Цитаты из книги «Отчаяние», страница 5

– Нет, в конечном итоге мы все станем виртуальными телами и будем загадочны или очевидны в зависимости от настроения.– Всю жизнь мечтал.

И секс, и наркотики, и религия – все это зиждется на одних и тех же нейрохимических реакциях: все они вызывают привыкание, все сопровождаются эйфорией, все опьяняют – и все одинаково бессмысленны.

– У меня было то, что «Мистическое возрождение» назвало бы духовным кризисом. И никого, к кому обратиться за утешением. Ни любимой, ни страны, ни народа. Ни религии, ни идеологии. Ничего.

Майкл сказал тихо:

– Счастливец. Завидую.

Я вытаращил глаза, возмущенный его бессердечием.

Он сказал:

– Некуда спрятать голову. Как страусу на рифовой равнине. Завидую.

Фрейд удружил западной цивилизации нелепой уверенностью, будто самые случайные оговорки - самые правильные, что обдумывание не добавляет ничего, а эго только цензурирует и лжет.

Akili sighed. “Okay. Exorcism time. Repeat after me: Uncle Sigmund, I renounce you as a charlatan, a bully, and a fabricator of data. A corrupter of language, a destroyer of lives.”

Я спросил:

– Вы правда приехали сюда из интереса?

Манро покачал головой.

– Не совсем. Я сбежал.

– От чего?

– От шума. От восхвалений. От «профессиональных австралийцев».

– Ясно.

Я впервые услышал этот термин, когда изучал историю: так называют кинорежиссеров семидесятых – восьмидесятых годов двадцатого века. Как написал один исследователь: «У них не было ни одной отличительной черты, кроме их национальности; им было нечего сказать, нечего выразить, кроме как тиражировать ксенофобский словарь избитых национальных мифов, объявляя при этом, что они „описывают национальный характер" и что в них „страна обрела голос"». Такая оценка казалась мне слишком суровой, пока я не посмотрел фильмы. По большей части это оказались дебильные мелодрамы из сельской жизни или слезливые военные истории. Апогеем идиотизма была комедия, в которой Эйнштейн изображался сыном австралийского фермера, который «расщепляет атомы пива» и влюбляется в Марию Кюри.

– С год я искренне верил: вот он я, смотрю в пропасть вместе с Ницше. Вот он я, на грани безумия, энтропии, бессмыслицы: неописуемое проклятие безбожного рационализма, порожденное Просвещением. Один неверный шаг – и я полечу вниз.

<...>

– Я не полетел вниз. Потому что пропасти нет. Нет разверстой щели, готовой поглотить нас, когда мы узнаем, что нет Бога, что мы – животные среди других животных, что у Вселенной нет цели, а наши души сделаны из того же, что вода и песок.

Мелатонин – природный циркадный гормон, гораздо безвреднее кофеина или амфетаминов, да и помогает лучше. (Я пробовал кофеин: чувствуешь, будто можешь свернуть горы, а смотришь, что получилось, – выходит дрянь. Широкое применение кофеина многое объясняет в двадцатом столетии.)

“But I was nineteen, there’s no getting around it. And I’d lost God. What can I say? I read Sartre, I read Camus, I read Nietzche–”

I winced. Michael was puzzled. “You have a problem with Friedrich ?” The cramp tightened. I replied through gritted teeth, “Not at all. All the best European philosophers went mad and committed suicide.”

Я пытался растолковать им суть иллюзии плотской близости, объяснить, как много вкладывало некогда в нее человечество. Они вежливо слушали, но я видел: для них это бессмыслица; они слишком хорошо знают, что ничего не потеряли. Перед лицом истины любовь становится крепка, как никогда.