Читать книгу: «Смертные души»

Человеку достаточно смириться с воспоминаниями о былом.

Цультрим Лодро, кхенпо школы ньингма тибетского буддизма

Han Song

DEAD SOULS

韩松

亡灵

Copyright © Han Song, 2018

This edition published by arrangement with The Jennifer Lyons Literary Agency, LLC and Synopsis Literary Agency

Cover design by Will Staehle

© К. Батыгин, перевод на русский, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть I
Больной бунт

1. День воскрешения

Тебе в нос ударяет вода. Инстинкт самосохранения вынуждает напрячь все силы, чтобы не дать влаге проникнуть внутрь. Когда первая порция воды попадает в дыхательные пути, глотка рефлекторно сжимается и схлопывается. Все тело напрягается, чтобы прекратить дальнейшие вливания. Однако по прошествии двух-трех минут кислород в крови падает, горло расслабляется, и тут же в тебя врывается бурлящий поток воды. Ты немедленно ощущаешь слабость. Кровь твою насыщает углекислый газ. Твои легкие и дыхательный тракт – одна сплошная вода. Промокшее до костей тело быстро становится тяжелым, и ты начинаешь уходить под воду головой вниз и ногами кверху. «Вот она, смерть», – думаешь ты… Конец жизни. Сложные чувства поднимаются в тебе: мучение, страх, раскаяние, тоска…

И вдруг у тебя перед глазами начинает прыгать алое созвездие, колышущееся посреди багряно-красной воды. Очертания у звездочек неясные, они складываются в некое подобие будто вышедшего тебе навстречу якши…¹ Ты хочешь бежать. Вокруг тебя разливается непроглядная тьма. Тебя охватывает еще более глубинный ужас. Но вскоре и эмоций у тебя не остается. Сознание утекает из мозга… И только в последний миг водная масса пропадает, словно ты вынырнул по другую сторону мира.

Из воды тебя извлекают штуковиной, напоминающей рыболовную сеть. Ты же был на корабле, верно? Но моря не видно. Вокруг кипит лишь пурпурно-черный дым. Ты поднимаешь голову и видишь перед собой женщину в белом одеянии. Лицо ее подобно покрытой глазурью яшме, тело напоминает фарфоровую флягу. Женщина протягивает руки сквозь дымку и вытряхивает тебя из сети на доски. Только было умерев, ты вернулся к жизни. Чувства захлестывают тебя. Через силу ты поднимаешься и хочешь обнять женщину. Всматриваясь во вроде бы знакомое лицо, ты пытаешься вызвать в памяти имя твоей спасительницы.

Женщина испуганно окрикивает тебя:

– Эй, ты что-то хочешь сказать?

Ты жалостливо спрашиваешь:

– Кто ты? Милосердная Гуаньинь?²

Даму это, кажется, позабавило. Голос ее звучит будто издалека:

– А что такое «гуаньинь»? – Еще одна беспамятная, думаешь ты… Даже так у тебя ощущение сердечной близости к ней, словно встретились брат с сестрой. – Впрочем, ладно, главное – ты выкарабкался, – замечает «сестрица».

– Спасибо, что спасла меня.

– Как не спасти человека, оказавшегося в беде…

– А что случилось-то?

– А ты сам не знаешь?

Тут ты припоминаешь, что в необъятном Большом море Небо перевернулось, Земля опрокинулась, бешеные валы разлились на десятки тысяч верст, а джонка раскололась… А ты сиганул в море с палубы вслед за хомячком. Ты снова присматриваешься к спасшей тебя женщине в белых одеждах. С шеи у нее свисает красный металлический крестик, на груди вздымается зеленый холщовый балахон, лицо ее слегка изможденное, но все-таки бесстрашное. И ты осознаешь, что эта женщина – врач, к тому же военный врач, а ты – больной. В твоей голове роятся воспоминания: все под необъятным Небом – больница. Врачи образовали оперативные части. Мир от эпохи медицины перешел к войне во имя медицины. Ты попал в период Второй мировой войны. Главным действующим лицом в этой войне стала больница, а основными видами вооружений – сотворенные людьми вирусы. Ты плыл на судне под названием «Мирный ковчег», корабле-госпитале, который союзные армии вывели на передовые позиции. Война шла с переменным успехом и при больших потерях. Много народу уже принесли в жертву, в том числе таких людей, как Бетьюн³. Чтобы спасти тебя, этой женщине пришлось рискнуть собственной жизнью. Не зная, что еще предпринять, ты вновь благодаришь освободительницу.

– Запомни: это твой день воскрешения, – вставляет она.

– Воскрешения? – Звучит как-то досадно. Тот факт, что со смертью у тебя не задалось, тебя и радует, и тревожит.

– Как тебя зовут? Сколько тебе лет? – интересуется врач, будто ведя прием.

– Ян Вэй⁴. Сорок лет, – отвечаешь ты, поразмыслив.

– А на вид моложе, – отмечает женщина, – и все равно ты меня младше на два года. Младший брат мне, считай.

Ты в высшей степени смущаешься. Получается, тогда брат при сестре, а не сестра при брате. «Сорокадвухлетней» даме дашь фору по крайней мере лет в десять. У нее прекрасная фигура, ясные черты лица, в уголках рта заметны свидетельствующие о твердости характера линии, она точно не из близоруких, глаза ее сияют и мягким отсветом нефрита, и пронзительной остротой. Ты также обращаешь внимание, что рыболовная сеть, которой тебя выловили, устроена довольно причудливо: она растворяется прямо на глазах.

– Тебя надо обследовать, посмотреть, нет ли у тебя осложнений после утопления, – вставляет дама.

Фраза звучит как-то чудно. В панике ты осматриваешься по сторонам, и все, открывающееся тебе, кажется совершенно незнакомым. Ты вынужден следовать за женщиной. Вы протискиваетесь через туман неизвестного происхождения. Маршрут вашего следования то и дело петляет. На полу пестреют следы крови, видны фрагменты внутренностей неведомых зверей. Появляется белое строение, напоминающее грузовые контейнеры, кубиками сложенные в целый курган. На контейнерах выдолблены ряд за рядом круглые окошечки и намалеваны красные кресты. Вы проходите в помещение, напоминающее процедурную, внутри – ни души, один беспорядок. Женщина распоряжается, чтобы ты лег на кушетку, меряет тебе давление и температуру, а заодно слушает тебя стетоскопом.

– Тебя бы под капельницу, – говорит она это, а лицо ее принимает странное выражение. Потом женщина поднимает тебя, накидывает тебе на плечи простынку и заявляет: – Пошли скорее!

У тебя от страха волосы дыбом встают. Вместе с дамой ты скорым шагом проходишь дальше. Мгла оборачивается вокруг тебя шерстяным пледом. Что же все-таки случилось? Неприятель пошел в генеральное наступление? Ты не знаешь, что и сказать, а потому снова благодаришь:

– Спасибо, что спасла меня.

– Я тебя не просто так спасла.

– Мне что-то надо сделать?

– Поможешь мне потаскать кислородные баллоны.

– Судя по всему, в палатах у вас дела обстоят не лучшим образом. Насколько мне известно, спасенным с поля боя больным и раненым для восстановления устраивают кислородную терапию.

– Малой Вэй, сейчас надо думать только о себе. Больница уже объявила пожарную тревогу. Огонь поглощает весь кислород. А без кислорода человек умирает. Ты не боишься смерти?

А, оказывается, было возгорание, неудивительно, что такой дым повсюду… «Как она тебя “малым Вэем” назвала», – думаешь ты, растрогавшись. Да, больница – основа всего мироздания, и если она сгорит, то все кончено.

– Хорошо. Общими усилиями спасем больницу, – объявляешь ты, набравшись смелости.

Однако женщина отзывается:

– Нет, только олухи спасают больницы. Люди, которые обладают возможностями спасать больницы, прежде всего спасают самих себя.

От такого признания у тебя горло сжимается. Ты снова присматриваешься к даме. Несмотря на то что она достигла того возраста, когда у человека уже никаких сомнений не остается, позаботилась женщина о себе отлично: округлые груди, прямая как стрела шея, под горлом проступают плотные мышцы цвета пальмы, бедра пышные и крепкие, подобно стволам персиковых деревьев в разгар весны, волевое лицо, от одного взгляда на которое каждый преисполнится доверием. Ты снова уверяешься, что перед тобой не мираж из головы, а гарантированно настоящая благодетельница, стараниями которой ты выжил, женщина, причем женщина, достойная считаться старшей сестрицей. Однако в ней будто есть что-то отличное от всех докторов, с которыми ты общался прежде. Ты помогаешь женщине с кислородным баллоном.

2. Проржавевший огонь

Вы проходите за приемный покой. Ты видишь высоченное белое здание наподобие алтаря, которое извергает из себя огромный пылающий огонь. Пламя напоминает по форме роскошный крест, только изрядно обшарпанный и обветшавший, шероховатый и облупленный. Огонь будто оброс ржавчиной, неустанно прорываясь через наслоения времени. Над местностью разносится специфичная вонь. Это прежде был крематорий. «Это пламя должно уничтожить больницы?» – вопрошаешь ты себя. Недурно, особенно в сравнении со священным огнем, с которым носились по олимпийским стадионам. Ты уже бывал в этом месте, оно прежде парило маяком, озарявшим весь мир, над мостиком корабля-госпиталя.

У предполагаемого алтаря стоит мальчик, который, несмотря на детское тельце, выглядит как старик. У паренька крысиный нос и оленьи глаза, на нем зеленый мундир и белый халат. Ты припоминаешь, что молодого человека с синдромом раннего старения зовут Ганьцзо⁵, он – избранный среди больных, которому вверили управление крематорием, пресловутый «художник по похоронам». Ганьцзо говорил, что только крематорий может спасти больницу. Видя знакомого человека, ты испытываешь воодушевление и окликаешь его. Но паренек не отвечает.

Женщина заявляет:

– Это Вебер, пожарник.

Вебер надменно глядит на тебя.

– Еще жив? А твои товарищи по болезни?

Ты чувствуешь, что меняешься в лице.

– Пожалуй, все померли. – Действительно, корабль-госпиталь затонул. Никто не спасся. Возможно, и Ганьцзо умер, и ему на смену встал этот малый?

Вебер же добавляет:

– Дух жаждет безмятежности, хуже это, чем мечтать о рае… К какой смерти ты готовишься?

Ты молчишь. Входя в твое положение, женщина поясняет:

– Крематорий – стратегический пост, за который вынуждены бороться врачи и больные. Жизнь и смерть – серьезные дела, все думают, как бы помереть.

– «Врачи и больные»? – удивленно переспрашиваешь ты. А как же война между союзными державами и странами «оси»?

Вебер заявляет:

– А ты не слышал о бунте больных? Больницу штурмуют не третьи лица, а именно пациенты. Больные – вот самые грозные неприятели… Они беззаветно отдались политике, но не из желания облагодетельствовать человечество.

Лайнер пошел ко дну, пациенты все умерли, каким образом и кто может штурмовать больницу? Маловероятно, что кто-то спасся, как там тебя? Или, может быть, не у тебя одного сегодня день воскрешения… От мысли о том, что снова придется жить вместе с больными, ты не можешь избавиться от печали на сердце. И снова осознаешь, что и ты по статусу – больной. Глядишь ты на причудливый огонь со ржавыми узорами и со страху хочешь удариться в бега. Женщина тебя удерживает:

– Больные в данный момент наносят удар по крематорию, думают, что можно через самосожжение уничтожить печи для кремации и спалить больницу. К чему тебе бежать?

Ты уныло сбавляешь шаги. В клубах дыма, похожих на рыбьи чешуйки, вертятся напоминающие ленты из оберточной бумаги осколки костей, которые будто вновь складываются в человеческие формы, прежде чем беспорядочно рассыпаться и рухнуть вниз. Вдалеке раздаются смутные раскаты грома. Больница приняла незнакомый вид.

Вебер поясняет:

– Есть у нас больной, которого зовут Эйнштейном, это закулисный подстрекатель бунта. Эйнштейн заявляет, что ему неизвестны идеалы, которые можно было бы обосновать научными методами. Если увидишь его, то немедленно сообщи мне. Нам надо задержать его.

Ты припоминаешь, что уже слышал это имя в палатах. «Эйнштейн». Это не рядовой человек, а «больной среди больных». Ты было открываешь рот, чтобы высказаться на этот счет, но до тебя доносятся слова женщины:

– Как дела?

Вебер ответил:

– Только что прорвалось несколько человек, пожарники их уже изловили и сожгли. Противодействие огню – дело первостепенной важности для больницы. Управление пожарной безопасности сменило канцелярию медицинского страхования в качестве ключевого отделения всей больницы. Реагируя на чрезвычайную ситуацию, меня назначили начальником пожарников.

В крематории повсюду висят огнетушители и пожарные рукава. На стальной конструкции выведен красным по желтому лозунг: «Повышаем возможности по выявлению и устранению скрытых угроз пожаров, наращиваем возможности по организации тушения зачинающихся огней, повышаем мощности по эвакуации и спасению личного состава, усиливаем работу по пропаганде, просвещению и обучению противопожарной деятельности».

Нос у Вебера высоко вздернутый, глаза впалые, уши заостренные, волосы жиденькие, все тело в морщинах. Он кричит во весь голос, по долгу службы раздавая указания пожарникам. Вновь вбегают больные. Туман прорезают непрерывные возгласы. Вскоре самоподжигателей связывают козлом и закидывают в печку, выжигая из них совершенное произведение искусства. Ты ощущаешь, что все повторяется с самого начала, только в новой обстановке.

Вебер пристально всматривается в поднявшиеся грибами облака дыма и замечает:

– Подлинная личина мира – все-таки огонь. Если наш дух не проходит выжигание одиночеством и тоской, то ничего стоящего из нас не выкаливается.

Во главе пожарников Вебер принимает меры в отношении больных. Времени на то, чтобы потчевать тебя и женщину чаем, у него нет. Ты ощущаешь тревогу. С другой стороны, сразу и не распознаешь с простыней на плечах, кто ты: врач или больной.

Женщине не удалось отыскать в крематории кислородный баллон, так что она уводит тебя прочь. Густой дым сжимает и приводит в дрожь всю землю, словно поднятое ураганом моретрясение или же вызванное вулканом землетрясение. Ты с отвращением чувствуешь, как твое тело обливается потом, силы оставляют тебя. Ты бросаешь взгляд на кажущийся призраком посреди океана столп огня, и мысли твои устремляются к словам Вебера: «Подлинная личина мира – огонь».

Женщина понимающе говорит:

– Малой Вэй, ты, наверно, чувствуешь, что не особенно разбираешься в текущей обстановке в больнице. Но что бы ни происходило – остается только противостоять этому. Кто-то заявляет, будто никогда уже больше не вернутся лихие времена. Это пагубное заблуждение. Смутное время вообще никуда не уходило. В мирное время кажется, что зайти в больницу – обычное дело, как в киношку сходить: заплатил, получил лекарство, которое лопаешь, как попкорн, жуешь и наслаждаешься, пока все наше предприятие готовится рухнуть в тартарары. Конечно, нет ничего лучше лекарств, но что мы будем делать, если больница канет в небытие? Даже врачам приходится спасать самих себя. Слишком самоуверенными мы были в прошлом, когда думали, что надо спасать только больных.

– Понятно. – Ты не согласен с врачихой по поводу того, что посещение больницы можно сравнить с походом в кино, но все-таки чувствуешь, что дама эта весьма рациональна. По массе мозга женщины уступают мужчинам, но эта особа рассуждает лаконично и точно, смотрит в самый корень проблем. Ты ощущаешь зависимость от этой дамы, словно она подарок Небес. Если бы она не пришла тебе на помощь, то ты все равно бы сгинул, пускай не в воде, а в золе крематория. Одно остается неясным: разве не врачи всевластно контролируют общую ситуацию? В эпоху медицины доктора выступают властителями мира, признанными универсальными мастерами на три головы и три пары рук, которые способны реализовать все что угодно. Как это они не могут дать отпор больным? Когда пациенты успели стать мощнее докторов? Как бы за этим не скрывалось что-то поболее, чем обыкновенная самонадеянность. Есть ли еще что-то такое, чего врачам в настоящее время не по силам делать? Пугающая мысль.

Женщина приводит тебя в место, напоминающее кассу. Здесь много людей в белых халатах, выстроившихся в длинную очередь перед дверью. Твоя спутница проводит тебя сразу на прием. За стойкой сидят две женщины, смахивающие на кассирш: тридцать шесть или тридцать семь лет, чумазые лица. Ты никак не можешь вспомнить, где вы с ними встречались. Ты здороваешься с дамами, но те на тебя даже не смотрят. Все три женщины обмениваются понимающими улыбками и перебрасываются шепотом на ушко несколькими фразами. От этой сцены тебя настигает дежавю, но почему – ты снова не можешь понять. Военная врачиха сует деньги кассиршам и получает от них штампованный бланк. После чего она уводит тебя на склад и подает заявку на кислородный баллон. Стоящий в карауле апатичный сотрудник безопасности лишь мельком оглядывает вас и сразу же пускает внутрь. В хранилище горами навалены медикаменты и лечебная аппаратура. Ты помогаешь женщине подобрать кислородный баллон, и вы направляетесь в мертвецкий покой.

3. Меч отнятия жизни

В затемненной комнате уже находится с десяток баллонов. Оглядывая это нагромождение похожих на засаленные торпеды емкостей, ты осознаешь парадокс: без кислорода не может быть огня. Как больные собираются сжигать больницу дотла? Крематорий же сам собой потухнет. От мысли о том, что уничтожающее мертвецов пламя тоже может затухнуть и сойти на нет, ты вздрагиваешь от страха. С этой точки зрения что ни предпринимай – все равно от налета больных не убережешься. И что же тебе тогда делать?

Пока что морг стал тебе и этой женщине тайным убежищем для совместного пребывания. Ты спрашиваешь:

– А разве кислородные баллоны не собственность больницы? Умыкнули мы один, а какой-нибудь больной его недосчитается, и тогда умрет лишний человек. – Ты заключаешь, что таким образом встаешь на позицию исцеления умирающих и спасения страждущих, демонстрируя явное расположение к врачам. А значит, дама о тебе еще позаботится.

Однако женщина возражает:

– Малой Вэй, ну что же ты все думаешь о том, умрут или нет другие! Больные – люд низшего сорта, те еще свирепые нелюди. Еще в палатах они начали друг друга истреблять. Били друг друга по головам и пускали кровь соседям в борьбе за койки, медикаменты и питание. Ты разве сам всего этого не видел?

Ты припоминаешь еще больше из прошлого. Да, ты сам во всем воочию убедился. Обстоятельства складывались унылые и странные. Тебя самого чуть было не убили. А раз уж больные таковы от природы, то никогда в них ничего хорошего и не было. Метровый лед не за один день образуется, и критический момент, разумеется, давно уже настал. В больнице накапливался естественный позыв к насилию, который удавалось подавлять лишь химическими препаратами. Однако внутренняя борьба среди пациентов вылилась в нападки на докторов. Это будто свидетельствовало об изменении сложившейся натуры, будто разом сбросили больные сжимавшие им головы обручи⁶. Что же все-таки стряслось? И если все так выходит, то от чего эта дама тебя спасла?

К врачам ты всегда питал неоднозначные чувства. Ты смотрел на них как бы снизу вверх, видя в них трейдеров, торгующихся за жизнь. Перед докторами ты ощущал себя ничтожным, начисто лишался уверенности в собственных силах. В больницу ты пришел не по собственной воле. И место это тебе никакого удовольствия не доставило. Оно лишь вынудило тебя осознать весомые изъяны твоих тела и духа, требующие в экстренном порядке исправления и реабилитации. Ты все еще помнишь, как тебя в самом начале, при обследовании в хирургическом отделении, обобрали до последней нитки и как ты сначала ощутил стыд, стыд из-за выставленных напоказ интимных органов, стыд за то, как на тебя взирают врачи и медперсонал, стыд за то, что ты заболел и что ты отличаешься от нормальных людей. Однако медики смотрели на обнаженного тебя как на пустое место, нагую вешалку для одежды, которую без дела выставили там, и продолжали как ни в чем не бывало переговариваться между с собой в твоем присутствии. Ты узнал, что у товарищей по болезни такие же ощущения. Пациент с геморроем жаловался, что доктора постоянно глазели ему в раны, но никогда не рассказывали, что они там увидели и что они там высматривали. Тот больной вечно ходил в чем мать родила. Не давали ему ничем прикрыться после обследований. Как-то раз медсестра безо всякого предупреждения взяла и обрила ему подчистую все волосы вокруг ануса. От того мужчина почувствовал себя не столько человеком, сколько предметом. Пережившая искусственные роды подруга по болезни заявляла, что медики схватили ее, раздвинули ей ноги и закрепили ступни у подножья акушерской кровати в подобие кандалов. Торчали в пустоту ее ноги. Поднялся доктор среднего возраста, вознесся высоко над женщиной и сконцентрировал все свое внимание на пространстве между ее ног. Равнодушным тоном, напоминавшим распоряжения командира на космодроме, врач отдавал команды медработникам. Если бы даже в тот самый миг с Небес взяла и свалилась Луна, то и это бы не придало никакого трепета его голосу. Больные также жаловались на чрезмерное количество обследований и излишнее лечение и дерзко сигнализировали об этом врачам. Однако храбрость давать отпор обнаруживалась только у меньшинства. По большей же части пациенты отказывались следовать врачебным предписаниям, не принимали, а просто выбрасывали отпускаемые им медиками лекарства. В конечном итоге это воспринималось как невежество и страдание по собственной вине. Слыхивал ты и о случаях умерщвления докторов, однако то были исключительные ситуации, пик конфликта между врачами и больными. Кому не хочется быть «хорошим» больным? Пациенты соперничали, ненавидели и ревновали, однако не решались бросить вызов авторитету врачей открытыми заявлениями, что те все делали не так. Все опасались услышать от докторов насмешки: «Неужто ты учился медицине?» Или: «Ну вот и ищи кого-нибудь более квалифицированного». С большей вероятностью можно было ожидать воздаяния, сопоставимого с уготованной богами карой для богохульников, а именно – смерти. В больнице умереть можно в любой момент. У больных с врачами не такие отношения, как между рядовыми гражданами. После того, как весь мир охватили медициной, доктора тем более укрепили высочайшее положение. И вдруг случился масштабный коллективный бунт мучающихся, дали они волю давно сковывавшему их пламени гнева, подорвали господство ангелов в белых халатах и изодрали в клочья давным-давно установившиеся между врачами и больными договоренности. Трудно поверить в такое, когда первый раз слышишь об этом.

Видя, как ты остолбенел, женщина тревожно добавляет:

– Врачам это кажется крайне обидным и в высшей степени противоречивым. Но ты же в бунте не участвовал, так что тебе бояться нечего.

Ты взволнованно интересуешься:

– А ты в самом деле врач? – Женщина вызывает у тебя мощное жамевю, словно она явилась к тебе из другого мира. Кто она? И почему тебя спасла?

Женщина выглядит недовольной.

– А что, не похожа?.. Цель больного бунта – превращение пациентов во врачей. Бунтующие думают, что если они рассядутся по врачебным кабинетам, то сами собой решатся вопросы с дороговизной и сложностью излечения. Скажем так: пациенты совсем не верят докторам. Больные всем сердцем хотят стать специалистами по тем болезням, которыми страдают. Они считают, что тем самым получится положить конец дуализму врачей и больных. Но даже опуская то, что в мединститутах приходится упорно учиться по десять лет, и то, что генезис заболевания тяжело проследить, пациенты думают, что могут с легкостью сменить докторов… Больным все невдомек, поэтому они ничего и не боятся. Как бы тебе втолковать, малой Вэй… Ладно уж! Что касается баллона, то это не кража. Это сведение счетов.

Про себя ты думаешь, что сведение счетов – что-то из области математики. Когда-то ты в этом был силен. В прошлую бытность ты давал в палатах уроки математики товарищам по болезни, мотивируя их становиться образцовыми бойцами, достойными участниками Второй мировой войны. Математика – основа медицинских вооружений. Ты же ведь не один из взбунтовавшихся больных, верно… Ты робко спрашиваешь:

– А нам обоим нужно так много кислороду?

– Никто не знает, что будет дальше. Больница оказалась в чрезвычайно сложном положении. К тому же есть еще Чуньчао и Цююй⁷.

– А кто такие Чуньчао и Цююй?

– Сотрудницы из кассы.

– И профессору Ваньгу⁸ все это известно?

– «Профессору Ваньгу»? – Женщина испытующе подставляет указательный палец тебе под нос. Ты понимаешь, что проговорился. Профессор Ваньгу – твой лечащий врач. Вот только где он? Почему не он тебя спас?

Быстро притомился ты от ношения кислородного баллона. До того как попасть в больницу, ты был поэтом-песенником, мало занимался физическим трудом, а теперь у тебя еще и дефицит кислорода, и тебе лучше сдохнуть, чем так жить. Ты понимаешь, насколько важен кислород. Ты с детства отличался болезненностью и много времени провел по больницам. Ты чуть более любознательный, чем прочие больные, и путем самообучения приобщился к медицинскому знанию. Тебе известно, что человек, со слов Гиппократа, – «облигатный аэроб». В этой фразе кроется тайна жизни. Еще в конце XVIII века в ходе научных исследований было установлено, что ключ к поддержанию существования всего живого – кислород (а не вся атмосфера в целом). Дыхание – показатель того, что человек жив. При каждом вдохе в тело поступает кислорода общим объемом по десять в двадцать второй степени атома кислорода, который включается в ковалентные структуры. Без кислорода клетки не в состоянии жить (что неудивительно, ведь человек состоит из клеток). Когда кровь проходит через наши внутренности, она насыщается кислородом, немедленно обращаясь из уныло-бордовой жидкости в субстанцию живительно-алого цвета. В ходе своего длительного путешествия кровь, отдавая кислород отдаленным тканям организма, обретает бесстрастно-голубоватый цвет. Ты ощущаешь трепет от непонимания, почему жизнь так устроена. Видимо, Творец все определил заранее.

Причем кислород вовсе не обязательная компонента всех миров, его можно назвать дефицитным продуктом в Космосе. Даже на нашем светиле кислород появился всего лишь около двух миллиардов лет назад. Человечество же открыло для себя кислород где-то двести лет назад. Кислород оформил многообразный по конфигурации и конструкции живой мир, а также скрывает в себе намек на смерть всего сущего. Кислород объединяет в одном теле жизнь и смерть. Иными словами, кислород обуздывает жизнь, не давая человеку существовать сообразно собственным желаниям. Тебе очевидно, что будет, если возникнет нехватка кислорода. Сначала урон будет нанесен мозгам, ведь для работы этому двигателю человеческого организма нужно обеспечивать бесперебойный доступ к большим запасам кислорода. Если доступ обрывается, то через пятнадцать-тридцать минут непоправимый ущерб наносится нервным клеткам. В пределах часа значимые ткани мозга переживают необратимый коллапс. Даже если за это время больного воскресят к жизни, то ему придется жить с такими вещами, как афазия, дизопсия, паралич, понижение чувствительности и нарушение равновесия.

В действительности конечной причиной наступления смерти – во всех возможных смыслах – выступает «потеря кислорода». Смерть может наступать вследствие разных заболеваний и симптомов, однако за всеми смертями скрывается общий физиологический фактор: нарушение циркуляции кислорода в теле. Результат всегда одинаков: клетки недополучают кислород и не могут обмениваться веществами. Бог смерти одерживает победу. Живой человек незамедлительно обращается в труп, на который и глядеть тяжко. Вот почему мертвого человека называют «бездыханным». Дышишь – человек, не дышишь – труп. Дефицит кислорода – зависший над головами больных меч отнятия жизни. Ты оглядываешь исходящие от твоего сморщившегося тела скрещенные конечности, думаешь, что они только с помощью молекул кислорода могут нормально работать, и от мысли этой тебя невольно охватывает отвращение. Твое человеческое бытие в настоящий момент обрывает побочный элемент, и от того твои домыслы и предположения по поводу мира оказываются химерами. В страдании ты утратил всякое представление о собственной идентичности. Ты ощущаешь себя униженным и еще чувствуешь, что только врачи могут считаться контролерами законов природы. Больной бунт обречен завершиться пшиком.

Соответственно, разве нельзя свести единственную цель существования больницы к тому, чтобы не дать роковому лезвию того меча упасть и перерубить больному трахею? Миссия врачей, получается, – противодействовать мечу отнятия жизни. Соответственно, когда военная врачиха вместе с тобой умыкнула кислородный баллон, это можно списать на врожденный инстинкт. Лечебные технологии постоянно совершенствуются. Широкое применение получили аппараты вентиляции легких и оксигенаторы, и даже если мозг отмирает – машины могут поддерживать сердцебиение и кровообращение. Ты также слышал от кого-то, что некоторым больным прямо в тело вживляют установки по автономному расщеплению молекул кислорода и стенты для усиления снабжения кислородом. Еще каких-то пациентов вроде бы за счет реконструкции генов и укрепления функций органов удалось трансформировать в стойкие к дефициту кислорода существа. Но ты, по ходу, никогда такой возможности не имел. И все же ты себя утешаешь: пускай так все и было, сколько можно протянуть на этих примочках? На пути по жизни к смерти все равно наступит миг, и тот меч опустится и рубанет со всей силой. Остановка дыхания – предопределенный каждому человеку исход, и еще не было ни одного исключения из этого правила. Все люди в конечном счете – смертные души.

Будучи врачом, эта женщина обязана знать, что представляет собой тонкое равновесие и безысходность человеческого бытия. Однако дама эта не озаботилась тем, чтобы ты сразу же насытился кислородом, а лишь распорядилась, чтобы ты разлегся доской и положил голову ей на ноги вместо изголовья, словно так тебе будет удобнее перевести дух. Это явное свидетельство того, что между вами установилась нестандартная для врача и больного связь. От испуга ты замираешь. Вроде бы ты уже переживал подобную ситуацию. Хотя нет, не все совпадает. Эта женщина поглаживает твою черепушку, будто желая развеять снедающие тебя сомнения. Ты ощущаешь, что дама тревожится по поводу дел в больнице. Ведь как-никак это место ее постоянной работы, и бытие этой женщины переплетено с существованием больницы более неразрывно, чем у пациентов. Даме, наверно, тоже непривычны перемены. Она только что таскала тяжести, поэтому мышцы в ее теле сжались и стройные ляжки уплотнились, напоминая теперь два заряженных снаряда. Булькают переливающиеся внутри нее жидкости, а тонкие, но хаотично разбросанные ткани сплетаются коленцами и звеньями в единый организм. Переживает ли и эта женщина в качестве существа с истинным клеточным ядром дефицит кислорода? Не возникли ли помехи у нее с обменом веществ между митохондриями? Много ты размышлять об этом не можешь, просто думаешь, что дама эта – врач, наделенная профессиональной рассудительностью. Судя по всему, она не собирается экономить кислород вплоть до самой последней минуты. Только по возможности сдерживает дыхание, стараясь сберечь ограниченные ресурсы. Вот и хорошо. Важно, чтобы другие больные про это не прознали. Ты за время, проведенное в больнице, познакомился с разными женщинами. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они все вдруг сюда заявились и увидели, как ты заснул бродячим псом на ногах у военной врачихи.

Обдумав все это, ты пытаешься подняться. Но женщина тебя легонько придавливает одной рукой:

– Оно тебе надо? Не двигайся. Если бы я тебя не вытащила, то тебе бы уже давно был трындец. Малой Вэй, раз уж ты вверил себя больнице, то ты не можешь просто так позабыть все хорошее и наплевать на долг. А именно это сложнее всего дается больным. – В ней силы на тысячу крючков, тебе сразу приходят на ум каждый день настойчиво тренирующиеся женщины-тайконавты, они ведь тоже военные. Странно, что возникла подобная ассоциация. Неужели «Мирный ковчег», в который ты погрузился, был космическим челноком? В космосе же нет кислорода.

Вы замираете в таком странном положении, имитируя позы трупов. Ты не осмеливаешься поднимать вопрос о потреблении кислорода, но про себя думаешь, нельзя ли в качестве замещающего средства предаться взаимному лечению с женщиной? Для этого необходимо проникнуть в тело другого человека, образуя плоть в плоти, что поспособствует циркуляции жидкостей в даме, чтобы она смогла свободнее дышать. Возможно, тем самым получится спасти себя, отбиться от зависшего над тобой жестокого меча. Ты и сам не знаешь, когда у тебя возникло это увлечение. Ты прежде со многими женщинами устраивал взаимолечение, пристрастившись к этому процессу как к наркотику. Женщины собственными телами помогали тебе в критические моменты преодолевать трудности. Вероятно, это некая альтернативная лечебная технология. Ты ощущаешь себя не самым обычным больным… Ты чуешь запах антисептика, который распространяется меж ног у военной врачихи. От аромата ты начинаешь ворочаться. Ты и хочешь попробовать, но боишься, что она не захочет, вы же с ней не старые знакомые. Ты колеблешься…

– Эй, тебе чуток получше? – Не получая от тебя ответа, женщина легко постукивает тебя по щекам. Тебе припоминаются все те женщины, которым судьба уготовила лечиться с тобой за твои полвека, и чувство стыда нарастает. Ты их защитить не можешь, это они тебе приходят на выручку. Благодаря этим дамам ты не умер. Но у тебя никогда не получалось установить с ними прочные долгосрочные отношения, которые бы превосходили взаимосвязь между врачами и больными.

Ты глядишь на целые и исправные кислородные баллоны подле тебя, и тебя одолевают безостановочные слезы, увлажняющие женщине бедра. От того ты чувствуешь себя еще более виноватым. Даме, видимо, тоже не захотелось лицезреть такой конфуз, и она тебя утаскивает за собой, снова заставляет перетаскивать грузы, чтобы в трудоемком физическом труде позабылись и боль, и сумятица в мыслях. Мгла стала еще более плотной, воздух будто готовится детонировать. Хорошо еще, что атмосфера, кажется, нетоксичная. И еще кислород, пускай разреженный, не утек полностью. Окружающее пространство утрачивает ясность. Все еще нет возможности понять, где ты оказался. На борту корабля или на суше? Судя по тому, что говорит женщина, смутная наступила пора, и все это – приметы лихого времени. Здесь ощущается и общность, и разобщение с опасностями, которые формируются войной. Умеющие лечить болезни врачи перед лицом беспорядков оказались не у дел. Наверно, в этом проявляется ограниченность медицины. Тебе стоит быть потерпимее, а не возмущаться несправедливостью и пенять на весь свет. Важно поскорее привыкнуть к этой больнице или новой обстановке, в которую попала преобразившаяся больница. Все равно же больному не дано уйти от нее.

4. Смерть или выживание

Вы проходите отделение грудной хирургии и видите, как врачи растаскивают по щелям скальпели, словно припрятывая личное имущество. Ты никогда прежде не видел так много скальпелей, и смотрятся они как изящнейшие изделия, яркие и блестящие, подобно высококачественным подделкам под предметы старины из антикварного магазина. Некоторые скальпели инкрустированы золотом, серебром и бриллиантами, часть украшена искусной гравировкой. Врачи, подобно фокусникам, наперегонки рассовывают ножики по сумкам. Вероятно, скальпели в дальнейшем планируют продавать, выменивать на необходимые в смутное время базовые средства выживания. Вы убеждаетесь, что спешно собирают вещи врачи и в неврологическом, и в пульмонологическом, и в гастроэнтерологическом отделениях. Все готовятся удариться в бега. Рты и носы докторов прикрывает тьма кислородных респираторов, но все еще слышно напоминающее водопад сопение. Тебе вспоминаются потерпевшие сокрушительное поражение имперские штурмовики из «Звездных войн». Кажется, что тебя угораздило оказаться в павильоне, где снимают кино.

– Похоже, главные силы больных готовятся к нападению, – предупреждает спутница, будто желая, чтобы ты был поосторожнее.

– Как так получилось, что связь врачей и больных оборвалась? Почему не озаботились тем, чтобы избежать этого? – Ты прикидываешься, что тебе ничего не известно. Перед лицом Бога смерти врачи и больные должны были бы, по идее, уподобиться соратникам из окопов Первой мировой войны. Кто кого предал? И еще ты думаешь, что при таком раздрае внутри больницы нет никаких возможностей дать решительный бой наступающему неприятелю. Вторая мировая война, похоже, будет проиграна, и история откатится назад. Большое дело, которое затрагивает судьбу всего человечества. Почему же никто об этом не говорит?

– Такой день должен был рано или поздно наступить. Врачи всю жизнь изучали больных, но так и не разобрались с их мыслями. Медицина неспособна разрешить многие вопросы. Но раньше никто про это не думал, всем казалось, что составить генетическую карту – уже большое свершение, – с подобием раскаяния в голосе заявляет женщина.

Да, именно так. Ты вспоминаешь, что с наступлением ее эпохи медицина стала способна творить все что угодно, став универсальным оружием для противостояния недугу и смерти. Врачи создали геномику и клеточную инженерию, в последующем осознали их математическую сущность. Будучи одним из энтузиастов обучения больных масс, ты по заданию профессора Ваньгу давал товарищам по болезни уроки математики и работал популяризатором соответствующих познаний. Болезни, пациенты и лечение – все сводится в итоге к цифрам, все становится алгоритмом, все становится возможным. Вместе с товарищами по болезни ты искал Особобольного по имени Эйнштейн, желая на основе заключенной у того в мозгу формуле посодействовать врачам в доведении до конца обновления и совершенствования медицины, что, в свою очередь, послужило бы сокрушению держав оси, победе во Второй мировой войне и возвращению всего света к миру и единству. Это и составляет понятие медицины в широком значении. В те времена высшее руководство всех врачей относилось к больным с большим доверием. Никто и подумать не мог, что против больницы поднимется целый бунт во главе с тем самым Эйнштейном. Действительно ли врачи недоглядели? Взрастила себе на голову больница грозных тигров? И ты тут же осознаешь, что сам выступал сторонником или же пособником беспорядков. Это ты тоже запамятовал. Твой ужас еще более нарастает. Врачихе, наверно, и неизвестно, чем ты прежде занимался. А то бы она с тобой себя вела не так, как сейчас. Пытаясь скрыть собственные грешки, ты прикидываешься, что тебе тяжело дышать. Падаешь на колени, скручиваешься по-детски калачиком и умоляешь женщину:

– Плохо мне…

– Рецидив? – При всех предубеждениях дамы по отношению к больным она не может избавиться от профессионального нетерпения. Врачи словно вечно живут в противоречии с собой, собственным копьем пробивая себе щит. В глазах врачихи все больные – требующие ухода дети, попутанные нечистой силой.

– Да, очень больно… – Ты наигранно растираешь глотку там, где у тебя гортань, а заодно потрясаешь руками и ногами, напоминая нашкодившего школьника, которому назначили телесные наказания сверх нормы.

Женщина тебе так и не дает подышать кислородом. Вместо этого она открывает нательную аптечку, достает ампулу и готовится сделать инъекцию.

– Лидокаин. Последние две дозы. Эй, а что это у тебя такой пульс слабенький? И не отыскать. Придвинься поближе.

Ты чуешь ее теплое дыхание, и твою тоску прорезает возбуждение. Наконец-то в дело пошло лекарство, думаешь ты, так больше на больницу похоже. Ты послушно сжимаешь кулачок и от чрезвычайного волнения сразу же тискаешь даму за грудь. Напоминает та накачанную подушку безопасности из автомобиля, в ней, по сравнению с ляжками, чувствуются мягкая податливость и твердая прохлада. Женщина никак не реагирует на твой выпад. Ты заливаешься краской. В момент, когда тебя пронзает кончик иглы, ты слегка приподнимаешь голову и всматриваешься в зеленый мундир под белым халатом дамы. Мундир от встречи с твоей рукой уже покрылся грязью и влагой, пятна виднеются и на красивом красном крестике.

Спасая тебя, женщина заявляет, будто с врожденной эмпатией:

– Малой Вэй, тебе не стоит слишком себя изводить. Кто в наше время себя хорошо чувствует? Да никто. Врачи уж точно нет. Вот уже какое-то время все будто замерли на краю бездны, ощущают себя словно на тонком льду, но крепятся и вынуждают себя держаться изо всех сил. Мы очень уважаем ангелов в белых халатах за их доблесть и мечты, но все их устремления сейчас терпят крах. В дальнейшем не будет никого, кто захочет заниматься этим ремеслом. Врачи подхватили депрессию. Не только больные болеют… Накануне ночью мне приснилось, что я умираю: во сне шею мне проткнуло чем-то острым, стало тяжко дышать, кровь хлынула… Такие кошмары мучают не только больных. Я как врач в первый раз ощущаю ужас… И то, что мне привиделось, может стать явью. Вообще, не надо мне все это тебе говорить. Больница в самом деле оказалась в опасном положении. И не только по вине взбунтовавшихся больных. У больницы и своих проблем предостаточно. Врачи тоже не выдерживают. И все же я, вопреки опасности, спасла тебя… К чему это я? Неужели от того, что я все еще помню мои обязанности? Блюду клятву, которую дала при поступлении в больницу? Не забыла свои первоначальные намерения? Мне кажется, что лежащие по палатам тяжелобольные в ситуации, когда лечение не в помощь, получают какое-то успокоение в моих объятиях и бесхитростных речах, обретают храбрость спокойно встретить смерть. Даже я, такая многоопытная врачиха, не могу скрыть слез, когда вижу, как страдают больные. Ох, малой Вэй, дорожи тем, что у тебя есть.

Ты не знаешь, что в ее словах правда и ложь и нет ли здесь преувеличений, подозреваешь ты, что все это избитые фразы. Все то же самое женщина дежурно говорит каждому спасаемому ею больному. И тебе кажется, что врачиха и сама не особенно-то понимает, к чему тебя надо спасать. За этим, возможно, кроется нечто посложнее. Также непонятно, почему это врачи причисляют себя к социально уязвимым слоям. Вспомним Иисуса Христа: он вроде бы был наделен беспредельной сверхъестественной силой, но позволил неприятелю пригвоздить себя. А потом бесстрастно взирал на находящихся рядом с ним близких, желавших ему спасения, и ничего в его душе не шевельнулось, он только бессвязно выл. Ты опасаешься, что военная врачиха сломается под давлением, а это для тебя равнозначно утоплению. Напряженно всматриваясь, как жидкость из шприца перетекает в кровеносный сосуд, ты заискивающе объявляешь:

– Хотя имя мне твое пока неизвестно, ты – прямо вылитая Линь Цяочжи⁹. Я напишу благодарственное письмо, отправлю его в канцелярию на имя начальника больницы. Не тревожься, бояться нечего. Я и сам все время думаю о смерти. Что такое для больницы один умерший человек? Больница разве не для мертвецов и существует? Знаю я все. Разница только в том, что у всех трупов разные причины смерти. – Ты силишься успокоить и ободрить врачиху. Если бы перед тобой был врач-мужчина, то ты бы, вероятно, так не высказался.

Женщина выдавливает пресную усмешку.

– Малой Вэй, ты так думаешь? Я же не эталон врачебного дела. Мое отношение к больным – профессиональная реакция, которая сформировалась в течение длительного времени. Да и к чему это все в нынешней обстановке? Единственное, чего я боюсь, – что не вернусь больше в палаты. Спасение тебя – последний раз, когда я исполняю врачебный долг. Некоторые вещи ты поймешь позже. Ладно уж. Может быть, нам и будет дано жить дальше. А может быть, мы вместе умрем. Вполне вероятно. По крайней мере, не так одиноко нам будет. Наконец-то врачи разделят с больными общую судьбу. – Словно совершив реальный акт милосердия, дама извлекает из тебя иглу, охает и по-сестрински хлопает тебя по руке.

Ты мокрый от пота, словно вы только закончили совокупляться. Любовно придерживая след укола, ты горестно заявляешь:

– Вот только я, кажись, умереть не могу. – В этом отношении ты, похоже, отличаешься от других больных. Часто ты ищешь себе погибели, но все избегаешь неминуемой смерти. А для больницы, видимо, нет особой нужды в человеке, который даже умереть неспособен.

Женщина пристально на тебя смотрит и бросает:

– Ерунда. В больнице нет таких, кто не мог бы умереть. Кроме смертных душ.

После принятия лидокаина страдание твое временно идет на убыль. Вы снова отправляетесь на поиски кислородных баллонов. Однако за не столь уж продолжительное время врачи со всех фронтов успели начисто растащить все со склада. Спутница твоя не сокрушается по поводу этого, а ведет тебя в реанимационное отделение. Местные медики уже сбежали. Вы подходите к изголовьям постелей, на которых лежат впавшие в кому больные. Дама поясняет, что эти пациенты пострадали в ходе бунта, вот их и приняли сюда на лечение. Так проявляется милосердие больницы. Молча поглядев с три минуты на одного из больных, женщина приказывает тебе выдрать у него из носа трубки, по которым поступает кислород. Распоряжение тебя изумляет, но ты не издаешь ни звука, а выполняешь что велено, думая про себя: если в таком случае можно обойтись без документов и печати бухгалтерии, то не останутся ли не у дел Чуньчао и Цююй? Ты видишь, что на табличке в изголовье койки больного написано имя «Эддингтон»¹⁰. Ты его запоминаешь. Женщина же больше ничего не объясняет. Вы с ней утаскиваете кислородный баллон.

По пути вы сталкиваетесь с главредом больничной газеты «Старческое здоровье». Группа запыхавшихся людей во главе с главредом тоже спешно тащит кислородные баллоны. Главред требует, чтобы вы с женщиной сдали им ваш трофей. Противиться вы не смеете. Главред в качестве компенсации дарит вам экземпляр газеты. Ты смотришь передовицу. Автор заявляет, что под руководством начальника больницы весь персонал в настоящее время проводит реформы, способствует полезному, искореняет вредное, добиваясь великого возрождения больницы¹¹ и ускоряя наступление эпохи всеобщего отдохновения. Отряд главреда уходит, женщина бросает газету в мусорное ведро и заворачивает с тобой обратно в палату, где вы забираете еще один кислородный баллон от изголовья койки. Ужасно вымотавшись, вы возвращаетесь в морг и валитесь на пол, засыпая в обнимку с баллоном. Поскольку в больнице все стало так, как стало, женщина не озадачивается тем, в какой позе она спит: ногами она по-лягушачьи ухватилась за твою поясницу. Ты и думаешь, как бы их сдвинуть, но не хочешь выйти за рамки дозволенного, так что лежишь неподвижно, потихоньку успокаиваешься и даже начинаешь немного радоваться своему положению.

Ты надеешься, что дама тебя снова уколет, но видишь, что она спит как убитая, ко всему прочему громко храпя. Ты же заснуть не можешь и потому начинаешь вспоминать собственную историю, пытаясь отыскать в ней ключик, который поможет тебе разобраться в текущей неописуемой обстановке. Ты припоминаешь, что до поступления в больницу ты был довольно успешным поэтом-песенником. Идолом ты себе избрал Боба Дилана. Однако в обществе, к которому ты принадлежал, человеку, да еще наделенному талантом, не было разрешено просто так взять и стать Бобом Диланом. Да ты и сам никогда не располагал той долей властности, чтобы музыкой менять и сокрушать мир. Осторожничая и осматриваясь по сторонам, ты прожил полжизни, не осмеливался доставлять неудобства людям, говорить бестактно, писать не те слова. Все твои произведения соответствовали принятым стандартам публичного исполнения. Однако тебя признали больным и насильно впихнули в больницу. С того момента твоя жизнь оказалась неразрывно связана с этим заведением. Именно больница тебя спасла. Как давно все это произошло? Ты и не помнишь. Осталось только впечатление, что в то время больница была величественной и процветающей, солнцем в зените. Врачи отличались горделивой осанкой и надменными замашками, больные же – послушанием и раболепием. В стационаре ты прошел испытания и вдоволь хлебнул горя, претерпевая такую боль, что жить не хотелось. Сопротивляться ты не осмеливался, оставалось бежать. С большим трудом ты покинул палаты, забрался на борт корабля-госпиталя, поплыл на поиски более прогрессивных лечебных технологий по ту сторону моря. Неожиданно ситуация обострилась: разразилась Вторая мировая война, Большое море обернулось полем брани, судно не смогло добраться «по ту сторону», а управлявший корабельными палатами ИИ обвалился. Профессор Ваньгу назначил тебя командиром красной ударной бригады, чтобы ты повел пациентов на народную войну и прорвался через устроенное державами «оси» Вирусное море. Однако Цзые¹², твой контакт, умерла… Поднявшийся ветер опрокинул корабль-госпиталь, и тот потонул. Ты от нечего делать прыгнул в море, думая смертью со всем покончить… А потом тебя вдруг спасла военная врачиха. Ты не можешь никак определиться с тем, что произошло и где ты, собственно, оказался. Но самое удивительное заключается в том, что ты все еще жив – или же ощущаешь себя все еще живым.

5. Море неистовства

Ты наконец сворачиваешься букашкой и засыпаешь на ногах у женщины. Когда ты пробуждаешься, врачихи уже нет рядом. Пропали и кислородные баллоны, остался, будто персонально для тебя, всего один. Ты выжидаешь какое-то время, но женщина не возвращается. Ты начинаешь пенять на духов не то добрых, не то злых и думаешь, что, может быть, военная врачиха вообще была иллюзией. Осматривая притихшие с легкими усмешками на мордах трупы вокруг, ты от одиночества и печали начинаешь плакать. Затем ты все-таки заключаешь, что слезы ни к чему, чего доброго, внимание больных к себе привлечешь. Взваливаешь ты на спину единственный имеющийся баллон и покидаешь мертвецкий покой. В мрачном тумане будто прибавилось враждебной субстанции, в нос к тебе нагло забивается множество крупных гранул красноватого взвешенного вещества, от чего тебе дышать становится практически невозможно. Кажется, это распыляемые подобно пеплу из вулкана останки крематория, застилающие собой этот мир. Поблизости виднеются покачивающиеся и плавающие рваные человеческие силуэты, которые то и дело падают и уже не поднимаются. Время от времени слышатся предсмертные вопли, звучащие выкриками нечистой силы. Ты не позволяешь себе все пустить на самотек и немедленно начинаешь дышать кислородом. В такой ответственный момент отобранный у больного баллон делает свое дело. Лишив жизни Эддингтона, ты обеспечил собственное выживание. Ты тронут тем, что врачиха во имя твоего спасения подвергла себя изрядному стрессу. Ты определенно не из числа заурядных больных. Как только тебе грозит смертельная опасность – всегда на подмогу приходят женщины. Если бы не их таланты и решимость, то ты бы не продержался до этого момента. Руководящую роль в направлении человеческого бытия, похоже, играют вовсе не медикаменты, а половые различия. Трудно себе представить, что было бы, если у человека был бы всего один пол, какими бы одинокими и беспомощными мы были. Чем бы все закончилось, если бы, допустим, врачами числились одни только мужчины? Благодаря всем этим размышлениям ты вроде бы уяснил себе предназначение прогресса. Начавшаяся мириады лет назад подготовка была ради вот этого самого момента. Но какими силами и с чьего ведома?

Ты неожиданно вспоминаешь кое-что: а разве из больницы не пропали все женщины? В той самой войне бомбы на основе технологий генной инженерии уничтожили всех особей женского пола. Это оружие массового поражения образца Судного дня, пострашнее даже ядерных боеголовок. От ужаса тебя бросает в холодный пот. Кем была спасшая тебя? Откуда она? Чем больше ты думаешь на эту тему, тем больше пугаешься. На автомате ты преисполняешься сомнениями и насчет той жизни, которая дополняет твои плоть и кровь общей массой в несколько десятков килограммов. Этой жизнью ты потребляешь кислород, ею же ты вклинился в этот мир, где туман становится всему препятствием и где не различишь, кто человек, а кто черт. Однако полагаться на одну жизнь нельзя. Штука эта явилась без приглашения, взять или сбросить ее невозможно, а затушить ее можно как окурок: одномоментно. Впрочем, может быть, дело в первую очередь в превратностях жизни как таковой. И потому появилась больница: чтобы всевозможных людей с идеей фикс о том, что надо «жить», собрать вместе вне зависимости от индивидуальных различий, противоположных интересов и судьбоносных конфликтов. И что прикажете делать?

Снова появляется главред «Старческого здоровья», отбирает у тебя кислородный баллон. Ты с беззвучным плачем на устах преодолеваешь мглу тяжелыми шагами. И тут посреди тумана проявляются мерцающие черно-белые блики. С трудом добираясь до них, ты видишь, что перед тобой группка жидкокристаллических экранов, напоминающих систему видеонаблюдения. Прежде, когда ИИ прибрал все под себя в больнице, он такими же мониторами отслеживал каждое движение больных. Пациенты тогда держали все свое возмущение в глубине души и не решались на открытый бунт.

На экранах появляется голова какого-то врача. А ты его вроде бы уже видел, это разве не доктор Мэйло?¹³ Взвинченный чем-то похлеще гаечного ключа взор врача неотступно следит за твоими трепыханиями. Лекарь словно готовится в любой момент отбиваться от агрессии с твоей стороны.

Игнорируя все вокруг себя, ты кричишь:

– Спаси меня! Я не из бунтарей. Я по поручению больницы восстанавливал самоуправление больных… Мне надо отчитаться перед профессором Ваньгу.

Доктор Мэйло торжественно объявляет:

– А разве профессор Ваньгу не умер? Если что-то есть – мне докладывай.

Профессор Ваньгу умер? От такого известия ты невольно ощущаешь скорбь. Напоминая себе пытающегося выйти сухим из воды воришку, ты стыдливо замечаешь:

– Я в море упал, почти что умер. А теперь задыхаюсь…

– В «море»? – Это важное слово, кажется, привлекает внимание доктора Мэйло. Он осторожно присматривается к твоему приобретшему темно-фиолетовый цвет больному лицу и, после кратких раздумий, вылезает из экрана. Нет, не вылезает. Распечатывается. Из плоской картинки он обращается в объемную фигуру, способную к движению массу костей и мяса, под белым халатом виднеются зеленые брюки от военного мундира. В один миг врач подлетает к тебе. Ты от испуга отступаешь назад.

Доктор Мэйло добродушно говорит:

– Не бойся. С начала кризиса ты – первый пациент, который смог объяснить собственное состояние. На тебя все наши надежды.

Ты боязливо смотришь на врача.

– Да-да, я с самого начала был непоколебимо преданным больным, с достоинством отбывал время в больнице. Никоим образом не бунтую я против врачей.

Обратившийся из картинки в тело доктор Мэйло нажимает на кнопку в красном крестике на груди. У врача за спиной открывается дверь в процедурную. Вы заходите. Здесь тоже висит влажный туман. На полу беспорядочно валяются распечатанные на 3D-принтере кровеносные сосуды и сотворенные благодаря биохимии пальцы. В центре комнаты круглый бассейн, заполненный чем-то извилистым и неустанно волнующимся, наподобие мозгового вещества. Клокочут, будто в неистовстве, красные волны, на поверхности дрейфуют бледно-желтые грязные пузыри, похожие на жир. Из слизи вытягиваются множеством змей и скорпионов черные кабеля. По большей части провода уже оборваны, сохранившиеся кабеля подсоединены к проржавевшим железным шкафам на «суше».

– Смотри, вот оно: «море», в которое ты упал. – Доктор Мэйло будто бы пытается с тобой пошутить.

– «Море»? Но мое море было безбрежным. Корабль все никак не мог переплыть его. – Ты напряженно всматриваешься в бассейн, будто увидел в нем давнего неприятеля.

– Это от того, что ты все время вертелся в нем, тут нечего переплывать, – бойко разъясняет врач.

– Что вы такое говорите? – Твой ужас нарастает, тебе кажется, что весь мир перевернулся. Солнце метеоритом упало вниз, звезды разбились вдребезги. Небо и Земля вывернулись наизнанку, не отличишь уже человека от нечисти. Кишащая черно-красная жидкость колышется у тебя перед глазами бешеным чудищем. Отсюда тебя вызволила военная врачиха? Ты снова переводишь взгляд на доктора Мэйло, пытаясь удостовериться, что он действительно человек.

– Очень похоже на воду, но по факту это высокомолекулярный лечебный раствор. А корабль, на которым ты плыл, – воображаемое пространство, которое образовали электронервы. – Доктор Мэйло вытягивает правую руку и мягко ощупывает твою голову. – Больной, все, что ты пережил, – разряды в твоих же нервах. Содержимое резервуара работает по принципам гидравлики. При соприкосновении с искусственной кожей возникает образ патологически красного океана. Но это, в сущности, просто идея. «Безбрежность» – от колебаний субъективного сознания. Если бы это реально была вода, то у тебя бы давно случился отек легких. Говоря по-научному, резервуар смертных душ – модель на основе жидких препаратов. Благодаря системе обратной связи он задает больным мироощущение.

«Резервуар смертных душ»? «Мироощущение»? Ты снова заглядываешь в бассейн. Походит он на марлевую повязку, насквозь пропитанную кровью и гноем, однако его содержимое образует нечто подобное каплям расплавленного металла. У тебя по спинному мозгу пробегает горяче-острый холодок. Тебе известно, что больница способна устроить всевозможные наваждения, но такого ты предположить не мог. Доктор Мэйло открывает железный шкаф. Внутри действительно обнаруживаются последовательно связанные пучки электропроводки, похожие на скопления нервов. Некоторые из проводов уже обуглились. Врач уставшим взглядом оглядывает опустошенную процедурную и заявляет:

– Больные сбежали, начали бунтовать.

Ты замираешь в растерянности. Какие из этой кучи электронервов принадлежат тебе? Исходя из всего того, что сказал врач, именно благодаря им, по всей видимости, твой мозг соединился с «морем» (возможно, здесь не обошлось без чего-то вроде «интернета лечения»), образовав контур помещенного в легенду сознания. Отсюда и ощущение того, что ты был в «воде», и восприятие «бытия». Все твои осмотры, процедуры, бегства, попытки покончить с собой и даже участие во Второй мировой войне произошли здесь. Но ты-то тогда кто такой? И что такое мир? Ты ощупываешь собственное тело. Напряженные мышцы, тревожно вздернувшиеся суставы и кости, толчками отзывающиеся кровеносные сосуды, непрерывно дрожащие губы. Но не объясняются ли все эти штуки точно тем же, что творится с доктором Мэйло? Не могут ли вас по необходимости в любой момент отпечатать? Получается, что так называемая «жизнь» или «живое тело» – глина, из которой на свое усмотрение можно сделать что угодно… Ты давно слышал, будто современные медицинские технологии вроде бы сотворены сверхъестественными силами. Понятие «жизнь» уже заменило понятие «информация». Произвольно создать какое-нибудь диво дивное почти сродни тому, что в блокноте написать текст к популярной песне.

– Так чем же, в конце концов, мы должны здесь заниматься? – спрашиваешь ты.

– Лечением. Конечно же, лечением. Мы же как-никак в больнице.

– А чем я болен? – Это самое насущное.

– Много чем. Самая острая из твоих болезней – амнезия. Забвение – источник всех недугов. Ты забыл даже то, мертвый ты или живой. Не для развлечения врачей ты прибыл в больницу.

Ты делаешь глубокий вдох:

– Так я уже умер? – Ты припоминаешь, что военная врачиха говорила про «смертные души» и «осложнения после утопления».

Врач с особым смаком и кривоватой, ужасающей улыбкой присматривается к тебе, словно оглядывает чучело.

Слабым голосом ты заявляешь:

– Слышал я, что в мире случилось крупное бедствие, много народу померло…

Доктор Мэйло брезгливо отзывается:

– Ну да, бедствие. И что же будет его результатом или продолжением? Профессия врача сформировалась ради того, чтобы ликвидировать последствия катастрофы.

В голове у тебя всплывает слово: «трупосборник». Невольно ты думаешь про то, как когда-то вместе с товарищем по болезни погрузился на дно «моря» в поисках между тлеющими суднами-гробами собственной исходной версии. Было ли это воспоминание о резервуаре смертных душ? Вероятно, ты подсознательно понимал, что уже умер.

Врач перед твоими глазами кажется темным силуэтом за пределами линии моря. Он медленно заводит речь, словно повествуя о чем-то из царства животных:

– Недурно, правда же? Раз уж речь зашла о больном мироощущении… Резервуар смертных душ его воссоздал. Если бы не эта штуковина, то от вас бы и ошметков не осталось. Так что уясни себе: возможность ощущать боль – это настоящее счастье. Вот какое крещение вы приняли в резервуаре. Что такое смерть? Окончательное забвение, вечный сон без грез, беспамятство по всему – вот что действительно страшно… А что касается воскрешения, то речь не о чем-то вроде простого воссоздания воспоминаний. Крайне сложно рутинными воспоминаниями подкреплять химические соединения. Цели нашей не достигнешь и посредством контроля нейронных процессов, связанных с долгосрочными воспоминаниями. Нужна технология лечения снами. Смерть же не старческое слабоумие, депрессия, шизофрения, сосудистая деменция или когнитивное расстройство от дряхления. Еще более важно то, что прежний мир мы не обнаружили. «Бедствие», говоришь ты? Угу, разумеется, случилось бедствие, и – бах! – все уничтожено, без остатка зачищены тела и мозги. Вот и создали мы резервуар смертных душ, чтобы восстанавливать воспоминания. Именно воспоминания формируют больных. Так можно жить смертью… Больные обязаны воспринимать мир, ведь только так они могут говорить, что страдают. Чем более нестерпимы переживания, тем дольше их помнишь. Запамятовать бедствие не предполагает, что мы забываем все полностью. Существует ли в больнице что-то более опасное, чем забвение собственного мучения? Когда больные не могут изложить историю собственной болезни и четко объяснить, где им плохо, врачи не могут поставить диагноз. Тем большим расточительством будет впустую прописывать медикаменты. Лечение и здравоохранение – неотъемлемое право человека. И все, что мы делаем, нацелено на то, чтобы пациенты были счастливы. Для обеспечения благополучия больных медицинская наука должна уделять внимание реальному миру, а не приводить все в соответствие с лабораторными данными. Так что надо воссоздать процессы, как в реальном мире: больные ходят по врачам, рассказывают докторам о болезнях, прислушиваются к рекомендациям и следуют предписаниям. Резервуар смертных душ не подделка. Мертвые обретают возможность повторно вернуться в мир людей. Больные так понимают, кто они такие, чего могут испугаться, что им надобно. И тогда они всем сердцем и всеми помыслами посвящают себя лечебной практике, становясь единым целым с врачами, обращаясь в самых преданных союзников докторов, принимая на себя историческую ответственность… Больница существует, только пока существуют больные. Есть больница – врачи могут во имя больных добиваться счастья. А потому даже вас, смертные души, надо воскрешать. В этом основополагающая миссия больницы: спасать живых, а уж тем более мертвых. Ясно? – Все это врач произносит бодро. На лице его чередуются переливы красного и белого.

Ты толком ничего не понял и трепещешь в изумлении. Вроде бы доктор хотел сказать, что спасение людей должно происходить до самого основания. Но звучит это все как абсурд же? Существование больных опосредует существование больных. Только так врачи могут предпринимать действия во исполнение профессионального долга по способствованию обнаружению больными счастья. А потому даже мертвецов необходимо оживлять… Вот что представляло собой «человеческое бытие» у тебя и товарищей по болезни?

Голос доктора Мэйло снова становится коварно-мрачным:

– Не думали мы, что, создавая у пациентов благое ощущение страдания, предоставляя им в условиях бедствующего общества материальное обеспечение, мы пробудим лютую злонамеренность. Это, пожалуй, печальный итог лечения, даже самые опытные доктора не смогли его предвидеть… Больные вспомнили, как позорно они себя вели во время бедствия, воссоздали невыносимые предсмертные ощущения, от того испугались, раскаялись и устыдились, и зародился в них дух неповиновения врачам, не захотели они дальше лечиться, а просто бежали из резервуара смертных душ. Из-за учиненного вами бунта больница погружается в пучину еще более крупного бедствия. В первую очередь это экономические потери. Вы же не обычные больные, мы на вас уже потратились… Хоть помирай.

– Действительно не очень-то красиво получилось, тигриными взглядами только удобную ситуацию пожирающим нас неприятелям создали… – Услышав о том, что на тебя «потратились», ты и не понимаешь, как дальше взаимодействовать с врачом. Тебе, вероятно, следует напомнить ему, что самая большая угроза – Вторая мировая война. Бедствие? Его, наверно, подстроили нацисты. Больные не должны быть больнице неприятелями, им же по совести придется отвечать за все издержки резервуара смертных душ. Но что, если и Вторая мировая война – «ерунда», «произошедшая» в том же резервуаре? Ты ничего не говоришь вслух, а снова смотришь на отраженный свет волн той воды. Это не огонь, но в нем есть одухотворенность огня, мечется он вверх-вниз, трепыхается взад-вперед с ощущением неудовлетворенности. Ты чувствуешь накопленные среди клокочущих валов возмущение и ненависть. Вот оно, совокупное недовольство больных по отношению к больнице. Да и действительно: как не сбрендить, когда тебе сообщают, что ты – смертная душа?

– Неприятели?.. – Доктор Мэйло передергивает плечами, словно он немало пережил их на своем веку. – Что до больницы, она себе вырастила могучего противника с тех пор, как взялась за борьбу со смертью. Больные по природе склонны переходить на сторону Бога смерти и противодействовать врачам. Не понимают пациенты то, что твердят им доктора. А врачи не догадываются о том, что думают больные. Везде и всегда присутствует риск конфликта. Исцеление умирающих и спасение страждущих – ожесточенная схватка, где ежесекундно кому-то пускают кровь, одна неосторожность – и погублены, без преувеличения, и карьера, и жизнь… Из-за больного бунта объявили о приостановлении разработки универсального болеутоляющего аппарата. Крестьяне мы, пригревшие у себя на груди змей¹⁴.

6. Дева бури

Самое тягостное в жизни человека – невозможность познать собственную среду обитания и бытующего в этой окружающей среде самого себя. В больнице за одну ночь появилось столько нового, в том числе универсальный болеутоляющий аппарат, от которого всякого охватит эмоциональное потрясение. Где тут твоим системам познаний и переживаний угнаться за жизнью? Однако, со слов доктора Мэйло, и познания, и переживания твои сотворил резервуар смертных душ… Действие лекарства уже прошло. Страдание вновь наступает, затягивая тебя в путаницу, беспомощность и одиночество. Чувствуешь себя так, будто тебя заморозили и запихнули в контейнер без единой щели. Все поблекло и поникло. Ты еще жив или снова жив, но не знаешь, какой «ты» – настоящий ты. К неожиданно свалившейся на тебя подлой реальности ты ощущаешь глубочайшее отвращение вперемешку с подавленностью, но сделать что-либо ты бессилен. Ты какое-то время претерпевал подмену лечения повествованием, и «больница» – имплантированный тебе в мозг сюжет. И теперь вдруг тебе сообщили, что ты на самом деле «жил» в человеком созданной «пучине», которая тебя воплощала и растила. Вот та палата, где ты пробыл целую жизнь. Умирал ли ты на самом деле? Если да – сколько раз? Кем ты был до смерти или смертей? Как под тебя собрали твое нынешнее тело? Удел твой – колыхания пучка электронервов? Кто тут крестьянин, а кто змей? Ты поднимаешь руку и принюхиваешься, ожидая учуять трупный смрад, но никакого запаха нет.

В это мгновение доктор Мэйло совершает предательское движение, словно желает столкнуть тебя в охваченный пламенем резервуар. Ты рефлексивно уклоняешься. Мэйло кричит:

– Как, и ты бунтуешь?

Когда ты вновь глядишь в его сторону, врача уже и след простыл, он испарился, как призрак. Остался только трясущийся монитор, на котором мелькают портреты различных врачей, в том числе знакомых тебе: доктора Хуаюэ¹⁵, «Царька горы», «Художника», «Скрипачки», с которыми ты встречался еще в самом начале пребывания в больнице… Ты пытаешься окликнуть врачей, упросить их все тебе объяснить, но они равнодушно глядят на тебя. Ты кулаком бьешь по экрану. Бац, бац, бац. Россыпь искр – устанавливаются непроглядная тьма и гробовая тишина. Даже резервуар смертных душ уже не видать. Повсюду разливается пронизывающий до костей холод. Тебе кажется, что из мрака на тебя уставилось множество глаз, вот только ты их не видишь. Ты бежишь сквозь густой туман.

Ты по-прежнему находишься в больнице, этом громадном учреждении, из которого невозможно бежать, сне во сне. Впрочем, в первую очередь стоит жить дальше, а не сушить себе голову тем, в каком состоянии жить. До чего-то сверх этого мысли пока не доходят. Вокруг тебя поднимается мощный ветер, хаотично разливаются потоки энергии, а туман обращается в закрученный вихрь. Ты в такой панике, что бежишь куда придется и наконец запрыгиваешь в какую-то палату. Больные лежат на койках абсолютно без движения. Неизвестно, были ли и они стянуты электронервами и погружены в резервуар смертных душ, беспрерывно умирая и рождаясь. Ты находишь кислородные баллоны, но содержимое из них уже выкачано. В углу комнаты что-то блестит. То ли зеркальце, то ли экран. Приблизившись, ты видишь в отражении собственное юное лицо и седые волосы, выглядишь ты бесом. Так вот какой он, этот «ты». Вспоминаешь, что оказался ты в больнице, когда тебе было сорок лет. И при том, что в тебя попала злокачественная зараза, облик твой был в полном порядке. Но ведь военная врачиха заявила, что ты моложе? Где он, настоящий ты? Ты в ужасе от вида недозрелости в старости. И стыдно, и страшно. Похоже, подобно художнику по похоронам, ты – один из пациентов с синдромом раннего старения. Тебе принять это еще более невыносимо, чем глядеть в глаза мертвецам. Тебе отлично известны страдания, которые испытывают больные почтенного возраста, и мучения эти поужаснее, чем если бы тебя тигр слопал. Ты вытягиваешь руку и начинаешь волосок за волоском с корнем выдергивать седину, словно желая омолодиться. Течет черная кровь, заливает она тебе все лицо. Монитор окропляется брызгами. Ты задыхаешься, нос у тебя синеет, а черты лица искажаются. Разглядывая почти лысую голову, ты пытаешься вообразить себя ушедшим от мира юным монахом, а больницу – принимающей монашескую братию обителью. Только тогда тебе становится чуточку легче.

Из темноты экрана показывается человеческая фигура. Это та врачиха, которая тебя выдернула из «моря», единственный хоть сколько-то близкий тебе в этом мире человек. Она беззвучно вернулась и стоит у тебя за спиной, но ты не можешь разглядеть, отражение это в стекле или нет. Дама отвечает тебе лукавой, но величавой улыбкой лисицы-оборотня. Форма на теле женщины все еще слепит чистотой, но кажется эфемерной, словно дама вообще не носит одежды. В этот раз врачиха заставляет тебя вспомнить о деве бури, духе, который раздувает атмосферу, вкладывая жизненные силы в идолы. Ты мельком замечаешь, что за спиной у женщины – кислородный баллон, и чувствуешь некоторое умиротворение. В этот момент вы с ней заключены в одно и то же стекло в рамке. Ты хочешь посмотреть ей в глаза, но боишься повернуть голову, а то вдруг она исчезнет от того, что ты на нее смотришь в упор. Ты тихо обращаешься к тени в экране:

– Куда ты собралась?

– Ты кислородом подышал?

– Подышал, подышал… Только баллон украли.

– Ох, ну как можно быть таким растяпой в наше время?

– Я только встретился с врачом, похож он был на доктора Мэйло. Сказал врач, что все, творящееся здесь, – от резервуара смертных душ. Дескать, бытие пациентам воссоздали, и тому есть известная цена… Искусственными нейронами пробудили в людях воспоминания о страданиях вследствие бедствия. Только так можно лечить болезни и жить дальше… Это и есть настоящая миссия больницы? К чему ты меня спасла? Я же не по собственной воле бежал из резервуара, не рассчитывал забыть бедствие… – сокрушенно поясняешь ты, словно желая загладить вину, показать себя человеком невинным и порядочным.

– Доктор Мэйло? Его убили мятежники. Ты веришь словам мертвецов?

– Я не вру… Ну да. Может, это не был доктор Мэйло, но это точно был врач, я там много знакомых лиц увидел… Похоже, у меня правда с воспоминаниями неладно, не могу их восстановить, один спутанный ком… Но я помню, что врачи умереть не могут. – На самом деле ты хотел сказать, что в больнице, вероятно, поболее заслуживают доверия слова мертвецов.

Женщина с сомнением, но и с сожалением смотрит на тебя, будто твои слова прозвучали бессмысленно – вполне вероятное осложнение после утопления. Ты ощущаешь, что вся обстановка напоминает одну из необычных историй Пу Сунлина¹⁶. Однако ты не помнишь среди товарищей по болезни человека под таким именем.

Врачиха замечает:

– Какие бы невообразимые вещи ты ни видел, ничего удивительного в них и нет. Вопросы здесь излишни. Просто мы в больнице – вот и все. И да, она рассчитана на то, чтобы все «жили дальше». В какой форме – не столь уж важно. И это все равно непросто. Никто никого не спасает, можно спасать только себя.

Снова пытаясь поднабраться смелости, ты уточняешь у женщины:

– Я правда умирал? – Ты полагаешь, что, будучи доктором, она должна знать о делах резервуара смертных душ и по какой-то причине просто не желает говорить на эту тему.

Женщина отзывается:

– Отличается ли чем-то смерть от жизни? Это просто отдельный этап или состояние жизни – вот и все. Тривиальный медицинский вывод. Вот скажи: в чем разница между водой и льдом? С позиций микрофизики это просто перегруппировка частиц. Ты же ощущаешь себя сейчас?

– …Возможно. – Твое тело охватывает бессилие, притом что вроде бы кости по-прежнему удерживают плоть, кровь усиленно кипит, а котелок с трудом варит, поглощая кислород и производя боль. Возможно, это все от того, как расставляются и комбинируются частицы. Вот как решается все с так называемым «перерождением»? Пускай ты даже смертная душа, все равно же ты очевидно жив или по крайней мере чувствуешь себя очевидно живым. Факт, свершившийся без твоего участия за счет подобных колдовству медицинской науке и технологиям. Как сознание вновь загрузили в мозг? Неужели точно так же, как богиня-прародительница Нюйва вдула дух в глину? И сколько денег требуют за одно такое дуновение? Женщина, которую ты видишь перед собой, с виду способна разгонять ветра и облака, но вот страдания, скорби и ужаса она тебя не лишила. И к чему здесь универсальный болеутоляющий аппарат? Посовершеннее или подороже он будет, чем резервуар смертных душ? Еще более невероятна эта больница в сравнении с тем, что ты себе нафантазировал. Даже если ты с десяток тысяч раз помрешь и оживешь, все равно тебе не дано разглядеть ее истинную личину.

– Ну вот и ладно. Малой Вэй, сам посуди: все воруют баллоны, складируют воду и пропитание, уносят и прячут в одних им известных тайниках ценные вещи. Смертным душам все это надо? – Разговаривает женщина с терпением и методичностью воспитательницы детского сада.

– Наверно… Не нужно. – У тебя закрадывается подозрение, что она тебя заводит в еще более замысловатый мысленный лабиринт.

Отражающееся в экране круглое личико женщины распадается, покачивается изорванной, но прекрасной рябью, напоминая разогнанное воздушными потоками на какой-нибудь звезде огненное море. И непонятно даже, где тут у зеркала внутренняя и внешняя стороны, где здесь правда и ложь. Ты жадно уставился на кислородный баллон у женщины за спиной, боясь, что она снова тебя покинет. У этого мира будто не осталось сил поддерживать собственную стабильность.

– С тобой все в порядке? – Женщина в зеркале словно придает некоторое значение спасенным ею больным.

– Нет… Да. – По всем твоим порам проходит гнетущее ощущение надвигающегося обморока, но ты обязан перед лицом дамы держаться молодцом, демонстрируя расположение к ней. Она повернула вспять твое человеческое бытие: выудила тебя из напоминающего море скорби резервуара, прервала твои воспоминания о страдании при бедствии, воспрепятствовала тому, чтобы ты примкнул к коварному мятежу больных. Тебе не на кого положиться, кроме как на нее.

Взгляд женщины ледяным ветром проносится у тебя по хребту, будто ставя на тебе штампик «ОТК». Стоя, ты и впадаешь в забытье. Разреженный и хилый гемоглобин не в силах поддерживать твое тело и волю. Тебе будто снится сон. Снова утопаешь ты в разлившихся красным и черным водах, затягивают они тебя обратно в смерть. Хватает тебя какое-то чудище. Ты молишь женщину о помощи, ты хочешь жить, не хочешь ты быть смертной душой. Тебе будто порку задает отец, и ты обращаешься за милостью и покровительством к матери. Женщина тебя обнимает, но вдруг вытягивает руку и выдирает тебе сердце. Тебе не улизнуть, вот ты и кричишь даме в ответ:

– Мы – один человек! Мы – один человек!

Ты пробуждаешься, смотришь в экран. Женщина вцепилась дейнонихой в поддерживаемый на весу кислородный баллон, сдвинула голову набок и присосалась к вентилю. Надышалась чуток и еще припала, а в перерывах пьет из прибереженной фляжки. Напоминает тебе эта картина всех тех женщин, с которыми ты прежде сталкивался, словно эта дама – их перевоплощение. Перехватывая твой взгляд, женщина нисколечко не смущается.

– Дай тоже подышать, – просишь ты. Женщина впихивает кислородную трубку тебе в рот. Сыро-сладкий вдох врывается в горло.

От растерянности ты увлекаешься и хочешь еще попробовать вина. Женщина рукой обхватывает тебя прямо со спины и сбоку подносит горлышко фляжки тебе ко рту.

– Кто же это распорядился, чтобы ты моим пациентом стал? – спрашивает она. Ты пристраиваешься к горлышку, и тебе в голову сразу бьет кровь. Во фляжку вместо вина залили медицинский спирт. Местные – совсем незаурядные люди. Ты не выдерживаешь и откидываешься головой назад к женщине, оказываясь между ее грудей, дрожащих безбрежными водами. – Бухарики, бухарики, все мы – алконавты! – Она хохочет, показывая на покачивающееся в экране изображение.

Ты откликаешься:

– Все разом пьяные черти! – И думаешь, что ты в самом деле черт. Однако в тот самый миг, когда спирт устремился тебе в глотку, ты с изумлением понял, что ты – человек, а не мертвец. – Если бы не было такой замечательной штуки, как спирт, то, конечно же, по меньшей мере половина всех мудрецов, населяющих цивилизованную часть Космоса, вымерла бы. И тогда не было бы уравнения Дрейка¹⁷. – Ты хватаешься за возможность показать, что в тебе есть капелька юмора, хочешь понравиться женщине, но неожиданно ощущаешь, что дрейковское уравнение, к сожалению, связано с больницей. Вглядываясь во все более и более сливающиеся воедино два облика в зеркале, ты вдруг выпаливаешь:

– Раз уж ты не помнишь, кто ты такая, то я буду звать тебя Сяцюань¹⁸. Это было имя моей дочки. Выпил – и вспомнил. У меня же была когда-то семья. Был я зрелым, опытным мужчиной. Дочь моя была похожа на тебя. Она тоже работала в больнице, летала на спасательном вертолете, тоже была девой бури. Много лет прошло, и она выросла. Только я утратил с ней связь…

По твоим воспоминаниям, больница лишила больных семьи, отказав государству во всех поддерживающих его столпах и доведя продержавшийся многие века социум до провала. И судя по тому, что тебе открылось сейчас, это стало предпосылкой для создания резервуара смертных душ. Так чем же было то самое бедствие? Неужто в самом деле произошел весь этот вздор? В это мгновение ты все еще надеешься на то, что врачи и больные будут заодно, одной семьей, сплотятся и вместе преодолеют смертельную опасность. В любом случае пределы, отделяющие мертвых от живых, попраны. Раз уж начал – доводи до конца. Ты еще плотнее вжимаешься в плотно сплетенные грудные мышцы женщины, словно они настил, смягчающий посадочный удар космического корабля. И дама профессионально подпирает тебя своим деликатным телом.

7. Принцесса Мононоке

В этот момент ты чуешь запах, напоминающий вонь приправленных формалином гниющих даров мора. Женщина с жалостливой безысходностью встречает твой отраженный взгляд. Теперь, когда у тебя в организме есть спирт и когда ты еще насосался кислорода, кровь в тебе снова бурлит и приливает к мозгу. И от того ты удрученно ощущаешь собственную неполноценность. Ты резко разворачиваешься, валишь даму, обеими руками хватаешь ее голову и шмякаешь ею о пол. Сам не ожидая от себя, что применишь грубую силу к «дочери», ты покрываешься холодной испариной. От мысли, что ты сам же назвал ее «Сяцюань», у тебя обмякают руки. Женщина, кажется, такого не ожидала, и выглядит разгневанной. Карпом она выгибается, распрямляется, ударом головы сбивает тебя с ног, раздвигает ноги, седлает тебя и начинает лупить и слева, и справа, отвешивает тебе оплеухи, а еще заводит твою шею назад и заливает тебе в рот алкоголь, промывая тебе заодно и глаза, и нос.

– Ах ты бесчувственный, бессовестный мертвяк! Как ты смеешь так поступать с врачами! Где тебя учили быть таким больным? Разве при таком поведении могут врачи и больные стать одной семьей? Ты не умеешь отличать хорошее от плохого. Зря я тебя спасла.

Ты заходишься воплем от жжения и начинаешь хныкать. В смятении тянешь ты руку и хватаешься за женщину, словно молящее прощения у матери провинившееся дитя… И затем вы спариваетесь друг с другом, подобно первобытным людям.

Вы проникаете друг в друга, даже не стаскивая одежду. Это выходит за пределы твоих ожиданий, и от того ты чувствуешь и восхищение, и испуг. Ты будто бы вернулся в прошлое, в то время, когда тем же самым образом предавался взаимному лечению с подругами по болезни Байдай и Чжулинь¹⁹. Однако, как и тогда, действия ваши пассивные и машинальные, удовольствия в них нет ни малейшего. Тебе не кажется, что перед тобой особь другого пола. Внутри «женщина» насквозь промерзшая и истощенная. Словно хватаясь за соломинку надежды, ты обхватываешь военную врачиху, закрываешь глаза и тихо просишь:

– Не уходи.

Она не похожа на человека, скорее на скользкую, холодную рыбину. А как же те женщины, с которыми ты раньше имел дело? А что, если они тоже духи, блуждающие в резервуаре смертных душ? И получается, что ты с трупами забавлялся? Впрочем, наверно, свидание двух бесов в сумме дает возможность взаимного спасения. Ты вместе с этими женщинами то ли пытался преодолеть тупик, которым стала больница, то ли хотел удостовериться, дохнут ли врачи, то ли пытался бежать по ту сторону моря, то ли боролся за обеспечение стабильного числа больных, чтобы можно было сокрушить неприятелей из держав «оси»… И вот ты с женщиной средних лет, которая, вероятно, походит на твою собственную дочь, по-крысиному воруешь кислородные баллоны и совокупляешься. Разве такое непредвиденное бытие, требующее невыразимых усилий, не предполагает какую-то схожую цель? Ты надеешься, что ваше существование можно будет по максимуму продлить, ведь так в большей или меньшей мере тоже можно избежать ужаса и недоумения, а заодно временно не озадачиваться тем, кто ты по статусу, мертв ты или жив. Что же до вашей разницы в возрасте, то и на это покамест можно закрыть глаза. Однако из-за дефицита кислорода ты не можешь сконцентрировать физические и ментальные силы, все тяжелее даются тебе движения. Ты становишься настолько неуклюжим, что сам чувствуешь сильный конфуз. Боишься, что перед глазами у тебя появятся Байдай, Чжулинь или Цзые. Чуньчао и Цююй ты уже повидал, и походили они обе на тех самых сестриц Цзян и Аби, которые тебя в больницу и доставили. Все ткани твоего тела мобилизованы на дыхание. И ты постепенно осознаешь, что тело женщины средних лет все больше стимулирует тебя. Поначалу внутри него было сухо и шершаво, однако скоро в нем появляются секреции, которые нагреваются со скоростью кофе. От того дама приобретает сходство с человеком. Ты чувствуешь, что ее можно пронзать и пробивать снизу доверху, так нельзя было бы обращаться с девушкой, напоминающей по хрупкости пергаментную бумагу. С близкой дистанции ты видишь, как блестит военная форма цвета хаки. Это действительно командирша, прошедшая через сотни боев. Руки ее определенно купались в алой крови больных. Это больше всего и нравится смертным душам…

– Ну что, полегчало тебе? – Ты злобно лупишь женщину, убеждая себя, что общение с ней уже и так дорого обошлось. Тебе без разницы на незнакомое тело и преждевременное дряхление, ты всемерно отдаешься спариванию с дамой. Тем самым она, будучи врачихой, станет проявлять к тебе больше заботы и чуткости, а не отвергнет тебя, потому что ты пациент, ребенок или мертвец.

– А ты не тормози! – В итоге женщина все равно проявляет нетерпение, вероятно, сетует, что у партнера маловато мужского начала, что он не в состоянии удовлетворить ее. Ты не удерживаешься от того, чтобы припомнить оборотней из «Путешествия на Запад»²⁰.

– Гм… Давай трахаться, – выпаливаешь ты от волнения.

– Как? Разве мы прямо сейчас не трахаемся? – Видимо, в этом занятии ей нет равных. И, может быть, у нее так во всем. В том-то и состоит ее замысел твоего спасения.

– Буа…

– Малой Вэй, я поняла, что ты имеешь в виду. – Подобно женщинам из грез, она крепко обнимает тебя, будто и ты ей очень нужен.

– Не хочу я больше, как крыса, таскать и прятать кислородные баллоны.

– Непорочное дитятко! И как ты планируешь жить дальше?

– Так ведь есть же универсальный болеутоляющий аппарат?

– От кого ты про такое услышал?

– От доктора Мэйло.

– Словам мертвецов веришь. – И снова вернулись к сюжету, где с фактами все непонятно.

– Верю. Не верю… Ты же сама говорила, что как бы и нет разницы между смертью и жизнью. Универсальный болеутоляющий аппарат наверняка – первоклассное медицинское оборудование нового типа, родившееся в смуте. По одному названию очевидно, что при помощи таких приборов можно спасти всех больных. Вне зависимости от того, кем они были: смертными душами или нет. Все смогут отныне жить дальше. Пациенты будут за это крайне признательны. Бунт пойдет на спад. И тогда можно будет восстанавливать отношения между врачами и больными.

– А ты и правда в это веришь, – протягивает она со вздохом. – Раньше молодежь, выпускаясь из мединститутов, должна была стажироваться в больнице третьей, наивысшей ступени, потому что у такого заведения есть особая аура, собственный ореол респектабельности. Это-то меня как раз и привлекло. Мужчины-врачи по-настоящему уверились, что они – боги, словно им достаточно дыхнуть на человека, чтобы тот ожил… «Универсальный болеутоляющий аппарат»? Слышала я о таком, но верить не смела. Поработав врачом, уже нельзя заключить, что в мире есть какие-то «универсалии».

– Значит, и врачи могут быть смертными душами? – спрашиваешь ты тихо, покусывая мочку ее уха. В мозгу у тебя снова проносятся доктор Мэйло с его экранами, по которым промелькнули походившие на портреты покойных фотокарточки врачей.

– Нет, не могут. – Женщина одной рукой удерживает тебя в районе крестца, а другую засовывает в карман, откуда выуживает мангу. Это «Принцесса Мононоке». Врачиха пихает ее тебе в глаза, будто стремясь подбодрить тебя, чтобы ты действовал энергичнее и решительнее. На картинке изображен примат женского пола, с головы до ног в волосах, ведет она целое стадо самцов. Покидают они озеро, бегут в глушь на поиски чего-то, что найти не могут. Словно, как только отыщут искомое, мир будет опустошен до основания. Следовательно, надо и искать, и держать потерянное и имеющееся вдали друг от друга. А ведь это ой как сложно. Не ожидал ты получить от женщины такое. Мрачное, но одновременно воодушевляющее чувство тебя охватывает.

Военная врачиха говорит вроде бы о содержании манги:

– …Все вызывало сомнения. Я приучилась держать дистанцию от руководства и коллег. О чем с ними не заговаривай – на все получишь знак вопроса. Хвалятся они, что могут обращать смерть в жизнь. Знаю, говорят они такое больным. А что до резервуара смертных душ? Даже с такой штукой никто не может гарантировать, что жизнь сохранится надолго. Раздувают мужчины-врачи корову из ничего… Хотели они и меня отыметь, но я им отказала. Разглядела угрозу. И потому в решающий момент смогла прийти тебе на помощь. Они тоже поняли, что все плохо, и бежали… Эх, больше манг читай, в них найдешь все сценарии про больницу. Их первоначально больным не давали. Но с тобой, малой Вэй, все будет по-другому. То, как ты рассуждаешь по поводу войн и неприятелей, звучит как что-то из комиксов. Люблю я мангу. По молодости я как-то двадцать четыре часа отработала внеочередную смену. Ночью и под утро сделала несколько операций и спасла трех пациентов. Оставляю пост и сдаю смену, когда уже светает, а у меня в плане еще шесть очередных операций, в том числе две по линии благотворительных организаций для детей из нуждающихся семей. На одном дыхании проработала я еще до девяти вечера… Волнительное было время, по возвращении в общежитие я не могла сразу заснуть. Вдруг увидела у изголовья кровати вот эту самую «Мононоке», взяла почитать, читаю и плачу… Малой Вэй, ты еще совсем малыш. Правда ли, что у тебя есть дочь? Любит она мангу?.. Эх, такое бывает только в больнице, с вином у больницы что-то общее, больницы и вина поэффективнее всяких «универсальных лечебных аппаратов». Врачи могут отрешаться от страданий, а больным нельзя…

Мангу ты до этого момента видел только у профессора Ваньгу. На той книжице, которую тебе подсунула женщина, есть будто знакомый заплесневелый налет прошлой жизни, это тебе не лекарства глотать и иголками колоться. Тебе точно не так уже и тягостно, да и чувство удушливости, кажется, пошло на спад. Ты позволяешь себе еще глубже войти в женщину, обращая ее тело в свое убежище. Спаиваются воедино твоя боль с ее болью. Но почему же она тебе раньше не показала мангу? Устроили бы больные бунт, если бы им давали читывать мангу?

– Как же мучительно, – выговариваешь ты. – Хочешь умереть – а не можешь. Раньше думал, что отжил одну жизнь – и довольно, но даже это решение не мне принадлежит. Слишком устал от жизни, для чего продолжать жить? Непостижимая штуковина меня воскрешает… Раз уж все так и больные вышли из резервуара смертных душ, то нельзя ли бежать из больницы? – Ты полагаешь, что дама могла бы всех вывести из этого порочного круга жизни и смерти. Лучше уж попасть в такую глушь, как в манге.

И снова военная врачиха беспощадно крушит твои иллюзии.

– Бежать? В дешевенькой пациентской робе? И куда ты денешься в этой хлипкой рванине?

На этих словах она со шлепком отрывается от твоего тела. Ты еще не кончил и оказываешься в состоянии малокомфортном и посрамленном. Тянешь ты возмущенно руки, желая притянуть женщину обратно к себе. А та проворно отскакивает, словно вновь осознав дистанцию между врачами и больными. Однако твоя десятка пальцев все-таки касается женщины и начинает вдоль и поперек исследовать ее сухие, изящные подмышки, будто стремясь ощутить, нет ли у нее в теле кремниевых вставок или машинных разъемов, увериться в ее всамделишности и подтвердить, что только что случившееся соитие не искусственное воспоминание. Ты горько размышляешь о том, что если рождение и смерть – лишь процессы, разыгрывавшиеся в резервуаре смертных душ, то в этом мире уже нет женщин, не нужны женщины, чтобы быть матерями и спутницами… Какими могут быть отношения между тобой и этой особой?

Сяцюань быстро отбивается от твоих рук:

– Чего ты меня лапаешь? Это все лимфа, а не 3D-печать… Малой Вэй, ты все-таки неугомонный. Ладно, пошли на поиски этого твоего «универсального аппарата». Тебя ждет разочарование. Вот только давай я тебе сначала кое-что покажу. Ты сам сказал, что вышел из резервуара смертных душ, а значит, должен узнать и подлинный мир. Вот и увидишь, зеркало ли это в зеркале.

8. Остров по ту сторону

Женщина ведет тебя на неспешную прогулку. Уподобляясь парочке влюбленных или паре боевых товарищей, вы начинаете обследовать мир. Оказывается, что эта больница занимает немалую площадь. Как и то заведение, в котором ты прежде пребывал, масштабы у нее грандиозные. И судя по тому, что видно на поверхности, больница эта реальная, а не продукт фантазий. Монолитный комплекс выстроен на необъятном, как колония морских желудей, отвесном склоне цвета апельсина, который на первый взгляд ощущается расположенным за пределами мира персиковым источником²¹. Из мглы побегами бамбука вырываются столпотворения серых коробчатых зданий, беспорядочно громоздящихся друг на друге и спиралями возносящихся вверх. Вероятно, это все палаты. Напоминают строения в совокупности разнородное сочетание Ангкор-Вата, древнеегипетских пирамид и Великой стены. Между зданиями рассеяно множество застилающих звездное небо белометаллических бликов – вероятно, это всевозможные лечебные механизмы. Лифты вышли из строя. Вы поднимаетесь по пожарной лестнице. Забираясь наверх, вы видите красную ажурную стальную конструкцию в форме креста. Возносится одиноко над подпоркой подобие радиобашни. На сооружении значится «301». Невдалеке видно пламенное облако крематория. Дует лютый ветер. Туман вдруг рассыпается, являя слой за слоем обветренные скалы. Взгляду открывается обширное пространство. Вздымаются природные и рукотворные строения под огромной прозрачной полусферой, которая полукуполом накрывает практически всю вершину. И в самом деле: ни капли воды, а тем более Большого моря. За полусферой расстилается непрерывная череда бескрайних жидко-огненно-красных плоскогорий. Растягиваются плоскогорья, обращаясь в равнины, покрыты они песком и галькой, между которыми разбросаны будто проржавевшие кратеры, утесы и ущелья. Едва различима линия горизонта, всплывающая над местностью сплошной черной стеной. Не та ли это красная звезда, которую ты видел, когда прыгал в воду? Значит, настоящая. Вот только демонов-якшей не видно, наверное, спрятались в каком-нибудь закоулке… И, похоже, в гробницей возвышающемся над вами куполе уже появились трещины. Помещенная в вакуум больница, видимо, подверглась разрушениям. В дополнение к беспрестанно возносящимся над крематорием черным столбам дыма, замешанного с густой красной пылью, которую повсюду разбрасывает мощный ветер, расходятся еще разломы в куполе. Непонятно откуда возникает группка похожих на белых муравьев машин и рассредотачивается по стеклу, суетливо латая побитую поверхность. Картинка из манги. Вы с женщиной в таком колоссальном панно похожи на двух червячков.

Ты только собираешься спросить, где вы, а дама еле слышно выплевывает из себя одно слово:

– Марс.

Ты ужасаешься: больница на Марсе, на «огненной планете»? Так неудивительно, что больницу нельзя просто взять и покинуть. Название «Марс» ты слышал давно и знаешь, что это одна из известных каменистых планет Космоса, открытая много лет назад экспедицией в составе последователей буддизма. Это небольшое по массе светило с низкой гравитацией, атмосфера его на 92 % состоит из углекислого газа – здесь ощущается острая нехватка кислорода! Поверхность планеты составляют пустыни и кратеры, здесь нет полноценных запасов жидкой воды, при этом имеются разреженный и холодный воздух, пониженное давление, мощный ультрафиолет, постоянные пылевые бури – условия, непригодные для существования живых существ. Однако именно здесь построили больницу, производили кислород, медикаменты и резервуар смертных душ, обеспечивая лечение многих больных. Одним словом, чудо. И ты тоже здесь. Как ты сюда попал? Живым или уже после смерти? Какое отношение ты имеешь к той легендарной монашеской экспедиции?.. Обращая внимание на цифры «301», ты чуешь запах войны. Ты вспомнил, как на «Мирном ковчеге» доктор Линай²² объявил, что человечество уже устроило фронтовой госпиталь на Марсе. Это не сказка и не обман. Но кто с кем воевал? Реальность в резервуаре смертных душ и реальность у тебя перед глазами переплелись воедино. Границы между истиной и вымыслом размылись точно так же, как между жизнью и смертью.

– Мы можем уйти отсюда? – спрашиваешь ты у женщины, думая про себя заодно, какое у нее воинское звание: старший лейтенант или майор?

– Если ты о том, чтобы бежать, то покинуть Марс можно, только переступив через черную стену на горизонте, – отвечает Сяцюань.

– Еще куда-то можно пойти? – И снова думаешь ты: неужели преисподняя из буддийских канонов²³ – это и есть Марс?

– По ту сторону моря, наверное. Есть остров по ту сторону. Говорят, что это «место ни мысли, ни немысли». Но никто не знает, как туда идти.

«Остров по ту сторону»? «Место ни мысли, ни немысли»?²⁴ Твоя голова усердно рисует себе картинки. Это и есть космическая больница на расстоянии в несметное множество световых годов, она составляет ядро и поворотный рычаг всех галактик. Ты будто здесь когда-то странствовал, видел, как в пространстве, сильно напоминающем преисподнюю, вовсю орало великое множество больных, в смерти вновь рождаясь и в жизни вновь умирая. Это остров по ту сторону? Еще больший резервуар смертных душ?

Ты спрашиваешь у женщины:

– Ты там не была?

– Не было такой возможности.

– Почему?

– На Базе 301 есть правило: ходить туда могут лишь те, кто был там прежде. А на всю больницу нет ни одного такого человека.

– А ты хочешь попасть туда?

Женщина молча глядит на тебя, будто перед ней оказался сосуд, предназначающийся для жертвоприношений.

– Боишься? – От такого взгляда тебе становится совестно, бестактный вышел у тебя вопрос. Твои слова, кажется, затронули что-то в глубине ее души, и лицо женщины искажается. Она снова достает из кармана фляжку, будто та – оружие, которым она может себя защитить. Видимо, только забулдыги выдерживают эту непонятно откуда взявшуюся на Марсе больницу, здесь не хватает даже ампул и лекарств. Но все-таки удивительно, что тон задают врачи. У тебя зарождается мысль: а что, если Сяцюань – как Цзые? Возможно, ее тоже переродили и воссоздали? И потому в ней ни капельки колебаний. Может, смертные души, бесчинствующие в больнице, – это не только одни больные? Нет ничего зазорного в том, что военные врачи испытывают страх. Они же наряду с больными заперты сущими смертниками на Красной планете. И эта женщина тоже не знает, что делать. Она же уже не верит в служение верой и правдой, предала свое дело и оказалась рядом с больным, который никак не может определиться, живет он или умер.

В воскрешении как таковом нет ничего странного, а потому называть его наградой или наказанием не стоит. Однако с давних пор люди недоумевают по поводу того, что представляет собой воскресшее тело. Тебе известно, что апостол Павел в Главе 15 «Первого послания к Коринфянам» рассуждал на эту тему вот так: «Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? И в каком теле придут? Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет». Апостол явно подразумевал, что подобные вопросы – от невежества. Вот и сегодня, по-видимому, это не такое уж великое дело. Прежде ты от Цзые узнал, что воссоздание органов становится возможностью для воскрешения больных. Даже мозги можно пересадить, в любой момент создавая новочеловека, сменившего плоть. Цзые и была продуктом этого процесса: профессор Ваньгу с помощью образцов прижизненной коры головного мозга подредактировал на компьютерах гены, отпечатал многоклеточное тело и дал ей шанс после смерти вернуться на свет божий с красивым лицом и прекрасным телом. Проще говоря, контролируешь данные – контролируешь сам процесс жизни. При наличии должных условий можно даже богов сотворить. Квантовые компьютеры и неврология головного мозга тесно связаны, играючи даруют они нам потрясающее волшебство. Посредством искусственных синапсов можно копировать мозги на чипы. Подмена лечения повествованием – иная методика, благодаря ей реконструируется психология больного на смертном одре и моделируется напоминающий беллетристику мир грез, в котором человек может жить, не знать ни печали, ни забот и тем самым избегать недугов и даже смерти. Технология выгрузки сознания также пришла из лабораторий, она предполагает, что все в больном мозге, в том числе дух, идеи и воспоминания, сканируется, конвертируется в данные и загружается на снабженные ИИ машины для обеспечения безграничного продления жизни. Раз уж сознание может быть подчинено определенному носителю, вроде белков человеческого мозга, то почему же нельзя его сохранить на иной носитель, вроде коры машинного мозга? Процессы когнитивной обработки вполне можно культивировать через иные источники, их необязательно производить с имеющимися нейронами. Факт жизни определяется выражаемыми ею информационными паттернами, а не наличием у нее специального аппаратного обеспечения. Воссоздать жизнь по-простому – что взять белый лист бумаги и начеркать на нем несколько линий… Ты не знаешь, по какой именно модели работает резервуар смертных душ. Чисто визуально очень напоминает он воссозданного человеком мифического гиппокампуса²⁵, только увеличенного в масштабе во множество раз. Однако сколько бы сот раз ты ни подступался к этому вопросу, непонятно следующее: если больница способна воскрешать мертвецов и их тела, то почему же она не помещает возобновленную жизнь в здоровое тело и здоровый дух? Технически это плевое дело. К чему вынуждать всех мучиться и страдать? Наверно, это объясняется тем, что живыми считаются люди больные. Потому что только живой человек способен ощущать страдание, и только в страдании можно изыскивать средства его преодоления. Таким образом и врачи, и больные могут при взаимном существовании и обоюдной пользе совместными силами поддерживать свое мироощущение. Ни в коем случае нельзя допустить крушение основ больницы, даже если та и расположена на Марсе. И на Марсе следует гнаться за блистательной иллюзией. Но в чем все-таки цель разработки универсального болеутоляющего аппарата?

– Как мы оказались здесь? Корабль упал? – спрашиваешь ты.

– Не знаю… Когда я прибыла сюда, все было точно так же, – отвечает она.

– А откуда ты прилетела?

– Это уже неважно.

– Тогда не стоит себя мучить. – Ты будто снова берешь на себя роль утешителя, которая тебе не по плечу, и говоришь, подражая героям кино: – Откуда я пришел, куда я направляюсь, кто я вообще такой – я часто думаю обо всем этом, задаюсь вопросами, есть ли ценность в моих раздумьях. А ответов нет. Если все прошли через смерть, то, может, уже и без разницы? И раз уж все равно не добраться по ту сторону моря, то тогда стоит поискать универсальный болеутоляющий аппарат. По крайней мере попытаться. Чтобы убедиться, действительно ли он такой чудесный.

– А ты все об одном думаешь. Эх, малой Вэй, вы, больные, все сильно упрощаете. – Сяцюань, похоже, пытается повысить свою самооценку в качестве ангела в белом халате. – Как врач я много повидала смертей, мне ничего не страшно. Я тебя спасла, а не ты меня. В худшем случае что такое еще одна смерть? Операция на слепой кишке – и только.

Тебя поражает, что она не предпочла метафору через образ совокупления. Но ты заключаешь, что в поисках универсального болеутоляющего аппарата у вас с военной врачихой еще будут возможности заниматься взаимолечением, а это все-таки лучше, чем ничего, хоть тоску развеете. Впрочем, тебя одолевает и толика сожалений. Между вами могут завязаться отношения иного рода, более нормальные и длительные. Но что это будут за отношения? Точно уж не только отношения отца и дочери или старшей сестры и младшего брата. В сердце у тебя теплится трусость. Однако на такой чужбине, как Марс, не стоит уповать ни на какую нормальность или длительность. Резервуар смертных душ преобразовал все взаимоотношения. Кто знает, есть ли глубокий смысл в том, чтобы давать возможность умершим больным жить дальше под личиной живых? Этого, скорее всего, даже Сяцюань не понимает. Так что, вероятно, предвкушаемые связи врачей и больных могут развернуться только на страницах манги.

Снова медленно расстилается бордовая мгла, вуалью прикрывающая больницу. Пропадает пустошь за пределами купола, скрываются кратеры, скалы и ущелья, словно затертый рисунок. Тебя опять посещают сомнения: а что, если этот мелкий островок посреди Космоса, будучи частью мироощущения, тоже создан людьми? Вслед за женщиной ты спускаешься с вершины. Вы будто проходите в глубь родового кладбища. Ты учуял уже, как волнами накатывает и откатывает по всем углам упорядоченное дыхание мертвецов, мутное и вонючее. Врачиха снова выпила прямо на глазах у больного. На лице ее разгорается заря. Неожиданно женщина спрашивает:

– Хорошо я выгляжу? – С диковатой улыбкой она дует тебе в шею, но наигранная девичья игривость лишь обостряет суровость и томность зрелой дамы. Ты таращишь глаза и не знаешь, что тебе стоит предпринять. Неужели твою спутницу посещали те же думы о причудливых отношениях иного порядка? Ей тяжело забыть славное молодое время, когда она только стала врачихой?.. Ты снова вспоминаешь синтетическую девушку по имени Цзые, которую скопировали с трупа павшей от руки неприятелей женщины. Ты в конечном счете снова умертвил ее и к тому же обесчестил ее тело. Вдруг она еще раз воскреснет? Интересно, каким человеком она предстанет в этот раз.

Более отрешенным взглядом ты теперь смотришь на Сяцюань. В твоих глазах она уже не просто развившееся из оплодотворенной яйцеклетки тело, а чувственная женщина. Но в следующее же мгновение она меняется, лишаясь какой-то частички, доступной для восприятия органами чувств. При этом тело ее заполнено напоминающими рыболовные сети кавернами. Весь человек – бескрайнее пространство, большое ничто. От мысли об этом ты содрогаешься. Неисчислимые мелкие тельца придают внешний лоск уже немолодой оболочке, все эти электроны и атомные ядра стремительно вращаются, и расстояние, отделяющее их друг от друга, превышает по меньшей мере в сто тысяч раз объем тела, их вмещающего. Женщина по итогу – лишь предмет действия законов физики, и ее «истинное тело» – фикция. А ваши копуляции – сотрясения двух куч атомов, общая численность которых исчисляется по формуле 6e+27. Аромат тела, который ты чуешь, жар кожи, который ты ощущаешь, яркость взгляда, которую ты наблюдаешь, будто звучащие сквозь сон речи, которым ты внимаешь, – все это свободные верчения бессознательных частиц. А те, в свою очередь, восходят к большому взрыву, который произошел по невыясненным причинам 13,7 миллиарда лет назад. И именно эта составляющая нашего мира вызывает в человеке тревогу, от которой глотка и задний проход покрываются язвами, а настроение становится совсем ни к черту. Давным-давно все эти корпускулы были рассеяны в развернувшемся на многие триллионы километров Космосе, и в Космосе, кроме них, ничего другого и не было. Сколько-то миллиардов лет назад не имелось никаких предпосылок для превращения космического пепла в глаза, кожу, кости и сотни миллиардов нейронов мозга в отдельно взятом человеке. Призраками слонялись частицы без дела в глубинах отделенных друг от друга огромными дистанциями плеяд звезд. Когда какое-нибудь светило распадалось, эти элементы устремлялись вслед за пылающими газами. Захватили частицы в конечном счете каждый уголок галактики. Аналогичных галактик по-прежнему насчитывается мириады, и все они размещены в необозримом пространстве диаметром в десяток квадриллионов километров – потрясающие масштабы. И вот, по какому-то непонятному стечению обстоятельств, эти крупинки собрались вместе, посреди моря звезд и под воздействием зарниц и огнедышащих гор образовали аминокислоты, заложив основы для зарождения жизни. Продолжительное время частицы перемещались сами собой под корой у всяких трилобитов или находили приют в бесчисленных бактериях. Некоторые из них скапливались еще в фасеточных глазах насекомых и сотни миллионов лет вместе с букашками наблюдали за изменчивыми видами. Бывала и такая мелюзга, которая обитала в желтках яиц динозавров или дышала одним воздухом с мамонтами ледникового периода. Потом все эти ядрышки перевоплотились в морские льды и плывущие облака, обернулись каплями дождя и хлопьями снега. Наконец, они составили и тело военной врачихи, образовав глаза, язык, груди, ободочную кишку, яичники, вагину и пальцы ног, а заодно и мозг, нервы, мысли и сознание. Вот эти штучки тебя и спасли, эти штучки с тобой сливались воедино. У тебя в ушах эхом отдаются слова женщины: «Просто перегруппировка частиц». Но случайно ли все это? В чем здесь причина, а в чем – следствие? В чем таинственная связь между тобой и этой женщиной? Ты уверен, что резервуар смертных душ настоящий, что существует и универсальный болеутоляющий аппарат. Человек – ничто, ничто и болезнь. Ни у того, ни у другого собственной природы нет, но в сумме они дают головокружительно изобильный мир. И достаточно слегка подкорректировать траектории следования частиц в пустоте для того, чтобы образовались новые архипелаги, которые могут быть и новой звездой, и каким-нибудь лечебным оборудованием, а заодно плотью и мыслью человека? Врачи овладели навыками манипулирования атомами и редактирования данных, такой удобной возможностью они не могли пренебречь. Однако в чем тогда отличие докторов от первоначального Творца?

Женщина, будто прочитав твои мысли, с серьезным видом заявляет:

– Не суши мозг, здесь все запутанно. Медицина пока что – неглубокая наука. Да и между нами никаких более сложных или глубоких отношений быть не может. Если смотреть с другого конца Космоса, Марс – тот же остров на другой стороне, который по чистой случайности поместили сюда. Сплошь красная планета, начисто лишенная сияния. Разбросали здесь белые и желтые таблетки, а заодно черные баллоны из-под кислорода. Единственные яркие пятна – красные кресты. И во всем этом не за человеком окончательное решение. Что уж говорить о пациентах, если даже врачи не могут выбирать время, место, форму и способы жизни? Все мы – Робинзоны. Это дело сверх врачебной техники, от него чувствуешь полное бессилие. И по этой причине все друг друга ненавидят, но вынуждены кучковаться вместе. Но это вовсе не означает, что есть какие-то большие пересечения. Есть дух – и хорошо, есть плоть – и ладно. Чем сложнее лечебные технологии, тем проще отношения между людьми… Эх, да если имеется алкоголь, то, считай, уже недурственно. Я вовсе не такая, как те трусливые доктора, которые боятся какой-нибудь подлянки от таких мертвых больных, как ты. Однако на Марсе алкоголь – еще более редкая штука, чем кислород. Имеющиеся запасы мы уже по большей части израсходовали. А в винных погребах фермерских хозяйств все прокисло. А что касается воды и провианта…

Ты неожиданно срываешься на истерический крик:

– Ты вроде как умная, а при этом до мозга костей обжора! – Ты и сам не знаешь, получилось ли у тебя ослабить то бесформенное давление, которое ты ощущаешь на сердце. И ты к тому же припоминаешь, что женщины, которых ты встречал, все без исключения смачно ели и пили, считая это для себя делом первостепенной важности. Им это было неким подобием маски, за которой они скрывали унаследованную способность рожать и выкармливать и воздерживались от рассуждений о браке. В таком мире во всем этом нет необходимости. Однако именно это женщины используют как оружие для борьбы с реальностью. Женщины, в отличие от мужчин, не так склонны к цитированию древних источников и авторитетных фигур, высокопарным разглагольствованиям и тем более мордобою и кровопролитию. И тем самым они, напротив, стали более необузданны и вольны по духу, обрели раскрепощение и равноправие. Время сейчас лихое, и ты не можешь обращаться с женщинами так, как обычно. Ты невольно припоминаешь давно увиденный фильм «Чужой». Там тоже посреди напоминающего коварно отдаленный остров подвергается нападению похожий на больницу космический корабль, все до последнего мужчины умирают, выживает только бесстрашная героиня, она же в одиночку справляется со всеми неприятностями, приканчивает чудовище и спасает мир. Сяцюань нежна телом, поглощена алкоголем, от непереносимых страданий не знает, что поделать с собой. Если не считать спасения тебя, она в целом действует бессистемно, но в решающий момент проявила отвагу, спасла положение и помогла больному покинуть резервуар смертных душ и жить дальше. От такой мысли ты проникаешься уверенностью, что лучше уж оставаться с этой женщиной, позволить ей заботиться о тебе. Ты боишься, что она снова покинет тебя. Вы с ней, разумеется, друг другу не отец и дочь, не брат и сестра, а скорее уж мать и сын, опекунша и опекаемый. Ты вновь повнимательнее приглядываешься к крестику у нее на шее, и у тебя от красного света, который тот излучает, кипит кровь.

9. Узурпированные белые одежды

Ты снова бросаешься вперед, обнимаешь Сяцюань, хочешь с ней совокупиться, извлечь из составляющих ее тело частиц жизненную силу – силу живого человека. Это не то же самое, что рожать, веселиться или некрофильствовать. Вдруг кто-то тебя хватает за оба плеча и резко отбрасывает в сторону. Превозмогая боль, ты поднимаешь сердитый взгляд и видишь старика умеренного телосложения с пышной копной седых волос, всклокоченной бородой, выпуклым лбом и узенькими глазками. С ним – больные, которые бранятся, прыгают на месте, махают кулаками и ногами да мурлыкают песенки себе под нос. Несколько сотен наперебой галдящих пациентов окружают старика, потрясая над собой целой рощей кислородных баллонов. До тебя доходит, что это больничные бунтовщики, те пациенты, которые покинули резервуар смертных душ, отказались вспоминать или заново переживать бедствие и устроили переполох в принесшем им много мучений заведении. Ты крайне смущаешься, но еще тревожишься, что Сяцюань может пострадать, и прикрываешь ее своим телом, удивляясь такому мужеству от себя. В конечном счете твой поступок вызван отцовскими чувствами. Однако за ним скрывается и корысть: Сяцюань же – твоя «дочь».

– Не хотите посмотреть, как мрут врачи? Это же лучшее зрелище на Марсе! – орет старик. Пациенты начинают задирать друг другу полы одежды и покачиваться влево-вправо, демонстрируя, что у них с телами все в порядке, они вовсе не больные и тем более не мертвые. Престарелые уже без пациентских роб, они переоделись во врачей. Не считая того, что они не носят красные кресты, они точь-в-точь врачи. Некоторые больные еще держат белые халаты в руках, словно им стыдно, и они пока не осмеливаются в них облачаться. Но песню единодушно заводят все:

– Ни к чему сетовать на болячки, надо позабыть все страдания!

Про себя ты думаешь: правда ли больные массы прежде были скованы электронервами или искусственной кожей? И кто это их высвободил из этих пут? Ты спрашиваешь старика:

– Ты кто?

Тебя пинает подошедший больной:

– Сорванец, как можно даже Айлао²⁶ не признать? Прислушайся, это говорю тебе я, Руссо! – Лицо у этого «Руссо» усеяно чирьями, выглядит он ужасающе. К тому же его руки, ноги, туловище и голова покрыты чащей зеленовато-красных сарком, которые воспалены и уже гноятся.

Ты понимаешь, что перед тобой славный Эйнштейн, главарь больного бунта, корень всех зол лихолетья. Ты раньше из кожи вон лез, чтобы отыскать этого человека. И вдруг вы с ним встречаетесь при таких обстоятельствах.

У главного старика, этого Айлао, при виде тебя глаза сияют, дышит он тяжело, будто меха раздувает. Он важно заявляет:

– Правильно, правильно он говорит. Я – тот самый Эйнштейн, но они предпочитают величать меня Геварой, хотя я, ох, не заслужил такой чести. Маловат Марс, и герилья здесь разворачивается педиатрическая. Откровенно говоря, помыслы у меня эгоистичные. Есть у меня сын, который из-за болезни завяз в море скорби и все никак не отделается от пристрастия к мертвецам. Я хотел его найти, вытянуть оттуда, чтобы он больше не был смертной душой. Перед сыном моим открываются большие перспективы, он должен неотступно следовать за мной и приближать блестящее будущее. И вот я наконец-то отыскал мое мертвое дитятко. Это ты и есть, милый Ян Вэй! Именно тебя я так долго искал. Родной ты мой, что ж ты все не возвращался? Столько открыток я тебе отправлял, предлагал присылать тебе деньги на жизнь, говорил, что обязательно тебя навещу, не кину тебя просто так, а от тебя – ни весточки. Куда ты убежал на этот раз? Тебя наверно вредоносная больница сбила с пути. Как же ты меня разволновал.

Ты снова шокирован, и у тебя в ушах отдаются слова, которые ты когда-то неоднократно слышал: «Родной ты наш, возвращайся». Естественно, у тебя когда-то был отец, но разве тот не умер давно, как же это вы снова свиделись с ним на Марсе? Ты только-только расстался с резервуаром смертных душ, а уже обрел то ли «дочь», то ли «мать» и вот к тому же повстречал «отца». Все, толкаясь, обнимаются с тобой. Встает сложный выбор. Однако от старика у тебя другое ощущение, чем от Сяцюань, ты испытываешь к нему родственное чувство, так что боязливо лепечешь:

– Грозный у вас вид в этой одежде, она вам гораздо больше к лицу, чем начальнику больницы.

Свалившийся на тебя с небес «папаша Ян» торжественно заявляет:

– Родной, мы же с тобой одной плоти и крови! Что бы тебе ни говорили другие люди, не надо им верить на слово. Погляди на эту одежку. И тебе придется ее нацепить. На самом деле я ее содрал, как шкуру с дикого зверя, с тела врача – и по душе, и по настроению облик! Врачи самодурством и самочинством подменили жизнь приемом лекарств, всех затащили в это зловещее место, разрушили нашу семью и нашу страну, разлучили нас с тобой, отца и сына. Омерзительно! Вот почему надо вдребезги разнести больницу. Больные во имя Неба вершат справедливость²⁷. Мы спрятались здесь, чтобы однажды сотворить большое дело. Больные по численности многократно превосходят врачей, что же нам перед ними раболепствовать? В больных сердцах, а не на врачебных консилиумах выковывается человеческая судьба. Мы уже покинули водную темницу смерти и больше умирать не собираемся. Ян Вэй, скажи, правильно же я говорю? – Старик начинает задыхаться, из груди у него рвется трещащей древесиной ржание.

Разглядывая человека такого причудливого вида, ты про себя думаешь, что он тоже смертная душа, и не осмеливаешься ответить. Айлао выкашливает из себя две порции мокроты, а затем говорит:

– Не веришь, что врачи взаправду умерли? Пойдем, собственными глазами убедишься. Вот кто чистопробные смертные души! Что ж ты ломаешься? Математика здесь никакая не нужна. Все те аксиомы и постулаты – враки, которыми врачи запугивают больных. Этой ерундой они создали тюрьму, в которую заключили нас. Самое отвратное – математика. На свете такой штуки отродясь не было. Когда рассуждают о математических законах, речь не о том, что все поменялось из-за сдвига во времени, и не о том, что человечество открыло ее существование. Математика – иллюзия на галоперидоле, такой же обман, как пространство, время и материя. Тени на воде это, роса и молнии, иллюзии! Врачи под предлогом того, что лечат цифрами, охотились за чужими деньгами. Кто посмеет назвать меня «математиком»? Гевара такое оскорбительное звание никогда не примет. Милый Ян Вэй, осмелишься ли ты сказать, что ты проклятый Небом математик?

– Э… – Ты отступаешь назад и обхватываешь грудь руками, будто хочешь защитить себя. Ты раскачиваешься влево-вправо и плотно прикрываешь телом Сяцюань, не желая, чтобы кто-то из стариков ее увидел. Однако Сяцюань тут же выглядывает сбоку, источая к тому же винные пары из желудка. Она тебя отодвигает в сторонку, словно становясь на защиту пациента.

У Айлао дергаются крылья носа, он унюхал запах алкоголя, а при виде женщины заходится непристойным смешком.

– Дорогой Ян Вэй, не бойся, кто я такой, чтобы с родичами биться за немолодых, но прекрасно сохранившихся женщин?

Руссо притаскивает к себе другую женщину и представляет ее тебе:

– Это подруга твоего папы, Дунлу²⁸, двойная магистрантка медвуза, превосходный интерн, готовится стать доктором наук.

У Дунлу строгое лицо, почтительные манеры, она берет Айлао за руку. Айлао из кармана достает конфетку и, будто оказывая милость, скармливает ее женщине. Ты же думаешь, что это уже вторая врачиха, с которой ты повстречался после отбытия из резервуара смертных душ. Она тоже встала на одну сторону с больными, стала отщепенкой от больницы? Ты конфузливо смотришь на Сяцюань и видишь, что та округлила глаза и стиснула зубы. Дунлу, должно быть, лет на двадцать младше Сяцюань.

Старик бьет себя в грудь, уподобляясь голодному духу, которого кормят одной блевотиной²⁹.

– Кто смеет говорить, что мы не врачи? Кто утверждает, что мы враги больницы? Кто считает, что мы бунтуем? Нет, не бунт, а революция у нас! Больные – вот кто лучшие врачи! Больные – вот настоящие хозяева больницы! Только больным под силу превратить больницу в свой дом! Больница нас заключила в водную темницу, вынудила нас жить морскими чертями, раз за разом переживать одно и то же бедствие, притом начисто лишая нас инъекций и лекарств. Даже мертвецов не отпускали, даже из трупов выкачивали последние соки! С кого будут получать подачки в красных конвертах врачи, если больных не будет? Но никто и подумать не мог, что страдание пробудит больных. Мы должны спасти самих себя, а заодно и детей наших, и наши семьи, и наше государство! Неужели кто-то думает, что незначительными преобразованиями системы распределения лечебных услуг и медикаментов можно обмануть больных? Уф, нет, важнее одеть нас правильно. В больнице все смотрят на одежду, а не на человека под ней! Кто откажет нам в том, что мы врачи, когда мы так стильно одеты? И мы можем изъясняться правильно, говорить напыщенно, пересаживать органы, декодировать гены и делать клеточную терапию, не стоит думать, будто мы не смыслим ничего в этих трюках. Однако, когда мы уяснили все это надувательство, мы вознамерились не оставить камня на камне от образующих его структур. Потом можно будет повеселиться вволю. Подуем и попиликаем на инструментах, попоем песни и станцуем танцы. Вот уж будет наслаждение. Говорят, что врачи только-только созывали общее собрание по изгнанию нечисти? И еще устроили вечер литературы и искусства? Нельзя принимать больных за мертвецов. Не надо разыгрывать шоу для одного начальника больницы. Пускай уж и больные на сцену выйдут и лица свои покажут. Врачи-то думают, что только они и есть живые человеки, и потому долгое время держали под себя сцену жизни. Ну как же так? С больными кто-то советовался по этому поводу? Вроде бы нам постоянно талдычат, что перед смертью все люди равны. Не понимают страданий больных лицемеры в белых одежках. Они же только смотрят на страдания, а мучаемся-то мы! Это далеко не одно и то же. Врачи всякими цветастыми речами приукрашивают этику жизни, заставляя больных жить так, что лучше умереть, и умирать так, что лучше жить, а сами с красотками забавляются и бухают. Тьфу, за людей больных не держат. Кажись, нет у смертных душ никаких человеческих прав. Эх, родной ты наш, мы во время обхода вскрыли, что под каждую палату готовится собственная программа удовольствий. И раз уж такие развлечения доступны докторам, то и пациенты должны получить свое. Кто знает, возможно, мы окажемся актерами потехничнее. Живыми трупами нас назвать нельзя. У настоящего Гевары, конечно, была мощная астма, но это никак не помешало ему смело двигаться дальше и бороться до конца!

Тело Айлао снова охватывают бурные кашель и одышка, которые будто вот-вот разорвут его на части. Дунлу поспешно стучит по спине старику. Параллельно она еще достает у него из кармана аэрозоль на основе сальбутамола и прыскает из него дважды прямо в рот мучающемуся. Старик не погибает от удушья и благодарит женщину конфеткой. Затем Айлао продолжает махать напоминающим сценический костюм белым одеянием, походя на возящегося со своим плюмажем самца павлина. Больные массы приветствуют сцену мощным «браво». У тебя же на сердце и странный трепет, и волнение, и еще чувство, что тебе все это нравится, словно этими силами сдавливающий тебе весь организм недуг излечится до основания. Думаешь ты: хорошо все-таки, что и ты – больной, покинувший, как и все, резервуар смертных душ.

Айлао вытаскивает у тебя из-за спины Сяцюань и толкает ее в объятия Руссо, хитро подмигивая тебе:

– Военная врачиха, верно? Не первой молодости, но личико милое, как у куколки. Непросто работать на Марсе. Чтобы оценить ее мотивы, все же потребуется устроить досмотр больными. Она же услада не только для одного сына. Согласен, братец Ян Вэй? – Ты застываешь в неуверенности, не зная, как тут правильно ответить. Руссо сдирает свешивающийся с шеи у Сяцюань крестик, прижимает женщину к полу и оскверняет ее с той непритязательностью, с которой поедают фастфуд. Это потом ты узнаешь, что Руссо – пациент со СПИДом, заразился он оттого, что сдавал кровь за деньги. Обыкновенно в палатах на глазах у Айлао Руссо изображал мягкость и спокойствие, все покорно снося от главаря, а вот с рядовыми товарищами по болезни взрывался, неожиданно оборачиваясь волком, в такие моменты все предпочитали ему не перечить. Руссо до крови вкушает обе груди военной врачихи, капли гноя с его тела стекают ей на живот, и от того все ее туловище искрится. Пристраиваются на групповое поругание и остальные больные. Женщина плотно зажмуривает оба глаза и сносит все без единого звука, являя собой, как и ожидалось, крепость, которую разве что в фильмах увидишь. Ты про себя возмущаешься, но рот не открываешь, чувствуя, что так надо и что ты наконец снял с себя бремя. Ты обзавелся новым покровителем – так называемым «отцом». Ты ощущаешь и умиротворение, и досаду от того, что Айлао самолично с Сяцюань не спарился. Вроде так даже лучше, но как-то неправильно.

10. Наследие ужаса

Айлао ведет больных. Простыни ты уже лишился, сменив ее на белый халат. Еще не обвыкнув, ты спрашиваешь:

– А куда мы идем и что там будем делать?

– Идем смотреть, от чего дохнут врачи, и заодно ищем универсальный болеутоляющий аппарат, – заявляет Айлао.

– Замечательно! Говорят, что он все исцеляет. Найдем его – все больные выздоровеют.

– Нет, мы его ищем, чтобы разбить.

– Зачем?

– Потому что у нас нет болезней! Универсальный болеутоляющий аппарат – последний фиговый листок, которым прикрывается больница. После того как смертные души проснулись, мы и сами можем разобраться, что надо делать.

Ты вынужден следовать за Айлао. Сяцюань стала пленницей, ее затолкали в глубь больных масс, откуда она беспрерывно рыдает. Обращаются с Сяцюань не так, как с Дунлу. Постепенно ты теряешь спутницу из виду и только слышишь, как она стонет. Тебе немного горестно, но вскоре ты прекращаешь думать о той женщине. И «святые девы», и «любимые дочери» в таком неопределенном месте, как Марс, суть вещи преходящие, с которыми за одно мгновение происходит по десять тысяч изменений. Пока что вся власть – в руках твоего «отца».

Напоминающий дворец Эпангун³⁰ комплекс больничных зданий непрестанно колеблется. Дрожат купола, сыплются обломки, падают колонны, разрастаются щели. Внешние стенки ансамбля выполнены из сопоставимого по твердости со сталью особого стекла, получаемого за счет добавления к двуокиси кремния оксида алюминия, получившийся материал и отделяет вас от непереносимой естественной среды Марса. Однако даже все эти конструкции держатся на честном слове. То и дело теряют энергию и несутся градом вниз «белые термиты». И все же посреди такого каземата больные, собравшись в единый мощный поток, гордо шагают с высоко поднятыми головами, минуют они наваленный хлам, дыша кислородом и продолжая движение вперед. К дружине присоединились даже некоторые больные, которым обещали скорую смерть: соскочили пациенты с коек, словно заново подзарядившись, свели ноги вместе и стали передвигаться прыжками. Кто-то обвешан кишками, кто-то тащит на себе дыхательные аппараты, кто-то несет электростимуляторы, кто-то катится на электроколясках. Практически все поголовно утыканы трубками, которые несут их плоти плазму, питательные растворы и противовоспалительные средства или выводят из полостей мочу, кал и мутную кровь. Среди пациентов немало людей, которые идут нетвердой походкой, будто в трансе, напоминают они своей осторожностью рыщущих в ночи плотоядных зверей, вроде бы не успели еще такие больные пробудиться до конца от грез. Вероятно, это остаточное воздействие резервуара смертных душ. Эти люди – наделенные телесными оболочками призраки, им еще потребуется много времени, чтобы попривыкнуть к новому бытию людьми. И все же это придает недолюдям подобие облика истинных хозяев больницы, в чертах их светотенью блещет сознание собственной незаменимости. У этих людей совершенно нет намерения бежать от больницы, пускай та была бесчеловечна к ним и вскоре должна обратиться в руины. Прежде люди по палатам ссорились, ревновали, скандалили и дрались, а теперь, пускай с большой натяжкой, сплотились в единый фронт. И тем самым они в той или иной мере простимулировали свои мозги. Изменился настрой у больных, они будто впервые обнаружили, что имеет смысл жить, что жизнедеятельность предположительно более эффективна в сравнении с медикаментами по части сдерживания роста раковых клеток, секреции эндорфинов и обеспечении болеутоляющего эффекта. Обзаведясь новыми одеждами, пациенты стали постигать сокровенные знания и выбиваться в люди. К тому же они подражают друг другу, поддерживают в ходьбе правильную осанку, не давая никому разглядеть в себе больных. На этот раз они живут так, будто впервые прилагают усилия ради собственного существования и обрели клан родной боевой братии. Пациентам нужно отделаться от былых рассредоточенности и подозрительности и тесно взаимодействовать. Вот они и сложились в гигантскую сколопендру на многие сотни пар ног – небывалое по великолепию зрелище для больницы. И выдалось увидеть его на Марсе, на дальнем краю света. У этого красного мира история покуда что слишком коротка, здесь не сформировали долговечную и эффективную систему лечения. Однако это не единственная причина того, почему этот мир перевернулся вверх дном.

С учетом того, что многие больные передвигаются еще неуверенно, Айлао приказывает Руссо отыскать некоторое количество катафалков и мусоровозов. Вся шумная компания лезет на крыши машин и расседается по ним эдакими гимнастическими пирамидами, то и дело крича и впадая в раж. Некоторые люди обрывают с рекламных щитов образцовые фотографии врачей и клятвенно обещают найти их, чтобы собственными глазами засвидетельствовать, от чего помирают ангелы в белых халатах. Больные массы, пробиваясь сквозь плотный туман, выезжают на ферму. Здесь шелестят душевной песней растения, напоминающие овощи и рожь. В рощице поблизости обнаруживается птичья клетка, внутри которой вкривь-вкось валяются штабеля людей. Махая кулаками и топая ногами, окружают больные клетку, сопоставляют тела с фотографиями и, выяснив, что это врачи, поднимают крик. Умерли врачи, отдали косы³¹. Но как именно? Не успели больные выйти из резервуара смертных душ, а легенда о бессмертии врачей уже опорочена. Твое нутро переполняют чувства восторга и сочувствия. Ты ощущаешь и удовольствие, и печаль за Байдай, одну из твоих прежних подруг по болезни. Вы с ней познакомились, когда ты только угодил в больницу. Она многие годы, несмотря на все сложности, изыскивала возможности разобраться, как дохнут врачи, и вот не дождалась этого самого момента.

Руссо склоняется, вроде радостный, но и напряженный и с опаской, словно завидел дикого зверя, и проходит в птичью клетку. Там он приоткрывает врачам глаза и рты. Руссо, держа в руках фотографию, оглашает:

– Прежде это был пользовавшийся громкой славой заведующий отделением экстренной помощи. Все мы были свидетелями вашего ухода. На агитационной доске есть рассказ о ваших прошлых деяниях: в медицинских осмотрах вы успели набегаться на целый Великий поход³²; вы сохраняли спокойствие, что бы ни обретал больной, жизнь или смерть; в один миг вы принимали разумные решения, сберегая всех от большей катастрофы и уберегая высотки от крена… Не святой ли? Какой вы из апостолов? А ведь тоже умерли. И не прикинулись мертвым, а по-настоящему испустили дух. Не думайте, будто врачи не погибают. Достаточно снять с них белые халаты, и сразу открывается их истинная природа, утрачивается разыгрываемая ими магия. Так кто же смертная душа? Это совсем неясно. – Руссо сыплет проклятиями, словно объявляет кровную вражду. Он сдирает белый халат с врача, срывает крестик, пробивает им отверстие на животе мертвеца, двуглавым ранорасширителем вытягивает наружу кишки, и над трупом поднимается неровное серовато-белое марево. Больные хлопают в ладоши и выкрикивают похвалы, но в то же время на их лицах читается испуг, завывают они голодными духами, кормящимися собственным и чужим дерьмом³³, и разбегаются.

Твой живот охватывает боль, ты ложишься ничком на землю, и тебя всего выворачивает наружу, как бы ни было обидно и страшно, а на лице у тебя все равно застыло бестолково-радостное выражение. Желая сгладить только что произошедший конфуз, ты спрашиваешь:

– А врачи обязательно должны умирать? – Похоже, ты и сам в глубине души предвкушал этот день.

Руссо, не выпуская из рук тело врача, сухо откашливается, подобно кровососу, и сплевывает на труп.

– Кхе-кхе, не больные выбрали этот ужас, а ужас этот выбрал больных. От резервуара смертных душ нам досталось только одно наследие: ужас – вот и все. По обыкновению, все преклоняли головы перед врачами и покорно терпели, до смерти боясь докторов. Но разве больше всего не хотелось всем, чтобы настал день, когда можно было бы выдрать скальпели из рук врачевателей? Чтобы можно было лечить собственную болезнь так, как захочется? И тогда можно будет избегать залечивания. Да и к тому же нет у нас болезней. Чем могут болеть мертвецы? Это врачи заявили о том, что мы больны. Они же придумали определения и нормативы различных хворей. Больница – самая крупная террористическая организация на Марсе, прикрывающаяся красивым названием «сообщество жизни и политики». Врачи прибрали к своим рукам больные тела и насильно впрыснули нам токсоплазмы, которыми обычно страдают грызуны…

Айлао добавляет:

– И еще повсюду засунули полные денег лапищи, взяли под свой контроль биофармацевтику, секвенирование ДНК, операционные машины, лечебное оборудование, медицинские технологии, исследователей медицины, общества здоровья, газеты и журналы по медицине и фармацевтике… Как бы существовала эта лавочка, если бы больным не давали жить?

Руссо продолжает:

– А потому, даже если больной умер, его нужно воскресить, чтобы он продолжал заболевать и его можно продолжать пичкать иглами и таблетками. И того, кто жить не хочет, вынуждают жить. Большего террора и не придумаешь.

Айлао замечает:

– Это и составляет основной социальный парадокс наших дней. Больные – могильщики больницы.

Руссо взволнованно объявляет:

– Мы хотим одним ужасом преодолеть другой. И врачи обрекли нас на все это. Если бы вы, почтенный старец, не дали бесстрашный отпор, то кто знает, сколько бы еще пришлось мыкаться больным?

Этот аргумент, кажется, разрешает твои сомнения. Ты смотришь на Айлао, видишь, насколько он доволен и бодр от того, что желаемое претворилось в жизнь. Глядишь ты и на Руссо, саркомы Капоши на его теле стали тебе милее. Со слов старцев ты убеждаешься, что больные, вероятно, действительно померли, но вопреки этому обрели успокоение. Руссо странно глядит на тебя, будто ваши отношения с ним будут даже более тесными, чем у тебя с Айлао.

Лицо твое ощущает порыв тепла, ты вертишь головой и видишь, что крематорий по-прежнему изрыгает из себя бушующее пламя, только со светом от него творится что-то невероятное: огонь закручивается кверху, и среди черных газов, под алыми языками пламени, рождаются сменяющие друг друга золотистые цветы размером с пальцы, они разносятся, жужжа, во все стороны, словно фонарики, спускаемые на воду на праздник Голодных духов³⁴. Все живое в тебе содрогается.

Больные срывают с мертвых одежду, сами неуклюже облачаются в халаты и еще снимают украшающие врачей крестики, шутя и измываясь над мертвыми. Однако Айлао, по всей видимости, не особо доволен результатами действия. Мало найти мертвых врачей, надо еще отыскать врачей живых. Айлао разделяет больных на две бригады. Первая отправляется в крематорий, чтобы захватить эту стратегически важную точку; вторая идет на поиски живых врачей. Ты раньше уже видел живых врачей, смотрел, как они, собрав вещички, бежали, дрались с больными за кислородные баллоны, хотя сейчас тебе и кажется, что все это могло быть химерой. Ты решаешься найти Сяцюань. След ее простыл, но ты не знаешь, умерла она или бежала. Ты невольно испытываешь сомнение: а встречал ли ты вообще такую женщину? Впрочем, не имеет значения. Даже если она и существовала, ты ее не уберег. Ты не можешь спасти ее так, как она спасла тебя. Больные тоже быстро утратили к даме интерес, им подавай кого-нибудь помоложе. В этом основная цель захвата больницы. В резервуаре смертных душ на все связанное с сексом действовали ограничения, а теперь можно вдоволь поразвлечься. Больные давно прослышали, что только при врачах оставались женщины – скорее всего, это некая привилегия. Ты с разочарованием и раздражением думаешь про себя, что вот и Сяцюань с тобой напоследок не попрощалась. В качестве «отца» ты по итогу ничего в ее глазах не значишь. Чувства женщин изменчивы, и положиться на них нельзя, к тому же все-таки «женщины» – птицы не одного полета с вами. Ты ошибся в человеке. У этой дамочки не нашлось сил довести твое спасение до конца. Тебе надо жить дальше и ориентироваться на Айлао. Хрупок мир без «отца». И все же ты без остановки припоминаешь ощущение от нахождения внутри плоти женщины, и на сердце у тебя и сладко, и горько, и кисло.

Замечая, насколько ты обескуражен, Айлао окликает тебя:

– Что ж ты в бутылку лезешь со своими абстракциями? Или хочешь в отце злодея признать? В прошлый раз ты не помер вроде. Мы давно не виделись с тобой, так что ощущение жамевю – вполне нормально. Это все из-за резервуара смертных душ. Врачи установили такое правило: у мертвецов не может быть семьи. Это было бы уже слишком. Дунлу, ты рассказывай.

Уподобляясь школьнице, которую при перекличке вызвал учитель, Дунлу старательно, словно по памяти, начинает рассказывать:

– Обосновывая все наследственными рисками, больница в массовом порядке генетически модифицировала статус больных, обрубив им все кровные узы, устранила нормы взаимоотношений между родными и близкими, считай, слабительным лечила жар, и все ради того, чтобы было легче по-военному заправлять смертными душами, чтобы люди не могли сплачиваться друг с другом, чтобы все беспрекословно выполняли приказы и послушно принимали лечение. Однако как же можно разом оборвать испокон веков сохранявшиеся отношения отцов и детей? Братишка Вэй, у вас с отцом одна душа на двоих. И раз уж получилось вырваться из тюрьмы, то надо восстанавливать изначальные генные связи, которые составляют отдаленные кровная преемственность и родовые воспоминания, следует принимать взаимный долг и сердечные обязательства…

Айлао со смехом вставляет:

– Эту мелкую уловку врачей я давно раскусил. Родной, только я тебя увидел, как на сердце потеплело от любви. Ты примешь из моих рук посох и станешь провожатым больных. Только так мы сможем вернуть потерянные гражданство, культуру, страсти, религии, пищу, традиции, обычаи, только так мы сможем с гордостью снова зажить как люди. Поэтому даже в смерти я обязан был найти тебя. Мне известно, что врачи тебя как-то принудили стать главой вредившей больным красной ударной бригады. Но это ничего. Кто у меня, кроме тебя, сынок? Я дам тебе возможность искупить вину. Может, других людей мне не дано спасти, но по крайней мере спасу я братца Ян Вэя.

У Эйнштейна изо рта сыплются верные слова, это человек при абсолютной уверенности в себе, напоминает он артиста в театре одного актера, разыгрывающего роль университетского педагога по общим предметам. Они с Дунлу тесно взаимодействуют, и женщина вроде бы тоже сильно зависима от него. Смотрит Дунлу на тебя доброжелательно, будто она тебе «мать». Пыхтя, Айлао тянет руку и щиплет твое круглое личико и, то ли испытывая тебя как сына, то ли желая поддержать тебя, жалует тебе передовой пост, распоряжаясь, чтобы ты во главе других больных пошел на поиски живых врачей. Ты все еще не в духе от расставания с Сяцюань, но тебя уводит за собой отряд Айлао, возможности на независимое действие тебе не дают. От тел товарищей по болезни несет смрадом смерти, и ты уверяешься, что это призраки. Смертные души просто обязаны совершать удивительные деяния. И по воскрешении они собираются взять свое и вновь навлечь на всех бедствие. А ты – одна из смертных душ. И от этой мысли тебя не так сильно мучают угрызения совести.

11. Жажда плоти

Бригада Айлао состоит целиком из престарелых мужчин – точно так же, как было на пресловутом корабле-госпитале, направлявшемся в неизвестном направлении. С твоей точки зрения, дряхление, помноженное на мужское начало, – вот два свойства, которые составляют естество больных. И потому никаких других полов и возрастов не наблюдается. Видимо, больница понастроила особых планов насчет смертных душ. И все же окружающие мажут себе лица лечебными микстурами и гримируются под мальчишек и даже женщин, демонстрируя нетронутую чистоту. Глядят они друг на друга мягко и счастливо, тем самым понижая порог ужаса перед собственным дряхлением. Все эти люди вышли из резервуара смертных душ, там они прошли боевое крещение страданием и изображают у себя в высшей степени естественную сноровку.

И даже при всем этом еще живых врачей оказывается не так уж просто отыскать. Доктора проявляют себя как-то неумно, перед лицом наступления со стороны больных стоило хотя бы стащить с себя белые халаты, сменить их на пациентские робы и смешаться с больными. Но вот в чем еще проблема: больные же тоже переоделись во врачебные формы, и как тут кого различить? Все непривычно спуталось, демонстрируя при этом новую внутреннюю логику.

Временами вы вроде бы и видите силуэты врачей, которые то появляются, то исчезают в густом тумане. Но только вы начинаете следовать за ними, как они исчезают. Словно кто-то балуется с волшебным фонарем. Ты снова оглядываешь марсианскую больницу и отмечаешь, что она построена у подножия возвышенности. Наполовину заглубленные в горную породу строения нагромождены как попало. Вдобавок их окутывает дымка, и все кажется готовым рухнуть. Это подобие плавучего острова посреди океана тоже напоминает фата-моргану, мираж в море. Непривыкшие к такой обстановке больные массы то и дело сбиваются с дороги. Поискали вы здесь, поискали там, но живых врачей так и не поймали. Тебе кажется, что воду вам мутит резервуар смертных душ, и ты подводишь всех к телевизионным мониторам, чтобы попробовать вытащить прячущихся там врачей. Но экраны остаются мертвенно-черными. Вам приходится вернуться на ферму, и вы обнаруживаете словно из-под земли поднявшиеся новые трупы докторов. Вы все еще без живых врачей. Одежду со всех тел поснимали, теперь не поймешь – кто есть кто. Айлао недоволен и устраивает тебе разнос:

– Братец Ян Вэй, ну что же ты копаешься! А кто-то взял да на голову нас обогнал. Кто бы это мог быть? Из какой палаты? И почему этот кто-то пренебрег единым командованием? – Ты ощущаешь, что совсем лицо потерял.

Тут же подключается Руссо:

– Знаю я одно место! – Таща тебя за собой, он выводит больных к посту медсестер. Перед вами появляются, словно кто-то включил проектор, женщины в белых одеждах со свисающими с шеи красными крестиками. У всех членов вашей команды блестят глаза, и вы с рыком выпущенных из клетки зверей бросаетесь вперед, хватаете жертв и проволокой из нержавейки связываете их между собой. Ты немного успокаиваешься, понимая, что эти женщины – медперсонал, ведь среди больных женщин не наблюдается. Но это именно медсестры, а не врачи. Ими можно будет с бедой пополам отчитаться перед Айлао о выполнении задания. Одежду с женщин Руссо не сдирает, оставляя белые одежды на их телах и не трогая их маски-респираторы. Видны только красноречиво сверкающие иссиня-черные глаза да вытягивающиеся снизу длинные ноги в плотной оболочке шелковых чулок телесного цвета, которые в свете ламп дневного света напоминают дождевых червей. И ты думаешь, что все так, как должно быть. В твоих представлениях медсестры и должны быть такими молодыми женщинами, людей другого пола и возраста на этой работе и быть не может. От сияния, исходящего от женщин, ты прикрываешь глаза, они словно отражают твои собственные мысли. Но ты не осмеливаешься сравнивать их с Сяцюань и Дунлу. По опыту ты знаешь, что врачи и медсестры – две разные разновидности людей. Медсестры более утилитарны по назначению.

Сложив руки за спиной, Айлао ходит взад-вперед, осматривая добытые трофеи, и с недоброй усмешкой объявляет:

– Родной ты мой, вполне недурной улов для первого раза, мы дадим тебе поживиться. Не думаешь же ты, что мы их позвали в гости на пир? Фонариком себя подсвети. Чем ты прежде занимался? Нельзя трусить и побираться только женщинами не первой молодости. – Твое лицо покрывается румянцем. Ты хочешь сказать Айлао, что Сяцюань хорошая. Она же проявила отвагу при спасении тебя. В этот момент ты осознаешь, что в чертах твоей «дочери» есть некоторое сходство с Уитни Хьюстон.

– Нам нужны врачи! Нам нужны врачи! – ревет Руссо. – Нам надо нацепить на себя белые одежды! Нам надо увидеть гнилые мертвые рожи! Доктора не могут не умирать, но как же им удалось унести ноги? Нам надо заполучить универсальный болеутоляющий аппарат и вдребезги разбить его! – заключает он. Поднимают вслед за ним хай и больные.

Начинают пациенты подскакивать один за другим, стаскивать униформы с медсестер, лапать их за груди и ляжки. Кажется в этот момент, что недугов у больных – на Большое море.

Пациенты злобно опрашивают женщин:

– Быстро говорите: где врачи?

– А мы не знаем. Врачи целыми днями только тем и занимаются, что приходят на помощь больным. Исцеление умирающих и спасение страждущих – вот священный долг врачей, – дрожа отвечают медсестры. Они кучкуются, как стадо ягнят перед стаей волков. Никогда прежде дамы не видели таких непокорных больных, которые ко всему прочему через косплей из гостей больницы сделались ее хозяевами. Нет, не так. Может, медперсонал и есть званые гости больницы. Прежде роли были распределены иначе. Теперь же окончилась смута, восторжествовал порядок.

– Не может же быть так, что ангелы в белых халатах делают только то, что им предписано судьбой? Как ни крути, упираешься в одно – смерть. Лучше уж вырваться из палат, побыть какое-то время врачами и потом умереть. Мы же не просто так должны отживать наш век, так ничего и не сумев сделать? – Айлао, напоминая сорвавшего большой куш картежника, одну за другой пальцем постукивает женщин по лицам. Дунлу следует за Айлао. Женщина эта здорова как лошадь, росту в ней – с половину Айлао, носит она очки в толстой черной оправе, которые придают ей вид человека с пятью возами учености, на самоотверженном лице проступает равнодушная тоска. Дунлу постоянно грызет сласти, будто пытаясь тем самым ослабить ощущаемое напряжение. На медсестер женщина смотрит с пренебрежением и замешательством. Украдкой подсматривая за Дунлу, ты снова думаешь про Сяцюань и чувствуешь, насколько все это несправедливо.

Подсовывая свои гноящиеся щеки медсестрам, Руссо начинает перечислять злодеяния, которые медперсонал допустил в качестве бесчеловечных помощниц лекарей, и грозит, что выдернет у них всех на пересадку спинные мозги. Медсестры плачут. Однако больные лишь запугивают их. Пациенты животы надрывают со смеху и задирают полы белых одежд, стремясь применить к медсестрам грубую силу. Все сгорают от нетерпения. По всей видимости, Сяцюань в самом деле не смогла удовлетворить общие потребности больных масс. Ты вновь ощущаешь стыд. Все подражают позам, которые принимает Айлао с Дунлу – это норматив. Однако по факту с телами у всех в любом случае неладно. Болеющие трахеитом и костохондритом пациенты кашляют без остановки, словно им то и дело ножиком вспарывают легкие. И ни у кого даже в таком положении нет времени на передышку. Те, кто позволяют себе хоть миг колебаний, лишаются места в очереди.

Айлао жалует тебе одну из медсестер. Но ты испытываешь неловкость. Ты вспоминаешь, что когда-то при госпитализации медсестра тебе делала укол. Кольнула раз – боль не прошла, кольнула второй, третий и говорит:

– Помучайся чуток, помучайся чуток. – После операции та медсестра тебе подносила судно, убирала твою блевотину, мягкими, вкрадчивыми словами утешала тебя. Кажется, что медсестры тебе – старшие сестры, а еще – что их можно было бы взять в жены.

Руссо откидывает в сторонку лежащую у него между бедрами медсестру, подходит к тебе, ласково гладит тебе крылья носа, губы и мочки ушей и заявляет с миндальной улыбкой:

– Ни к чему зависать психологически. Это, считай, ритуал посвящения в совершеннобольных. Тем самым мы показываем, что и в нас еще осталось что-то человеческое, мы не одни лишь бесстрастно собранные воедино биомолекулы. Мы должны быть благодарны медработникам за то, что они нас культивировали. Мы делаем с ними то же, что они с нами творили. – Во взгляде Руссо ты обнаруживаешь жажду плоти и поскорее отстраняешься от него.

Затем Айлао приказывает тебе сторожить сестер, чтобы они как проводницы вывели вас на живых врачей. Больные массы голосят:

– Нет у нас болезней! С нами вера! С нами сила! – После надругательства над женщинами больные действительно будто родились заново, сменив все косточки в теле. Не походят они больше на чертей и демонов. Амбре от тела и вонь изо рта словно пошли на спад.

В пути кто-нибудь из больных то и дело валится и помирает от инсульта или инфаркта. Лица у покойников зверски искажены, в их чертах не разглядишь человека, вероятно, в момент смерти они пережили наитягчайшее страдание – бремя страшных недугов, от которого до сих пор не удалось избавиться. Еще живые пациенты изображают, что никаких ужасов не видят, а сразу срывают с товарищей белые одежды, надевают на себя лишние одеяния и еще подписывают тела умерших: «Мертвый врач». Приходите вы в больничное отделение, где также отсутствуют живые врачи. Здесь только всевозможная лечебная аппаратура и инструменты, да и те не универсальный болеутоляющий аппарат, а всякие электрические аспираторы, автоматические устройства для промывания желудка, динамические электрокардиографы, дефибрилляторы, электрокардиомониторы, многофункциональные реанимационные койки, аппараты для ингаляционного наркоза, анестезионные мониторы, рентгеновские сканы, Б-сканы, доплеры, электроэнцефалографы, реографы, ультразвуковые сканеры для проверки легочных функций, позитронно-эмиссионные томографы, однофотонные эмиссионные компьютерные томографы, функциональные магнитно-резонансные томографы… А заодно высокочастотные электроножи, микроскопы, романоскопы, стетофонендоскопы для улавливания низко- и высокочастотных звуков, автоматизированные клеточные фильтры, медицинские зажимы и так далее в том же духе. Больные при виде всего этого будто натыкаются на высокую стену. Они застывают в робости и колебаниях. Не в состоянии они двигаться дальше.

Айлао распоряжается, чтобы Дунлу всем прочитала лекцию. Женщина снимает очки, протирает их клочком гигроскопической ваты и, указывая на лечебные механизмы и инструменты, начинает четко излагать:

– Приглядитесь к этим вещам повнимательнее, все это – средства шантажирования и порабощения больных врачами! Доктора превратили пациентов в бесчувственные машины. История медицины – это уже не история взаимоотношений человека с человеком, а история сношений человека с машиной. Врачи перевоплотились в равнодушных инженеров, управляющих машинами. Как в таких людях можно разглядеть хоть что-то достойное? Врачи полагают, что мозги больных – жесткие диски с воспоминаниями или архиваторы документов, а болезни – сбои информации или связей. Все строится на машинах, работающих с молекулами ДНК. Только машины способны коммуницировать с другими машинами, в том числе лечебными аппаратами. А ведь тело человека состоит из бесчисленного множества мельчайших, но допускающих замену элементов… Так что мы имеем дело даже не столько с лечением, сколько с перенастройкой. Врачи посредством компьютерной рентгенографии анализировали структуру головного мозга у больных и заключили, что у вас имеется врожденная склонность к сексуальным злоупотреблениям. Врачи посредством сканирования коры головного мозга мониторили ваш мыслительный процесс, заявляя, что у вас изначально есть стремление к обману. Врачи посредством технологий аутентификации рисунка головного мозга присвоили себе тайны ваших нервов и организовали себе доходный бизнес на психических расстройствах. Врачи на основании генетического эссенциализма и нейрогенетического детерминизма рассудили, что можно воссоздавать не только вашу плоть, но и ваши души, что так всех можно освободить от ощущения боли. Врачи инкорпорировали кажущиеся им верными нормы, ценности и суждения в неврологические медикаменты, даже нравственные стандарты они заложили в молекулярный состав лекарств. И после принятия таких таблеток больной уже не то физическое лицо, которым было раньше. Меняются и ваши взгляды на мир. За счет редактирования ДНК жизнь больных оказалась целиком в руках врачей, живете вы, не зная, как жить, умираете вы, не зная, как умирать… И все это время доктора с вкрадчивыми улыбками оглашали, что при всей дороговизне методик лечения они активируют у несчастных пациентов новые формы жизни, придают больным новую биологическую ценность. Отсюда и легендарные палаты с аномалиями. А потому встает вопрос: что такое «я» в случае больных? Все вы сфабрикованы и давно уже перестали быть собой!

Дунлу, естественно, разбирается в том, что творится за кулисами, и вскрывает всю подоплеку больницы. Больные поначалу ничего не поняли, но быстро очухиваются и плачут, а потом плач снова сменяется смехом. Глядя на внушительное оборудование, ты думаешь, что все эти машины – всего-то наборы атомов и электронов, которые тем не менее продолжительное время заведовали твоими духом и плотью. Тебе с трудом верится в это, и в сердце рождается отвращение. Вероятно, все слова, произносимые Дунлу, Сяцюань не могла бы высказать. Дунлу больницу предает со всей последовательностью, женщина идеально применяет против бывших единомышленников их же оружие. И этим она сейчас зарабатывает себе степень доктора. Получит она ее из рук Айлао.

Руссо громко объявляет:

– Все критикуют больных за жестокость, но кто видел большую жестокость, чем эта? Врачи с помощью машин обобрали нас подчистую. И всегда находят себе отговорки. В больнице вследствие голода и по бедности устраивают лечение путем недоедания, а заражение СПИДом при платной сдаче крови приписывают рискованному поведению самих больных. И машины – свидетельства того произвола.

Айлао заключает:

– В чем состоит связь врачей и больных? Это отношения гегемонов к подданным! Врачи – специфический класс людей, которые пользуются имеющейся властью для того, чтобы обратить все проблемы мира в медицинские проблемы. Это позволяет им, оставаясь номинально резонными и справедливыми, править за счет медицинского насилия. Это самый диктаторский из всех режимов за историю человечества, раньше никто не находил в себе силы сопротивляться ему. Однако, лишившись своих одежд и не имея поддержки от машин, врачи ничего из себя и не представляют. Мы на пороге эпохи болезни!

Только тогда больные осмеливаются подступиться к машинам и начинают громить их до основания, отказывая таким образом себе в любых возможностях к отступлению. Вдруг случается страшное: подобно рыболовной сети, которой тебя вытащили из «моря», осколки аппаратуры тают и пропадают. Ты пугаешься.

Тебе остается во главе больных саранчой облетать больницу в попытке как можно скорее отыскать живых врачей. В ходе рысканий вы натыкаетесь на другую группу людей, которая, как и вы, сдирает белые халаты с мертвых врачей. Не руководит ли ими, случаем, главред «Старческого здоровья»? Ты выходишь вперед и задаешь этот вопрос во всеуслышанье.

Главред заискивающе отвечает:

– Я заведомо знал, что для больницы настанет такой день, как сегодня, вот и решил прийти на помощь больным.

Тебя одолевают сомнения.

– Так ты кто? Врач? Или больной?

Главред поспешно говорит:

– Конечно же, больной. Я буду примерным больным! – И с этим преподносит тебе надыбанные одежды.

Принимая дары, ты выдавливаешь из себя:

– Так мы, оказывается, попутчики.

Главред взволнованно вставляет:

– Да-да-да! Я ненавижу больницу. Все фокусы врачей мне известны. Я хочу поучиться у госпожи Дунлу, девы справедливости и мудрости! Я хочу рассказать остальным больным о всех тех постыдных делах, которые совершали демоны, облачившиеся в белые одежды. Врачевание – самое аномальное занятие во всем Космосе. Это шайка обманщиков, люди по ту сторону моря их разглядели насквозь, так что врачам там стало невозможно выживать. Вот они и перебрались на Марс, чтобы здесь продолжать вранье. Однако я не мог передать обретенное знание в газетной статье. Целыми днями я на словах кривил душой, а потом ночи напролет видел кошмары. Я бы и сам выродился в того еще психа. Я заболел тяжелым недугом. Как же мне посчастливилось встретиться с вами.

Подходит и великодушно заявляет Айлао:

– Винить себя за прошлое не стоит. Все, кто признает путь смертных душ, может вступать в наши ряды.

Главреда слова Айлао трогают до слез:

– Как же мы сможем оплатить вам за великую милость? – И возвращает больным захваченные у больных же кислородные баллоны.

Ты торопливо спрашиваешь:

– А где живые врачи?

Главред бьет себя в грудь.

– Я вас к ним приведу.

12. Жесткая погребальная песня

Главред выводит пациентов на верхушку больницы. Вы карабкаетесь по отвесным скалам. Наконец, главред кричит:

– Вон там!

Перед вами – живые врачи. Их белые балахоны покрыты вычурными одеждами. Посреди клокочущей дымки горными козликами доктора лезут на купол.

– Ну и куда это вы несетесь? – спрашивает Руссо, хватая одного из врачей.

– Здание скоро рухнет. – Врач со смесью страха и ненависти разглядывает больных, словно не веря, что вы – беглые смертные души. Только сейчас становится ясно, что одежды поверх халатов – скафандры. Просто вы их не сразу разглядели. А Сяцюань говорила же, что вы на Марсе, думаешь ты. Значит, правда на Марсе.

– Валите отсюда? А больных и медсестричек бросили. Молодцы. – Руссо высовывает покрытый молочно-белым слоем грибковых шишечек наподобие кандидоза язык, собираясь лизнуть им врача в лицо. Доктор взвизгивает.

– Выхода нет. На куполе установлены заслонки, которые должны были удержать пациентов от бегства. Главы офтальмологии, стоматологии и реабилитационной терапии уже пробовали протиснуться через них, и их всех поубивало током, – со скорбной мольбой в голосе рассказывает врач, указывая на висящие в воздухе обугленные трупы. – Может, вы знаете, как уладить проблемы больницы?

– Шутишь! Больница – как-никак частное владение врачей, к которому у больных нет доступа! – Руссо выжимает из себя насмешливую улыбку. – Но мы точно не станем такими дезертирами, как вы.

Ты прицениваешься к врачу. У него однозначно живое, но при этом дряхлое и болезненное тело, он понурый и унылый. По фотографиям вы устанавливаете, что это заведующий проктологическим отделением. Руссо наворачивает два круга вокруг врача, сдирает с того скафандр, белый халат и военную форму, выставляя напоказ обтянутые кожей кости, и говорит:

– Кхм, давайте-ка я, господа, расскажу вам о славных поступках сего образцового врача. В статье с агитационного стенда упоминается: «Шаг у него медленный, но непреклонный; взгляд у него мягкий, но пробивной. Он являет собой строгость отцовской и нежность материнской любви. Врач завоевывает любовь и уважения простого народа тем, что хранит в сердце набожное почтение, благоговение перед жизнью…» Трогательно звучит, не о всяком апостоле такое напишут. Не подумал бы, что и святые люди способны оставлять больных и бежать куда глаза глядят. – Врача, не находящего себе места от стыда, прошибает пот.

Айлао лично организует допрос. Заведующий-проктолог сообщает, что среди уцелевших врачей существует множество фракций. Заново перераспределившись и сбившись в шайки, доктора оккупировали и отчаянно обороняют разные отделения, однако в действительности все готовятся к бегству. Врачи друг у друга воруют кислородные баллоны. Многие доктора померли, но это объясняется причиной иного толка.

– Нас застала врасплох коварная инфекция. Мы не смогли противостоять вирусу. Вероятно, мутировала доставленная космическим челноком на Марс синтетическая бактерия на основе перфторокарбида, из преобразователя окружающей среды превратилась она в смертоносного убийцу.

Лицо Айлао принимает изумленный вид.

– Так вот оно что! А как же я этого не знал? Вы тоже хотели спрятаться от бактерии в резервуаре смертных душ? Впрочем, бактерия убила вас по заслугам, сами вы ее накликали. Только подумайте: ангелы в белых халатах утопали в роскоши, целыми днями просиживали в стерильных помещениях, устраивали консилиумы через компьютеры, датчики и экраны, вообще не контактировали с больными, и это, разумеется, привело к деградации иммунной системы, так что врачам нечем было защищаться от наступления бактерии. А больные прошли закалку в самой непролазной грязи.

Дунлу страстно добавляет:

– Так и есть. По моим наблюдениям, это бактерия, специально разработанная для борьбы с ДНК врачей… С позиций физической антропологии врачи уже неидентичны больным. Доктора изменили себя с помощью средств биоинженерии, желая превзойти больных в генетическом отношении. Это форма евгеники. Я единственная отказалась от этого.

Вставляет и главред:

– Врачи хотели поддерживать абсолютное превосходство перед больными. Они считали себя необычными людьми и даже нелюдями.

Руссо заключает:

– Кхе-кхе, так они и не люди вовсе, а нечистая сила, изображающая из себя духов небесных. Но, как известно, что посеял, то кушать и будешь.

Одна из загадок, таящихся в твоей груди, обретает объяснение. Ты все недоумевал, почему больной бунт оказался в состоянии разгромить врачей. В обычных обстоятельствах это было бы совершенно невозможно. Теперь же становится понятно, что унаследованные гены врачей были преобразованы, и сейчас лекари отличаются от обыкновенных людей. Доктора, попав под массированный штурм специфических бактерий, не смогли сопротивляться, разболелись и один за другим померли – отсюда возник шанс для больных наверстать упущенное. И врачи столкнулись с этой бедой как раз потому, что они искусственно вмешались в эволюционный процесс из желания поживиться. Будучи эскулапами, они должны были бы лелеять в себе благоговейный трепет, держаться в тени, говорить и действовать осторожно. А доктора, напротив, громко афишировали свою деятельность, стали дерзкими и наглыми, не проявляли сдержанности. Так и настал сегодняшний день. Триумф больных – победа слабости над силой. Так что если бы и не Айлао, то какой-нибудь другой человек обязательно поднял бы мятеж.

Заведующий проктологическим отделением вяло замечает:

– Разберемся с универсальным болеутоляющим аппаратом и все болезни врачей преодолеем.

Руссо шутливо шлепает врача.

– Так универсальный болеутоляющий аппарат все-таки разрабатывали для врачей. С чем вы останетесь, когда окажетесь без халатов?

Ты тихо спрашиваешь:

– Где универсальный болеутоляющий аппарат?

В глазах проктолога читается ужас.

– Это известно только начальнику больницы. Мы ожидаем его прибытия.

Дунлу оглашает:

– Ни к чему ждать начальника больницы. Вливайся в наши ряды, вставай на сторону больных. Только так можно отыскать универсальный болеутоляющий аппарат.

– Кхе, у больных выработался иммунитет, больные – здоровые, врачи – вот настоящие больные… – проговаривает Руссо. – Найдем универсальный болеутоляющий аппарат – разобьем его вдребезги. – Подобно тягающему камни силачу, Руссо поднимает захваченные белые одежды, словно те ему парадное платье.

Врач испуганно отступает назад. Лишившись укрывающей тело униформы, он остался совсем беззащитным. Хихикнув, Айлао припадает к твоему уху. Оказывается, с них надо снимать не только одежду. Ты на мгновение немеешь, но не осмеливаешься ослушаться приказа, приходится тебе скрепя сердце требовать, чтобы больные схватили заведующего проктологическим отделением и сунули его в декомпрессионную камеру. Это экспериментальное пространство, рассчитанное на изучение космических болезней. Врач отлично понимает, что сейчас будет, и ревет, как умерщвляемый кабан, немедленно выражая желание стать больным и отказаться от любых притязаний на универсальный болеутоляющий аппарат.

Айлао заявляет:

– А нам ни до чего другого нет дела, мы только хотим засвидетельствовать отличия врачей от больных. А то с этим как-то все неопределенно.

Ты колеблешься, но Руссо уже нажал на кнопку.

– Посмотрим, какой экспромт нам покажет представитель ученой знати! – возбужденно вопит он.

Из камеры со свистом вытягивается воздух, но не сразу и не весь, а потихонечку и понемножечку. Заведующий проктологическим отделением начинает обливаться потом и выворачивать шею. Затем его охватывают судороги. Его дыхание учащается, а потом замедляется. Он теряет сознание. Его живот внезапно лопается, и из него прочь устремляются звено за звеном зеленовато-черные кишки. Вот, оказывается, сколько во врачах грязи, а ведь обычно под белыми халатами всего этого не разглядишь. Это зрелище даже более достойно показа, чем смерть. Однако врач еще не умер, его все еще потряхивает. Глазеющих на действо больных было охватывает страх, некоторые даже не находят в себе сил держать глаза открытыми, но ужас быстро сменяется победной эйфорией, взмахами рук и топотом ног. Прямо охотники из первобытного племени, наслаждающиеся принесением в жертву первого попавшегося оленя. Руссо не удерживается от рукоблудия, да к тому же придавливает к земле одного из больных, седлает его, рвет на нем белые одежды и затем входит в него сзади. Остальные больные по очереди оприходуют медсестричек. Безудержный блуд.

Кажется, что у тебя что-то застряло в горле, будто это тебя закрыли в камере, ты там должен подохнуть, а не врач, и при этом ты находишь в разворачивающейся картине чарующую поэтику, словно вышел ты на весеннюю прогулку и любуешься природой. Наконец-то ты лично наблюдаешь, как дохнут врачи, это не фантазия. Фокусник, манипулировавший жизнью, помирает без борьбы. Это как смахнуть пыль со складок одежды. И хотя в ходе эволюции вы с ними разделились на два разных вида, в момент смерти врач ничем не отличается от больных. Это не бог и не демон, не пресловутый инопланетянин, не киборг, не робот. Доктора усовершенствовали себя, но пока что не избавились от смертной оболочки. В твоих глазах врачи прежде казались таинственными магами, которые верховодят и контролируют тела и души людей, каждый день понуждают пациентов противостоять невзгодам и демонстрировать отвагу, бросать вызов боли и смерти, требуют от больных самостоятельного избавления от грехов в резервуаре смертных душ и тем самым производят себя в осененных красным крестом капелланов, а медицину – в благословленную, магическую лестницу в Небо. Кто посмеет перед лицом грозных белых халатов нести околесицу, осквернять Святой дух? Вот настал роковой час, а они даже самих себя спасти не могут. Ты понимаешь, почему Айлао в обязательном порядке требовалось отыскать живых врачей. Это зрелище разом сокрушает пережитки иллюзий в сердцах больных, ставит на их мыслях клеймо резервуара смертных душ.

Ты думаешь, что Айлао – все-таки человек незаурядный, он искоренил широко распространенные заблуждения. Да, больные есть грязь мирская, космический мусор, от одного взгляда на их плоть блевать тянет, даже родные держатся от них подальше, но врачи в пациентах видят выложенные на блюде лакомства, обращают эти кожей затянутые гной и кровь в пожизненное развлечение – вот что аномально, но именно это чтят и превозносят. Если уж речь зашла о дряхлении и смерти, оба явления – природная закономерность, механизм отбора и зачистки видов, Небесный мандат, от которого Творец просто так не откажется. А врачи взялись неотступно за изменение сего закона, принуждая живых людей к долголетию, вынуждая мертвых людей к воскрешению, превратив человека в подобие перпетуум мобиле. Никакие живые существа, кроме помешавшегося человечества, на такое не пойдут. Айлао осознал, что все безумства и патологии должны сгинуть. Врачи собственным поведением приговорили себя к этому финалу. Воскрешение докторами смертных душ стало преступлением против всех законов природы. А потому разве после возвращения к жизни не должны были организовать именно такой мятеж смертные души? Неужто никто не подумал о такой вероятности? Впрочем, не упрекайте больных. К смерти у них то же самое отношение, что и у врачей.

После казни заведующего проктологического отделения Руссо заодно казнит еще несколько врачей-клиницистов, разделывает их трупы и зовет больных на подмогу, но некоторые все-таки не решаются участвовать, вроде еще не привыкли к беспределу. Это врачи прежде пациентов разделывали, а у пациентов с разделыванием врачей опыта нет. На полное изничтожение воспоминаний смертных душ потребуется еще время. В конечном счете вы так и обнаруживаете, в чем заключается сущностная разница между врачами и больными. Дунлу тщательно наблюдает за каждым случаем смерти, собирает данные и фиксирует их. Такие знания и опыт при врачебных обходах не получишь, так что дама здесь – главный выгодоприобретатель и безмерно рада тому. Гибель врачей и удовлетворяет, и воодушевляет больных. Все расслабляются, будто наконец-то получили подтверждение некоему факту. Все словно впервые уверовали в излечение и сплотились ближе, чем зернышки в гранате. Цель теперь стала яснее, и на одном энтузиазме вы снова идете на поиски живых врачей. И не только чтобы отобрать их одежды, но и чтобы увидеть, какие доктора в смерти, убедиться, что смерть души наступает не только у больных. Для того чтобы получить катализатор к действию и связку к сплочению, всего-то и требовалось применить немного грубой силы, и теперь все шагают в ногу к одной цели. Желание сотворить все это накапливалось с того самого времени, как вы угодили в больницу. Больница неувядаемой внутренней способностью к причинению смерти изваяла строящееся и на противостоянии, и на единстве сообщество врачей и больных. В борьбе обе стороны обретают гармонию.