так взъелась на герцога Элен, хотя его совсем не знает.

– Да… – продолжила пару минут спустя де ла Роуз, – он две недели в Париже и успел столько всего натворить, что хватило бы на десятерых таких, как он. В каждой газете писали о его выходках. Персоны, подобные ему, мне неприятны.

– Но тогда как же это?

С этими словами Лили вытащила из ридикюля приглашение и протянула его Элен. Пробежав глазами по тексту, написанному с обратной стороны красивой открытки, она, словно продолжая свою мысль, добавила:

– …боюсь, что тебе придётся ехать туда одной.

– Ну, уж нет! – вскакивая со своего места, запротестовала Лили, топнув ножкой. – Во-первых, моя дорогая, я не поеду туда одна – нас обеих пригласили; во-вторых, Антонио де Гарнье не такой уж ужасный, как его описали наши многоуважаемые газетчики. Как ты можешь судить о человеке лишь по газетным статьям?

– Я сужу о нём не только по газетным статьям. От руки герцога умер невинный человек неделю назад, а суд его оправдал. Такие люди, как де Гарнье, привыкли к тому, что всё продается и покупается за деньги, они беспринципны и жестоки, им всё сходит с рук… а это неправильно. Такие люди рано или поздно будут наказаны за свою жестокость и отсутствие милосердия.

– Возможно, герцог не идеал, никто не идеал, но Элен, нельзя же всю жизнь ждать Мариэля? От него нет ни одного известия более пяти лет… он не вернётся, я уверена в этом…

Лили поняла, что совершила оплошность, упомянув это имя. На глазах Элен заблестели слёзы.

– Ну, Элен, не плачь. – Она обняла её. – Не пошло и дня, как ты не заплакала… Тебе стоит забыть его…

– Не говори так! Я буду ждать Мариэля, несмотря ни на что! Слышишь, буду ждать, – вырываясь из объятий подруги, крикнула Элен и упала на диван, закрыв лицо руками.

«Всегда она такая печальная, – печально подумала Лили, с тех пор, как я с ней познакомилась, она всегда такая. Бедняжка!.. Кто он был этот Мариэль, что она так любила его и любит до сих пор, не в силах забыть?… Нет, решительно надо что-то делать с её вечно плохим настроением!»

– Так, Элен! Всё, прекращай! – открывая шкаф и вытягивая из него гору платьев, начала Лили. – Вот тебе твоё бирюзовое платье. Оно совершенно новое: ты его только раз надела на мой день рождения. Удивительное это платье. Хоть и подарили тебе его пять лет назад – ещё больше удивления у меня вызывает то, что оно до сих пор на тебе идеально сидит – но оно и сейчас очень модное! Я бы сама его с удовольствием надела.

– Я не хочу его надевать, и я не пойду туда, Лили. Не пойду!

– А я говорю, пойдёшь! – топнув ногой, ответила та. – Силой затащу, если сама не захочешь.

– Лили, прошу тебя, оставь меня в покое.

– Ты, любезнейшая, и так находилась в покое в течение трёх лет, что мы здесь живём. Хватит покоя! На-до-е-ло! Надоело!

– Я тишины хочу… – находя причину за причиной, лишь бы не идти, говорила Элен.

– И тишины тоже хватит!

– Я всё равно туда не пойду.

– Ах, так! Тогда я буду кричать и не перестану до тех пор, пока ты не согласишься. – Лили начала так громко и пронзительно визжать, что Элен, которой не помогали даже пальцы, затыкавшие уши, не выдержала и решила уступить Лили.

– Ну, хорошо, хорошо!.. Я пойду, только прекрати этот визг, тут словно поросёнка режут.

– Ага! – торжествуя, сказала Лили, – я ловлю тебя на слове.… Попробуй только передумать!

Ровно в девять, за полчаса до вечера, который устраивал герцог де Гарнье, Лили, принаряженная, надушенная лучшими парфюмами Франции, ждала Элен у дверей дома.

– Скоро она там?.. Боже! – закрывая глаза и представляя лицо герцога, шептала она, – какой же он божественно красивый!

Вышла Элен. Она закрыла двери и подошла к Лили.

– Элен! – воскликнула в ужасе Лили, посмотрев на серенькое и простенькое платье девушки. – Что ты надела на себя?

– Платье, – спокойно ответила Элен.

– Какое ужасное!

– Лили, я иду на этот вечер не ради того, чтобы понравиться герцогу де Гарнье, – она как-то особенно, с некоторой ненавистью произнесла это имя, давно чувствуя неприязнь к этому человеку. Ещё сегодня утром было тяжело даже предположить, что ей придётся идти в гости к персоне, которую она меньше всего на свете хотела бы видеть.

– Ну, хвала Богу, хоть причёску приличную сделала.

Они сели в экипаж и ровно через двадцать минут он остановился на Елисейских Полях у высоких красивых ворот, ведущих к трёхэтажному дому. Девушки вышли из кареты. Лакей любезно открыл перед ними калитку, всю обвитую белыми розами.

Неприятное предчувствие не покидало сердце Элен, а когда она переступила порог дома, то и вовсе вздрогнула. Она не могла понять, что с нею происходит, так как подобного до сих пор не случалось. Ей вдруг стало не хватать воздуха.

– Лили… – слабеющим голосом прошептала она, – ты иди, я тебя догоню, я посижу в саду около фонтана… мне нехорошо.

Д’Эрнонвиль взглянула на свою спутницу и пришла в ужас: та стала ещё бледнее обычного и, казалось, вот-вот упадёт в обморок. Она помогла добраться Элен до скамьи и хотела с нею остаться, но Элен настояла на том, чтобы Лили шла в гостиную, пообещав, что никуда не уйдёт.

Элен осталась одна. Она не могла понять, что с нею происходит. Ей было не по себе. Она чувствовала, что не должна была приходить в этот дом, но почему, трудно было объяснить.

Элен встала и сделала несколько шагов вдоль дорожки вглубь сада.

Сад был великолепен. Оказывается, герцог обладал незаурядным вкусом. Цветы были высажены в определённом порядке и по цвету. Идеально ухоженные клумбы, подстриженная трава, аккуратные арки, увитые вьющимися розами, прекрасные фуксии – всему была уделена забота и внимание. Ей даже как-то стало спокойнее. Этот сад немного напоминал её собственный, в Нанте.

Развернувшись, она стала возвращаться к дому, вошла в просторный холл и стала подниматься по лестнице.

Она вдруг подняла глаза и приглушённо вскрикнула. На втором этаже возле раскрытой двери спальни стоял спиной к Элен какой-то молодой человек и бесстыже целовал девушку, прижав к стене и стягивая обеими руками её платье с плеч. Потом он, продолжая её целовать, вошёл вместе с нею в открытую комнату и закрыл за собой ногою дверь.

Элен стояла с широко раскрытыми глазами и не могла понять, куда она попала. Едва успокоившись, её сердце стало биться ещё сильнее. Она нашла Лили в гостиной и дрожащим голосом сказала:

– Я не хочу здесь больше оставаться! Лили, давай уйдём отсюда!

– Да что сегодня с тобою? Я тебя вообще не узнаю… – встревожилась подруга.

– Не знаю… мне просто здесь неприятно… Лили, пожалуйста…

– Элен, но мы не можем, едва придя сюда, просто взять и уйти. Это невежливо…

У Элен не было больше сил сопротивляться, отчасти из-за того, что она чувствовала необъяснимую слабость во всём теле, а отчасти, понимая, что Лили всё равно ей не уступит. И раз она согласилась прийти сюда, то это испытание ей придётся пройти до конца. Решив, что не так уж плохо просидеть скромно в углу гостиной, совершенно незамеченной, а потом так же тихо покинуть этот бал.

В зале было полно народу. Естественно, появление Элен и Лили не привлекло ничьё внимание. Все гости были молодые люди из самых богатых семей Парижа. Элен почему-то неловко себя здесь чувствовала и, наверное, много бы отдала, лишь бы уйти отсюда.

Не прошло и пяти минут, как в гостиной появился герцог. Это был поразительно красивый молодой человек не более двадцати лет от роду. Стройный, высокий, с гордо поднятой головой. Аристократическая бледность являла контраст длинным ниже плеч чёрным волосам, несколько вьющихся прядей которых кокетливо закрывали половину лица. В его голубых глазах, казалось, никогда не таял лёд холодности и безразличия, а на красивых губах Антонио всегда играла насмешливая улыбка.

Казалось, этот человек всегда был таким, как сейчас. Словно он никогда не был ребёнком и никогда ничему не радовался искренне. От него веяло холодом. В его действиях был лишь точный расчёт, равно как и в словах. Хотя в жизни герцога, судя по всему, были вещи, к которым он испытывал крайнюю небрежность. И, несмотря на всю внешнюю дороговизну и роскошь его одежды, он мало уделял внимания тому, сколько пуговиц не застёгнуто на блузе, почему его фрак валяется сейчас на полу в спальне, а шейный платок свисает с плеча. Всё это не волновало герцога – не должно было волновать и всех остальных, по крайней мере, эти остальные делали вид, что ничего не замечают. Учитывая репутацию герцога и его образ жизни, подобные вопросы были неактуальны в кругах высшего света. Несмотря на все эти «милые недостатки», де Гарнье был желанным гостем в любом доме, особенно если в этом доме жила незамужняя девица. Впрочем, герцог никогда бы не позволил сделать за себя выбор. Это право принадлежало исключительно ему, и это право никто не смел оспаривать.

Кроме всего прочего, герцог любил выпить. Его практически невозможно было застать в трезвом состоянии. Этот день не был исключением.

В правой руке герцог де Гарнье держал лакированную трость из чёрного дерева с золотым крестообразным набалдашником очень похожим на рукоятку шпаги. Он постоянно вертел её в руках, слушая рядом идущего молодого человека. Последний, по всей видимости, был хорошим другом герцога, так как друг к другу они обращались на «ты» и называли один другого по имени. Тот, кого герцог называл Жаком, рассказывал что-то интересное и смешное, так как слушавший его громко и неприлично смеялся.

Как только Антонио вошёл, Элен сразу же узнала в нём того самого человека, которого она видела буквально несколько минут назад на втором этаже. Ей стало противно, и она отвернулась.

В стороне от того места, где она сидела, находилась небольшая группа молодых людей. Внезапно послышался разговор:

– Я не понимаю герцога, – сказал один из гостей, – при его возможностях, он может себе позволить взять в жены любую красавицу, какую пожелает…

– … но ощущение, – продолжил другой, – что он никогда никого не полюбит…

– Вы правы, виконт.

– Мне искренне жаль девушек: он разбивает им сердца, он играет с ними, но никогда ни с кем из них не будет иметь серьезных отношений. Он никогда не ощутит ни боли расставания, ни сожаления, ни печали… Для него они всего лишь красивые игрушки – он находит новую, лучшую игрушку и тут же забывает о старой. Он всего лишь привлекательная внешность с непривлекательным поведением.

Не лучшего мнения о герцоге была и Элен, которая скромно сидела в уголке с Лили. Потом она увидела, как Антонио, обняв одну гостью, которая несколькими минутами позже появилась в гостиной, ушёл вместе с нею и вернулся только спустя некоторое время, причём, как обратила внимание Элен, на избраннице герцога было другое платье. Всё это выглядело со стороны более, чем странно.

Антонио развалился на диване, неподалёку от того места, где находились Элен и Лили, подозвал к себе лакея, разносившего шампанское в бокалах. Он взял один бокал и подал его своей компаньонке, сидевшей рядом с ним, а себе приказал подать белое вино. Закурив сигару, Антонио стал выпускать клубы дыма и большими глотками пить спиртное.

Неожиданно Антонио повернулся в сторону, где находилась Элен.

«Интересно, кто эта гостья в сером платье, сидящая ко мне спиною?.. У меня такое чувство, что она явно не хотела мне понравиться, – думал он, глядя прямо на Элен. – А-а-а! Это же подруга Лили… Вот она и сама, кстати. Надо узнать имя этой печальной красавицы.»

Он встал, положил сигару в пепельницу, которую ему тут же поднёс слуга, извинился перед своей дамой, и пошёл на поиски всезнающего Жака. Найдя его в толпе приглашённых, он отвёл его в сторону и спросил:

– Жак, кто та девушка, которая сидит вон там, возле Лили… Ты ведь сам писал все приглашения и наверняка тебе известно её имя.

– Эта, в сером платье?

– Да.

– Это Элен де ла Роуз. А что?

– Да ничего, я просто так спросил.

– Неужели де Гарнье нужно что-то просто так? Не верю! – смеясь, проговорил тот, зная, как свои пять пальцев, натуру герцога.

– Ну… может, ты и прав.

Тут неожиданно Антонио резко сжал пальцы правой руки, забыв, что в ней он держит бокал. Стекло лопнуло и развалилось на кусочки, со звоном попадавшие на пол. Из раненой руки Антонио потекла кровь.

– Что с тобой? – удивившись, спросил Жак де Сент-Фини.

– Ничего, – только и ответил тот. – Нервы…

– Пить меньше надо, дружок, – упрекнул виконт де Сент-Фини.

Тут Лили жестом руки подозвала Антонио к себе, а пока он шёл, она продолжала прерванный разговор с Элен.

– Элен, да ради Бога, перестань! Не такой уж плохой Антонио, как ты себе вообразила.

– Он не плохой – это слишком уж мягко сказано. Он отвратителен! – сказала Элен, резко поставив на стол стаканчик с мороженым, которое она даже не попробовала. – Ко всему ещё, Лили, он невероятно глуп! Просто идеальный глупец!

– Моя милая Элен, зачем вы обзываете меня глупцом? Неужели у меня и вправду такой глупый вид? – нисколько не обижаясь на слова гостьи, сказал с улыбкой герцог. Когда он смотрел на неё, можно было подумать, что именно сейчас его улыбка стала искренней, но это могла быть просто иллюзия; попытка воспринять желаемое за действительное.

Он захотел в знак приветствия поцеловать руку Элен, но она отдернула её и ответила:

– Да, представьте себе, герцог.

– А вы смелая, – заметил он, – я люблю смелых людей. Но вы не ответили на мой вопрос, моя милая, – проговорил Антонио, наклоняясь к лицу Элен так близко, что она почувствовала запах его духов, – ответьте, пожалуйста, чем я перед вами провинился, чем обидел вас, что вы так меня ненавидите, хотя знакомы со мной всего несколько минут?

Элен не знала, что ещё сказать этому человеку, лишь бы он оставил её в покое.

– Пожалуйста, герцог, я сегодня не в настроении говорить с кем бы там ни было… особенно…

Она хотела договорить фразу, но запнулась, чувствуя, что по какой-то странной причине переходит дозволенные рамки приличия. Она не хотела этого. Пусть герцог и не самый лучший человек, которого она встречала в своей жизни, но она не имела права ему грубить.

– …особенно со мною… – досказал он её мысль, а она удивлённо на него посмотрела. – Знаете, Элен, у вас очень красивые глаза, – заметил герцог.

Девушка мигом отвернулась.

– А к вашим красивым глазам нужен красивый наряд. Простите за мою прямолинейность, но почему на вас такое ужасное платье?

– Знаете, герцог, на вкус и цвет товарищей нет, – отрезала она.

– Вы совершенно правы, – согласился Антонио, – но мне гораздо приятнее видеть вас в чём-то более достойном вашей красоты.

Элен была не в силах слушать этого наглого человека. Неужели всё должно быть только так, как хочет он? Неужели все должны быть одеты так, как хочет он? Неужели все должны делать лишь то, что хочет он? Её всё в нём раздражало, а так же то, что он постоянно называл её ««моя» милая Элен», словно она была одной из его вещей.

– Элен, я хотел бы вам сделать небольшой подарок, – продолжал герцог.

Девушка насмешливо посмотрела на него и ещё более насмешливо сказала:

– Подарок? Простите, герцог, но мне не нужны ваши подарки.

– Но, Элен, я как хозяин дома прошу вас… вы, признаться, уже в который раз обижаете меня тоном, каким вы со мной разговариваете, и постоянными отказами…

Наконец за Антонио вступилась Лили:

– Это очень невоспитанно с твоей стороны – тебе предлагают от чистого сердца, а ты мало того, что отказываешь человеку, да ещё и грубишь ему.

Элен всё-таки сдалась. У неё больше не было сил отбиваться сразу от двух человек, причём одним из них была непоколебимая и неумолимая Лили. Она сегодня слишком устала. Ей хотелось лишь одного, чтобы всё это скорее закончилось, и она вернулась домой.

– Ладно, монсеньёр, – ответила она, – я согласна принять ваш подарок.

– Я весьма рад это слышать, моя милая. В таком случае вы не могли бы пройти со мной?

– Это ещё зачем?

– Как бы это пояснить… дело в том, что бы я сейчас ни сказал – это выдаст тайну, а я желаю её сохранить. Поверьте мне на слово. Ведь это сюрприз – не так ли?

Он приятно улыбнулся и предложил девушке руку, но она даже не обратила внимания на этот жест и молча последовала рядом с хозяином дома.

Перед тем, как выйти из гостиной, Антонио повернулся к Лили и слегка поклонился ей в знак благодарности.

Тем временем Элен шла и упрекала себя в том, что не нашла причины остаться там, в гостиной, и что она вынуждена находиться в обществе неприятного ей человека.

Они спустились на второй этаж и остановились перед одной комнатой. У входа стояла служанка; герцог сделал ей какой-то знак, и, сказав: «Мари, помогите мадемуазель», пропустил Элен и Мари в комнату. Сам он остался ждать в коридоре.

Помещение, в котором очутилась Элен, оказалось обычной комнатой для отдыха с балконом, выходившим в сад. Как и весь дом, эта маленькая комнатка была обставлена дорогой мебелью. Элен стояла около входа и пыталась понять, зачем её пригласили сюда.

– Простите, Мари, – обратилась она к служанке, которая тем временем что-то искала в большом шкафу с одеждой, – вы можете мне хоть что-то объяснить из происходящего?

– Извините, мадемуазель, но мне лишь приказано помочь вам переодеться.

– Но зачем?

– Я поняла лишь одно, мадемуазель, мой хозяин просто хочет подарить вам особенное платье.

Мари наконец-то нашла то, что искала, и вынула из шкафа белоснежное богатое платье, украшенное тончайшими алансонскими кружевами; верхняя часть его была сплошь декорирована драгоценными каменьями, которые засверкали при свете большого количества ламп, горевших под потолком в хрустальной люстре.

Мари помогла Элен переодеться, и через минуту красота девушки, так долго скрываемая под простенькими дешёвыми нарядами, засияла, как бриллиант на солнце. Мари даже улыбнулась, глядя на гостью.

– У хозяина всегда был хороший вкус, смею заметить, – произнесла она и собралась уходить.

«Что она хотела этим сказать?» – мелькнуло в голове у Элен.

– Постойте, Мари, – де ла Роуз хотела остановить её, но служанка успела выйти, а самой Элен путь преградил герцог, своим неожиданным появлением в дверях заставив её ступить несколько шагов назад.

Он прислонился к прикрытой двери и пристально смотрел на девушку.

– Элен, вы прекрасны! – сказан он, улыбаясь; соскользнув спиною по дверям, он уселся на пол, тем самым окончательно перекрыв выход. – Вам самое место в таком доме, как этот. Кстати, вам понравился мой подарок?

– Да, спасибо, но…

– Никаких «но», – весело запротестовал он. По его поведению было видно, что он сильно пьян.

– Я могу уйти? – дрожащим голосом спросила Элен, ощущая, что с каждой минутой оставаться наедине с герцогом становится всё тяжелее и тяжелее.

– Нет, – ответил он. – Я ещё не всё сказал, что хотел.

Он поднялся с пола; при этом его расстёгнутая блуза соскользнула с плеч. Элен отвернулась.

– Господи, моя милая, вы как ребёнок! – засмеялся он, поняв её жест. – Впервые вижу девушку, которая от меня отворачивается.

Он приблизился к ней и нежно коснулся руками её шеи и плеч. Элен вздрогнула.

Она сейчас стояла перед большим зеркалом и видела Антонио, который стоял за её спиною.

– Почему вы так меня боитесь? – спросил он, выглядывая из-за её плеча.

Элен не поворачивала к нему головы и даже отвернулась от его изображения в зеркале.

– Я вас не боюсь, герцог…

– Но вы ни разу не посмотрели мне в глаза, словно опасаетесь в них найти то, что не хотели бы отыскать… ведь так?

Он угадал, но был неправ в одном: она лишь раз взглянула в его глаза, ещё тогда, в гостиной. В тот самый момент, когда она посмотрела на него, ей пришла в голову самая странная из всех мысль: глаза этого человека, которого она почти ненавидела, очень напоминали ей глаза Мариэля. Но поверить в это было для неё сравни смерти: Мариэль, добрый и искренний Мариэль, не мог превратиться в это чудовище; в этого жестокого и беспринципного человека. Жизнь сыграла злую шутку, послав столь похожего и в то же время столь непохожего человека. Человека-противоположность.

– Вы упомянули, – едва находя в себе силы заговорить, продолжила Элен, отходя от герцога на несколько шагов в сторону, – что хотели о чём-то поговорить.

– Да… как я уже сказал, вам самое место в таком доме, как этот… поэтому первое, что я сделаю завтра же, это поеду к вашим родителям просить вашей руки. Думаю, они не будут против нашего брака…

– Что!? Вы не посмеете! – воскликнула Элен, словно пробудившись ото сна. Это было слишком даже для такого терпеливого человека, как она. – Вы просто сумасшедший… вы пьяны!

– Возможно, я пьян, моя милая, но я не сумасшедший, – говорил он, приближаясь к ней. – Но вы будете моей, хотите вы этого или нет.

– Никогда! Я лучше останусь одна на всю оставшуюся жизнь, чем свяжу свою судьбу с таким отвратительным человеком, как вы. Почему вы считаете, что деньги делают вас всемогущим, что вы можете получить всё, чего только ни пожелаете, что окружающие вас люди – всего лишь рабы, которые обязаны выполнять все ваши прихоти?

– Знаете, Элен, когда вы сердитесь, то становитесь ещё прекраснее, – словно не обращая внимания на её гнев, сказал, улыбаясь, герцог, когда расстояние между ними сократилось до одного шага.

Элен сделала резкое движение в сторону и хотела выбежать прочь из этой комнаты и этого дома, который начинал приносить ей одни неприятности. Но Антонио поймал её за руку и притянул к себе. Он захотел поцеловать Элен, но чуть было не получил пощёчину, едва успев отвести её ладонь в сторону.

– Не надо меня бить, моя милая, я не сделал и не сделаю вам ничего дурного… – не выпуская её руки, прошептал он.

– Отпустите меня, герцог! – выкрикнула Элен; на глазах у неё появились слёзы. Внутреннее напряжение от усталости, воспоминаний и всего происходящего постепенно забирали у неё силы. Как бы она сейчас хотела, чтобы её Мариэль вернулся и защитил её от этого жуткого человека. Но никого не было, она была одна – беспомощная и убитая горем.

Собрав последние силы, девушка вырвала свою руку из цепких пальцев Антонио и выбежала из комнаты. Прочь, прочь из этого ненавистного дома! Ни минуты более она не хотела здесь оставаться. Она сейчас приедет домой, и этот кошмар закончится. Думая об этом, мадемуазель де ла Роуз едва не столкнулась с каким-то молодым человеком, который в это время поднимался по лестнице.

– Боже мой! Мадемуазель, что с вами? Кто вас обидел? – осторожно останавливая её за руку, спросил он.

В это время из комнаты вышел герцог и многозначительно посмотрел на лестницу, где стояла Элен.

Молодой человек, интуитивно почувствовав этот взгляд, поднял глаза и заметил хозяина дома, который странно, как ему показалось, смотрел на них.

– Герцог… снова вы! – с ненавистью прошептал он вслед Антонио, который, ещё раз обернувшись, ушёл в гостиную.

– Ужасный человек… – сквозь слёзы сказала Элен.

– Не плачьте, мадемуазель, я помогу вам… простите, я не представился. Моё имя Жерар де Руж.

– Элен де ла Роуз… – тихо произнесла она.

Жерар понял, что все огорчения мадемуазель де ла Роуз напрямую связаны с герцогом. Оставалось лишь выяснить, какую ещё низость позволил себе совершить этот человек.

Он отвёл Элен назад в гостиную, и, извинившись, куда-то скрылся.

– У Антонио и вправду исключительный вкус! – заметила Лили, когда увидела новое платье на Элен. – Правда, оно великолепно?

– Оно ужасно, как и тот, кто его подарил! – мрачно произнесла Элен, и Лили больше не услышала от неё ни слова, несмотря на все попытки заговорить.

Через некоторое время среди молодых людей послышался шёпот:

– Будет дуэль, – кто-то сказал в крайнем недоумении. – Кто же осмелился вызвать герцога на дуэль? Это полное безумство!

Большее количество гостей вышло во двор, где должны были происходить дальнейшие события. Среди толпы, к которой присоединились и Элен с Лили, слышались разговоры.

– Ну, вот, – сказала один, – ещё один труп.

– Говорят, это Жерар де Руж, – послышалось с другой стороны.

– Что? Неужели он решился на это?

– Да, решился. Он явно был не в своём уме!

– Вот я и говорю: ещё один труп, – повернув голову к говорившим, повторил первый. – Если, конечно, какое-то чудо его не спасёт, так как от «золотой» шпаги герцога ещё никто живым не уходил…

– Жерар… – в это время печально прошептала Элен, чувствуя, что причиною этой дуэли была она.

Аде Гарнье и де Руж стояли во дворе по разные стороны друг от друга. Точнее сказать, герцог сидел на мягком стуле, который вынес ему лакей, вертел в руках свою трость и смотрел в сторону приготовлявшегося противника.

– Я готов, – сказал Жерар, чувствуя напряжение во всём своём теле.

В противоположность Жерару, нервы которого были натянуты, как струны, герцог был абсолютно спокоен. Словно насмехаясь, Антонио медленно встал, так же медленно снял свой жилет, потом зевнул, приложив ладонь ко рту и, взяв в руки свою трость, слегка повернул верхнюю её часть и вынул прямо из середины этой трости позолоченную шпагу. Антонио провёл пальцем по её лезвию – из пальца тут же потекла кровь.

Жерар понял насмешку и решил отплатить ему тем же:

– Герцог, собираетесь победить меня этой золотой игрушкой?! Да я вам её в два счёта переломаю!

– Я уверен, что мою «золотую игрушку», как вы изволили выразиться, вы не сломаете; мастер, который её изготовил, не был дураком, как вы, – говорил герцог с ужасающим хладнокровием, – шпага выкована из лучшей стали и только сверху покрыта золотом. Разве вы не хотите, чтобы я перерезал вам горло не простым железом, а золотом? Это же так достойно! – И он засмеялся таким язвительным смехом, что Жерар не выдержал и первым сделал выпад, желая проткнуть насквозь этого ненавистного ему человека. Но удар не достиг своей цели – герцог просто-напросто отошёл чуть в сторону. Во время всего поединка он практически оставался на месте и не наступал, а только ловко и мягко, как кошка, увертывался от ударов. Самое удивительное было то, что на его теле не было ни единой царапинки, оставленной шпагой соперника, в то время как из двух тонких порезов на руках Жерара уже текла кровь.

В какой-то момент Жерар устал нападать – герцог заметил это и тотчас перешёл в наступление. Он так быстро и точно владел своей шпагой, что казалось, будто он с ней одно целое.

Вдруг шпага Жерара взвизгнула и взлетела в воздух, упав в метрах пяти; молодой человек оказался прижатым к дереву, а золотой кончик клинка герцога был приставлен к сердцу де Руж.

– Ну что? Хороша моя золотая игрушка? – спросил Антонио, смеясь в лицо молодому человеку.

– Нет, не трогайте его! Вы не посмеете его убить! – внезапно закричала Элен, выбежав из толпы.

– А! Это вы, моя милая Элен, – заметив девушку, произнёс де Гарнье. – Вы просите меня не убивать его? Что ж! Ваше слово для меня – закон. Я не убью его, а только проколю плечо…

– Нет! – вскрикнула Элен, пытаясь остановить насилие, но было поздно – острие шпаги глубоко сидело в теле графа.

– Благодари Бога, несчастный! – говорил Антонио, пряча обратно в трость свою шпагу. – Благодари Бога, что он послал сюда эту девушку, иначе ты бы летал ангелом под облаками. И предупреждаю: не попадайся мне больше на глаза и не суйся под руки, а то в следующий раз ты действительно окажешься одним из певцов хора ангелов!

Он ещё раз посмотрел на Элен, которая сидела около Жерара и стирала кровь платком с его раны, и ушёл прочь.

Друзья отвезли Жерара домой и вызвали доктора. Элен с Лили были в числе сопровождавших, но после, узнав от врача, что рана не опасна, и граф будет полностью здоров не более, как через два-три дня, они уехали обратно в дом герцога. Вернее сказать, Элен хотела вернуться домой, но Лили не дала ей этого сделать.

– Он убийца! – негодовала Элен, сидя в той самой гостиной, из которой они ушли некоторое время назад. – И почему он постоянно смотрит на меня?! – раздражённо произнесла девушка, случайно заметив, что герцог, находившийся на другом конце залы, не отрывает от неё глаза.

– А ты для чего на него глядишь? – лукаво спросила Лили.

Мадемуазель де ла Роуз что-то нелестное прошептала в адрес Антонио и отвернулась, между тем, как последний стал делать какие-то знаки Лили.

Спустя пять минут Лили оставила Элен, так как её пригласили на вальс.

– Ах! Как же я не хочу здесь оставаться, – сказала Элен, подперев подбородок рукой. – Может, уйти незаметно, пока Лили не видит?

Оглядываясь, чтобы Лили не заметила её, Элен тихо вышла через дверь и стала быстро спускаться по лестнице.

Герцог, не сводивший с неё глаз, как только увидел, что девушка уходит, побежал за ней.

– Элен, куда же вы? Постойте! – кричал он, догоняя её на лестнице.

Она обернулась, злобно посмотрела на него и ещё быстрее стала бежать к выходу.

Антонио наконец догнал её и остановил за руку.

– Пустите меня! – вскрикнула мадемуазель де ла Роуз.

Но он не отпускал.

– Элен, вы до сих пор злитесь на меня; чем я вас обидел? – улыбаясь, спросил он.

– Ничем! – резко ответила она.

– Если так, тогда подарите мне поцелуй на прощанье…

– Что?! – на её лице выразилось неприятное удивление. – Я лучше умру, но не сделаю то, о чём вы просите!

– А я умру, если не поцелую вас. Неужели вы хотите моей смерти?

– Невелика была б потеря! – отрезала Элен.

– И вам меня не жалко?

– Вы не достойны сожаления… И отпустите меня наконец-то!

– Ну, хорошо! – начал, герцог, не давая девушке уйти, – раз вы, моя милая Элен, не хотите мне дать то, что я у вас прошу, то я возьму это у вас это силой!

– Вы не посмеете притронуться ко мне! – отворачивая лицо, кричала она. Однако крики не помогли, так как Антонио всё равно получил то, что хотел. Но Элен резко дёрнулась и вырвалась из его рук.

– Вы подлец и негодяй! – сквозь слёзы крикнула девушка и выбежала из этого ненавистного дома, села в карету и через полчаса была у себя, в своей комнате. Элен легла на диван и заплакала; слёзы обиды текли по её щекам и падали на рукав белоснежного платья.

Ненависть переполняла её сердце. Зачем она согласилась пойти на этот злосчастный бал? Почему герцог обратил на неё внимание? В чём она провинилась, что жизнь наказала её человеком столь похожим на Мариэля внешне, но столь непохожим духовно? За какие грехи ей выпало это испытание?

Она задавала вопрос за вопросом; задавала сама себе, но не находила ответов.

С презрением сорвав с себя платье – подарок герцога – она швырнула его подальше в угол и, закутавшись в плед, ещё долго сидела в кресле, не в силах даже дойти до кровати.

Антонио, как только Элен убежала, не стал догонять её, а сел на ступеньку и закрыл лицо руками.

– Увы! – с горькой усмешкой сказал он. – Но она права! Я действительно подлец, негодяй и дурак!.. Но я люблю тебя, Элен…

– Где моя подруга, Антонио? – спросила Лили, когда тот вошёл в залу. – Когда я вернулась на место, её уже не было.

– Лили, мне нужна ваша помощь, – не отвечая на вопрос и отводя девушку в сторону, сказал де Гарнье.

– Я слушаю вас.

Они сели на диван, подальше от всех, чтобы никто не услышал, и Антонио стал что-то объяснять ей, а Лили только удивлённо кивала головой в знак согласия…

Глава 2
Утро следующего дня

Утром, на следующий день, весь Париж знал о дуэли герцога де Гарнье с графом Жераром де Руж.

– Вы слышали, – говорили одни, – что наш Парижский Дон Жуан снова устроил дуэль? Говорят, его противнику удалось уйти живым от его «золотой» шпаги.

– Друг, мой, – отвечали другие, – эта новость для меня не нова, так как моя дочь, ещё вчера вернувшись оттуда, рассказала мене обо всём.

Действительно, все те, кто с ужасом наблюдал за вчерашней дуэлью, и кто предполагал самый наихудший её исход, тут же разнесли небывалое известие по всему городу: один из десяти противников герцога остался в живых.

Но, как ни странно, осуждали больше Жерара, нежели герцога де Гарнье. Причина была очевидна. Богатство и титул сделали своё дело. Тем более, что в любом доме, где была незамужняя дочь, герцог оставался самым желанным женихом. Впрочем, он и без того разбил слишком много женских сердец.

Странно, но этот человек, любимый таким большим количеством женщин, сам не любил никого. Он, как скиталец, ходил по этой бренной земле, словно искал что-то или кого-то, но не находил. Он не любил – его любили, он нашёл то, что искал, он полюбил – его почему-то возненавидели и презрели.

И этим столь презирающим его человеком была Элен, которая в это погожее, ясное утро проснулась в дурном расположении духа. А сон, – впрочем, можно ли это было назвать сном, – не помог ей избавится даже от половины вчерашнего ужаса.

Вернувшись поздно с бала, Лилиан попыталась войти в комнату подруги, но дверь оказалась запертой изнутри на ключ. Облегчённо вздохнув, что Элен дома и с нею более-менее всё в порядке, Лили ушла к себе.

«Почему она его так ненавидит? – думала она, выйдя на балкон своей комнаты. – Он по-настоящему её любит… просто… просто произошло всё это несколько странно, не так, как хотелось бы. Увы, для вас, красавицы Парижа, да и не только, сердце герцога больше никогда не будет принадлежать ни одной из вас – оно полностью отдано Элен де ла Роуз. Он не мог не заметить её красоты, даже в том жутком сером платье…»

Вернувшись в комнату, она переоделась и легла спать, думая, как выполнить просьбу Антонио и убедить Элен перестать испытывать к нему ненависть. Хотя выполнить это было крайне сложно, ввиду некоторых известных обстоятельств.

Лили уже спала, а Элен решила перед поездкой в парк Монсо навестить раненого Жерара.

– Этот герцог просто сумасшедший, – думала она, сидя в своём экипаже, направлявшемся в сторону улицы Риволи, – я очень жалею, что уступила Лили и согласилась поехать на этот злосчастный бал.

Она вспоминала прикосновения рук герцога и её охватывала неприятная дрожь. В её голове мелькнула странная мысль, что он будет преследовать её. И хотя это предположение было необоснованно, но, помня о поведении и характере герцога, который привык получать всё, что ему хочется, брать от жизни всё, что можно и нельзя, это вполне могло стать правдой. Она забыла задать герцогу один-единственный вопрос: почему именно она должна была пройти через всё это и выслушать подобное. Но в этот момент Элен даже не предполагала, что совсем скоро ей представится возможность обо всём спросить самого де Гарнье.

Вскоре карета остановилась у дома графа.

– Ах, мадемуазель Элен, я так рад вашему визиту! – с улыбкою поприветствовал он гостью в своём кабинете. Несмотря на просьбу доктора оставаться в постели, Жерар с утра был на ногах и, судя по бумагам на его столе, выполнял какую-то важную работу. – Я до сих пор не могу найти слов, чтобы поблагодарить вас за то, что вы для меня вчера сделали… Ведь если бы не вы, возможно, я бы летал «ангелом под небесами», как выразился герцог.

Несмотря на рану в левом плече и боль, которую она причиняла, Жерар оставался весел и даже пошутил, вспоминая слова де Гарнье.

– Граф, это меньшее, чем я могла отблагодарить вас, ведь я уверена, что именно я послужила причиною дуэли, – печально произнесла девушка, склонив голову.

– Не совсем: я долго наблюдал за герцогом и его поведением не только по отношению к вам, но и к остальным людям, которые страдали по его воле. Я давно хотел вызвать его на дуэль, но мои друзья постоянно меня отговаривали. Ни для кого не секрет, что герцог исключительно владеет шпагой. Я не знаю, кто был его учитель, но ясно одно: таких мастеров, вероятно, всего несколько человек на всём земном шаре. Я понимаю, что с моей стороны было глупо попытаться быть его противником, но я больше не мог терпеть этой несправедливости, тем более… тем более, что он ни за что обидел вас до слёз.

– Вы знали герцога ранее?

– Да, во время моего путешествия по Италии мне однажды довелось с ним столкнулся в одном из отелей. Его поведение было вызывающим, он был жутко пьян, как всегда развязан и не соблюдал приличий. Прошло два года с тех пор, а он не изменился. Наверное, уже ничто не изменит таких людей. Я буду крайне удивлен, если когда-нибудь в будущем я увижу, что герцог стал другим, стал лучше.

– Я боюсь его, граф… – вдруг сказала девушка, чувствуя, что Жерару можно довериться.

– Он угрожал вам? – насторожился тот.

– Нет… но меня не покидает странное чувство, что он не оставит меня в покое. Я не знаю, правду ли он сказал или это была его очередная неприличная шутка, но он собирается просить моей руки… Сказал, что сегодня же поедет к моим родителям…

– Он так сказал? – неприятно удивившись, спросил граф. – Но это же ерунда какая-то, он же впервые вас увидел на этом балу?

– Правда это или нет, но в любом случае я этого не желаю. А если так и далее будет продолжаться, то я вынуждена буду уехать из Парижа навсегда.

– Навсегда? – печально произнёс граф.

– Увы, я пожертвую всем, но связывать свою судьбу с таким, как герцог де Гарнье, я не намерена, даже если родители согласятся на этот брак. Хотя я думаю, что отец не даст своего благословения, он никогда так жестоко не поступит по отношению ко мне, тем более, он знает, что моё сердце давно отдано другому человеку. Простите, – спохватилась Элен, – простите, я не должна была вас отягощать своими проблемами, просто мне показалось, что вам можно довериться…

– Что вы, мадемуазель Элен, вы ни в коем случае меня не отягощаете. Вы без стеснения можете обращаться ко мне за помощью, и я обещаю, что сделаю для вас всё, что в моих силах, – искренне улыбаясь, ответил Жерар.

– Я больше не смею отнимать у вас время, тем более, вам нужно больше отдыхать, – сказала Элен, поднимаясь со стула.

Граф провёл её до выхода.

– Пообещайте мне, – попросила она, садясь в экипаж, – что вы вернётесь в дом и непременно отдохнете.

– Обещаю, мадемуазель Элен, – улыбаясь, ответил граф, – и позвольте пригласить вас послезавтра на мой день рождения. Вы будете самым важным гостем на этом балу, так как именно благодаря вам он состоится.

– Спасибо, граф, я непременно буду.

Дверцы закрылись, и через минуту экипаж скрылся из виду. Граф ещё какое-то время стоял на улице. В этот момент он думал о том, что визит этой красивой девушки, которая спасла вчера ему жизнь, был крайне неожиданным, но очень приятным.

В это время Элен попросила кучера отвезти её в парк Монсо. У неё оставалось невыполненным последнее задание по живописи, которое ей дал учитель. Послезавтра она оканчивает Школу изящных искусств. Поэтому ближайшие пять-шесть часов она собиралась посвятить именно рисованию. Кроме того, это поможет ей забыть, хоть ненадолго, все неприятности, которые произошли с нею вчерашним вечером.

В четыре после полудня Элен была дома. Ей и вправду удалось поднять себе настроение пребыванием на свежем воздухе среди цветов и деревьев парка.

Когда Элен снимала шляпку, стоя перед зеркалом в своей комнате, в отражении она увидела, что на её столе лежит письмо. Она посмотрела на адрес и радостно воскликнула:

– О, да это из Рима, из Академии изящных искусств, от господина Милле! Ну, посмотрим, что он пишет:

«Дорогая Элен, надеюсь, ты не забыла своего старого дядюшку Луи. Я знаю из писем Людовика, что ты скоро заканчиваешь Школу изящных искусств в Париже. Я также знаю о твоём желании продолжить обучение здесь, в Риме.

Отец твой попросил меня зачислить тебя в мою группу, что я и сделал, а потому, когда ты приедешь, на следующий же день можешь брать краски и кисточки и спокойно рисовать вместе со всеми, кого я обучаю.

Да и вот ещё что, в конце августа будет выставка для учеников, и если захочешь, то можешь прихватить с собой несколько своих работ.

Людовик Милле».

Когда она закончила читать, в комнату постучали.

– Войдите, – сказала Элен.

В дверном проёме показалась Лили, которая только что проснулась.

– Здравствуй, Лили. Ты только что встала?

– Да, – ответила та, протирая сонные глаза. – Я услышала, как ты приехала и проснулась… А кстати, куда это ты ездила?

– Я навестила Жерара, того несчастного Жерара, которого вчера этот ужасный человек, герцог де Гарнье… – она не договорила, так как Лили в негодовании перебила её.

– Он вовсе не ужасный! Он хороший человек и, может быть, ещё более несчастный, чем твой Жерар!.. Так ему и надо! На следующий раз не полезет туда, куда не следует!..

Все реплики и доказательства Лили были крайне эмоциональны и со стороны казались настолько убедительны, словно она сейчас защищала родного брата. Казалось, она делала всё, чтобы его оправдать.

Элен стояла, широко раскрыв глаза от удивления, вызванного услышанным, и не в силах была что-то возразить.

– Почему, позволь спросить, ты его так защищаешь? – немного придя в себя от шока, вызванного словами подруги, спросила Элен.

– Потому что ты к нему несправедлива! – тоном адвоката воскликнула Лили.

– Несправедлива?!!! – возмутилась Элен. – Хороший человек! Ты что, смеёшься надо мной? Неужели у тебя нет глаз, чтобы увидеть всё, и головы, чтобы всё осознать? Уж не Жерара ли ты имела в виду, говоря о порядочности и доброте? Жерар – ангел во плоти, а твой де Гарнье – исчадье ада, несмотря на то, что он красив…

– Ах! Так ты всё-таки признаёшься, что он красив? – вставила реплику Лили, желая хоть как-то парировать удары, наносимые словами оппонентки.

– Да не в красоте вся суть, а в самом человеке, в его душе…

– Ну, вот, высокие понятия затронули! – с жёлчной иронией заметила защищавшая Антонио, скрестив на груди руки и отвернувшись от подруги.

Элен рассердилась на Лили. Она поняла, что продолжать этот тяжёлый и бессмысленный спор нет смысла; Лили будет держать свои позиции и не уступит ни на дюйм. Не говоря ни слова, Элен отвернулась от подруги. Лили, заметив, что её напрочь игнорируют, ушла к себе в комнату и громко закрыла за собой дверь.

– Обиделась! – прошептала Элен, услышав стук двери. – С чего она так за него заступается? Что-то тут не так.

Элен даже забыла сказать подруге о своём скором отъезде в Рим, настолько та её сбила с толку.

Но времени оставалось мало: нужно было подготовиться к завтрашнему экзамену, собрать вещи и приготовиться к длительному путешествию до Марселя.

Немного поразмыслив, она решила сказать Лилиан о своём отъезде лишь в тот день, когда она покинет Париж. Внутренний голос подсказывал ей, что нужно поступить именно так, а не иначе. Судя по поведению подруги и тому, как она защищала герцога, ей ничего не стоит сказать де Гарнье, куда Элен исчезла. И даже если угрозы герцога были пустым звуком, для неё будет в любом случае лучше, если никто не будет знать, где она, как это было на протяжении нескольких последних лет.

Элен вернулась назад, спрятала письмо в ящик стола, а потом взяла чистый лист бумаги и перо на своём секретере и набросала несколько записей.

Она решила немного почитать, но вспомнила, что нужно отправить письмо отцу. Достав ещё один чистый листок, она стала писать:

«Дорогой папа, я знаю, как ты меня любишь и уверена, что ни за что не дашь меня обидеть, кому бы там ни было. Меня настойчиво преследует один человек, чьё общество мне неприятно. Он ведёт себя крайне непристойно и, кроме того, умудрился за две недели своего пребывания в столице убить совершенно невинного человека. Самое страшное, что эта персона, известная под именем Антонио де Гарнье, хочет просить у тебя моей руки. Я, правда, не знаю, была ли эта угроза правдой или он сказал это по причине своего нетрезвого состояния, но в любом случае я тебя прошу не только не давать ему своего согласия, но даже не разговаривать с ним. Это всё, о чём я тебя прошу и о чём умоляю. Такой, как он, сможет принести лишь несчастья и разочарование в мою жизнь. Я надеюсь на твою помощь и защиту.

Через несколько дней я собираюсь покинуть Париж и направляюсь к дядюшке Луи в Рим.

Твоя любящая дочь Элен.»

Закончив своё коротенькое письмо, она сложила его в конверт, запечатала и оставила на столе среди прочих вещей. После Элен взяла в руки книгу и принялась читать, приспособив вместо закладки листок с планом своего путешествия в Рим.

Глава 3
Кто спал, а кто не спал в доме герцога де Гарнье

Утром Жак, как всегда проснувшись раньше всех, оделся и пошёл будить Антонио, захватив с собой бумаги, сложенные в папку.

Дверь в спальню герцога находилась на втором этаже, рядом с комнатой Жака. Жак подошёл к ней и постучал, надеясь, что хозяин этой спальни уже проснулся и что он не станет утруждать себя всякого рода издевательствами над спящим человеком, типа расшатывания, расталкивания, вставания с помощью холодной воды и так далее и тому подобное.

Жак ещё раз постучал, но никто, как и в первый раз не откликнулся… Он дёрнул за ручку – дверь открылась, и он вошёл в комнату; но в ней никого не было, постель была не то что не расстелена, но даже не примята. Но Жака это тем не мене не удивило.

«Ага, уважаемый, снова ты в своём кабинете! Сидишь на подоконнике у раскрытого настежь окна, впуская в дом тучи надоедливых мух и противных комаров и безжалостно кромсая шпагой розы под этим самым окном… Ну а перед тобой стоит бутылка вина, ну, в крайнем случае, абсента. И вы, сударь, как всегда пьяны так, что не в силах подняться», – несколько язвительно подумал Жак, спускаясь на первый этаж и войдя в одну из комнат. Вся эта тирада была высказана потому, что Жак привык видеть Антонио таким. Потому он совсем не удивился, когда он застал друга именно сидящим на подоконнике у раскрытого окна, «впускающего тучи надоедливых мух и противных комаров», именно держащим в руках шпагу, которая безжалостно обрезала цветы с розового куста, растущего под окном.

Герцог сидел и смотрел то ли в потолок, то на небо, впрочем, Бог его знает, куда, только не на вошедшего виконта.

– Антонио, перестань портить цветы, – вместо приветствия произнёс Жак.

– Доброе утро, друг мой, – не меняя позы и не поворачиваясь к вошедшему, ответил де Гарнье. – И почему ты решил, что я порчу цветы? – добавил он.

– Бьюсь об заклад, что за окном, на котором ты не очень-таки удобно и надёжно сидишь, – иронично заметил тот, – лежит груда покромсанных тобою роз… впервые вижу человека, не уважающего свой собственный труд!

Герцог ничего не ответил.

Жак подошёл к столу, положил на него свои бумаги, уселся в мягкое кресло и принялся что-то писать. Между тем он украдкой взглянул на подоконник, надеясь найти там пустую бутылку. Вот тут и настало время его удивлению – её ни на подоконнике, ни вообще нигде, не было.

– С каких это пор наш герой не выпивает по утрам? – дружески-насмешливо спросил он, отрываясь от бумаг.

– «С тех пор, с тех пор, как ты пришла, с тех пор, когда тебя нашла моя душа…» – процитировал словно в полузабытьи Антонио, нежно и приятно улыбаясь, и всё так же не взглянув в сторону Жака. Виконт заметил одно странное обстоятельство: он последние лет пять не видел такой искренней улыбки на лице Антонио. Эта улыбка была зачастую наглой, насмешливой, жестокой, торжествующей, – да какой угодно, но не искренней и по-детски наивной, как сейчас.

– Да! – подумал тот, – теперь я верю, что он не пьян – он слишком трезв для пьяного человека… и стихи какие-то. От этого человека можно ожидать только два состояния: либо он пьян и начинает нести какую-то чушь, либо он безумен, но и в этом случае он несёт всё ту же чушь! Однако мне его жаль, – печально вздохнув, продолжал он, – ни его положение в обществе, ни его богатство уже никогда не вернут ему четырёх близких людей, которых он потерял навеки. Они не воскреснут из мёртвых, даже если он отдаст за них всё, включая свою собственную жизнь, а он бы её отдал, не задумываясь, когда бы такое чудо было возможно… Не хотел бы я оказаться на его месте и в семнадцать лет остаться сиротой… Ни за что! Ни за какие блага в мире!.. Странный и удивительный он человек. Вот уже сколько лет я его знаю… И за что ему, Господи, выпала такая судьба? В чём он провинился? А ведь он не был таким, как сейчас. В нём постоянная борьба двух людей – того, кем он был, и того, кем он стал. Теперь бы я всё отдал, чтобы вернуть его прежнего…

– О чём это ты задумался? – спросил Антонио, некоторое время наблюдая за Жаком, который неподвижно сидел и смотрел в одну точку.

– Да так, ни о чём, собственно говоря… – отрываясь от собственных размышлений, ответил он. И желая переменить тему разговора, Жак добавил: – Кстати, Антонио, ты разве не спал?

Тот, к кому обращались, отрицательно покачал головой.

Жак больше ничего не спрашивал, поняв, как безразлично относится не только к его вопросам, но и к нему самому, Антонио. А потому он снова вернулся к бумагам.

Жак знал, что Антонио не станет вести свои дела, что он не любит рыться во всяких счетах, писать, высчитывать, записывать долги. Подобного рода проблемы его никогда не интересовали. Будучи верным другом Антонио, Жак брал всё на себя, и вся эта куча бумаг с кучей проблем доставалась ему.

Пока Антонио сидел и витал в облаках, Жак стал подсчитывать долги герцогу:

– Так, – бормотал он, про себя, – вот этот вот барон …барон Фон Крауф… Краус…тьфу ты, чёрт! что за фамилия! – выговорить нельзя… да, не важно! Так, сколько он нам должен? А-а-а?.. двести сорок пять плюс тысяча двести тридцать, плюс десять тысяч четыреста двадцать пять, – сказал он чуть громче и начал считать в столбик. Не прошло и пяти секунд, как герцог произнёс:

– Одиннадцать тысяч девятьсот.

– Что «одиннадцать тысяч девятьсот»?

– Общая сумма.

Жак не поверил, что подсчет Антонио верен и продолжал свой расчёт в столбик – у него вышло ровно то число, которое было названо.

– Как ты это смог? – изумился Жак, а про себя подумал: «Да, он действительно не пьян!»

– Но ведь смог, – наконец-то повернувшись к другу, ответил тот.

Внезапно постучали в дверь.

– Войди, Луи, – сказал де Гарнье.

Вошел лакей. На подносе у него стояла бутылка вина.

– Я принёс то, что вы просили, ваша милость.

Слуга поклонился.

– Поставь сюда, на подоконник, – приказал герцог.

Слуга выполнил приказание и вышел.

– Но… но мне показалось… – начал было Жак, понадеявшийся, что прошлого не повторится снова.

– Смотри, Жак, – продолжал герцог, держа вино на свету горлышком вниз и вовсе не обращая внимания на слова друга, сказанные с некоторой долей горечи и разочарования. – Смотри, Жак, какое оно прозрачное и чистое! Не то что моя жизнь! – Он как-то странно полунасмешливо, полугорько улыбнулся и вдруг сказал: – Она меня отвергла, она ненавидит и презирает меня! И правильно! – и он засмеялся, засмеялся так, что у стоявшего перед ним изумленного Жака мурашки по телу пробежали.

Тут Антонио одним движением руки открыл бутылку и начал пить. Жак не выдержал и вскрикнул, желая его остановить:

– Мариэль!

И за этим самым восклицанием послышался звон разбитого стекла. Бутыль дорогого вина столетней выдержки полетел на пол и разбился вдребезги. Де Гарнье злобно посмотрел на Жака.

– Никогда, слышишь, никогда не упоминай этого имени! Мариэль умер, умер пять лет назад вместе со своими родителями! – И он стремительно вышел из комнаты, громко хлопнув дверьми, и ушёл в сад быстрыми шагами, даже не обернувшись.

Его товарищ даже не окликнул его: он знал, что это бесполезно. Жак стал обвинять себя в неосторожности.

– Я глупец! – проклинал он, садясь обратно в кресло и закрывая лицо руками. – Что я наделал!? Идиот! Теперь, поди знай, как у него на этот раз изменится настроение! Несчастный, что я натворил? И кто тянул меня за язык?

– Что случилось, Жак? – спросила только что вошедшая пожилая женщина. Она проницательно посмотрела сквозь свои очки на Жака и добавила: – Что тут произошло, Жак, ты выглядишь расстроенным.

– Да ничего, няня, – ответил он, – я просто имел неосторожность произнести одно имя перед Антонио, и он рассердился на меня.

– Вы обязательно должны помириться, Жак, ведь так всегда было, правда? – спокойным и ласковым голосом произнесла няня Аннет. – Многие обиды можно простить, тем более я не думаю, что ты способен обидеть Антонио.

– Боюсь, что после того, что я имел неосторожность произнести, он не только не станет разговаривать со мной, но и слушать меня, – подойдя к окну и всматриваясь в сад, ответил Жак. – Пожалуйста, няня, поговорите с ним сами, он ведь всегда к вам прислушивается…

– Хорошо, я попробую, а ты иди наверх, завтрак уже готов.

– Антонио в саду, – сказал он, выходя из кабинета.

Няня Аннет вышла из дома, и направилась туда, где, по словам Жака, должен был находиться её воспитанник.

– Мальчик мой! – воскликнула она, увидев Антонио, лежащим ниц на траве между кустами роз на задней стороне сада. Он лежал, не двигаясь, никак не среагировав на шаги приближающегося человека. Лишь по его вздрагивающим плечам можно было понять, что он плакал.

– Антонио, дитя моё, – сказала она печально. Она наклонилась к нему и погладила по голове. – Пойдем, Антонио. В саду сыро и прохладно, здесь можно простудиться…

– …и умереть, – закончил он, горько улыбнувшись.

Он снова отвернул голову, но по-прежнему не вставал.

– Ох, не говори так! Ты ведь ещё так молод…

– Плевать!.. Я загубил свою жизнь! Я сам! Понимаете, няня?! И уже никто и ничто не сможет хоть что-то изменить… А она могла, но она больше меня не любит… и правильно! Такое ничтожество, как я, не достойно того, чтобы его любили.

– А теперь оставьте меня, няня, – добавил он после небольшого молчания. – Я хочу остаться один.

– Мальчик, мой, – продолжала тем не менее женщина, – Мы любим тебя: я и Жак… А теперь пойдём… – она недоговорила, так как Антонио вдруг вскочил и, закрыв лицо руками, убежал в дом, громко хлопнув дверью.

– Оставьте меня! – кричал он, быстрыми шагами поднимаясь по лестнице. – Оставьте все меня в покое! – Он вбежал в комнату и заперся на ключ.

Няня печально посмотрела ему вслед и тяжело вздохнула. Несмотря на слова Жака, даже ей подчас было тяжело разговаривать с человеком, которого она знала с детства. Да, он изменился, пусть даже не в лучшую сторону, но она по-прежнему его любила, отдавая всю ласку, всё сердечное тепло лишь ему. Однако, няня Аннет понимала, что погибшую мать ей никогда не заменить.

Она вернулась в дом, и поднялась в столовую, где их ждал накрытый стол. В столовой сидел Жак. Лицо его было нахмуренным и задумчивым. Он нервно вертел в руках вилку и даже не притрагивался к еде – в этом состоянии пища бы просто застряла у него в горле.

Как только вошла няня, он вскочил и направился к ней навстречу.

– Что Антонио? Вы поговорили с ним? Где он сейчас? – беспокойно и быстро задавал он вопрос за вопросом, так что женщина не успевала на них отвечать.

– Он заперся у себя в комнате… он почти не говорил со мной, я чувствую, что ему сейчас очень плохо. Увы, я не в силах ему помочь… А он… он постоянно обвиняет себя в чём-то. – Она отвернулась и украдкой смахнула слёзы, выступившие внезапно на глазах.

Виконт ничего не говорил. Прошло несколько минут.

– Это я виноват во всём! – говорил он, меряя шагами комнату. – Ну, кто меня тянул за язык?! – сказал он, воздев глаза к небу, словно оно могло дать ответ на его вопрос. – Он теперь меня ни за что не простит…

– Я уже тебя простил, – раздался внезапно голос вошедшего герцога. – Он был одет в свой светло-синий костюм, был умыт и причёсан. На лице его сияла самая милая улыбка. – Я простил тебя, Жак, да я и не сердился на тебя: мне просто было не по себе.

Но этот сияющий вид и хорошее настроение Антонио вовсе не обрадовали присутствующих.

Каждый раз, когда Жак помимо своей воли раздражал чем-то герцога, последний вёл себя после этого крайне непредсказуемо. Никто – ни виконт, ни няня – не могли ответить с точностью, будет ли Антонио злиться на них ещё несколько дней, либо он сразу же простит. В этот раз было ещё хуже: этот сияющий вид, его чересчур резкая смена настроения вызывала более опасения, нежели радость на лицах присутствующих, потому что такое было впервые.

Впрочем, если бы сейчас в гостиную вошёл посторонний человек, то он бы решил, что что-то неприятное произошло с пожилой женщиной и рядом стоящим с ней молодым человеком, а не с веселым и улыбающимся хозяином дома.

Насколько помнил Жак, герцог, впадая в дурное расположение духа, находился в нём пол суток, сутки, несколько часов, но отнюдь не двадцать минут… Всё это было крайне странно.

Няня и Жак переглянулись, а потом снова перевели взгляд на вошедшего.

– Что произошло? Почему вы так на меня смотрите? – спросил удивлённо Антонио, направляясь к столу.

– Это мы тебя должны спросить, что произошло, – первым начал Жак, в то время как тётушка Аннет встревоженно следила за своим воспитанником. – Тебя словно подменили, – добавил он.

– Никто меня не подменял: это я – Антонио де Гарнье собственной персоной, – отвечал тот, ударяя на своём имени и фамилии и обращаясь словно к одному Жаку, сопровождая все свои слова упорным взглядом.

Жак всё понял.

Все наконец-то сели на свои места и начали завтракать. Антонио как всегда шутил и улыбался. Жак до сих пор не мог прийти в себя и два раза чуть было не подавился едой. Няня хоть и знала, что хорошее расположение духа Антонио – лишь видимость, а не реальность, однако ей было приятней видеть его не таким, как полчаса назад.

После завтрака Жак вышел в сад и стал прогуливаться под окнами того самого кабинета, где утром он нашёл своего друга. Он ходил вдоль дорожки, по обеим сторонам которой росли белые розы. Заложив руки за спину, он сейчас размышлял о том, что произошло сегодня.

Луч солнца, пробиваясь сквозь листву деревьев, изредка падал на его печальное лицо и бледные щеки. Карие глаза Жака, которые когда-то так нравились Флоренце де Гарнье и которые всегда излучали радость, теперь хранили в себе лишь горе и отчаянье. Виконт всем сердцем хотел помочь Антонио, он думал, что сможет, потому что знал его с детства, знал его привычки и слабости… Во всяком случае, он был в этом уверен до того самого дня, когда всё перевернулось с ног на голову. В тот день, который он никогда не забудет, всё изменилось, даже он сам. С того самого рокового дня ему кажется, что он видит кошмарный сон и пытается проснуться. Но это не сон. Это реальность, от которой, увы, не убежишь. С этой реальностью надо бороться. Но как? Вот уже пять лет он ищет несуществующий выход; иллюзию, которая попросту не существует. Беспомощность каждый день доводила его до крайнего отчаянья. Что, что нужно было сделать, чтобы всё вернуть назад? Чтобы повернуть время вспять? Ничего… Он не вернёт ему родителей, не вернёт сестру. Он даже не знает, кто та девушка, о которой он однажды от него услышал, но о которой все дальнейшие попытки расспросить оканчивались неудачей. Словно герцог бережно хранил это воспоминание в своём сердце, не желая его с кем-то делить, словно это было единственным, что заставляло его жить. Пять лет назад Антонио стал скрытным, временами крайне жестоким и беспощадным; а уличный жаргон Антонио морально убивал Жака, ко всему прочему Антонио не умел прощать людей, не умел быть искренним… и не умел больше любить.

Все пять лет Жак наблюдал за тем, как человек, унаследовавший внешнюю красоту своей матери, имея много талантов и знаний, вместо того, чтобы стать гордостью века, стал лишь разочарованием столетья. Жаку становилось горько от этих мыслей. Он никогда бы не подумал, что такое возможно, а тем более, что подобное произойдёт с Антонио, который всегда в его глазах был сильным и справедливым человеком. Но то время ушло, а с реальностью надо было мириться… или бороться. Оставалось сделать правильный выбор.

Жак развернулся и пошёл в обратную сторону; внезапно под тем самым окном, напомнившим неприятную утреннюю сцену, он нашёл шпагу Антонио, рядом с которой лежали три слегка увядшие розы. Он поднял предмет и цветы.

– Странно, – шептал он, – его руки посадили эти нежные, красивые розы – цветы жизни. И эти же самые руки орудием убийства лишили их жизни… Как, как разум, доброта, нежность и чистота души могут жить рядом развратом, безумством и жестокостью в одном человеке?

Он сжал пальцы и даже не почувствовал, что острые колючки впились ему в ладонь. Душевная боль заглушила боль физическую.

Иногда нам больно, и мы плачем из-за какой-то пустячной царапинки. Но в некоторых случаях, когда мы узнаем, что такое настоящая боль, то все те царапинки – и на душе и на теле – кажутся нам такими ничтожными, маленькими и нелепыми, что мы забываем их, хотя поначалу кажется, что мы запомним их на всю жизнь…

– Господи! – взмолился Жак, воздев глаза к небу, – Господи, сделай так, чтобы добро и разум, наконец, победили в нём. Верни всем нам прежнего Мариэля!

Жак тяжело вздохнул, опустив печально голову. Руки его бессильно опустились вниз, не выпуская предметов. Он свернул с дорожки и, направляясь вдоль клумбы по мягкой подстриженной траве, пошёл в сторону скамейки, стоявшей под деревом.

Он уселся на скамью, положив рядом с собою предметы, откинул назад голову, закрыл глаза и снова предался своим размышлениям.

Но буквально через минуту он услышал недовольный голос герцога, доносившийся со двора:

– Чёрт! Этот мерзавец де Руж сломал мне полкуста моего любимого «Красного Кардинала»!

Жак поднял голову и увидел перед собой, в шагах двадцати Антонио в домашней одежде. Тот стоял на коленях перед великолепным розовым кустом и внимательно оглядывал его со всех сторон. Потом он аккуратно стал среза #769;ть ножницами то, что ещё вчера являло собой прекраснейшие розы на длинных тонких стеблях с нежными бархатными бутонами.

Как показалось Жаку, герцог тяжело вздохнул, глядя на покалеченное растение. Бережно сложив в ящик срезанные мёртвые цветы, словно это был не ненужный мусор, а нечто дорогое его сердцу, он стал садовой вилкой обкапывать вокруг куст, стоя всё так же на коленях.

– Разрази его гром, этого мерзавца! Он изувечил мой любимый куст! – бормотал герцог, тщательно выгребая землю из-под растения. – Жаль, что я его не убил – как раз была бы плата за то, что он мне тут натворил! Нет, ну какой идиот! Что он себе возомнил? – разговаривал он сам с собой, нервно размахивая руками, – я эти розы посадил не для того, чтобы он мне их все поломал! Чёрт его дери! Я для неё их вырастил!

– Для кого «неё»? – спросил Жак, некоторое время наблюдая за Антонио, которого последний упорно не замечал, хотя виконт стоял в пяти шагах. Тот, кому задали вопрос, наконец поднял голову и с улыбкою сказал, так и не ответив на вопрос:

– А-а-а, это ты, Жак…

Но Жак настаивал на своём.

– Кого это ты имел в виду, говоря «я для неё их вырастил»?

– Да так, не важно, – возвращаясь к незаконченной работе, ответил тот, а потом снова взглянул на виконта и шутливо добавил: – Э-э, друг мой, что это ты сегодня такой надутый?

Жаку действительно было невесело: насупив брови и скрестив на груди руки, он стоял, как человек, готовый сказать что-то неприятное или готовый вспылить каждую минуту.

Антонио приподнялся с земли и внимательно посмотрел на друга.

– Антонио, – вдруг начал тот, – Антонио, ты говоришь, что тебе жалко роз, но неужели тебе не жаль человека, которого ты ранил вчера и который наверняка сейчас страдает? Твои розы увянут и расцветут вновь, а человеку утраченной жизни не вернёшь… Ты убил девятерых – и тебе жаль каких-то роз!?

Герцог, слушавший с некоторой насмешкой вполне серьёзно говорившего друга, вдруг разразился жестоким, дерзким смехом.

– Представь себе… представь себе, – задыхаясь от смеха, начал он, – представь себе, мне этих девятерых дураков не жаль!

– Но, Антонио! – воскликнул изумлённый Жак, с неприятным удивлением глядя на де Гарнье.

– Что, «Антонио!»? Мне действительно не жаль этих дураков! Я ненавижу и презираю людей, презираю их алчность и глупость, их лицемерие! Ты спрашиваешь, почему мне дороже жизнь цветка жизни человека? – продолжал он, – да потому что мои розы не способны лгать и лицемерить. За твоё добро и хорошее отношение они отплатят тебе тем же: добром в образе великолепных цветов, а люди никогда не будут способны заплатить добром за добро!

– Но что ты скажешь насчёт девушек, которых ты сводишь с ума, но ни одну из которых не любишь по-настоящему – это ли не лицемерие? – возмутился Жак.

Герцог рассмеялся ещё громче.

Жак даже вздрогнул, но не от удивления, а от какого-то неприятного ощущения, охватившего его. Он во все глаза смотрел на Антонио, не в силах что-либо возразить.

– Мне абсолютно плевать на них всех, так же, как и им на меня! Им нужен не я, а мои деньги, моё наследство! – начал он, всё более и более раздражаясь. Ты, к счастью, не видел, как в доме некого банкира, к которому я ездил по делам, ходили передо мною на задних лапках, – при этом его лицо исказила презрительная усмешка. – Ты думаешь, из уважения ко мне?! Ха-ха-ха! Они деньги мои уважают, а не меня. Каждый из этих жалких людишек готов перегрызть другому глотку, лишь бы моё состояние попало ему в руки. Презренные! – воскликнул он с чувством, явно соответствующим произнесенному им восклицанию. – Их дочери, впрочем, такие же, как и их родители!

Антонио замолчал. Жак тоже. Он просто услышал долю истины в словах герцога и долго не мог ничего ответить. Тем не менее, молчание воцарилось вовремя, так как подошёл слуга и отдал в руки герцога ведро с водою, которое тот несколько минут назад попросил принести.

– Чёрт! – выругался он. – Вода ледяная! Корнель, я же просил тебя: тёплой воды, тёплой! – громко говорил он, ударяя на последнем слове и отнюдь не ласково глядя на слугу. – Ты её прямо из погреба принёс что ли? Я же просил поставить воду на солнце, а ты что сделал, чёрт бы тебя побрал!?

– Прошу прощения, монсеньёр, – сказал с поклоном слуга, перепуганный тоном и словами герцога. – Я сию же минуту сменю воду…

Он ещё раз поклонился герцогу и отошёл на несколько шагов, но герцог снова его окликнул:

– Да, кстати, приготовьте мне экипаж к пяти часам вечера.

– Слушаюсь, монсеньёр.

– Очень хорошо, ступай.

«Какой ещё экипаж?» – подумал Жак и наконец-то спросил:

– Куда это ты собрался ехать? У тебя ведь никого, кого бы ты своим другом почитал, на сто миль в округе нет?

– Правильно, нет, – говорил Антонио, больше уделяя внимания кусту розы, нежели говорившему с ним Жаку.

– Ну, тогда у меня есть единственное предположение…

– Какое же?

– Ты едешь к девушке.

– Совершенно верно.

В этот момент вернулся слуга с водой. Антонио взял в руки ведро и снова опустил в него руку.

– Это ещё куда ни шло! А то ты решил угробить все мои цветы? – сказал он, глядя на Корнеля, отчего у последнего мурашки побежали по всему телу от одного взгляда хозяина.

Слуга стоял перед герцогом с полупонимающим выражением лица. Ему явно было невдомёк, для чего цветы поливать выстоянной на солнце водой, и вообще, какая разница тёплая она или холодная? Пока Корнеля мучил этот немудрёный вопрос, голову Жака занимали более серьёзные вещи, и как только лишняя особа удалилась, он продолжил прерванный разговор.

– Антонио, – начал он.

– Ну, – отозвался тот, стряхивая землю со своей одежды.

– Антонио, ты ведь говорил, что тебе абсолютно наплевать на всех девушек, что им нужны только твои деньги и ничего более, что ты их всех презираешь?.. Может, хватит тебе их всех мучить?

– Да, Жак, ты как всегда прав. Мне действительно на всех на них наплевать… кроме одной. Этой девушке нужен я, а не мои деньги.

Виконт посмотрел на Антонио проницательным взглядом, пытаясь хоть что-то понять.

– Да, кстати, Жак, – вдруг спросил герцог, – ты случайно не видел, где я оставил свою шпагу в последний раз?

– Она там, на скамейке, – кивнув головой в сторону предмета, о котором говорил, сказал Жак.

– Спасибо, друг мой, – дружески хлопнув по плечу Жака, ответил тот и пошёл в глубину сада.

В пять вечера виконт стоял у окна той самой гостиной, где ещё вчера во всю гремела музыка, слышались разговоры, смех, где шуршали шёлковые платья юных особ, и слегка потрескивал паркет от ударов, наносимых ему большими мужскими туфлями и маленькими каблучками партнёрш.

Сейчас тут царила полнейшая тишина. Всё снова было убрано по своим местам, всё блестело чистотой, везде был порядок.

Жак стоял и слушал, как за окном чирикали воробьи; иногда, когда их звонкое пение прекращалось, раздавался слабый стук спиц няни, сидящей в кресле под окном. Казалось, спокойствие дома и людей, находившихся в нём, было постоянным. Но не так всё было спокойно, как казалось.

Жак снова о чём-то напряженно размышлял. Вдруг он увидел переодевшегося в один из своих дорогих костюмов Антонио. Тот нёс в руках огромную корзину роз, направляясь к экипажу. Спустя минуту карета выехала из двора и вскоре скрылась из поля зрения наблюдавшего.

– Куда это поехал мой мальчик? – спросила няня Аннет, отрываясь от вязания и глядя вслед уезжавшей карете.

– Не знаю, тётушка Аннет, не знаю.

Жак начал ходить по комнате взад и вперёд. Это хождение продолжалось несколько минут. Потом он остановился и сказал:

– Няня, вы когда с ним утром разговаривали, он как-то случайно не произносил имени какой-нибудь девушки?

– Нет, Жак… хотя, постой, – словно что-то вспомнив, сказала она, – он имени не называл, но говорил о какой-то девушке. Он ещё, помню, сказал что-то вроде этого: «она меня не любит, она могла меня изменить».

– Ага, – произнёс Жак и продолжил ходить из угла в угол. – Вчера, на балу, – размышлял он тихо вслух, – он подошёл ко мне и спросил об Элен де ла Роуз, при этом его лицо странно изменилось… Помню, года два или три назад он мне рассказывал об одной девушке, но ни в какую не соглашался мне назвать её имени. Мне кажется, что та, о которой он говорил, и Элен де ла Роуз – это один и то же человек… Все доказательства сводятся к тому, что это она. Он так и крутился рядом с ней… но… но почему же тогда Элен была так холодна с ним? Ведь судя по его рассказу, она любила его? Гм! странно… Ах, я болван! – вдруг воскликнул он, стукнув себя по лбу, так что няня обернулась и, несколько удивленная этим столь нелестным для самого говорившего восклицанием, спросила:

– Что случилось, Жак?

– Да нет, нет, ничего. Это я сам с собой, – быстро заговорил он.

– Ах, я болван, – продолжал он, но несколько потише, – ведь Элен знала его как Мариэля д’Ансель, а не как герцога Антонио де Гарнье. А прошло, слава Богу, пять лет, как она его в последний раз видела. Как ни как, а разница между шестнадцатилетним и тем, кому двадцать один существует. Да ещё ко всему эта его дурацкая причёска – она самого чёрта с толку собьёт, не то что нормального человека. И всё-таки, почему он не открыл ей своего настоящего имени? И почему, и как не узнала его Элен, ведь не настолько же он изменился, что его вообще невозможно узнать? Хотя… нет, я её всё-таки понимаю: Мариэль д’Ансель и герцог Антонио де Гарнье – не один и тот же человек. Мариэль не был способен на то, что запросто делает Антонио… Хотя в душе он прежний.

Пока Жак мучил себя рассуждениями, герцог тем временем преспокойно сидел в своём экипаже, направлявшемся к дому, где жила Элен, и единственным его мучением было держать большую корзину с розами так, чтобы не сломался и не помялся ни единый цветок. А через полчаса карета с гербом герцога остановилась у самого дома той, кому предназначалась столь аккуратно довезённая корзина с розами.

Герцог подошёл к двери и постучал.

– Бесполезно стучать, так как всё равно никто не откроет, – сказала Лилиан, внезапно появившаяся из-за угла дома. – Слуги ушли, а та, кому вы принесли эти цветы, вряд ли пустит вас в дом, – добавила она, искоса взглянув на всё великолепие, которое предназначалось, увы, не ей.

– Здравствуйте, Лилиан, – сказал герцог и в знак приветствия, а может быть, потому, что заметил взгляд девушки, явно говоривший: «Ах, как жаль, что эти цветы не для меня», протянул ей несколько роз.

– Доброго дня, герцог, – ответила та с улыбкой, принимая цветы из его рук, – спасибо.

– А где Элен? – спросил герцог, когда Лили открывала ключом дверь.

– Не знаю. Может быть, в своей комнате. Я с ней поссорилась.

– Поссорились? – переспросил герцог.

– Да, – ответила Лили, поднимаясь по лестнице к комнате подруги.

– Позвольте мне узнать причину ссоры… если это не секрет?

– Мы не сошлись во мнении об одном человеке.

Антонио вопросительно посмотрел на неё.

– Неужто вы не догадались, о ком речь? – сказала девушка, хитро глядя на собеседника.

– Помилуй Бог, Лили! Откуда мне знать, из-за кого вы устроили спор! – весело воскликнул де Гарнье.

– Удивительно! Сама причина не знает о том, что она причина.

– Неужели это был я? – спросил изумлённый молодой человек. – Никогда бы не подумал, что отсутствующий может послужить поводом для ссоры.

– Но теперь будете знать, что может быть и такое.

– Да, кстати, – произнесла она минуту спустя, – она сегодня ездила к Жерару.

– К какому Жерару? – насторожился герцог

– … Жерару де Руж. К тому самому, которого вы вчера ранили.

– Так-так… Я его предупреждал, чтобы он не совался мне под руки.

Красивые черты лица Антонио искривила злобная усмешка.

– Ну, хорошо! Я с ним после поквитаюсь, – добавил он, останавливаясь прямо перед дверью в комнату Элен.

– Ладно, Антонио, я вас провела до двери, – сказала Лили, останавливаясь, – а теперь я вас оставлю. Справляйтесь с нею сами, как хотите: я не хочу новой ссоры.

Лили ушла. Герцог тихонько постучал в двери, но за ней царила полнейшая тишина. Он повернул ручку – дверь открылась, и он вошёл в комнату. Элен, конечно же, не могла сказать: «войдите» не только Антонио, но и кому-либо другому – она спала, полулежа на диване. По всей видимости, до того, как уснуть, она читала, так как книга, выскользнув из её рук, упала на пол переплётом вверх.

Антонио прошёл в комнату и поставил на стол корзину с розами. Тут он увидел книгу и поднял её. Под ней оказался лист бумаги с какими-то записями. Он мельком прочел его и сунул в карман. Когда он клал книгу на стол, рядом с вазой, он обнаружил запечатанное письмо, адресованное Людовику де ла Роуз.

Письмо, как и записка, тоже отправилось в карман герцога.

Потом Антонио перевёл свой взгляд в угол комнаты, где он обнаружил то самое платье, которое он вчера подарил Элен. Оно лежало неаккуратно, словно его не сняли, а сорвали в порыве гнева и швырнули, как есть, на стул. Герцог всё понял. Понял, что всё негодование, которое Элен испытывала по отношению к нему, она выплеснула на ни в чём неповинное платье. Антонио взял наряд и аккуратно повесил его в шкаф. Он как-то странно себя почувствовал. Неужели Элен и вправду так сильно его ненавидит? Получался неприятный замкнутый круг: он и тот и не тот, кого она ждала. Как бы он ни старался, но заставить Элен поверить, что он тот самый человек, которого она ждёт пять долгих лет, казалось ему невозможным. Да и как это сказать? Какие слова подобрать, чтобы она поверила? «Нет, нет, – думал Антонио, с нежностью глядя на спящую Элен, – она никогда не поверит, что я – это он. Ещё больше начнёт ненавидеть, если я подобное произнесу вслух. Что же делать?.. – постояв ещё несколько минут у окна и не сводя глаз с девушки, он, наконец, нашёл решение; он не был уверен, что это правильный выход, но этот выход был единственный. – Я могу постараться сделать лишь одно: чтобы ты поняла, что герцог де Гарнье тебя по-настоящему любит… возможно, однажды ты поймёшь, что его любовь такая же искренняя, как и любовь Мариэля».

«Я понимаю, Элен, – продолжал он свои размышления, тихо ступая по комнате и остановившись прямо перед её диваном, – я понимаю, что Антонио де Гарнье не такой, как Мариэль д’Ансель, но возврата к прошлому нет ни для тебя, ни для меня. Есть только будущее, его мы вправе изменить. Я последую за тобой, куда бы ты ни пошла, и ты станешь моей женой, даже если будет против весь земной шар… помни об этом. Ты самое дорогое, что у меня осталось в этом мире, и я больше не намерен тебя терять. Никому не позволю тебя отнять, даже смерти».

Когда Элен проснулась, то первым, кого она увидела, был герцог, который сидел в кресле напротив и читал тот самый роман, который час назад читала она до того, как уснуть.

– Что, позвольте спросить, вы делаете в моей комнате? И кто вас сюда впустил? – неприятно удивившись, в раздражении спросила она, не покидая своего места.

– Как я рад, что вы проснулись, моя милая Элен, – не отвечая на её вопросы, произнёс герцог, поднимаясь с кресла и положив книгу на стол.

– Вы всегда отвечаете так, чтобы сильнее поиздеваться надо мною?

– Поиздеваться над вами? – удивился Антонио, – помилуй Бог, моя милая, я бы ни за что не стал издеваться над вами.

– Но, тем не менее, у вас это отлично получается! – заметила девушка бросив взгляд на стол и наконец заметив корзину с розами. – И не стоило так утруждать себя и привозить мне эти цветы, – добавила она. – Можете их забрать домой.

– А если я откажусь это делать? – Антонио начал разговаривать дружески-издевательским тоном, словно с милым упрямым ребёнком, которым была в его глазах Элен.

– Тогда я их выброшу!

– И вам не жаль труда человека, который их вырастил?

Антонио слегка улыбался каждый раз, когда смотрел на Элен.

– Абсолютно…

– Как вы жестоки! – с мягкой иронией заметил он.

Элен решила отомстить за его тон и, переключившись на другую тему, заметила, окинув взглядом неприязни нежеланного посетителя:

– Надо же, герцог, я бы никогда не подумала, что вы умеете читать и даже прилично одеваться!

Антонио искренне засмеялся. Его и вправду всё это забавляло.

– Ну, во-первых, – продолжил он, – читаю я давно, лет с пяти, а насчёт одежды… – с этими словами он приблизился на пару шагов к тому месту, где сидела девушка, и лукаво улыбнувшись, немного тише сказал, слегка наклонившись и пристально глядя в глаза собеседнице, – многие девушки предпочитают меня видеть без неё…

– Я не принадлежу к этому кругу… – в ещё большем раздражении заметила Элен, сверкнув глазами. Развязанность герцога приводила её в неописуемое бешенство.

– Вот поэтому вы мне и нравитесь больше, чем другие, – сказал Антонио, опускаясь рядом с нею на мягкую поверхность дивана. – А ведь если немного подумать, моя милая, моё тело и моя душа может принадлежать одной лишь вам в придачу со всем моим богатством и титулом. А плата за это – сущий пустяк! Одно ваше маленькое коротенькое «Да» перед алтарём…

– Ни за что! – отвернувшись, выпалила она.

– Кстати, намедни я вам сказал, – словно не слушая её, продолжал невозмутимо герцог, – что поеду к вашим родителям просить вашей руки. Не думайте, раз я был пьян, то не помню своего обещания. Я непременно это сделаю, но несколько позже. Планы немного изменились, но это всё равно ничего не меняет в моих намерениях.

После этих слов Элен поняла, что была права в своих предположениях относительно герцога, а так же тот неоспоримый факт, что он ко всем своим недостаткам ещё и крайне настойчив и не уступит ни перед чем.

– Можно вопрос, герцог? – вдруг вспомнив о том, о чём она хотела спросить этого человека.

– Пожалуйста, моя милая, хоть дюжину вопросов. Я с удовольствием на них отвечу, – снова улыбнувшись, ответил он.

– Почему вы преследуете именно меня? Около вас крутится столько красавиц Парижа, неужели вы не могли выбрать кого-то другого?

– Потому что вы не похожи на всех остальных.

– Я такая же. Ничем не лучше и не хуже.

– Вы сами себе противоречите. Вы не такая.

Элен вскочила с дивана и, с ненавистью глядя на собеседника, добавила:

– Герцог, неужели вы не понимаете, что я никогда, ни за что вас не полюблю?! Вы думаете, что ваше богатство и титул для меня заманчивы, как для многих? Вы ошибаетесь! Моё сердце отдано навеки другому человеку, который намного лучше вас…

– Не думаю… – весело запротестовал герцог. – А меня полюбить не так сложно, даже вам.

– Да как вы смеете!.. – чуть ли не задохнувшись от гнева, произнесла Элен.

– Элен, зачем все эти сопротивления, зачем эта ненависть? Они не дадут никакого результата, вы лишь мучите саму себя. Смиритесь с тем, что не далее, как в августе у нас будет свадьба, и вы станете моей женой. Я не могу понять, чем вы недовольны?

– Свадьбы не будет, герцог! Вы чересчур самоуверенны! Мой отец никогда не согласится на этот брак. Вам откажут по моей просьбе. Уходите, я больше не желаю вас слушать и терпеть ваше присутствие!

– О! Моя милая Элен, как вы ошибаетесь! Я получу благословение не только вашего отца, но и всех остальных родственников в придачу. А что касается вашего мнения, то я на него и внимания обращать не стану. Вы скоро поймёте, что сейчас неправы, а быть женой герцога де Гарнье не так уж и плохо, как вы себе вообразили.

– Уходите!

– Я ухожу, моя милая, но мы скоро встретимся.

Вежливо поклонившись, герцог ушёл, тихо закрыв за собою дверь.

Элен вся тряслась от гнева, который вызвало столь долгое присутствие неприятного человека, этот ужасный разговор и угрозы де Гарнье.

В это время Антонио спускался по лестнице и улыбался. Элен до сих пор хранила верность Мариэлю. Ему больше ничего знать и не нужно было, чтобы чувствовать себя счастливым.

Внизу он встретил Лилиан.

– Выгнала? – разочарованно произнесла она.

– Почти… но она забывает об одном неоспоримом факте – от герцога де Гарнье не так просто избавиться.

– И за что она вас так ненавидит? Ума не приложу, – провожая гостя к карете, продолжала Лилиан.

– А кто сказал, что она меня ненавидит? – несколько двусмысленно произнёс герцог. – Думаю, она меня любит.

– Вы уверены? – с удивлением спросила девушка. – Но…

– Никаких «но», моя дорогая мадемуазель, я в этом уверен как никогда! – весело заметил он, – и ещё, моя дорогая Лилиан, у меня будет к вам просьба: если Элен спросит вас о письме, которое она написала своему отцу, скажите, что вы его отправили, когда она спала.

И, распрощавшись, герцог уехал.

Лили вернулась в дом, но не успела переступить порог, как услышала голос Элен, доносившийся из комнаты.

– Лили!

Она поднялась по лестнице и, открыв двери комнаты подруги, спросила:

– Что случилось?

– Где моё письмо отцу? Я оставляла его на столе. Где оно?! Признайся, это он его забрал?! Да?

– Успокойся, пожалуйста, – сказала Лилиан, вспомнив просьбу герцога, – это я отправила его, когда ты спала. Ведь оно было запечатано и подписано. Я как раз отправляла свои письма и решила прихватить твоё. Я сделала что-то не так?

– Нет… нет, извини, – немного успокоившись, сказала Элен. Она хотела вернуться в комнату, но тут же оттуда выбежала и закричала Лилиан вдогонку:

– Лили, я тебя умоляю, забери эти цветы, – она указала на корзину роз, которую привёз герцог ей в подарок, – я не желаю, чтобы они тут оставались.

Лили хмыкнула. Эта просьба показалась ей глупой.

– Ну, и заберу!

Она взяла корзинку и, остановившись у выхода, сказала:

– Ты ведёшь себя, как вредный ребёнок, Элен. Я не могу взять в толк, что плохого в том, что тебя любит самый красивый, да ещё ко всему самый богатый молодой человек Парижа! Он действительно испытывает к тебе искренние чувства, и это очевидно, – быстро говорила Лилиан, – да, он дарил другим девушкам платья, но не стоимостью двести тысяч франков, как тебе, но которое ты так небрежно швырнула на пол. А розы, между прочим, он выращивает сам! Не хочешь – не надо! Я их заберу себе в комнату и буду рада этим цветам, которые пусть даже и не мне предназначались.

– Я…

– Ты просто делаешь ошибку, отказываясь от всего! – перебила Лилиан. – Такой человек, как Антонио, может сделать счастливой кого угодно, и даже такую несносную персону, как ты.

– Ах, так в твоих глазах я всего лишь несносная персона?

– Да, во всяком случае, сейчас. Ты хранишь верность какому-то привидению, человеку, который даже не потрудился тебя отыскать за все эти пять лет и которому, по всей видимости, абсолютно безразлично, что с тобой сейчас происходит. Иначе он бы давно был здесь… или я неправа?

Лилиан понимала, что сейчас произнесла очень жестокие слова. Вероятно, самые жестокие за всё то время, в течение которого она знает Элен. Но она выполняла просьбу герцога. А этот случай был самым что ни есть подходящим для таких слов. И хотя Антонио не просил её говорить о стоимости платья, о которой она узнала совершенно случайно и даже не от него, а так же о розах, она нашла необходимым об этом упомянуть. Пусть Элен сравнивает сама.

– Лили… – печально произнесла Элен, – как ты не понимаешь, я люблю Мариэля. Он был самым замечательным человеком в моей жизни.

– И, тем не менее, я с неподдельной радостью буду наблюдать за свадебной церемонией, на которой женихом будет Антонио, а невестой – ты.

И Лили ушла, ни сказав более ни слова.

В этот момент Элен заплакала. За что эти два человека так над нею издевались? Что плохого она сделала герцогу, что он её так настойчиво преследует, и что такого она сказала Лилиан, что та обвиняет её в глупости?

Сейчас её радовало лишь одно: послезавтра она приглашена на бал в дом графа де Руж, а ещё через день она покинет Париж, может быть, даже навсегда. Она будет жить в Риме рядом со своим дядей, который всегда её поддерживал и никогда не отказывал в помощи. И там её больше не будут преследовать Парижская суета и шум, а главное – она не увидит герцога. Осталась самая малость – всего три дня. Их нужно было пережить.

Глава 4
У каждого своя причина ненавидеть

На следующее утро Лилиан увидела через окно своей комнаты, как Элен ушла. Сегодня был последний день её учебы в Школе изящных искусств. Лилиан надеялась, что, несмотря на их вчерашнюю ссору, Элен вернётся пораньше, но церемония награждения дипломами затянулась, и подруга вернулась лишь к восьми после полудня. Но разговор так и не состоялся – Элен по-прежнему была в обиде на Лили за её вчерашние слова о Мариэле.

Во вторник Элен вообще пропадала до пяти вечера; вернувшись, она быстро переоделась в своё любимое бирюзовое платье, привела волосы в порядок и собралась было снова покинуть свой дом, но Лили остановила её прямо на пороге.

– Ты хоть скажи, куда ты едешь, я ведь волнуюсь. Ты вчера со мною не разговаривала, сегодня тоже…

– Я еду на день рождения к одному замечательному человеку.

Это всё, что услышала Лилиан от подруги, но ей нетрудно было догадаться, кто этот «замечательный человек».

Через двадцать минут карета Элен остановилась на улице Риволи у дома графа де Руж. Жерар с нетерпением ждал её приезда, и лишь только она вышла из экипажа, он тут же подал ей руку и поприветствовал.

– Я так рад, что вы приняли моё приглашение, мадемуазель Элен, – говорил он, провожая её в гостиную. – Кстати, моя матушка очень хотела бы с вами познакомиться.

Виолетта де Руж, мать Жерара, оказалась удивительно добродушной женщиной. Она приняла почти как дочь Элен и долго её благодарила за спасение сына.

– Ах, дорогая, – говорила она, сидя рядом за столом в женском кружке, – вы не представляете, как я вам благодарна. Ведь если бы не вы, мой сын сегодня бы не праздновал своё двадцатилетие.

При этом она украдкой смахнула слезу.

– Ваш сын – благородный и великодушный, мадам, – ответила девушка, – я очень жалею, что не смогла предотвратить ранение Жерара. Герцог де Гарнье ужасный человек, он никогда ни к кому не прислушается и никогда никого не пожалеет…

– Господи, – взмолилась графиня, – наверное, из-за того, что у него нет родителей, некому было его воспитать достойным человеком… Жерар как-то упомянул, что герцог по непонятной причине преследует вас. Это правда, моя дорогая?

– Увы, мадам, я не знаю, как это объяснить.

– Моя милая, если это так, то знайте, что вы всегда найдёте приют в нашем доме.

– Благодарю вас, графиня.

Всё это время Жерар стоял в нескольких шагах и с улыбкою наблюдал за Элен. Она была для него ангелом-хранителем, прекрасным чудом, которое его спасло от смерти.

Мать заметила сына и позвала его к себе.

– Почему стоишь в стороне?

– Я не хотел прерывать ваш разговор, – сказал Жерар. Потом он обратился к Элен и с поклоном произнёс: – Я могу вас пригласить на вальс?

– Конечно же, граф, – с улыбкою ответила девушка, – вы ведь сегодня именинник и вам нельзя отказывать.

Во время танца Жерар спросил:

– Элен, а если бы я не был сегодня именинником, вы бы отказались со мною танцевать?

– Конечно же нет.

Они закружились в танце, а одна гостья, сидевшая рядом с матерью Жерара, произнесла, указывая на них веером:

– Моя дорогая, вы не находите, что ваш сын и эта девушка просто созданы друг для друга? Они прекрасно смотрятся вместе.

– Да, мадемуазель де ла Роуз без сомнения хороша, – вмешался отец Жерара.

После танца Элен и Жерар вышли на балкон.

– Элен, когда я смогу вас увидеть снова?

– Я не знаю, – печально ответила она, – завтра в полдень я уезжаю в Рим на несколько месяцев к моему дяде. Я должна продолжить своё обучение.

– Как жаль, – отозвался молодой человек.

– Но я могу вам оставить свой адрес, и вы сможете мне писать письма или отсылать телеграммы, если захотите.

Жерар кивнул головой в знак согласия и провёл Элен в свой кабинет, где дал перо и бумагу. В то время, пока девушка писала адрес, в гостиной происходило следующее. В дверях залы появился незнакомый лакей и обратился к первому попавшемуся из гостей:

– Простите, сударь, как я могу найти сына графа де Руж? У меня есть срочная записка для него.

– Поищите, он где-то тут. Он должен быть в обществе одной из гостей, красивой девушки в бирюзовом платье. Вы их сразу найдёте.

– Благодарю, сударь, – откланялся лакей и пошёл на поиски сына хозяина дома.

Долго ему искать не пришлось, так как Жерар и Элен как раз вернулись к гостям. Лакей тут же их заметил и поспешил навстречу.

– Сударь, мадемуазель, у меня для вас срочные послания, – сказал он, поклонившись.

Граф и Элен переглянулись в недоумении. Кто мог найти их тут, да ещё и передать срочные письма.

– От кого? – поинтересовался Жерар.

– Велено лишь передать, – ответил лакей, отдавая запечатанные конверты Элен и Жерару, и, снова откланявшись, ушёл.

– Как это всё странно… – прошептала Элен.

– Кто это может быть?

– Понятия не имею, но мне это почему-то не нравится.

Молодые люди вскрыли свои конверты.

Записка Жерара гласила:

«Многоуважаемый граф, кажется, я вас предупреждал не соваться мне под руки. Судя по всему, вы проигнорировали мои слова. Но я повторю снова: не приближайтесь больше к Элен, или, клянусь Богом, я убью вас при первой же возможности. И прекратите все свои попытки ухаживания за моей будущей женой. Её сердце никогда не будет принадлежать вам.

Герцог Антонио де Гарнье».

В это время Элен читала своё письмо:

«Моя милая Элен, не пытайтесь скрыться от меня, так как я вас найду в любом случае. Кроме того, советую немедленно покинуть дом графа или вы послужите причиною его смерти. Выходите, Я вас жду у ворот. И не пытайтесь меня обмануть – я предусмотрел все ваши попытки избежать нашей встречи.

Любящий Вас Антонио».

Элен была в шоке и замершим взглядом смотрела на записку, желая, чтобы это был сон. Жерар ощущал то же самое.

– Элен, вы получили записку от герцога?

– Да. Вы тоже?

– Совершенно верно…

– Жерар, я должна выполнить его приказание, я должна покинуть ваш дом немедленно. Он сказал, что ждёт меня около ворот, иначе он убьет вас. Я уже убедилась, что герцог не бросает слов на ветер и непременно выполняет всё, о чём говорит.

– Нет, Элен, я не позволю ему издеваться над вами, не позволю! – в гневе произнёс граф. – Клянусь всеми святыми, я пристрелю его, как дикое животное!

Жерар сделал движение, намереваясь выйти из дому, но Элен остановила его за руку.

– Нет, Жерар, нет! Я вас умоляю! Я вас прошу! Пожалуйста, ради меня, останьтесь здесь и не выходите. Ради вашего спасения и спокойствия этого замечательного вечера, я сделаю так, как просит герцог.

– Элен, – со слезами на глазах, прошептал Жерар, – не уходите!

– Я должна. Вы, я полагаю, убедились, насколько ужасный человек герцог де Гарнье, одному Богу известно, что он может натворить, если я не выполню его приказ. Извинитесь за меня перед матушкой, и ни в коем случае не обвиняйте себя. Вы ничем мне не можете помочь.

Это были последние слова девушки. Она быстрыми шагами вышла из гостиной, спустилась по лестнице и через минуту была у ворот, где её ждал герцог у своего экипажа.

С презрением глядя на де Гарнье, она сказала:

– Я выполнила свою часть договора, и я требую, чтобы вы оставили в покое Жерара.

– Как прикажете, – с загадочной улыбкой сказал герцог, приблизившись к Элен. Быстрым движением руки он коснулся какой-то точки за ухом девушки, и она тотчас лишилась чувств, упав прямо на руки Антонио.

«Слишком рискованно всё оставлять, как есть, – думал он, усаживаясь вместе с Элен в экипаж, тотчас направившийся к его дому на Елисейских Полях, – я вынужден сделать то, что собираюсь».

…………………………………………………………………………………………….

Рано утром Элен открыла глаза, обнаружив себя укрытой одеялом на кровати в своей комнате. У неё странно болело всё тело. Она никак не могла вспомнить, что произошло вчера вечером, и как она добралась до дома.

Нужно было собираться в дорогу. Элен вылезла из-под одеяла и только тут поняла, что совершенно раздетая. Она мигом схватила пеньюар, лежавший рядом на стуле и набросила его на себя. Мысли ещё больше запутались в её голове. Что произошло?

Она попыталась привести в порядок все воспоминания. Последними она помнила слова герцога «Как прикажете», а далее пустота и ни одного слова, ни одного действия.

Девушка выбежала в коридор и позвала подругу.

– Лилиан!

Дверь в спальню д’Эрнонвиль открылась, и оттуда показалась голова Лили. Девушка выглядела сонной, и было понятно, что Элен её разбудила.

– Лили, как я очутилась дома?

– А ты разве не помнишь? – протирая глаза, спросила она.

– Нет… я вообще многого не помню. Лили, пожалуйста.

Лилиан загадочно улыбнулась, но продолжала молчать.

– Лили, я умоляю…

– Тебя сегодня в пять утра привёз Антонио.

– Что?! – начиная обо всём догадываться, воскликнула Элен.

– Я хотела промолчать, зная, как ты реагируешь на одно его имя, но ты ведь попросила ответ на свой вопрос.

– Кто… – дрожащим голосом продолжила Элен, – кто меня раздел?

– Он тебя привёз в этом самом пеньюаре, в котором ты сейчас стоишь. Странно, что ты ничего не помнишь.

Элен, наконец, сложила в голове все события и пришла в ужас.

– О, Боже! – прошептала она, падая на колени посреди коридора и закрыв от стыда лицо руками. – Этого не может быть!

– Он ещё некоторое время оставался в твоей комнате. Лишь спустя полчаса уехал домой, – добавила Лилиан.

Элен зарыдала, понимая, что несмотря ни на что, она оказалась бессильна против герцога.

Лили вдруг стало жаль Элен. Хотя она и поддерживала во всём Антонио, слёзы подруги её растрогали. Обняв её, Лили сказала:

– Элен, поверь, тебе не стоит его ненавидеть. Антонио вправду тебя любит. Когда он привёз тебя, я заметила, что никогда не видела его таким счастливым, как сегодня утром.

Но Элен вдруг вырвалась из объятий подруги и закричала:

– Я не желаю больше слышать имя этого человека! Я никогда его не прощу за то, что он со мною сделал!

Она убежала к себе в комнату и стала собирать свои вещи, пообещав самой себе, что больше никогда не вернётся в Париж.

Упаковывая в чемодан свои наряды, она обнаружила, что не может найти своего любимого бирюзового платья, которое было на ней вчера. Элен поняла, что оно осталось в доме герцога. Самое худшее было то, что теперь она его никогда не вернёт; платье, подаренное Мариэлем. Это неприятное обстоятельство расстроило её до слёз, и она всё время плакала, собирая свои вещи.

Закончив с одеждой, она сложила свои кисточки и краски, свернула в трубочку самые лучшие свои работы и засунула их в тубус. В половине двенадцатого её ждал экипаж, который она наняла для поездки в Марсель. Когда Элен спускалась к выходу, её встретила внизу Лили.

– Куда ты? – удивлённо спросила она, глядя на дорожный костюм подруги и вещи в её руках. Следом за Элен спускался извозчик, держа в руках несколько сумок с вещами.

– Я уезжаю…

– Куда? – удивлённо спросила Лилиан.

– Туда, где меня не найдёт этот мерзкий человек!

Элен больше не сказала ни слова. Быстрыми шагами она вышла на улицу, села в экипаж, подождав, пока извозчик закрепит её вещи на крыше кареты, и, как только Клод вернулся на своё место, уехала прочь из Парижа.

Едва карета скрылась из виду, Лили вдруг спохватилась:

– Антонио! Он должен знать, что Элен уехала.

Собравшись так быстро, как только можно, Лилиан выбежала из дома, поймала двуколку и приказала везти себя на Елисейские Поля к дому герцога.

На пороге её встретил Жак.

– Мадемуазель Лилиан? – удивился он. – Чем обязан вашему визиту?

– Виконт… – задыхаясь от спешки, говорила Лили. – Где Антонио?

Жак пожал плечами и ответил:

– Понятия не имею. Никто не знает. Вчера он до самого вечера бегал по Парижу, пока, измученный усталостью, не вернулся вместе с Элен. Утром он отвёз её домой, а потом я увидел чемоданы у дверей его комнаты.

– Так он уехал куда-то!? – перебила Лили в ужасе от того, что она уже не сможет сказать Антонио, где Элен. Она обещала ему сообщать, где Элен и куда она собирается.

– …через несколько минут я увидел его самого, одетого и спускающегося на первый этаж. Антонио держал в руках какие-то бумаги, то ли счета – я так и не разобрал – и он так был занят, что даже меня не заметил… Удивительно! – воскликнул он, – герцог де Гарнье, проснувшийся в пять часов утра, одетый, умытый, с деловыми бумагами в руках, торопящийся куда-то… Нет! его явно подменили! Могу поспорить на это!

– Жак, продолжайте, ради всего святого! – взмолилась Лили, – спорить будете потом…

– Я окликнул его – он быстро проговорил «Доброе утро, Жак» и ушёл. Через минуту я услышал, как хлопнули двери в его кабинете. Я спустился вниз и попытался зайти к нему, но двери были заперты. Я… гм! вы уж простите меня за это ребячество… заглянул в замочную скважину и увидел его сидящим за столом с серьёзной миной на лице и быстро пишущим что-то на бумаге. После я до десяти утра только и наблюдал за тем, как он носился по всему городу. Его экипаж то и дело мелькал перед моими глазами. Раз двадцать он останавливался возле ворот и раз двадцать он исчезал снова. Ровно через час он попрощался со мной, причём так быстро и наспех, что я не успел сказать ему «До свидания, друг мой», как лошади – которых он, кстати, сменил в третий раз, – пулей понесли карету, а в месте с ней и её хозяина прочь от дома. Нужно вам сказать, Лили, что, кроме «Доброе утро, Жак» и «До свидания, Жак», я больше ничего от него не услышал, а потому вряд ли смогу вам сообщить, куда он отправился и где он.

– Не может быть! – воскликнула Лили, доведённая до полуобморочного состояния.

– Так оно и есть, – тем не менее, спокойно ответил Жак.

– Боже, мой! Они поехали в разные стороны!

– А что, Элен тоже уехала? – изумился Жак.

– Да, – добавила она, взглянув на часы в гостиной, – ровно сорок пять минут назад.

– Но вы, по крайней мере, знаете, куда?

– В том-то и вся беда, что не знаю. Но у меня есть предположения, что она направилась в Рим к своему дяде, иначе она бы не брала с собою свои работы. Просто полгода назад он писал ей и приглашал к себе в гости. Но это может быть лишь моё предположение.

– Вот мы и остались одни: от вас уехал Антонио, а от меня – Элен, – произнесла Лили немного помолчав.

– Гм, да, мы потеряли на время своих лучших друзей.

Жак ещё долго разговаривал с Лили. Она, не привыкшая с детства долго пребывать в печали, с середины их разговора начала смеяться и шутить. «Да простит меня Бог, – думал Жак, слушая её, – но я с удовольствием поменял бы Антонио, извечно хранящего своё пифагорейское молчание и из которого слова не вытянешь, пока не разозлишь, на эту хохотушку Лили. Что за милая особа!», – сказал он сам себе и улыбнулся.

Они так увлеклись беседой, что не заметили, как стрелки часов приблизились к двенадцати. И когда механизм не в силах был более сопротивляться силе человеческой руки, которая его завела, когда он всё-таки поддался этой силе, то, несмотря на все его старания, дабы остановить приход полночи, чтобы молодые люди поговорили ещё, он всё же подвинул большую и маленькую стрелки на цифру двенадцать. Раздался звон.

– Ах! – подскочила Лили, – Боже мой, я так засиделась – уже полночь.

– И правда – полночь, – сказал Жак, не понимающий, как так быстро могло пройти время.

– Ох, простите меня Жак, я вас так задержала, да ещё и отвлекла от ваших дел, – извинялась девушка, поднявшись и намереваясь направится к выходу.

– Ничего. Наоборот… мне было приятно с вами поговорить, – ответил он, провожая её к выходу. – Если вы хотите, Лили, я вас отвезу домой. Благо дело, что Антонио не догадался прихватить с собой все экипажи, – пошутил Жак, – и всё-таки оставил мне один.

– Благодарю вас, Жак, – ответила девушка и сказала то же самое, когда выходила прямо у ворот своего особняка.

– Вы ещё приедете к нам в гости? – задал вопрос Жак, явно желавший, чтобы ответ на него был положительным.

– Если вам это будет удобно, и я не помешаю…

– Нет, нет, ни в коем случае, я буду вам рад, – с улыбкой произнёс Жак. – А то Антонио, уезжая, добавил, что не знает, когда вернётся. Я тут помру со скуки, пока он приедет, – говорил Жак, стоя напротив Лили и держась за ручку кареты.

– В таком случае, я обещаю, что приеду.

– Спасибо вам.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, хотя до конца её оставалось не более четырёх часов, и разошлись по домам: Лили счастливая, что ей не придётся скучать в течение дней отсутствия подруги; Жак же был счастлив двойне – у него теперь есть прекрасный собеседник, который не даст ему «умереть от скуки» и девушка, в лице которой он нашёл приятную и милую особу.

Глава 5
Quaere et invenies¹

Дело шло к восьми часам вечера. Лошади уже устали, необходимо было сделать остановку, и Клод предложил маленький городок Оксер, до которого оставалась всего одна миля езды. Элен согласилась.

Как только карета остановилась, она вышла из неё, отдала кучеру некоторые приказания, напомнив, что завтра они должны снова отправиться в путь в шесть часов утра, и направилась к постоялому двору.

Из другого здания, располагавшегося напротив того, к которому шла Элен, и на вывеске которого значилось «Трактир», слышались песни, возгласы и топот танцующих ног.

Войдя в прихожую, Элен нашла, что тут гораздо тише и спокойнее. Тут почти никого не было, за исключением какого-то человека в длинном чёрном плаще и чёрной шляпе с широкими полями. Девушка не видела его лица, так как незнакомец сидел спиной к ней и, судя по движению руки, пил чай или кофе. Возле незнакомца стоял хозяин и что-то записывал, время от времени поглядывая на человека в чёрном, словно говоря: «Что ещё?» или «Продолжайте дальше».

Иногда в зале показывались слуги, сновавшие то вверх, то вниз по лестнице, ведущей в комнаты постояльцев, вынося и внося подносы с посудой.

Когда Элен вошла в помещение, хозяин тотчас перестал писать и подошёл к ней.

– Добрый вечер, мадемуазель, – поздоровался он. – Чем могу быть вам полезен?

– Я бы хотела снять у вас комнату до завтрашнего утра, а точнее, до шести часов.

– Вам очень повезло, так как из имеющихся восьми комнат осталась одна свободная. Если бы вы пришли чуть попозже, она бы наверняка была занята, – говорил хозяин, провожая гостью на второй этаж. – Вот, пожалуйста, проходите, – добавил он, останавливаясь перед одной из дверей и отпирая её ключом. Он пропустил девушку вперёд. – Надеюсь, вам здесь будет удобно.

Он отдал ей ключ и, ещё раз поклонившись, вышел. Элен зажгла лампу и огляделась вокруг. Её поразила чистота и опрятность комнаты. Всё было новым – включая шторы на окнах и скатерть на столе, – а мебель, вычищенная до блеска, сверкала при свечах, бросавших на неё ярко-оранжевые пучки света.

Внезапно постучали в дверь. Когда Элен открыла, то увидела на пороге хозяина постоялого двора.

– Мсье… – сказала Элен.

– Мсье Лессаль, простите, я не представился. – Он вдруг окликнул слугу, а последний в свою очередь, внёс поднос с ужином в комнату Элен, поставил его на стол и удалился.

– Приятного аппетита, мадемуазель де ла Роуз, – сказал с масленой улыбкой Лессаль, словно за всё, что он делал для Элен, было заплачено в тройном размере.

– Но… но я ведь не заказывала ужин? – недоумевала Элен.

– Но вы ведь голодны, не так ли? – ответил он и, не произнеся более ни слова, ушёл.

– Что это всё значит? – думала Элен, наблюдая за всем происходящим. Но, успокоив себя мыслью, что, может быть, это входит в правила этого заведения, она не стала больше задавать себе этот вопрос. Она хотела закрыть дверь, но тут на лестнице появился с чемоданами Клод в своём старом поношенном коричневом сюртуке, который он ни за что не хотел менять на новый, утверждая, что лучше одна старая удобная вещь, нежели десяток новых и тесных.

Он поднимался по лестнице, как всегда кряхтя и переваливаясь с ноги на ногу и рискуя вместе со своей поклажей – под ней или на ней – съехать вниз. Но это бы произошло при том условии, если бы он своей громадной ногой в гигантском ботинке встал мимо ступеньки или зацепился бы носком обуви за неё. Но, к сожалению для любителя посмеяться над упавшим человеком, который набил себе синяк на известном месте и от чего он не рискнет сесть в течение недели, так вот, к сожалению подобных особ, Клод довольно устойчиво держался на ногах и вовсе не собирался лепить себе синяки где бы там ни было, а потому он преспокойно добрался до комнаты Элен и оставил там чемоданы. Хрипящим голосом, явно свидетельствовавшим о немалом количестве выпитого вина и выкуренных трубок, он пожелал своей хозяйке спокойной ночи и удалился в комнату для слуг на первом этаже.

Элен в свою очередь тоже приступила к своему ужину. Её больше всего поразил тот факт, что в этом маленьком провинциальном городке кормят такой замечательной, а главное – свежей едой, что обычно редко когда случается. В иных заведениях вам никогда сразу не удастся определить, свежая она или нет, так как паразит-повар украсит её таким образом, что вам и в голову не придёт, что под всем этим маскарадом скрывается мясо столетнего образца и сыр двухсотлетней заплесневелости.

Поужинав, Элен переоделась и легла спать, но примерно через три часа она была разбужена громким ржанием лошади, раздавшимся на улице, за стенами её комнаты. Она встала, подошла к окну и немного отодвинула штору, чтобы посмотреть, что там происходит. А происходило следующее: г-н Лессаль держал за узду коня одной рукой, а другой держал за концы платка, стягивавшего морду животному, чтобы оно не шумело. Но конь, вставший на дыбы уже во второй раз, высвободившись из платка, заржал снова, возмущённый тем, что его будят среди ночи и не дают поспать.

– Тише ты, глупое животное! Чего раскричалось! Разбудишь мне тут всех, – донесся до Элен едва слышный голос хозяина.

Лессаль снова стянул морду коня платком, и животное, видя, что все протесты бесполезны, медленно двинулось вслед за толстой, низенькой фигуркой человека в ночной сорочке с накинутым поверх неё пальто. Конь наконец-то подчинился крепким жилистым рукам своего хозяина и без всяких возражений дал себя запрячь в карету рядом с другой лошадью, которая гораздо более смирно себя вела.

Элен хотела было отойти от окна, но тут она увидела того самого незнакомца в чёрной одежде. Тот отдал Лессалю маленький мешочек, который девушка разглядела при свете зажженных каретных фонарей. Соблюдая все меры предосторожности, – надвинув шляпу низко на лоб, почти до переносицы, и стоя так, чтобы его лицо не освещалось фонарем, – человек в чёрном быстро сел в экипаж, который тут же рванул с места, влекомый парой добрых лошадей, ставших тем более быстрыми, что подгонялись кучером, хлеставшим их по крупам.

Наблюдавшая за всем, вплоть до того, как исчезли во мраке фонари уехавшей кареты, Элен отошла от окна и посмотрела на часы, желая узнать время. Было пятнадцать минут третьего ночи. Она снова улеглась в кровать и попыталась уснуть. Но события вчерашнего дня не давали ей покоя. То, что произошло между нею и герцогом не по её воле ввергало в полное отчаянье, душившее Элен изнутри. Господи, а если кто-то об этом узнает? Оставалось лишь надеяться, что всё останется в тайне.

Девушка едва уснула через час и проснулась в пять утра, абсолютно не ощущая усталости, несмотря на непродолжительный сон. Она встала, оделась, собрала свои вещи и, увидев в окне Клода, выводившего коней к карете, спустилась к нему и попросила забрать вещи из комнаты.

В прихожей она встретила Лессаля.

– Доброе утро, мадемуазель де ла Роуз, – первым поздоровался он. – Как спалось?

– Доброе утро, г-н Лессаль. Спала хорошо, спасибо. – Элен хотела спросить его об оплате, но мужчина перебил её:

– Да, кстати, – продолжал он, улыбаясь, – вас ждёт завтрак в комнате.

– Но… я же не заказывала завтрак, – удивлённо глядя на хозяина, произнесла Элен.

– Прошу вас, – вежливо отвечал тот, – поторопитесь, а то он остынет, а холодный завтрак не так полезен, как горячий, особенно перед дальней дорогой, – шутливо добавил он.

Элен, больше ничего не спрашивая, вернулась к себе в комнату и действительно нашла на столе только что принесённый завтрак.

Через несколько минут после того, как Элен закончила трапезу, вошёл Клод и забрал все чемоданы. Вернувшись в прихожую, Элен снова там нашла Лессаля, но теперь он сидел за тем же столом, за которым вчера пил чай незнакомец.

– Господин Лессаль, – обратилась к нему Элен, вынимая свои деньги из ридикюля.

Тот, к кому обратились, встал и, повернувшись к девушке, произнёс:

– Чем ещё могу быть вам полезен?

– Господин Лессаль, сколько я вам должна за всё?

– Ничего, ровным счётом ничего, так как ваше проживание здесь оплачено, – спокойно ответил он.

– Я… я… что-то не так поняла, но вы, кажется, сказали, что кто-то заплатил за меня? – спрашивала удивленная Элен.

– Именно так.

– Но кто?… когда?… зачем? – недоумевала она.

– Простите, мадемуазель, но я не могу, а точнее – не имею права вам ответить на эти вопросы.

Элен вдруг вспомнила про незнакомца.

– Скажите, это был человек в чёрном? – внезапно для Лессаля спросила она.

– Что вы имеете в виду?

– Это он заплатил за меня?

– Помилуй Бог, мадемуазель! Что вы такое говорите. Этот человек такой же путник, как и вы, и с чего бы он стал платить за вас?.. Ну, скажите же, разве я не прав?

– Вы совершенно правы, – поразмыслив, ответила девушка. – «И чего я вдруг решила, – думала она, – что этот человек имеет что-то общее с оплатой моего здесь проживания?»

– Извините меня, господин Лессаль. Я не знаю, что на меня нашло. Я сама не понимаю, почему я так подумала.

– Ничего. Охотно прощаю.

Он провёл Элен до самого экипажа и закрыл за ней дверцу, когда она уселась.

– И всё-таки, господин Лессаль, скажите, кто оплатил моё пребывание здесь? – не унимаясь, настаивала на своём Элен, выглянув в окно кареты и ожидая ответа от Лессаля.

Но тот, не произнеся ни слова в ответ, лишь пожелал ей счастливого пути, улыбнулся и попрощался.

Элен так и не догадалась, кто же был тот человек, которому она стольким обязана. И если говорить правду, то она действительно была обязана этому человеку, ибо за улыбку Лессаля, за отменную еду и заново убранную комнату ему пришлось заплатить вчетверо больше, нежели полагалось.

Элен сидела в экипаже, прислонив голову к стенке и не замечая, что её пальцы беспокойно теребят тонкий платочек из белого батиста. Взгляд её был устремлён на уже давно поднявшееся солнце, золотившее верхушки деревьев и крыши близлежащих ферм. Его нежные тёплые лучи ласкали лицо девушки, а солнечные зайчики так и прыгали по её щекам и ресницам, словно желая поиграть с ней и развеселить. Но Элен было грустно и больно: грустно из-за того, что её единственная подруга Лилиан встала на сторону человека, которого она ненавидит, даже более того, презирает всем сердцем. А больно потому, что с нею поступили так, словно она всего лишь красивая кукла без души. Никто не считался с её чувствами, никто не желал видеть отчаянье в её глазах, и никому не было дела до её разбитого навеки сердца. Элен молчала, и это молчание становилось с каждой минутой всё тягостнее.

Клод старался не загонять лошадей, и в Лион Элен прибыла лишь вечером. К её величайшему отчаянью, все пассажирские судна давно ушли.

– Что же делать, Клод? – спросила Элен.

– Вы подождите здесь, мадемуазель, а я пойду спрошу управляющего, какое судно подойдёт вам для дальнейшего путешествия.

– Хорошо, Клод.

Кучер исчез на некоторое время, а вернувшись, сказал:

– Мадемуазель, я бы посоветовал вам обратиться к капитану вон того небольшого торгового парусника, который стоит на причале. Там каюты ничем не хуже, чем в пассажирских теплоходах. Обычно такие судна ходят в Марсель и обратно, закупая там товар. Думаю, это судно как раз то, что вам нужно.

Последовав совету Клода, девушка поднялась на борт парусника.

– Извините, мсье, – сказала она, обращаясь к человеку в капитанской форме, – вы ли хозяин этого судна?

– Да, сударыня, – держа руки за спиной, проговорил тот с лёгким поклоном, – капитан Жервиль к вашим услугам, мадемуазель.

– Меня зовут Элен де ла Роуз, – начала девушка, сообразив, что она ещё не представилась. – Я бы хотела узнать, куда направляется ваше судно, и не берёте ли вы на борт пассажиров?

– Сударыня, мы плывем в Марсель, и если вам в ту же сторону, то я смогу принять вас на борт, – отвечал капитан так, словно выучил наперёд эту фразу. – Мои люди помогут вам занести вещи в каюту.

– Большое спасибо, капитан.

– Эй! Роберт! Жорж! – крикнул капитан, и через пару секунд к нему подбежали двое матросов, которые до сих пор стояли в стороне и разговаривали. – Вы, бездельники! – сказал он, повысив тон и повелительно глядя на молодых людей, – вместо того, чтобы болтать, как торговки на базаре, идите за мадемуазель и помогите ей отнести вещи в каюту.

– Слушаемся, капитан! – браво, в один голос сказали матросы и последовали за Элен.

– Клод, – говорила Элен, вернувшись к своему экипажу, – спасибо вам за всё. Теперь вы должны возвращаться в Париж. Вот вам небольшая сумма на дорогу, – с этими словами она протянула ему деньги.

– Что вы, сударыня, не нужно, – возразил тот.

– Берите, берите, – настаивала Элен и вложила в его большую ладонь деньги.

– Спасибо, сударыня.

– До свидания, Клод, спасибо за всё, – попрощалась Элен и направилась в сторону судна, на котором она продолжит свой путь.

Элен тем временем проводили в её каюту, которая показалась ей очень красиво убранной для такого простого путешествия. Элен разложила свои вещи, переоделась в менее жаркое платье и поднялась на палубу. Там она увидела г-на Жервиля и какую-то девушку, с которой он разговаривал. Как только показалась Элен, капитан прекратил разговор и, подойдя к ней, сказал с улыбкой:

– Позвольте, мадемуазель де ла Роуз, познакомить вас с моей дочерью.

– Милен Жервиль. Рада встрече с вами, – сказала тёмноволосая девушка лет шестнадцати, приятно улыбаясь.

– Элен де ла Роуз, – слегка пожав ей руку, ответила Элен. – Очень приятно с вами познакомиться.

– Извините, но мне нужно вас оставить, – сказал г-н Жервиль, с беспокойным видом глядя на матросов, у которых что-то не ладилось с канатом. – Тысяча чертей! – закричал он, приближаясь к ним и указывая на толстый трос, слабовато завязанный, несмотря на тройной морской узел. – Это что, я вас спрашиваю? Чёрт возьми! Это узел или бант на талии возлюбленной?! Господа, отвечайте же!

– Но, капитан, – с виноватым выражением лица пробормотал один из матросов, – этот канат всегда затягивает наш голиаф Бернар, а его забрал тот господин…

– Разрази меня гром! – продолжал возмущаться Жервиль, – вас тут двое, и вы не в состоянии справиться с какой-то верёвкой?!

Оба матроса захотели перевязать узел, но капитан оттолкнул их и сам принялся за дело, бормоча что-то весьма нелестное в адрес своей команды.

– Скажите, Милен, – спрашивала Элен, прохаживаясь с девушкой по палубе, – а в котором часу мы отплываем?

– Отец сказал, что через полчаса. Мы бы могли отплыть раньше, но мы ждём одного человека – другого пассажира, который уехал с нашим матросом, голиафом Бернаром, как назвал его Жорж.

– Знаете, Милен, я так рада, что с вами познакомилась. Дорога из Парижа в Лион была такой скучной.

Девушка улыбнулась в ответ и через минуту раздумий сказала:

– Вам повезло, Элен, вы живёте в Париже, а вот я там никогда не была. Моя мама обещала отвезти меня и моего брата в Париж, но…

– Что же помешало осуществлению этого обещания?

– Моя мама умерла пять лет тому назад от туберкулёза, а брат мой сейчас, Бог весть где… – тихо молвила Милен голосом, в котором слышалась глубокая скорбь и печаль.

– О, простите меня, Милен, я не знала об этом, – сочувственно произнесла Элен.

– Нет, нет, ничего… – склонив голову, прошептала девушка. – С тех пор, – продолжала она, – я путешествую с отцом: вот уже шестой год по одной и той же дороге из Лиона в Марсель. В Марсель приходят судна из Египта с товарами, которые закупает мой отец, а потом продает здесь… и так почти каждую неделю. Вы не поверите, Элен, но это всё так надоело, мне так хочется хоть что-то поменять в моей жизни. Но! Увы! И, наверное, единственное, что меня заставляет оставаться на месте – это мой отец. Он очень любит меня и не вынесет моей потери…

– А как же ваш брат? Неужели он хоть иногда вас не навещает?

Милен посмотрела на Элен и печально улыбнулась. Элен даже показалось, что на глазах её собеседницы вот-вот выступят слёзы.

– Мой брат? – задумчиво произнесла она, подняв глаза к небу, – я не знаю, где он сейчас.

Она тяжело вздохнула, опустив голову, а после продолжила:

– Сразу после смерти матери он – будучи девятнадцатилетним юношей – ушёл из дому, сильно поссорившись с отцом. Он ушёл, и с тех пор я его больше не видела.

– Но ведь обиды должны забываться, а особенно между родителями и детьми.

– Все, но не эта. Даниэль – человек добрый, честный и благородный, а потому он не вытерпел, когда отец, много выпив, стал обвинять маму в том, чего она никогда не делала.

Милен замолчала.

– Милен, – вдруг произнесла она, – вы мне всё рассказали, словно давно знаете меня, словно доверяете мне, хотя я с вами знакома всего полчаса.

– Может, это покажется странным, но я действительно доверяю вам. Я вижу и чувствую, кому можно сказать о многом, а перед кем надо промолчать. Я долго ничего никому не рассказывала, боясь быть непонятой. Но, когда я увидела ваши добрые глаза и искреннюю улыбку, мне захотелось раскрыть вам душу, зная, что вы меня поймёте.

– Спасибо, за ваше доверие, – дружески сжимая руки девушки и улыбаясь, ответила Элен.

– А вот и наш господин д'Эффимо с Бернаром, – вдруг сказала Милен, как только Элен закончила говорить, взглянув на двух людей, приближавшихся к судну, на палубе которого стояли девушки.

Сперва из массы людей, толпившихся на пристани, выделилась громадная массивная фигура матроса, который прокладывал себе дорогу локтями, одним ударом которых он мог бы вдребезги разнести стальную решётку, если такая оказалась бы на его пути; за этим великаном шёл высокий, стройный человек, одетый во всё чёрное. Фигуры этих людей были настолько противоположны, что невольно возникало сравнение с Гулливером, причём в данном случае Гулливером был великан-матрос.

Элен, как только увидела спутника Бернара, приглушённо вскрикнула и прошептала:

– Это же тот самый незнакомец, которого я видела на постоялом дворе…

– Вы знакомы с господином д'Эффимо? – спросила Милен, расслышав слова Элен.

– Нет-нет, Милен, но я его один раз встречала… в небольшой гостинице, где я останавливалась, – отвечала Элен, пытаясь разглядеть лицо человека в чёрном, но, как назло, тот двигался, не поднимая головы и надвинув шляпу почти до глаз.

Д'Эффимо поднялся первым на трап; за ним тяжелыми шагами ступал Бернар, таща на плече довольно-таки большой и, по всей видимости, тяжёлый чемодан.

– Здравствуйте, г-н д'Эффимо, – сказала Милен, как только тот поднялся на борт.

Человек в чёрном повернулся к ней, услышав её голос, и поклонился, не произнеся ни слова.

Только сейчас Элен смогла разглядеть его. Это был молодой человек, лет двадцати двух-двадцати трёх, с короткими светлыми волосами и такими же светлыми усами. Его голубые глаза смотрели несколько холодновато, несмотря на приятную улыбку, которая заиграла на его губах при виде девушек.

Тут он сделал знак матросу, и они оба скрылись в направлении кают.

– Он такой странный, – заметила Милен, глядя ему вслед, – такой молчаливый и говорит редко, да и то только с моим отцом.

Элен ничего не ответила и ещё раз взглянула туда, где в последний раз мелькнул плащ молодого человека.

Через несколько минут судно стало отчаливать. Элен пригласила к себе в каюту дочь капитана. Там они разговаривали до самого вечера, пока им не принесли ужин, который показался обеим девушкам просто превосходным. Между тем Элен показала Милен свои полотна. Милен была просто в восторге от них. В одиннадцатом часу Милен, пожелала своей подруге «спокойной ночи» и ушла к себе. Уже прошло около часа, как они оставили позади Лион.

К полудню Элен прибыла в Марсель. Выйдя утром на палубу, она увидела г-на Жервиля и попросила его дать ей кого-нибудь из матросов, чтобы он помог ей донести вещи до теплохода. Капитан позвал Роберта и приказал ему выполнять то, что скажет мадемуазель де ла Роуз. Когда матрос пошёл за чемоданами, Элен вернулась к Жервилю и спросила, какую сумму она должна ему за проезд. Но тот ответил, что она не должна ему ровным счётом ничего. Капитан указал ей на пароход «Санта Мария», стоявший в порту, добавив, что он сегодня отчалит раньше всех, а потому посоветовал девушке поторопиться купить билет, так как по его рассчётам теплоход должен отправляться через двадцать минут.

Капитан и его дочь проводили Элен и, попрощавшись, отправились назад.

В кассе, где Элен брала билет, произошло нечто странное. Кассир, как только взял её документы и увидел фамилию девушки, сразу выдал ей билет и попросил подойти следующего пассажира.

– Сколько же он стоит? – удивилась Элен тому, что кассир ничего ей не говорит.

– За билет на эту фамилию внесены деньги в кассу, – только и ответил тот.

– Господи! Да объясните же хоть вы мне, что это всё значит? Кто был тот человек, который купил мне билет? – нервничала Элен.

– Не могу сказать, сударыня. Мне приказало начальство, что я должен выдать бесплатно этот билет именно вам…

– Но почему именно мне? – нетерпеливо перебила она.

– Не могу знать. Я простой служащий, мне приказали – я выполняю приказ, не задавая лишних вопросов. Я больше ничего не могу вам ответить, мадемуазель. Простите, но вы задерживаете других пассажиров.

Позади Элен уже действительно было несколько человек. Элен извинилась и отошла в сторону, где стоял носильщик с её чемоданами. Некоторые из очереди, в которой стояла девушка, оглянулись; их взгляды явно говорили: «Ей бесплатно дают билет, а она ещё чем-то недовольна!»

Элен благополучно села на теплоход и расплатилась с носильщиком.

Ровно в полдень пароход отчалил от берега, оставив позади Марсель.

«Интересно, какой он, Рим? – думала Элен, прохаживаясь с книгой в руках по палубе и задумчиво глядя в ту сторону, где скоро должен был показаться берег Италии. – Там, наверное, очень красиво… Мавзолей Августа, Ворота Фламиния, Пантеон! Наконец-то я увижу их воочию, а то столько раз о них слышала, видела на картинах художников – ведь всё это не то, ведь не даром же говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Спасибо дядюшке Луи, ведь если бы не он, то мне бы и не довелось посмотреть на всё великолепие Рима…»

Элен так ушла в свои мечты, что даже не обращала внимания на пассажиров, которые прогуливались по палубе на свежем воздухе. Вдруг она нечаянно наткнулась на какого-то человека.

– О, извините, пожалуйста, – сказала она ему и, взглянув на него, прошептала: «О, Боже, это же д'Эффимо! Человек в чёрном!»

– Ничего страшного сударыня, – ответил он, едва повернув к ней голову, и не сказав ни слова больше, быстро ушёл.

«Что за странный человек этот д'Эффимо», – подумала Элен, глядя ему вслед.

Ещё пару раз она встречала его: один раз во время ужина, где он наконец-то предстал перед ней без своего плаща и шляпы, но зато в таком же чёрном, как и вся его одежда, костюме.

А во второй раз Элен встретила его в коридоре, когда он возвращался к себе в каюту. Потом д'Эффимо куда-то исчез.