Читать книгу: «На Луне нет ветра»
ПОСЛЕ-01. «Тишина»
Луна. Кратер Шеклтон. 15 марта 2029
Зелёный индикатор S-band мигнул жёлтым и вернулся обратно. Кэтрин отметила время — 14:47 UTC — и продолжила заполнять журнал. Карандаш царапал бумагу: день четвёртый, операции штатные, третий выход завершён в 11:20, образцы грунта, контейнеры C-14 через C-19, масса общая: двенадцать кило четыреста. Буквы ложились мелко, ровно. Она писала от руки, хотя планшет лежал в полуметре, — привычка из Аннаполиса, где всё фиксировали от руки, потому что бумага не зависит от батареи. Не зависит ни от чего, кроме руки.
Дописала строку. Подняла глаза.
Индикатор горел зелёным. Передатчик работал. Приёмник работал. Всё работало.
С нижней палубы доносился только шорох бумаги. Юн ушёл туда сорок минут назад, и последние отчётливые звуки от него были шагами: лёгкими, упругими, чуть пружинящими, в одну шестую земной тяжести каждый шаг превращался в подскок, и к этому невозможно было привыкнуть за четыре дня. Юн привыкал быстрее. Он вообще к цифрам привыкал быстрее: одна шестая — число, не ощущение, и он принял это число на второй день, как принимал всё, что можно подсчитать.
Теперь он работал внизу. Калибровал датчики или проверял герметичность, одно из двух, потому что Юн делал только то, что было в списке, а список на сегодня содержал эти два пункта. Кэтрин слышала, как шуршит бумага: он вносил цифры в блокнот. Карандашом, мелким аккуратным почерком, который она видела, когда наклонялась через его плечо. Ей не нужно было наклоняться. Она наклонялась, потому что цифры были правильными, и это успокаивало. Аккуратные столбики, десятичные знаки на одном уровне, подчёркивание итогов — порядок, выраженный грифелем.
Гул систем жизнеобеспечения наполнял модуль. Не звук — среда. Насосы прогоняли воздух через скрубберы углекислого газа, и этот процесс давал низкий, непрерывный тон, который ощущался скорее костями, чем ушами. Вентиляция посвистывала в воздуховодах, тонко, на грани слышимости. Что-то потрескивало: корпус, снаружи едва тёплый на низком полярном солнце с одной стороны и ледяной в постоянной тени с другой, внутри комнатная температура. Металл расширялся и сжимался, и щелчки отмечали этот цикл, как метроном. За четыре дня Кэтрин привыкла. Этот фон был нормой. Он означал: системы работают, кислород циркулирует, углекислый газ удаляется, ты жива. Если он смолкнет — вот тогда тревога.
Она вернулась к журналу. Следующая строка: «Связь с Землёй». Графа пустая. Пустая с 09:30 UTC, когда Хьюстон в последний раз подтвердил приём: «Артемида-пять, приняли, всё штатно, хорошего дня». Обычные слова. Оператор, который вёл их смену — Маркус, кажется, она не запомнила фамилию — произнёс их ровно, профессионально, чуть быстрее обычного, без привычной паузы перед последними словами. Хорошего дня.
Пять часов назад. Пять часов и семнадцать минут.
Кэтрин записала: 14:47 — нет подтверждения приёма от DSN. Проверка по расписанию. Повторный запрос направлен.
Встала. Ноги оттолкнулись от пола чуть сильнее, чем нужно: четыре дня на поверхности после пяти суток невесомости, и мышечная память всё ещё путала: сколько силы вложить, чтобы просто встать. Кэтрин чуть подлетела, на сантиметр или два, и этот зазор между подошвой и полом каждый раз ощущался как ошибка. Перешла к коммуникационной панели, три шага, мимо стойки с контейнерами образцов, мимо аварийного рундука, мимо фотографии на велкро: экипаж перед запуском, четверо в оранжевых скафандрах ACES, машут. Она проходила мимо этой фотографии двадцать раз в день и ни разу не останавливалась.
Набрала частоту. Ту самую, которую набирала двенадцать раз в день. Протокол предписывал каждые два часа. Она проверяла каждый час.
— Хьюстон, «Артемида-пять», поверхность. Приём.
Несущая частота шипела белым шумом. На Луне нет мгновенной связи: сигнал идёт, ответ возвращается, около трёх секунд. Если кто-то услышал. Если кто-то сидит за пультом. Если кто-то.
Три секунды. Кэтрин смотрела на индикатор. Зелёный. Передатчик отправил сигнал. Всё штатно.
Пять секунд. Поправка на задержку обработки на Земле: оператор должен услышать, нажать тангенту, ответить. Ещё секунду с небольшим на обратный путь. Семь секунд, разумный максимум.
Десять секунд. Пятнадцать.
Шипение. Пустое, непрерывное. Ни одной модуляции, ни обрывка голоса, ни потрескивания, которое могло бы быть помехой, которую можно было бы интерпретировать. Чистый шум космоса. Пустой. Безразличный. Отсутствие.
Она переключила канал. Ka-band, резервный, более высокая частота, другой передатчик. На случай если S-band повреждён. Он не был повреждён, но протокол требовал проверки обоих каналов.
— Хьюстон, «Артемида-пять», поверхность. Запрашиваю подтверждение приёма. Приём.
То же самое. Точная копия: ни интонации, ни обрывка, ни помехи, которую можно было бы принять за голос. Ни одного человеческого звука.
Кэтрин держала наушник ещё тридцать секунд. Она считала не сознательно, а тем внутренним счётчиком, который у пилотов включается автоматически: секунды после потери контакта, секунды до принятия решения, секунды горючего. Тридцать секунд пустоты. Потом выключила динамик.
Записала в журнал: 15:02 — связь с DSN отсутствует. S-band и Ka-band. Orion — связь штатная. Земля — нет ответа с 09:30 UTC.
Пять часов тридцать две минуты. Она не записала эту цифру. Журнал миссии ведётся фактами: время запроса, каналы, результат. Не интерпретациями. Не ощущениями. Не вопросом, который наращивал давление за каждой проверкой: пять часов — это много. Три станции DSN покрывают Землю целиком, так, чтобы Луна никогда не оставалась без связи. Три станции. Ни одна не отвечает. Пять часов.
Кэтрин отложила карандаш. Положила на журнал.
Посмотрела в иллюминатор — не на Землю, а на ближнее: реголит за стеклом, серый, неподвижный, со следами ботинок от утреннего выхода. Свет был белым: солнце стояло низко над горизонтом, едва над линией камней, как всегда здесь, на краю кратера Шеклтон, где оно ходит по горизонту медленным кругом, никогда не поднимается высоко и почти никогда не уходит за гребень. Вечный косой свет. Вечные длинные тени.
Насосы. Потрескивание корпуса. Шуршание блокнота на нижней палубе.
Кэтрин вернулась к панели и включила приёмник. Не на передачу — на приём. Просто слушала. Несущая частота заполнила верхнюю палубу: белый шум, монотонный, без модуляции, без перепадов, как сигнал контрольного генератора на стенде в Хьюстоне.
Она слушала четыре минуты. Потом выключила.
* * *
Юн поднялся на верхнюю палубу через двадцать минут. Кэтрин услышала его по шагам: сначала лестница, металлический звон подошвы о ступень, потом мягкий подскок на верхнем уровне. Он двигался аккуратно, как двигался всегда: без лишних движений, с точностью человека, который привык работать в тесных лабораториях JPL, где каждый квадратный метр занят оборудованием стоимостью в несколько миллионов. В правой руке планшет, на экране диаграмма, которую Кэтрин не стала рассматривать: если бы Юн нашёл аномалию, он бы сказал. Он не сказал. Значит, не нашёл.
— Антенны проверены, — произнёс он, остановившись в двух шагах. — Приёмник — норма. Передатчик — норма. Наведение — в допуске.
Кэтрин кивнула. Она сидела у пульта, спиной к иллюминатору, и свет падал на Юна: худой силуэт в синем лётном комбинезоне, очки чуть съехали на нос. Он поправил их указательным пальцем, жест настолько автоматический, что он, вероятно, делал его и во сне.
— DSN?
— Три станции. Голдстоун, Канберра, Мадрид. — Он перечислил их, как перечислял бы компоненты схемы: без нажима, без эмоции. — Все три в зоне видимости. Ни одна не отвечает.
Длинные пальцы постукивали по краю планшета, ритмично, быстро, не тот ритм, который означал скуку, а другой, более мелкий, как барабанная дробь перед оглашением результата. Единственное, что выдавало. Юн не хмурился, не сжимал челюсть, не менял позу. Просто пальцы.
— Orion, — сказала Кэтрин. Повернулась к коммуникационной панели. — Orion, это поверхность. Связь с Землёй — статус.
Orion был над ними, ближняя точка орбиты, связь мгновенная. Полсекунды — Нат нажала тангенту, и в наушнике:
— Тот же статус, командир. — Голос Нат. Резкий, живой, с лёгкой хрипотцой, которая всегда была в её голосе, словно она только что проснулась или только что засмеялась. — Ноль от Земли с утра. Мы пробовали UHF и S-band. Мигель перезагрузил передатчик. Чисто. Ни шороха.
— Понятно.
— Кэтрин.
Пауза. Нат никогда не называла её полным именем по рабочей связи. «Командир» — на общем канале, «Уоллес» — если шутила, «Кэтрин» — только когда говорила серьёзно, и за четыре дня это был второй раз. Первый — перед спуском на поверхность, когда Нат сказала «Кэтрин, удачи» вместо протокольного «мягкой посадки».
— Это не наша антенна, — сказала Нат.
— Я знаю.
— Это все три станции DSN. Одновременно.
— Я знаю, Нат.
— Окей.
Щелчок — Нат отпустила тангенту. Канал не закрылся. Фоновый треск, далёкое гудение систем Orion, и где-то на грани слышимости: ритмичный шорох. Мигель? Чётки? Или просто вентилятор.
Кэтрин выключила микрофон. Юн стоял у стены, там, где остановился, в двух шагах от пульта. Планшет прижат к груди, двумя руками, экраном к себе. Пальцы — неподвижны. Он перестал постукивать. И это было громче, чем любой стук, — потому что Юн теребил что-то всегда, и когда его руки останавливались, останавливалось всё.
— Список вероятных причин, — сказала Кэтрин.
Юн моргнул. Поправил очки.
— Солнечная буря. Повреждение DSN. Массовый сбой наземных систем. — Пауза, короткая, но ощутимая: он прикидывал, стоит ли говорить следующее. Решил — стоит. — Вероятность одновременного отказа трёх станций DSN при независимых системах: десять в минус седьмой.
— То есть это не отказ.
— Это не отказ трёх станций.
Воздух пах антисептиком и пластиком. Юн не добавил ничего. Кэтрин не спросила. Пока — факты: связь отсутствует, оборудование исправно, причина на той стороне.
Журнал лежал на столе, открытый на странице с аккуратными строчками. Графа «Связь с Землёй» — белая полоса между чёрными буквами. Кэтрин подумала, что завтра она будет такой же. И послезавтра. И через неделю. И...
Поймала мысль, отрезала. Нет. Завтра ответят. Технический сбой, повреждение наземной инфраструктуры, что угодно — но завтра графа будет заполнена, потому что три станции DSN не замолкают одновременно без причины, а у любой причины есть решение.
Не вычеркнула графу. Закрыла журнал. Положила карандаш сверху, остриём влево, как всегда.
— Расписание не меняется, — сказала Кэтрин. — Выход завтра в 08:00 UTC. Сбор образцов по плану, периметр B-3 через B-7. Предварительные — до ротации. Проверка антенн — ещё раз, на всякий случай.
Юн кивнул. Убрал планшет под мышку. Спустился на нижнюю палубу: шаги по лестнице, металлический звон, тише, тише. Через минуту она услышала, как он открывает блокнот. Шорох страницы. Карандаш по бумаге. Цифры. Порядок.
Кэтрин осталась одна на верхней палубе. Насосы, вентиляция, щелчки корпуса. Зелёные индикаторы на панели, двенадцать штук в ряд, как солдаты на поверке. Тепло LED-панели на скулах — двадцать один градус, циркадная регуляция, «дневной» режим, свет холодный, голубоватый, неприятно похожий на свет операционной.
Она включила динамик снова. Только на приём. Эфир ожил: тот же монотонный белый шум, без перепадов, без голоса. Просто расстояние. Пустота между антенной и тем местом, где должен был быть кто-то.
Кэтрин слушала. Минуту. Две. Три. Четыре.
Шипение не менялось. Плоская линия — как на кардиомониторе, когда всё кончено. Была рядом, когда отец. Но сейчас не об отце. Сейчас слушала. Просто слушала, потому что кто-то должен слушать, даже если никого нет.
На пятой минуте выключила.
* * *
Завтрашний выход стоял в расписании, но проверку оборудования нужно было провести сегодня. Кэтрин спустилась на нижнюю палубу мимо Юна, который сидел у навигационной панели, спина прямая, блокнот на колене, карандаш движется. Он не поднял головы. Она не остановилась.
Скафандры AxEMU висели в шлюзе, два белых кокона, тяжёлые на вид, но здесь их можно было поднять одной рукой. Кэтрин открыла панель левого скафандра, своего. Проверила давление в системе: 8.2 psi, допуск. Уплотнители шлема: целы, без следов абразива. Заряд батареи портативной системы жизнеобеспечения: девяносто семь процентов. Запас кислорода: полный. CO₂-скруббер: заряд восемьдесят четыре процента. Всё в допуске. Всё — в допуске.
Защёлка — поворот — индикатор — отметка в чек-листе. Та же последовательность, что сотни раз в бассейне нейтральной плавучести и на тренажёрах Хьюстона, пока не стала такой же автоматической, как предполётный чек-лист. Защёлка — поворот — индикатор. Пока есть чем заняться — можно не думать.
Потом она подумала, что можно выйти сейчас.
Не внеплановый выход — а проверка. Визуальный осмотр антенного модуля. Это было в рамках протокола: при отсутствии связи с Землёй командир экипажа вправе провести внеплановый внешний осмотр коммуникационного оборудования. Параграф 7.4.2, руководство по лунным операциям. Она нашла его в планшете за тридцать секунд. Кэтрин не делала ничего без параграфа. Параграф был. Выход обоснован.
Она вернулась наверх.
— Внеплановый выход, — сказала Кэтрин. — Осмотр антенного модуля. Ассистируешь.
Юн поднял голову от блокнота. Посмотрел на неё спокойно, без вопроса. Закрыл блокнот. Встал.
— Понял.
Сорок семь минут. Кэтрин стояла в шлюзе, а Юн подавал компоненты скафандра в порядке, который они отрабатывали десятки раз: нижняя часть, торс, перчатки — левая, правая, — ботинки, шлем. Каждый элемент — защёлка, проверка, следующий. Юн работал молча, и его руки были точны и аккуратны, длинные пальцы застёгивали крепления без единого лишнего движения. Он не теребил ничего. Когда руки были заняты работой, им не нужно было теребить.
Перчатки. Кэтрин сжала кулак — раз, два. Пальцы слушались, но ощущение было, как будто между кожей и миром положили слой картона: давление, но не текстура. Через час перчатки начнут давить, через три — пальцы онемеют. Она знала. Это было нормально.
Шлем встал на место с негромким щелчком. Мир изменился: звуки модуля отрезало, как ножом. Вместо привычного фона модуля — собственное дыхание, ближе, громче, чем обычно, потому что шлем отражал каждый вдох обратно к ушам. Свист вентилятора в скафандре — тонкий, высокий, на грани слышимости. Потрескивание радиоканала — сухое, короткое, как статика на старом приёмнике.
— Связь проверена, — голос Юна в наушнике. Спокойный, как всегда. — Камера — активна. Телеметрия — норма. Удачи, командир.
— Принято.
Шлюз. Внутренний люк закрылся. Насосы загудели, откачивая воздух, — сначала громко, потом тише, тише, потому что звуку нужна среда, и по мере того как воздух уходил, уходили и звуки. На последних миллибарах — почти тишина. Почти — потому что скафандр всё ещё передавал вибрации через подошвы: механизм работал, пол дрожал. Но слышать было нечего. Вакуум.
Давление: ноль. Индикатор: зелёный. Внешний люк открылся.
Свет.
Не солнечный свет, к которому привыкаешь на Земле, — рассеянный, мягкий, прошедший через атмосферу, облака, пыль. Здесь атмосферы не было. Свет шёл от Солнца напрямую — белый, резкий, ослепительный — и останавливался там, где останавливался, без перехода, без полутонов. Тень была не тёмной — чёрной. Абсолютно чёрной, как будто из мира вырезали кусок.
Визор затемнился автоматически, и глаза адаптировались за несколько секунд. Кэтрин шагнула на платформу лифта — узкую, металлическую, с перилами по бокам — и нажала кнопку спуска. Механизм сработал: платформа пошла вниз. Вибрация через подошвы, но ни единого звука снаружи. Вакуум глотал всё. Лифт спускал её в тишине, которая была не отсутствием шума, а свойством мира: здесь нечему колебаться. Нет воздуха. Нет среды. Нет ничего между тобой и пустотой, кроме десяти слоёв ткани и пластика.
Платформа остановилась. Кэтрин ступила на реголит.
Серый порошок под ботинком — мелкий, как мука. Она знала, что он режет, как стекло, — микроскопические осколки базальта, никогда не обкатанные водой или ветром, острые, как в момент рождения миллиарды лет назад. След отпечатался — но не как на Земле и не как на снимках Аполлона. Здесь, на полюсе, солнце висело над горизонтом почти горизонтально, и каждый шип протектора отбрасывал тень в полметра. След был не следом, а маленьким каньоном из растянутых теней: каждая бороздка стояла рядом со своим длинным чёрным двойником. Этот след останется здесь. Не дни и не годы — навсегда, или так близко к навсегда, что разница не имеет значения. Нет ветра, нет дождя, нет воды, нет эрозии.
Она пошла. Пятьдесят метров до антенного модуля — белая башня на треноге, два метра высотой, с параболической антенной наверху. Каждый шаг — лопинг: подскок, приземление, подскок. К ритму она ещё подстраивалась, но уже знала, сколько силы вкладывать в толчок, чтобы не подпрыгнуть слишком высоко. Лёгкость обманчива: скафандр тянул вниз всей массой, и если споткнуться — упадёшь медленно, но не остановишься. Она не споткнулась. Она не спотыкалась никогда.
Антенный модуль. Крепления — норма. Наведение — в допуске, как Юн и сказал. Кабели — целы, изоляция без повреждений. Индикатор — зелёный. Всё работало. Передатчик передавал, приёмник принимал. Сигнал уходил к Земле и чуть больше чем через секунду достигал антенн DSN. Голдстоун. Канберра. Мадрид. Три точки на планете, расставленные так, чтобы Луна никогда не оставалась без связи. Сигнал достигал. Ответа не было.
На другом конце просто никого не было.
Или было. Но не отвечали.
Кэтрин выпрямилась. Отступила на шаг от антенного модуля. И посмотрела туда, куда не смотрела весь день, — не на приборы, не на индикаторы, не на журнал. Вверх.
Нет — не вверх. Здесь не существовало верха в привычном смысле. Чёрное небо начиналось от горизонта, а горизонт был ближе, чем на Земле, — с гребня Шеклтона он убегал километров на десять, но казалось, что мир кончается рядом, что за серой линией — обрыв, край, конец. Чёрное небо без единого полутона, без градиента — непроницаемое, абсолютное. Звёзды не мерцали — мерцание создаёт атмосфера, а здесь её не было, — они горели ровным, неподвижным светом, точки, впечатанные в черноту.
И на севере, низко, почти на горизонте, над дальней линией камней — Земля.
Голубая. С завитками облаков над Тихим океаном, белым горбом Антарктиды на южном краю, коричневой полосой Африки. Диск размером с большой палец на вытянутой руке, в четыре раза крупнее, чем Луна с Земли, — но здесь, на южном полюсе, он едва поднимался над линией камней. Чуть качался — вверх-вниз, медленно, по лунному месяцу — и иногда, когда либрация уводила его вниз, наполовину скрывался за гребнем. Сейчас был виден целиком. Облака ползли, медленные, белые, похожие отсюда на помехи на экране — белые разводы по голубому полю.
Красивая.
Кэтрин стояла на гребне кратера в скафандре и смотрела на планету, которая не отвечала на вызовы семь часов и пять минут. Собственное дыхание в шлеме — единственный звук во вселенной. Вдох. Выдох. Вдох. Вокруг — ни шороха, ни ветра, ни далёкого шума. Вакуум. Если бы рядом упал камень — ни звука. Если бы взорвался метеорит — ни звука.
Земля молчала тоже. Но это было другое молчание. Передатчик отправлял запросы каждые шестьдесят секунд — автоматический цикл, который Кэтрин запрограммировала утром. Пинг. Шестьдесят секунд ожидания. Пинг. Шестьдесят секунд. Пинг. Радиоволны уходили и касались антенн на планете, где жили восемь миллиардов человек, и ни один из них не отвечал.
Земля была голубая, с облаками, и молчала.
Кэтрин постояла ещё минуту. Или две — в скафандре время мерилось дыханием, а дыхание было мерным. Потом повернулась. Реголит сдвинулся под подошвой — беззвучно, конечно, беззвучно, — и пошла обратно к модулю. Шаг за шагом — подскок, подошва, след. Аккуратно. По протоколу. Не торопясь.
В журнале она запишет: Выход 3b, внеплановый, 16:14–16:58 UTC, визуальный осмотр антенного модуля, повреждений не обнаружено.
О Земле — ничего.
ДО-01. «Последний кофе»
Кофе был плохой — жжёный, горький, из автомата, который кто-то притащил в эту забегаловку ещё при Буше-младшем и с тех пор не чистил. Нат пила его каждое утро уже вторую неделю, с тех пор как прилетела в Хьюстон на предполётную подготовку, и каждое утро думала: надо найти место получше. Не искала. В этом кафе было то, чего не было в NASA через дорогу: окно во всю стену, свет, и за стеклом — парковка, потрескавшийся асфальт, клочок выжженной травы и кусок техасского неба, такого огромного и плоского, что оно давило, как ладонь.
Она сидела у окна, локоть на столе, стакан между пальцами — картонный, с картонной крышкой, горячий. Подушечки привыкли. Три глотка — и горечь перестаёт быть горечью, становится фоном, как гул кондиционера над головой, как шарканье официантки в кроссовках по линолеуму, как далёкий гул шоссе за крышами. Хьюстон в семь утра: влажный, тёплый, даже в конце февраля — ночью было градусов пять, но к полудню прогреется, и к вечеру воздух будет пахнуть нагретым бетоном и выхлопом, а если повезёт — пройдёт дождь, и тогда асфальт отдаст что-то, чему Нат не знала названия, но знала запах — мокрый камень, озон, земля.
За соседним столиком сидел старик в ковбойской шляпе и читал газету, настоящую бумажную газету, медленно перелистывая страницы и слюнявя палец на каждой. Официантка прошла мимо с кофейником, спросила что-то про долить — старик кивнул, не отрываясь от страницы, и она долила ему, не глядя на чашку, тем точным движением, которое нарабатывается за двадцать лет в одной забегаловке.
Телефон на столе загудел. На экране — Соня.
Нат подвинула стакан, взяла трубку.
— Привет.
— Ты ела? — Голос Сони, как всегда, начинался с середины, будто они не прерывали разговора, начатого лет в пятнадцать. Соня никогда не здоровалась с родными. Здороваться — для чужих.
— Кофе.
— Это не еда.
— Чипсы это не еда, а вот кофе вполне себе.
За окном на парковку вырулил белый пикап, и водитель, грузный мужик в бейсболке, долго выбирался из кабины, придерживая дверцу коленом. Нат смотрела, как он стоит, глядя в телефон, и ветер треплет край его расстёгнутой рубашки.
— Мама спрашивает, когда приедешь, — сказала Соня. — Перед карантином.
— Через неделю. Может, чуть раньше. Вылечу в пятницу, если расписание не поменяют.
— Она вяжет тебе носки.
Нат хмыкнула. Мать вязала ей носки перед каждым длинным отъездом — перед Колд-Лейком, перед первым полётом, перед отбором в CSA. Шерстяные, толстые, с узорами, которым мать научилась у своего отца — украинца из-под Луцка, эмигрировавшего в Виннипег в пятидесятых, — и в которых старая Волынь мешалась с маниакальной канадской практичностью. Носки. На Луну.
— Скажи ей, что в модуле центральное отопление.
— Она знает. Она вяжет не для тепла.
Нат знала, что вяжет не для тепла. Она впервые увидела, как мать вяжет, лет в восемнадцать, перед отъездом в военное училище: вечером, на кухне, под жёлтой лампой, у клеёнчатого стола, на котором ещё стояла недоеденная тарелка с варениками. Мать вязала, не глядя на руки, — спицы шли сами, перебирая шерстяную нить, вытягивая петлю за петлёй, и Нат сидела напротив и смотрела, как из ничего, из перепутанной шерсти, появляется носок: пятка, клин, мысок. Мать молчала. Мать всегда молчала, когда вязала, — это была форма разговора, единственная, которую Нат у неё научилась узнавать. «Я люблю тебя» звучало как «надень шапку». «Я боюсь за тебя» — как «возьми бутерброды». «Я не хочу, чтобы ты уезжала» — как четыре пары толстых шерстяных носков, которых хватит на любую зиму в любой стране.
Носки лежали в шкафу, в синем пакете из ИКЕА, не распакованные. Все четыре пары. Нат знала, что это плохо, и что мать знает, и что мать всё равно будет вязать — потому что вязание было важнее, чем носки.
Нат допила кофе. На дне осталось тёмное кольцо, и она покрутила стакан, глядя, как жидкость ползёт по картону — медленно, неохотно. Вкус стоял на нёбе — горелый, масляный, с привкусом картонной крышки. Плохой кофе. Лучший кофе.
— Сонь.
— М?
— Я полечу на Луну. — Она сказала это не торжественно, не с нажимом — так, как сказала бы «я еду в Калгари». Соня была единственным человеком, с которым это работало: никакого вдоха, никакого «о господи», никакого «ты понимаешь, что…». Соня была старше на четыре года, знала Нат с самого её рождения и за все её тридцать восемь лет давно перестала удивляться.
— Я в курсе.
— Нет. Я хочу сказать: я полечу на Луну. Через две недели. На Луну.
Тишина. Потом:
— Ты звонишь мне в семь утра, чтобы это сказать?
— Да.
— Ты в порядке?
— Абсолютно. Просто хотела это произнести вслух. Кому-то, кто не скажет «ты делаешь историю».
— Ты делаешь историю.
— Иди к чёрту.
Соня засмеялась — низко, коротко, тем смехом, который Нат знала, как собственный пульс. Потом сказала «ладно», и Нат сказала «ладно», и связь оборвалась, и это было нормально, потому что прощаться — для чужих.
Нат встала. Оставила стакан на столе — пустой, с кольцом кофе на дне. Вышла.
Хьюстон накрыл влажным теплом — мягким, как полотенце из сушилки. Парковка блестела от ночной влаги, пикап стоял на том же месте, мужик ушёл. Небо — серовато-розовое, низкое, и где-то на востоке, за крышами и кранами порта, солнце прорезалось сквозь облачную муть разлитым свечением, как подсветка за экраном. Пахло бензином и мокрой землёй, и ещё — магнолией с газона, или, может, просто так пахнет март в Техасе, когда зима ещё не ушла, а весна уже трогает асфальт.
Через дорогу стояло здание Космического центра Джонсона, серое, приземистое, с флагом, который едва шевелился. Нат перешла дорогу.
* * *
Медосмотр в девять. В раздевалке Нат стянула комбинезон, надела халат и пошла по холодному кафелю босиком, и было что-то комичное в этом ритуале: четырнадцать месяцев они готовили это тело к космосу — кормили правильной едой, гоняли в центрифуге, таскали по дну бассейна в скафандре, который весил как взрослый мужик, — а потом каждый раз проверяли так, будто за ночь оно могло сломаться.
Стетоскоп лёг между лопаток холодным кружком, и врач сказала: «Вдохните. Ещё раз. Задержите», — и Нат задержала, и в этой задержке было всё, что Нат любила в собственном теле: лёгкие, полные техасского воздуха с примесью антисептика, диафрагма, которая держала ровно столько, сколько просили, и сердце, которое билось медленно и сильно, шестьдесят два удара в минуту. Она знала свой пульс покоя, как знала свой вес, рост и группу крови, — и прислушивалась к этим данным не из тревоги, а из того же любопытства, с каким прислушиваются к хорошему мотору. Тело работало. Тело всегда работало — Нат не помнила, когда болела в последний раз.
Жгут на плече, тугой, резиновый, привычный. Сгиб локтя — игла — тёмная, густая струйка в пробирку, такая же, как в прошлый раз, и в позапрошлый, и во все десятки раз, что её брали за эти годы. Медсестра подписала этикетку и унесла, и Нат подумала, что где-то в лаборатории её кровь разделят на фракции, посчитают эритроциты и лейкоциты, и всё будет в норме, потому что всё было в норме всегда.
Зрение проверили в полминуты — буквы на стене были мелкие, чёткие, и она читала их без усилия, как читают афишу на заборе. Потом было кресло — крутилось медленно, потом быстрее, мир поплыл и встал обратно, и Нат поймала себя на том, что улыбается: вращение ей нравилось всегда, с детства, с каруселей в Ассинибойн-парке, где она крутилась до тошноты, а потом шла крутиться ещё.
— Всё чисто, — сказала врач. — Как обычно.
Как обычно.
Кэтрин уже была в коридоре, когда Нат вышла из медблока. Стояла у стены, планшет прижат к бедру, лётный комбинезон сидит так, будто его выгладили на ней, пока она спала. Короткие тёмные волосы, ни одного лишнего сантиметра — волосы, которые не нужно поправлять, не нужно убирать, которые существуют в том же режиме экономии, что и всё остальное в Кэтрин Уоллес. Она заметила Нат и кивнула — коротко, точно, как ставят галочку в чек-листе.
Нат улыбнулась. Кэтрин не улыбнулась. Улыбка не стояла у неё в расписании на девять утра.
Они тренировались вместе четыре месяца, и Нат до сих пор не знала, есть ли у Кэтрин чувство юмора. Было что-то, на совместной тренировке в бассейне: Кэтрин обронила «ваш скафандр наружу» таким тоном, что непонятно было — шутка или протокольное замечание. Нат решила, что шутка. Кэтрин не подтвердила. Может, это и было чувство юмора Кэтрин Уоллес — шутки, которые нельзя отличить от приказов.
Четыре месяца — и Нат знала о Кэтрин только то, что видела: движения экономные, голос ровный, руки не дрожат, взгляд — прямой, без уклонения. Аннаполис, лётчик-испытатель, MIT, на руке — обручальное кольцо, простое, без камня, и фотография на рабочем столе в астронавтском корпусе: двое детей, мальчик и девочка, и мужчина, который улыбается так, как улыбаются люди, привыкшие ждать. Нат видела фотографию мельком и не задержалась, потому что чужие семьи — чужие.
— Утро, командир, — сказала Нат.
— Утро. — Кэтрин не отвела взгляда от планшета, но и не делала вид, что смотрит. Просто читала, потому что было что читать. — Графики выходов на поверхность пересмотрели. Хочу пройтись с тобой по второму выходу до брифинга. Десять минут, за кофе.
— У меня нет десяти минут. У меня медосмотр сейчас закончился, мне в туалет.
Кэтрин подняла глаза. Один удар. Не улыбка — почти. Что-то в углу рта, что у обычных людей было бы началом улыбки, у Кэтрин — было концом мысли «эта женщина невыносима, но она лучший пилот, который у меня есть».
— После брифинга, — сказала Кэтрин.
— После брифинга.
Кэтрин ушла — тем же быстрым, экономным шагом, каким двигалась всегда, и Нат смотрела ей вслед и думала, что Кэтрин Уоллес — единственный знакомый ей человек, который умеет уйти из коридора так, будто не уходил, а просто перестал занимать пространство.
Из медблока вышел Мигель. Кивнул обеим. Нат видела, как он засучивает рукав — на сгибе локтя, там, где брали кровь, налеплен пластырь, и он трогал его кончиком большого пальца, аккуратно, рассеянно, как трогают заусенец. Мигель Рейес. Геолог. Texas A&M, Стэнфорд, постдок где-то на западе, астронавт-учёный. Смуглый, мягкие черты, тёмные глаза, из тех лиц, которые располагают сразу и ни к чему не обязывают. Улыбнулся — легко, мельком, будто улыбка лежала у него наготове и включалась при любом движении в поле зрения.
Нат заметила: в нагрудном кармане комбинезона, там, где у большинства — ручка или бейдж, лежало что-то мелкое, тёмное, на шнурке. Чётки. Деревянные, маленькие, убранные глубоко, но шнурок выглядывал на полсантиметра. Когда Мигель повернулся к Кэтрин, что-то тихо стукнуло о ткань.
