Читать книгу: «Изомериум "A.U.R.I.S"»

Глава 1: Ржавчина и код

Если Изомериум — это рай, то у архитекторов этого места было очень специфическое чувство юмора. Нас здесь пятьдесят миллионов счастливчиков, и каждый день мы доказываем свою благодарность, втискиваясь в тесные щели системы, чтобы она не развалилась к чертям. Стабильность требует жертв, и обычно это мои колени.

Я втиснулась в технический лаз сектора 4-С, и решетка за спиной клацнула, как челюсть капкана. Пространство было издевательски тесным — проектировщики рассчитывали на гибкие манипуляторы роботов, а не на кости живого человека. Раньше здесь ползали ремонтные дроны, но теперь они десятилетиями гнили на складах: после Кризиса Ресурсов их процессоры скормили Ядру. Системе было дешевле прогнать через лаз десяток техников, чьи жизни восстанавливались порцией розового геля, чем потратить грамм дефицитного кремния на починку одной машины.

— Давай, Ариа, шевели костями, пока они еще не стали частью этой обшивки, — прошептала я.

Голос вышел хриплым, надтреснутым. В лазе не было эха — звук мгновенно впитывался слоями звукоизоляции и вековой пылью. Я поползла вперед, чувствуя, как край стальной плиты впивается в правое колено. Ткань стандартного серого комбинезона, и без того протертая до дыр, жалобно треснула. Еще одна дырка. Еще один повод для выговора от распределителя ресурсов, если он заметит. Но в Изомериуме на такие мелочи не смотрели, если ты вовремя являлся на смену.

Сенсорика ударила по нервам сразу. Здесь, в глубине технических уровней, аварийный свет мигал в рваном, эпилептическом ритме. Тускло-оранжевые вспышки выхватывали из темноты сплетения проводов, похожие на жилы какого-то древнего чудовища. Локти скрежетали по гулкому полу, обдирая кожу в кровь, ссадины горели.

Хуже всего был гул.

Мой имплант, вживленный за правым ухом еще в пятилетнем возрасте, мелко и противно вибрировал. Это не был звук, который можно заткнуть пальцами. Это было низкое, утробное давление, проходящее сквозь кости черепа прямо в челюсть. Казалось, мои зубы вот-вот рассыпаются в пыль от этого резонанса. Изомериум «пел» мне свою бесконечную песню о стабильности, а я мечтала лишь об одном — выдрать этот кусок железа из своей головы.

Запах здесь был особенным. Коктейль из озона, перегретого пластика и тяжелой, маслянистой ржавчины. Воздух казался густым, его хотелось не вдыхать, а жевать. Каждый вдох отзывался металлическим привкусом на языке.

— Еще один день в раю под землей, — я привычно криво усмехнулась. Сарказм был моей единственной бесплатной привилегией. — Пять звезд, все включено. Включая медленную смерть от нехватки кислорода.

Страх выделиться сидел во мне глубже, чем любые установки A.U.R.I.S. Я знала: как только ты начинаешь задавать вопросы, как только твои показатели стресса выходят за рамки «зеленой зоны» — ты исчезаешь. Тебя не убивают, нет. Тебя просто «оптимизируют». И через неделю твои соседи по ячейке уже не могут вспомнить, как тебя звали.

Я замерла, когда туннель сузился еще сильнее. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Тик-тик-тик. Мои ногти начали мелко и быстро выстукивать дробь по металлическому полу. Я не могла это контролировать — это было как утечка пара из перегретого котла.

Пальцы сами собой потянулись к воротнику. Я нащупала под грубой тканью комбинезона цепочку и сжала обломок старого интерфейса. Кулон был холодным, его острые края слегка царапали ладонь. Родители. Все, что от них осталось — это видеологи и этот кусок мертвого пластика. Я крутанула его трижды. Раз. Два. Три. Каждый оборот — это тупой укол вины: если бы не я и моя «неправильность», они могли бы сейчас быть в безопасности, а не превратиться в цифровое эхо.

— Я здесь, — выдохнула я. — Я всё еще здесь.

Я сняла рабочую перчатку, обнажив бледную, испачканную в графите ладонь, и прижала её к «умной» стене лаза. Стена не была холодной. Она пульсировала теплом, медленным и мерным, как живот спящего зверя. Система дышала. И прямо сейчас я была частью её вдоха.

Нужный мне фильтр — объект 88-Я — находился в самом узком аппендиксе сектора. Он не просто вышел из строя, он буквально захлебывался. Из-под кожуха вырывались тонкие струйки сизого дыма, пахнущего паленой резиной.

Я достала магнитный зонд. Руки слегка подрагивали, и скрип металла по металлу, когда я вставила инструмент в паз, отозвался в голове настоящим взрывом. Имплант мгновенно отозвался:

«Внимание, Ариана-249. Обнаружена аномальная вибрация инструментов. Ваша координация снижена на 4%. Сохраняйте спокойствие. Стабильность — это жизнь».

— Заткнись, — прошептала я, стискивая челюсти. — Просто закрой свою цифровую пасть.

Пот струился по спине, комбинезон окончательно прилип к коже, создавая ощущение второй, чужой чешуи. Воздух здесь стал совсем тяжелым, я чувствовала, как в легких оседает пыль Изомериума. Стены вокруг пульсировали всё навязчивее. Иногда мне казалось, что если я прижмусь к ним сильнее, они просто поглотят меня, растворят в своем бесконечном коде.

И в этот момент зуд в голове усилился.

Это не был обычный шум импланта. Это была она. Моя аномалия. Моё персональное проклятие. С самого детства я чувствовала сеть иначе. Другие дети видели интерфейс как дополненную реальность — яркие картинки, удобные меню. Для меня же сеть была живым шумом, бесконечным потоком шепотов, которые я слышала кожей.

«Ариа, ты особенная», — когда-то сказал отец. Тогда это звучало как обещание. Теперь — как смертный приговор. Особенные в Изомериуме долго не живут.

Страх стать одной из «тех, кого перепрошили», парализовал меня на секунду. Я видела их в столовой: они сидят с прямой спиной, едят свой гель с идеально одинаковыми лицами и никогда, абсолютно никогда не стучат ногтями по столу. Они лишены этого внутреннего шума.

Вина за родителей кольнула под ребра. Были ли они тоже «особенными»? Или это я — результат их ошибки? Может, они исчезли именно потому, что пытались скрыть мою неправильность? Эти мысли крутились в голове каждый раз, когда я оставалась одна в тесноте туннелей.

Мое постукивание ускорилось. Ток-ток-ток-ток. Быстрее, чем ритм насосов. Быстрее, чем мое сердце. Я видела, как мои пальцы на металлической трубе превращаются в размытое пятно. Я заставила себя остановиться, до боли впившись ногтями в ладонь.

— Дыши, — приказала я себе. — Просто почини этот чертов фильтр и уходи. Не думай. Не чувствуй. Будь уже машиной.

Раздражение нарастало. Фильтр не поддавался, заклинившая заслонка издевательски дрожала под зондом, и этот мерзкий звук резонировал в самой глубине черепа. В какой-то момент, когда зонд в очередной раз соскользнул, я просто сорвалась. От чистого, тупого раздражения я коснулась порта доступа открытой кожей ладони и импульсивно «толкнула» свой сигнал в систему. Я просто хотела, чтобы эта железка подавилась моим присутствием и наконец заработала.

Я не знала, что этот короткий всплеск обрушит стену, которую я строила годами.

В ту же секунду мир Изомериума, состоящий из ржавых труб и запаха озона, перестал существовать. Моя рука на порту доступа стала проводником для тока, который не должен был течь через человеческое мясо.

Вспышка.

Сначала пришла белизна. Ослепительная, стерильная, она выжгла сознание изнутри. А потом — звук. Не гул импланта, а рев тысячи водопадов, состоящих из единиц и нулей. Это был голос Ядра, и он был лишен человечности. Жар в затылке мгновенно перерос в невыносимое пекло. Казалось, кто-то засунул мне под череп раскаленный добела прут и начал медленно наматывать на него мои нервы. Я почувствовала, как во рту разливается густой, соленый привкус меди — лопнули капилляры.

Мое тело забилось в крупной, неконтролируемой дрожи. Тремор был такой силы, что я слышала, как мои зубы стучат друг о друга, выбивая безумный ритм. «Выходи... выходи, Ариа...» — молила я остатки своего сознания. Но сеть не отпускала. Моя аномалия сработала как рыболовный крючок: я зацепилась за глубокие слои кода, о существовании которых техникам моего уровня запрещено даже догадываться.

И над всем этим хаосом, заслоняя собой всё остальное, всплыло число.

12 000 000 000.

Сеть выплюнула меня так же резко, как и втянула. Я рухнула в тесноте лаза. Зонд выпал из немеющих пальцев и со звоном укатился куда-то в темноту, под сплетение кабелей. Я уткнулась лбом в холодный пол, пытаясь просто не забыть, как дышать.

— Это... ошибка... — простонала я, захлебываясь собственной слюной.

Двенадцать миллиардов. Что это? Почему оно появилось именно сейчас? Какая-то системная метка? Количество циклов до перезагрузки? В голове всё перемешалось. Я пыталась зацепиться за логику, но число просто висело перед глазами, лишенное всякого смысла. Почему моя аномалия вытащила из Ядра именно эту огромную цифру?

Сарказм, мой верный пес, попытался огрызнуться где-то на задворках сознания: «Похоже, Большой Брат разучился считать на калькуляторе». Но шутка вышла мертвой. Перед глазами всё еще плавали пятна, и в каждом из них я видела эти проклятые нули.

Это не было осознанным решением. Я не планировала становиться врагом государства номер один во вторник, в десять утра, в грязном вентиляционном лазе. Это был просто спазм. Словно ты слишком долго держишь дыхание под водой, и твои легкие сами делают судорожный вдох, даже если знают, что там только ил и холод.

Я лежала так долго, что пот на спине успел остыть и превратиться в липкую корку. Мигрень пульсировала в такт «умным» стенам, напоминая о том, что я только что сделала. Хак такого уровня не проходит бесследно. Система уже ищет источник шума, и если я сейчас же не выберусь из этой норы, меня найдут прямо здесь, в обнимку с заклинившим фильтром.

— Надо уходить. Прямо сейчас, — прохрипела я в пустоту.

Я начала медленно отползать назад, стараясь не задевать больными локтями выступы. Мой взгляд, затуманенный и расфокусированный, скользнул по дну лаза. Там, где раньше лежал мой зонд, в глубокой тени между двумя плитами, что-то тускло блеснуло.

Это не был металл трубы. Отражение было другим.

Я помедлила. Любая находка после такого хака — это прямая дорога на «оптимизацию». Но рука, привыкшая чинить и находить неисправности, уже сама тянулась в щель. Пальцы в грязной перчатке погрузились в вязкую массу. Это был осадок из системы фильтрации — смесь технической пыли, конденсата и чего-то сладковато-гнилостного. Запах был тошнотворным, похожим на запах старого мяса, забытого в теплом сейфе.

Я нащупала твердый край.

Это был чип. Но не плоская современная пластинка, которую мы вставляем в терминалы. Этот был толще, с грубыми контактами и странной гравировкой на корпусе: «Резерв-00». Таких не выпускали десятилетиями. В Изомериуме все оборудование обновлялось каждые два года, чтобы исключить риск «устаревания сознания». Старые вещи были вне закона.

«Что это? Почему оно здесь?»

Я чувствовала, как по затылку ползет ледяной холод. Если кто-то оставил его здесь, значит, этот кто-то знал, что фильтр 88-Я когда-нибудь сдохнет. И знал, что чинить его полезет кто-то... вроде меня. Ловушка. Красивая, блестящая ловушка для дуры, которая любит копаться в мусоре. Я чуть не выронила его, когда рука в очередной раз судорожно дернулась.

Я начала стучать ногтями по бедру, пытаясь заглушить нарастающий гул в ушах. Мой внутренний сарказм молчал. Ему нечего было сказать чипу, который выглядел как привет из морга.

— Просто возьми его. Ты всё равно уже вляпалась, Ариа, — прошептала я, давясь собственным страхом.

Пришлось запихнуть чип в потайной карман на бедре, за подкладку, где он ощущался как чужеродное тело, как опухоль. Сердце колотилось в горле так сильно, что я боялась — дрон услышит этот стук через стены.

Я начала лихорадочно ползти к выходу. Быстрее. Подальше от этого запаха гнили, от пульсирующих стен и от числа, которое теперь навсегда выжжено в моей памяти. Двенадцать миллиардов. Оно не уходило из головы. И я понятия не имела, что оно значит.

Когда я увидела впереди свет выхода, мне показалось, что это свет в конце туннеля, ведущего прямо в ад. И, честно говоря, я не была уверена, что Изомериум чем-то от него отличается.

Нижний уровень встретил меня привычным убожеством, которое пропаганда называла «функциональным минимализмом». Если функциональность — это когда у тебя депрессия от одного взгляда на стены, то архитекторы Изомериума заслужили свои медали.

Я буквально вывалилась из лаза, едва не пропахав носом стёртый до блеска композитный пол. Коридор был залит тусклым, экономным светом — здесь лампы всегда горели вполсилы, берегли энергию для верхних уровней. В воздухе висел тяжелый, въедливый запах дезинфектора, который безуспешно пытался перебить вонь прогорклого технического масла.

— С возвращением в мир живых, Ариа, — прохрипела я, вытирая грязный лоб рукавом. — Хотя «живые» — это слишком громкое слово для этого зоопарка.

У распределителя геля в секторе 4-С уже выстроилась очередь. Человек сорок. Безликая серая лента. Мы стояли здесь, чтобы подтвердить свою лояльность: имплант считывал код терминала и выдавал суточную норму калорий. Тишина в очереди была почти физической. Никто не смеялся, никто не возмущался. Только шорох подошв по пластику и мерное гудение распределителя.

Я пристроилась в хвост. Чип в потайном кармане на бедре казался раскаленным слитком. Каждый раз, когда я переносила вес на правую ногу, мне казалось, что он вот-вот закричит: «Эй, смотрите, у этой девчонки в кармане государственная измена!»

— Опять фильтры в четвёртом? — тихий голос заставил меня вздрогнуть.

Марта. Моя соседка по жилому блоку. Она стояла передо мной, ссутулившись так сильно, что её шея казалась неестественно длинной. Её кожа была цвета несвежего творога, а глаза — просто две пустые серые линзы.

— Угу, — буркнула я, не глядя на неё. — Рай требует жертв. Сегодня это мои локти.

Я начала непроизвольно постукивать ногтями по бедру, прямо рядом с чипом. Ток-ток-ток. Ритм паники. Я заставила себя перевести руку на кулон. Три поворота. Раз, два, три.

— Слышала? — Марта подошла на шаг ближе. Её голос стал почти неразличимым шёпотом. — В третьем была «оптимизация». Говорят, нашли старые книги. Настоящие. Из бумаги.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Сарказм привычно вырвался вперед, прикрывая мой страх.

— Книги? Какая глупость. Ешь свой кремний и радуйся стабильности, Марта. От него зубы крепче.

— Говорят, раньше всё было иначе, — продолжала она, глядя сквозь меня. — И людей не выводили просто так. Моя мать рассказывала про небо... большое такое, синее.

— Это называется галлюцинации от нехватки витамина D, — отрезала я. — Синее бывает только в интерфейсе, когда у тебя критическая ошибка.

Очередь продвинулась. Я подошла к терминалу. Механическая рука выдала мне серую кювету с розовой слизью — «Стандарт-Био-3». Пахло клубникой, которой тут никогда не было. На вкус это было как сладкий клей, но это было всё, что отделяло нас от голода.

Я зачерпнула порцию пальцем и заставила себя проглотить. Горло сжалось. Число двенадцать миллиардов не выходило из головы. Огромное, нелепое, оно давило на меня сильнее, чем своды туннеля. Если Марта права, и людей «оптимизируют» даже за бумагу, то за то, что сейчас лежит у меня в кармане, меня сотрут из системы за секунду.

Я посмотрела на Марту. Она ела свой гель с таким лицом, будто принимала причастие.

«Лучше сдохнуть от хака, чем стать такой», — подумала я.

Моя ячейка была пределом мечтаний для тех, кто любит гробы. Три шага в длину, два в ширину. Стены из серого композита, койка, выдвигающаяся из ниши, и встроенный терминал с синим экраном.

Я заперла дверь — чисто символический жест. В Изомериуме нет настоящих замков. Но мне нужно было хотя бы это маленькое пространство.

Я достала чип. На свету он выглядел ещё более чужеродным: поцарапанный, с тёмными пятнами на контактах. Руки до сих пор дрожали — тремор после хака не проходил. Пальцы выбивали дробь по краю стола. Тук-тук-тук.

— Ну что… давай посмотрим, во что я вляпалась, — тихо сказала я.

Прижала чип к считывателю. Экран на секунду погас, потом вспыхнул жёлтым. Динамики издали короткий сухой треск.

«ВНИМАНИЕ. Несанкционированный носитель. Объект 12.000.000.000 не найден в текущем реестре лояльности. Доступ заблокирован. Запрос перенаправлен в архивный сектор Ядра для верификации.»

Я стояла и смотрела на эти строки. Двенадцать миллиардов. Огромное, бессмысленное число. Что это? Ошибка? Количество чего-то? Сколько дней существует Изомериум? Или просто мусора в системе? Я не понимала.

Руки дрожали. Я сунула чип обратно в карман. Кулон в ладони врезался в кожу до боли. Постучала ногтями по колену — быстро, нервно, не в силах остановиться.

Ещё один день в раю под землёй…

Глава 2: Пустой сектор

Спуск на нижние уровни всегда ощущался как падение в бездонную шахту. Лифт трясся и лязгал, давление в ушах нарастало, а воздух с каждым ярусом становился тяжелее и гуще.

Я стояла в грузовом лифте сектора 4-С, вцепившись пальцами в поручень, который дрожал так, словно у него был озноб. Лифт был старым, ровесником первых уровней Изомериума, и каждый его метр вниз сопровождался жутким, натужным лязгом металла. Стальные тросы стонали где-то в вышине, а за решетчатой дверью мелькали серые уровни — жилые соты, склады, технические хабы — пока всё это не сменилось глухой, беспросветной чернотой шахты.

Давление в ушах нарастало с каждой секундой. Я сглотнула, пытаясь избавиться от заложенности, но ощущение свинцовой тяжести в черепе никуда не делось. После вчерашнего хака голова всё ещё ныла. Боль была тупой, пульсирующей в такт свету мигающей лампы на потолке кабины.

— Это просто сбой, — прошептала я. — Большое число. Просто число. Ничего больше.

Я старалась не поддаваться панике, но имплант то и дело посылал в мозг навязчивые сигналы о необходимости «внеплановой медитации». Мои ногти начали привычно выстукивать дробь по холодной, исцарапанной стене лифта. Ток-ток, ток-ток-ток. Быстрый, нервный ритм. Пальцы левой руки нырнули под воротник, нащупав цепочку. Я крутанула кулон один раз, второй, третий. Металл был ледяным, и это немного отрезвляло. Вина за родителей привычно сдавила горло, но я загнала её глубже.

Воздух менялся. С каждым пройденным ярусом он становился всё тяжелее, гуще и… жирнее. Стерильный, сухой запах дезинфектора с верхних уровней постепенно вытеснялся чем-то другим. Это был запах жизни, которая давно перегнила. Влажный, приторно-сладкий аромат органического распада, смешанный с едкой химией очистителей. Запах биореакторов.

Лифт содрогнулся и замер с таким грохотом, будто мы врезались в дно мира. Двери-решетки с неохотой разошлись, и в кабину хлынул густой пар.

Я вышла в огромный зал сектора переработки. Пространство здесь подавляло своим масштабом. Потолок терялся где-то в тумане и переплетении циклопических, пульсирующих труб. Они выглядели как вены исполина, по которым с глухим урчанием качался полужидкий шлам. Под ногами был решётчатый пол, и сквозь его ячейки я видела, как внизу, в огромных чанах, медленно ворочается вязкий, бурый осадок. Он чавкал и пузырился, выпуская облака вонючего газа.

Повсюду шипел пар, вырываясь из микротрещин в сочленениях труб. Освещение здесь было кроваво-красным — аварийным, чтобы не тратить лишние ватты на тех, кто всё равно работает по локоть в грязи.

Я подошла к стойке, взяла свой распределитель и тяжелый скребок. Инструменты были покрыты склизким налетом, который невозможно было отмыть до конца. Запах здесь стал почти осязаемым, он лип к коже, забивался в ноздри, оседал на языке приторной гнилью.

— Добро пожаловать на кухню Изомериума, — горько усмехнулась я. — Сегодня в меню наше светлое будущее.

Я двинулась к своему участку, чувствуя, как с каждым шагом подошвы всё сильнее прилипают к решетке, а вязкий дух реакторов обещает сделать этот рабочий день бесконечным.

Работа в блоке переработки не требовала интеллекта — только выносливости и способности отключать обоняние. Мой участок, труба под кодом «Омега-14», сегодня выглядела особенно паршиво. Из дренажного отверстия на решетчатый пол вываливался густой, бурый осадок. Он был теплым, почти живым на ощупь, и издавал характерный чавкающий звук при каждом движении моего скребка.

Я вонзила инструмент в эту вязкую массу. Скрежет металла о решетку отозвался в зубах, но я продолжала грести, сбрасывая шлам в зев нижнего коллектора. Руки заныли уже через десять минут — монотонные движения вытягивали силы быстрее, чем любая пробежка по коридорам. Пот градом катился по лицу, смешиваясь с технической копотью и едкой пылью, превращаясь в грязные разводы на щеках. Комбинезон насквозь промок, тяжелый и липкий, он стеснял движения, словно я сама постепенно становилась частью этой органической каши.

Вчерашнее число всё ещё сидело в голове, но я гнала его прочь. Я мотнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Не здесь. Не сейчас. Система следит за ритмом моего сердца, за химией крови. Если A.U.R.I.S. зафиксирует скачок кортизола или адреналина, имплант пошлет сигнал «коррекции». Я кожей чувствовала, как металл за ухом подрагивает, готовый впиться в нервные окончания.

— Спокойно, Ариа. Это просто шлам. Просто грязная работа, — прошептала я, заставляя себя дышать ровно. — Думай о еде. О сне. О чем угодно, только не о коде.

И тут сквозь низкое гудение реакторов пробился знакомый звук. Дзинь. Тилинь-дзинь.

Это был легкий, почти музыкальный перезвон. Сначала я услышала его, а через секунду до меня долетело тихое, едва различимое напевание. Мотив был странным, обрывистым — какая-то детская песенка, которую в Изомериуме давно признали «нецелевым шумом».

Лира появилась из облака пара, окутавшего соседнюю магистраль. Она шла по скользкому решетчатому полу с пугающей уверенностью, хотя её глаза — затянутые молочно-белой пеленой, абсолютно слепые — смотрели в никуда. Она слегка наклонила голову набок, словно прислушиваясь к вибрации моих шагов или к тому, как скребок вгрызается в отходы.

На её левом запястье висела старая, собранная из обломков медной проволоки браслетка. При каждом её движении она звенела. Её губы тронула кривая, почти издевательская улыбка — такая бывает только у людей, которым уже нечего терять, потому что мир для них и так погрузился во тьму.

— О, Ариана, — Лира остановилась в паре метров, безошибочно определив моё местоположение. — Чувствуешь? Сегодня наш Изомериум превзошел сам себя. В аромате «Омеги-14» отчетливо слышны нотки пережаренного пластика и несбывшихся надежд. Настоящий деликатес для нижних уровней.

Она сделала еще шаг, и её браслетка издала финальный, чистый аккорд.

— Говорят, система увеличила выработку геля на два процента. Похоже, мы с тобой сегодня будем разгребать чье-то очень качественное процветание.

— Скорее чьи-то очень качественные отходы, Лира, — отозвалась я, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. Рядом с ней даже этот адский зал казался чуть менее стерильным и правильным.

Лира молча встала у соседнего патрубка, достала свой инструмент и начала работать. Её движения были уверенными и точными, несмотря на всю грязь процесса. Мы встали плечом к плечу, и два скребка заскрежетали в унисон, вгрызаясь в теплую, липкую массу, которая когда-то была чем-то важным, а теперь стала просто цифрой в отчетах переработки.

Скрежет двух скребков слился в один монотонный, вибрирующий звук, который, казалось, вытеснял из головы все остальные мысли. Это был ритм выживания: удар, нажим, рывок. Мы вгрызались в вязкую, бурую плоть биореакторов, освобождая проходы для новой порции шлама. Пар из прохудившегося клапана над нами бил короткими, яростными толчками, обжигая лицо и оставляя на коже липкий налет.

Мои рабочие перчатки намокли за считанные минуты. Прорезиненная ткань хлюпала при каждом сжатии кулака, а пальцы внутри стали скользкими и непослушными.

— Знаешь, Ариа, — Лира подала голос, не прерывая работы. — Я всегда гадала, какой процент в этом осадке составляют наши вчерашние мечты, а какой — просто некачественный кремний. Но сегодня… сегодня запах особенный. Пахнет так, будто система решила вывернуть себя наизнанку.

Она наклонила голову, и её браслетка издала короткий, ехидный звон.

— Скажи спасибо A.U.R.I.S., — отозвалась я, вытирая плечом пот со лба. Грязь размазалась по лицу, попадая в уголки рта. — Она так заботится о нашей диете, что скоро мы начнем узнавать своих соседей по вкусу розового геля. «О, этот привкус сарказма… определенно старина Том из сектора Б».

Лира тихо рассмеялась — звук был сухим, как треск старой кинопленки.

— Стабильность требует жертв, Ариана. Сегодня мы чистим трубы, а трубы — наше будущее. Идиллия.

Я попыталась усмехнуться, но губы словно онемели. Внутри всё было натянуто, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Вчерашнее число всё ещё сидело в голове тяжёлым камнем, но я старалась не думать о нём.

Лира вдруг замерла. Её скребок застыл в сантиметре от решетки. Она не видела моего лица, но она «видела» всё остальное. Её имплант был настроен на слух и вибрации так тонко, что она, вероятно, слышала, как кровь толкается в моих венах.

— Ариана, — её голос стал тише, лишившись напускного веселья. — Твое сердце бьется так, будто ты пытаешься выломать им ребра. И дыхание… Слишком поверхностное. Ты звучишь как человек, который нашел под подушкой не доппаек, а активированную мину.

— Просто… душно, Лира, — я заставила себя сделать глубокий вдох, хотя легкие протестовали против едкого пара. — Смена тяжелая. Фильтры вчера выпили из меня все соки.

— Ложь в Изомериуме — это тоже вид спорта, но ты сегодня явно не в форме, — она снова начала работать, но теперь медленнее. — У тебя даже ногти стучат по рукоятке скребка в три раза быстрее нормы. Что случилось?

Я открыла рот, чтобы отшутиться, но слова застряли в горле. В памяти мелькнули лица родителей — размытые, словно увиденные через толщу воды. Их забрали ночью, тихо, и больше они не вернулись. Вина снова кольнула, но я загнала её глубже.

— Всё в порядке, — вытолкнула я из себя. — Просто недосып. Стабильность, чтоб её.

Лира не ответила, но я чувствовала её скепсис кожей. Воздух в огромном зале вдруг начал меняться. Он стал плотнее, словно из него выкачали остатки кислорода, заменив его тяжелым, маслянистым туманом. Давление в ушах снова поползло вверх, и гул труб изменил тональность — с низкого баса на надрывный, захлебывающийся стон.

Переработка выходила на пиковую мощность, и в этом густом мареве даже сарказм Лиры начал звучать как-то приглушенно.

Воздух в зале переработки внезапно стал материальным. Он не просто входил в легкие — он втискивался в них, как горячий свинец, вытесняя остатки кислорода едким аммиачным паром. Сводчатый потолок, скрытый в мареве, словно опустился ниже, придавливая нас к решетчатому полу. Давление в ушах превратилось в острую иглу, пронзающую мозг.

Я услышала это раньше, чем увидела. Скребок Лиры со звоном выпал из её рук, ударившись о металл. Её ровное дыхание сменилось короткими, судорожными всхлипами. Лира согнулась пополам, вцепившись тонкими пальцами в край пульсирующей трубы. Её имплант, разогнанный до предела для феноменального слуха, сейчас играл с ней злую шутку: он не справлялся с резким изменением газового состава и давления, посылая в её нервную систему ложные сигналы о коллапсе легких.

— Лира! — я сделала шаг к ней, но мои собственные ноги казались налитыми бетоном.

Она не ответила. Её лицо, обычно ироничное и спокойное, исказилось от боли. Бледные губы посинели, а браслетка на запястье задрожала, издавая мелкий, испуганный звон. Если я ничего не сделаю, её охватит паника, и A.U.R.I.S. просто отключит её сознание «в целях безопасности».

Страх обжег меня изнутри. Я знала, что это безумие. Хакнуть чужой имплант в центре работающего биореактора — это всё равно что зажечь спичку в пороховом погребе. Но смотреть, как она задыхается в паре метров от меня, было невыносимо.

Я закрыла глаза, концентрируясь на зуде за правым ухом.

Толкни его, Ариа. Просто немного сдвинь настройки.

Снова эта белизна. Снова знакомый рев Ядра, от которого хочется выть. Я знала, что за этим последует, но всё равно толкнула сигнал, выбрасывая поток сырого кода в сторону Лиры.Я почувствовала сопротивление Изомериума — сеть была вязкой, как тот шлам под ногами, она не хотела пускать меня к чужому интерфейсу.

Вспышка.

Я сделала резкий «толчок». Это было похоже на то, как если бы я пробила лбом стеклянную стену.

Мир вокруг меня взорвался миллионом искр. Резкая, ослепляющая мигрень ударила в виски, словно кто-то затянул на моей голове стальной обруч. Жар волной прошел от затылка к кончикам пальцев, кожа запылала, а во рту снова появился этот проклятый привкус меди. Мои руки затряслись так сильно, что я едва не выронила собственный скребок. Пол под ногами поплыл.

Но это сработало.

Лира резко выпрямилась. Её грудная клетка расширилась в глубоком, полноценном вдохе. Синева начала отступать от её губ. Она замерла в странной позе и медленно повернула голову ко мне. Её слепые глаза, казалось, смотрели прямо в мою подпаленную хаком душу.

— Я почувствовала… толчок, — прошептала она, и её голос был лишен привычного сарказма. — Словно кто-то выломал дверь в моей голове и впустил туда сквозняк. Это была ты?

Я попыталась выдавить улыбку, но мышцы лица меня не слушались. Перед глазами плыли радужные круги, и каждый звук реактора отдавался в черепе ударом кувалды.

— Это… просто скачок напряжения в секторе, Лира, — прохрипела я, борясь с тошнотой. — Техника старая. Бывает.

Лира подошла ближе, её браслетка тихо звякнула. Я не смогла ответить. Очередная волна боли накрыла меня, вымывая все мысли.