Читать книгу: «Психотерапия напоказ»

nihil Tag

Мир, не уважающий ничего, кроме юности, мало по малу пожирает человеческое существо.

Мишель Уэльбек

«Элементарные частицы»

Завтра наконец-то начнутся выходные.

Никто даже представить себе не может, как жарко может быть работать аниматором в ростовой кукле розового медведя в июне месяце. Особенно в день летнего солнцестояния, когда жар спускался на землю уже долгие часы. Яков Витальевич на ногах с восьми утра, тогда была блажь. Но сейчас в парк «Огонек» спорами просачивались дети, подростки и их родители. Люди толпились, грубо пихали друг друга локтями, наступали на ноги, плохо защищенные летней обувкой. Но со временем хаос самостоятельно начал успокаиваться – образовалось двухстороннее движение по парку. В этом состоянии Якову Витальевичу было особенно нелегко, так как определенного «конца пути» он не имел, оставалось только вертеться из стороны в сторону, стараясь всучить проходящим скомканную листовку с рекламой.

Яков Витальевич думал, что приблизительно также как он, себя ощущают водолазы, погружаясь на глубину в пятьдесят метров. Его пот промочил материал медведя практически насквозь. Оставалось совсем немного, чтобы кукла начала потеть самостоятельно, делая наружную шерсть сальной и слипшейся. В костюме, естественно, не было ни малейшего намека на вентиляцию, воздух поступал из маленьких прорезей в мордочке розового медведя. Все тело чесалось, единственным желанием было раздеться прямо сейчас, посреди шныряющей толпы и, не жалея себя, разодрать кожу до крови, благо хитиновые наросты на кончиках пальцев позволяли сделать это достаточно основательно.

Создавалось ощущение, что люди специально пихают его гораздо чаще, чем друг друга. Несколько раз в минуту, какой-нибудь резвый мальчишка врезался лбом в его пах, не жалея при этом станцевать на его ногах. Яков Витальевич обещал себе, что бросит эту работу, как только выйдет на пенсию, но к сожалению, прошлое уже не изменить, а пенсию ему начали начислять более четырех лет назад.

И даже при всех этих лишениях, Яков Витальевич справился бы с работой, если бы начальник пошел к нему на две уступки. Первая – проделать несколько отверстий по всему периметру костюма розового медведя, чтобы происходила циркуляция свежего воздуха. Эта просьба, словно личное оскорбление упрашиваемого, была отвергнута с криком и чуть ли не с рукоприкладством. Оказалось, что костюм розового медведя взят в аренду. А если быть точнее то, это не просто розовые медведь – это Лотсо из Истории Игрушек 3. Вся эта, несомненно важная информация, с брызгами слюны и остатками рыбного салата была выплюнута в лицо Якову Витальевичу. Благо Лотсо впервые сделал что-то полезное, и защитил носителя от нечистот. Вторая просьба же заключалась в желании носить беруши во время работы. Несмотря на почтенный возраст, у Якова Витальевича был очень чувствительных слух, для коего всеобщая какофония толпы являлась причиной множества продолжительных мигреней. Начальник вновь отказал, сославшись на то, что кому-нибудь из посетителей может потребоваться помощь. За все время работы, на тандем Лотсо и Якова Витальевича еще никто не обратил внимания добровольно.

Для всех людей вокруг, сконцентрированных лишь на собственном увеселении, парк «Огонек» представлялся чудесным местом, исполненным радостью, счастьем и задором. Однако для работника, тем более вечно испытывающего лишения, парк воплощался совсем иначе.

Сквозь мордочку Лотсо, глаза Якова Витальевича наблюдали, как толпа неотесанных беспризорников, соединившись в кольцо распивали дешевое пиво, этикетка была до того безыскусной, что от одного ее вида хотелось выпить чего-то по крепче пива. На ней был изображен этакий карикатурный Чеширский Кот, наверняка нарисованный убитым пойлом Джоном Тенниелом. Само изображение, в оригинале буйствующее растровым, было растянуто в два-три раза, из-за чего чеширская улыбка выглядела совершенно отвратительно. И никому вовсе не было до них дела, несмотря на то, в чем Яков Витальевич был уверен, что ими не было достигнуто совершеннолетия, хотя бы пиво хорошее купили. Они, подобно степным баксам передавали друг другу раскалённую на солнце алюминиевую банку, содержимое которой пучилось в страданиях. На их лицах не было видно удовольствия или радости, лишь сверление чувства свершаемого совместного таинства, причастности к чему-то большему, чем каждый из них являлся по отдельности. Яков Витальевич, поняв, что ничего не сможет поделать с этой ситуацией, поспешил хотя бы убрать ее из своей видимости.

Мимо Лотсо прошла девушка в сером клетчатом берете, который выпускал из-под своего гнета совсем немного ярко-русых волос. У девушки удалены комки Биша, что создавало то ли симулякр аристократичности, то ли подозрение на расстройство пищевого поведения. Внимание Якова Витальевича привлекла ее, вся увешенная булавками разных размеров, значками, брелоками и мягкими игрушками на карабинчиках, сумка. Со стороны та казалась настолько массивной, словно именно сумка тянула тело девушки вперед. Короткие джинсовые шортики крепились к телу при помощи нейлоновых подвязок, пересекающих всю площадь узкой белой футболки и замыкающимися где-то у нее за спиной. Она, как и все остальные, не обратила никакого внимания на таращащегося в ее сторону розового медведя. «Нельзя так одеваться в место, где так много детей» – осуждающе подумал про себя Яков Витальевич, но от замечания вслух отмахнулся.

Больший интерес для него представляли семейные парочки, особенно с детьми. За долгие лета работы в парке «Огонек», Яков Витальевич, подобно профессиональному физиогномику, научился определять отношения внутрях очередной ячейки общества. Если жена или муж большую часть времени проводили в телефоне, а не в глазах друг друга или слежкой за чадом, то вывод напрашивался сам собой – этой семьей осталось недолго, но были и более тонкие ситуации. Например муж, приличнейшим образом наблюдает за своим ребенком, однако, его голова постоянно норовит развернуться в еще какую-нибудь сторону, например вслед проходящей мимо девушки в сером клетчатом берете. Особенно Яков Витальевич был сильно предвзят насчет постоянно кричащих по поводу и без женщин. Со временем сожительство с подобной особью либо заставит партнера ретироваться, либо уничтожит его самость, что также можно считать за его пропажу.

Однако, несмотря на утонченный анализ Якова Витальевича, даже ему подчас приходится тяжко справляться с закономерным огрубение, кое сопутствует взрослению. С каждым годом человеческое лицо теряет в своей пластичности, подобно свежему пластилину надолго оставленному на растерзание морскому бризу. Мимика становится однообразной, тучной и одутловатой, уголки губ уже не так рьяно расправляются в улыбке, глаза не вспыхивают от удивления или радости, нос не шмыгает от раздражения. Но все это не касается детей. По детям Яков Витальевич читает лучше всего. Их лица – руки для хироманта.

Если детское лицо прибывает в сконфуженном состоянии в парке развлечений, то не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять семейную ситуацию. Яков Витальевич копает стократ глубже. Его глаз улавливает свойственную только детям особую темпоральность и расстановку в пространстве. Случайные жесты, взгляды, почесывания, звуки, даже то, как ребенок дышит – все это немедленно и подсознательно считывается Яковом Витальевичем. Вывод делается за несколько мгновений. Он часто видел детей, словно отрубленных от нескольких степеней свобод: привязанных к одному из родителей, к своей игрушке, вяло болтающейся в руках, к кривому асфальту парка.

Парк «Огонек» со всех сторон окружал густой лиственный массив. Каждой дерево являло из себя пристанище для бесчисленного числа разнообразных ксилофагов: короеды, усачи, златки, точильщики, древесные осы, древочатцы, листовертки (Olethreutidae), термиты. Яков Витальевич, после того как устроился в парк стал ярым инсектофобом, особенно его пугали крылатые особи с сильными жвалами. Якову Витальевичу часто снился кошмар о том, как рой громоздких стрекоз, со стороны выглядящих как приближающийся туман, осаждает с ног до головы его костюм розового медведя. Их мандибулы врываются в тело Лотсо, постепенно заполняя собой все пространство между Яковом Витальевичем и костюмом. Но нет, совсем нет, они не начитают кусать его. Они просто есть, рядом с ним, летают, как ни в чем себе не бывало. Создают новый вид звуков – жужжание, находящейся прямо у его уха. Со временем они начинают плодиться, и все тело Лотсо, с Яковом Витальевичем по средине, становится ни чем иным как гнездом стрекоз и только. Их совместное бытие полностью угнетает его собственное, заставляя оное пятиться в пустоту все глубже и глубже.

Этот кошмар снился ему настолько часто, что вскоре его мысли захватила необузданная паранойя. Он отдавал столь драгоценное свободное место в костюме розового медведя под небольшие пластинки с клейкой лентой, то тут, то там держащейся на его одежде. Перед выходом на работу сдобно обливался эфирным маслом, как он прочитал в интернете, отпугивающим стрекоз. Видимо у них очень чувствительные маленькие носики.

Мимо Якова Витальевича прошел отличный по форме, но абсолютно индифферентный внутренне, человек, человек в карнавальном костюме клоуна. Он тянул точно такую же лямку как и Якова Витальевич, за тем исключением, что ему не приходилось носить шерстяной костюм. Но были и минусы. На долю клоунов приходилось большее взаимодействие с посетителями парка. Дети цеплялись к нему на локти, задорные мужчины тянули свою семью для совместной фотографии. Несмотря на маскирующий грим, клоуну приходилось весь день напряженно скрывать любые признаки проскакивающих грусти, печали и раздражения. Он прятался у всех на виду, из последних сил натягивая широкою улыбку, подобную старой, но верной гитарной струне, что готова лопнуть в любой момент. Am Dm. Хлоп. Пыфшц.

Яков Витальевич и не заметил, как кто-то оставил на теле Лотсо яркий след от мороженного. На него уже начинали слетаться мухи и комары, и некоторые застряли в нем, словно в паучьей сети. Лапами розового медведя было не дотянуться до места поражения, посему, Якову Витальевичу пришлось ходить вместе с этим пятном весь день.

Примерно к семи часам вечера парк «Огонек» начинал растворяться, бывшие балагуры уходили синие, красные или зеленые. Многие дети пускали слюни, лежа на плечах своих отцов или матерей. Наконец-то появился прохладный ветер, и пот, весь день копившийся в костюме Лотсо начинал остужать тело Якова Витальевича. Однако, несмотря на запустение парка, жужжание в ушах Якова Витальевича и не думало прекращаться. У него уже болела шея от постоянных поисков источника звука. Но все было тщетно, источник или находился слишком далеко, или был вовсе невидим, по крайней мере для Якова Витальевича.

Как только прозвенел звонок о закрытии парка «Огонек», Яков Витальевич стремительно сбросил с себя костюм Лотсо и побежал умыться. После водных процедур, он взял длинную метлу и принялся, вместе с остальным персоналом, в попыхах подметать территорию парка. Каждый раз его заново подавляла образовавшаяся гора мусора, хаотична расфасованная по всей площади парка, сильно не хватало Тануки. Он давно предлагал запретить в принципе продажу еды на территории, однако владельцы делали на этом не малую кассу, порой даже большую, чем за сами аттракционы. Чем быстрее они уберутся, тем быстрее смогут отправиться домой, посему, среди толпы подметающих нерасторопных не наблюдалось. Клоун наконец-то смог проявить свои настоящие эмоции сквозь грим. Яков Витальевич мел яростно и злобно, каждым взмахом зацепляя несколько стаканчиков, пачек от чипсов или попкорна, пластиковых соломинок и разного вида целлофановых упаковок.

Вскоре асфальт был полностью вычищен и парк был готов к новому рабочему дню. Яков Витальевич тащил на спине громоздкий двухсот литровый мусорный пакет – финальное задание, перед тем, как он сможет отправиться домой. Костюм Лотсо, с некоторой злостью и неаккуратностью повис в одном из шкафчиков общей раздевалки. Яков Витальевич надел свою повседневную одежу, словно возвращаясь в собственное тело, и торопясь поплелся на автобусную остановку. В работе в парке «Огонек» был только один значительный плюс – она находилась недалеко от дома Якова Витальевича, посему, спустя четыре остановки, он уже стоял у своего подъезда, вяла перебирая ключи пальцами. Вспотевшие руки прислонили таблетку к домофону и двери в опочивальню отворились в сопровождении пронзительного визга электроники.

В прихожей Яков Витальевич повесил связку ключей на ключницу в виде амурского тигра, обул домашние тапочки, распихнул мельтешащий под ногами мусор и отправился в гостиную. На небольшом стеклянном журнальном столике лежал потрепанный DVD-диск с Догвиллем, фильмом немецкого режиссера Ларса фон Триера. Яков Витальевич скучающе посмотрел на него, потом на часы, что показывали без пятнадцати минут полночь, и, не обнаружив в себе желания спать, вставил диск с фильмом в свой би-би-кей. Тот издал несколько прокручивающих звуков, словно кто-то тер стеклом о деревянный стул, вместо того, чтобы использовать крупнозернистую наждачку, кто вообще рисует половые органы на стульях?

Еще немного и Яков Витальевич забеспокоился бы об исправности устройства, но его прервала заставка начавшегося фильма.

PROLOGUE

(which introduces us to the town and its residents)

Закадровый голос быстро перевел неприятельские буржуйные слова на русский язык, что порадовало Якова Витальевича, несмотря на то, что перевод он знал. Яков Витальевич смотрел Догвилль уже множества раз, и вновь и вновь открывал в нем что-то новое. Часто он задумывался, влияет ли на его тягу к фильму гений Ларса фон Триера или же всю работу выполняет милая мордашка молодой Николь Кидман? Никто не знает, но результат был понятен. Обшарпанный диск с Догвиллем будет вновь и вновь крутиться в проигрывателе, до тех пор, пока вся информация не сотрется с его дорсальной стороны.

vier Tag

Грубость ставит вас на одну доску с кем угодно; дистанцию создает только учтивость.

Томас Манн

«Признания авантюриста Феликса Круля»

Дверь. Подъезд. Улица. Карманы. Забыл Ключи! Дверь. Подъезд. Квартира. Спустился обратно.

После столь щедро выданных двух выходных, обычно проводимых в абсолютном забвении, сама работа как таковая кажется чем-то инородным, чем-то к чему естество не должно принадлежать. Яков Витальевич не выспался, словно тоже забыл про нее, однако успел вовремя. В своем шкафчике с криво наклейными фамилией и инициалами он обнаружил все тот же костюм розового медведя Лотсо. Но в этом и была загвоздка повествования. Костюм Лотсо был тот же самый. Тот же был самый Лотсо Костюм. Понятнее не стало? Тогда давайте разбираться в произошедшем. На лице Якова Витальевича начало просыпаться возмущение, яростно борющееся за площадь лица с сонливостью.

Обстоит все следующим образом. За рабочую, пятидневную неделю, любой костюм аниматоров пропитывается столькими видами разношёрстных нечистот, что костюм начинает напоминать то существо, которое и изображает. А все мы знаем, какими являются настоящие животные, это те, которых можно отыскать за пределами парка развлечений. На первых парах, собственный аромат раздевалки ещё затмевал запашок Лотсо, однако после открытия шкафчика все встало на свои места. По какой-то причине костюм розового медведя не отдали в химчистку на выходных. Этот же вывод подтверждал след от ванильного мороженного на левой лапе, все еще удерживающий на себе несколько тонких комариных тушек, мухи каким-то образом бесследно исчезли.

Яков Витальевич поспешил закрыть шкафчик, тот скрипуче лязгнул и самостоятельно приоткрылся на несколько градусов. Яков Витальевич панически озирался в разные стороны, словно только что ему явилось нечто трансцендентальное, а никто не обратил на это внимания. Яков Витальевич, часто спотыкаясь, направился к кабинету начальника. Быть может все не так плохо, и раз костюм Лотсо не готов к употреблению, то у Якова Витальевич выходной. Быть может даже оплачиваемый. Эти мысли немного успокоили его.

Из кабинета начальника доносились обрывки фраз, кажется он говорил по телефону. «Да, да на улице». «Да нет! Я не стану так с ним разговаривать». «Почему? Ты реально так думаешь?». «Дура! Д-у-р-а!».

– Вениамин Сергеевич, – с подбавленным пылом начал Яков Витальевич. – У меня проблема с костюмом, его…

– Чего?! – продолжая говорить по телефону, не отреагировал на вошедшего начальник. – Да пошла ты туда сама! Тебе понятно? А, Яков… ммм… здравствуйте. Чего вы хотели?

– Костюм медведя, его не сдали в химчистку на выходные.

– Так, так.

– Ну вот.

– Так, не сдали костюм. И что?

– Как мне работать в нем? – смущенно, не понимая направления диалога, спросил Яков Витальевич.

– А что с ним? Там есть какие-то заметные пятна?

– Нет… только маленькое, белое, от мороженого.

– Пустяк! Пустяк же, я не прав? Яков… не стыдитесь этого маленького пятнышка, никто и не заметит за вашим артистизмом! Я вам это самолично гарантирую.

– Но костюм, он, он пахнет, Вениамин Сергеевич.

– Пахнет?

– Да.

– Это никуда не годиться! – сказав это, начальник подорвался с места и подошел к столу. – Вот держите!

Вениамин Сергеевич швырнул Якову Витальевичу красный дезодорант «Axe» дарк темптейшен с ароматом темного шоколада и заключением в фаллической форме.

– Попшикайте внутрях мишки.

– Попшикать?

– Да, да. Попшикайте. Будет замечательно. Но после смены, не забудьте вернуть.

Яков Витальевич держал черный баллончик в руках и не знал куда спрятать взгляд. Он не мог до конца понять, шутка ли это, или Вениамин Сергеевич серьезно. Глаза вчитывались в обертку дезодоранта, и никак не могли ухватится за пункт с удалением запахов. Держа этот капиталистический фаллос, Яков Витальевич старался ощутить себя Клеопатрой, но ничего не выходило.

– Идите уже, скоро смена начинается, – сказал начальник, указывая рукой на дверь.

Яков Витальевич молча послушался. К его сожалению, когда он вернулся в раздевалку, никто не украл костюм розового медведя, никто его ни изорвал или измазал в мазуте. Лотсо все еще был самим собой. Яков Витальевич застыл на некоторое время перед собственным шкафчиком, вертя в руках черный дезодорант. Казалось, что у него просто не хватает решимости на его использование. Однако на деле, он полностью оцепенел: не было ни мыслей, ни движений. Его сознание опустело, как костюм от микробов, если бы дезодорант мог его отчистить. До его чувств доходили только запахи. Яков Витальевич машинально потряс баночкой акса, снял голову с Лотсо, и выпустил все содержимое баллончика внутрь медведя. И действительно, химический запах черного шоколада, сдобренный взвешенными молекулами чего-то белого, на некоторое время воцарился в раздевалке. Яков Витальевич даже поверил в чудодейственность баллончика и ему стало стыдно за недоверие к начальнику.

Яков Витальевич доверился и надел костюм. Первые несколько секунд, доминирующий запах шоколада и вправду был единственным, что там его ожидало. Но вскоре, всего через четыре минуты, его нос пробился сквозь занавесь маркетинга и ощутил истину. Лотсо вонял недельным Яковом Витальевичем, вдоволь застоявшимся, ни разу не мывшимся, и кажется, живущего в компосте.

Скрепя зубами и сдерживая рвотные позывы, Яков Витальевич протянул руку к костюму запятнанного розового медведя. При соприкосновении ему показалось, что некие паразитные молекула или может это были микробы или вирусы, переползают с костюма на его кожу. Но куда им торопиться? Якову Витальевичу носить этот костюм еще минимум шестьдесят часов, с каждым из которых его состояние будет только ухудшаться.

Когда голова Лотсо возвысилась над головой носителя, а скафандр оказался закупорен, Якову Витальевичу показалось, что костюм Лотсо, подобно шкафу ведущему в Нарнию, привел его в третий круг ада, хоть за чревоугодием владелец замечен не был. При движении шерсть Лотсо по-хрустывала, подобно попкорну. Яков Витальевич вышел на улицу. Солнце жарило все вокруг также сильно как и вчера, а было еще только утро. Судя по прогнозу, на спасительный дождь надеется не стоило. Тем более, что спасительный дождь – это совсем другая история.

Люди мельтешили по парку с самого утра, Лотсо слонялся среди них неприкаянно, стыдливо стараясь не коснуться никого из проходящих мимо. Яков Витальевич много думал о том, чувствуют ли прохожие его запах? Или, быть может, они настолько сильно заняты собственным увеселением, что соизволят проигнорировать динамичный источник зловония? Яков Витальевич уповал именно на это.

Запах въедался в его нос, рот и глаза, а те все никак не желали атрофироваться. Он завидовал больным, зависимым от нафтизина, назальным наркоманам, людям с обильно волосатыми или узкими ноздрями, курильщикам, обладателям носных полипов или кривой перегородки, травмированным, химически обожжённым, женщинам в положении, безработным, аквалангистам, кораллам, спящим, веселящимся, просматривающим Догвилль в стенах квартиры, младенцам и старикам, фрилансерам, отдыхающим, тем, кто сейчас находился в отпуске, рыбам, микроорганизмам, растениям, камням, звездам, планетам, галактикам, инопланетянам, только тем, что не имеют носа, одному персонажу из Гоголя; и мертвым.

С каждым шагом, Яков Витальевич терял свою личность, все его усилия тратились на игнорирование запаха, а на самость места не оставалось. Сильное головокружение и дезориентация мешала корректно передвигаться по парку, и Лотсо то и дело сталкивался с прохожими. Те никак не реагировали. В некоторые секунду, ему казалось что в парке абсолютно пусто, за исключением его и Лотсо. Медведь начал обособляться от костюма, и селился в пустынных областях сознания Якова Витальевича. Он приобретал свой собственный запах, хоть тот и не был различим в поле зловония. У него была осязаемость, была наличность и, что самое удивительное, был собственный голос. Собственный голос розоватого оттенка, надменный, унижающий, разжиженный, подобно скупому мазку краски по обширному холсту. Лотсо рассказывал прибаутки, и оценивал внешность проходящих посетителей. С подачи его медвежьей руки, мужчина в шортах и белой рубашке становился быстро беднеющим пигмеем, лишенным своего племени; женщина с коляской, подобно Протею, перевоплощалась в Сизифа, толкающего камень по асфальтированной горе; блондинистый мальчик выгуливающий мопса стал участником немецкой Hundetruppen, удерживающим на поводке добермана по имени Цербер. Лотсо был жестко к каждому, и если не диаметрально менял характер шествующего, то приукрашивал настолько, что от оригинала не оставалась и следа. Даже достойнейшего Лотсо бы свел к нижайшему, однако Гектор здесь и не проходил, не удостоив медведя такой возможности.

Тело Якова Витальевича начало сильнее бросать в пот и секреция вновь абсорбировалась на внутренней стороне Лотсо. Нечистоты, словно обновившись, принялись плясать внутри шерстяного скафандра с удвоенной силой. Якову Витальевичу оставалось всего несколько шагов до того, чтобы начать блевать в глубины костюма Лотсо. Рвотный позыв сдерживала только мысль о будущем, о том будущем, где бы ему пришлось пересекать асфальтированный парк в костюме заполненном рвотой. Люди со стороны наблюдали как розового медведя кренило из стороны в сторону, словно тот был маленькой шхуной по среди яростного моря. Теперь он действительно походил на медведя, со свойственной ему косолапостью.

На пути Якова Витальевича встал мальчик, приблизительно семилетнего возраста, тот его ни с разу заметил и чуть не столкнулся. Мальчик глазел на голову Лотсо, словно стараясь проникнуть в глубины костюма. Яков Витальевич не знал как реагировать. С одной стороны, он не хотел касаться мальчика грязными лапами, с другой, ему нельзя было оставаться подолгу на одном месте. Если он прекратит идти, то мозг автоматически полностью сконцентрируется на тошнотворном запахе. Сказать что-нибудь также вариантом не было. Если Яков Витальевич хотя бы приоткроет рот, то сдержать рвоту будет уже некому. Кажется мальчик что-то говорил, по крайней мере его губы ритмично шевелились. Может быть стишок? Но расслышать ничего не получалось, мычание Лотсо, подобно джаммеру, заглушало любою поступающую информацию. Яков Витальевич решил сыграть неповоротливую пантомиму, стараясь донести до мальчика хоть что-то. Но тот лишь безучастно пялил на розового медведя, на губах начала прорисовываться невыразительная улыбка. Его волосы, цвета бледного гелиодора, слегка колыхались на ветру. Как же сильно Яков Витальевич желал оказаться среди его волос, словно среди многовековых сосен, в месте, где свежо, влажно и прохладно. У мальчика были выразительные ярко-голубые глаза, целеустремленно глядящие на морду Лотсо. Якову Витальевичу захотелось сбежать. Ему казалось, что мальчик видит истинное его нутро, запятнанное собственными нечистотами. Он чувствовал себя как зверь, который вот-вот попадется в капкан. Делать было нечего. Нутро мальчика во всю доминировало над собственной жизнью Якова Витальевича, на чьей стороне был Лотсо – неясно, но он ничего с этим не делал. От этой своеобразной дуэли, Яков Витальевич принялся потеть еще сильнее и вскоре костюм розового медведя напоминал пробитый акваланг.

Мальчик продолжал стоять как вкопанный, словно пугало, к слову птиц рядом действительно не было. Но Лотсо, в отличии от них, реагировал по-другому. Мальчик начал раздражать медведя, и казалось, что сквозь пушистую плоть розовых лап прорываются kommaähnlich когти, готовые разорвать человеческую кожу. Яков Витальевич вторил Лотсо, и скалился. Зубы скрипели, ритмично осциллируя вокруг передних-заячьих. Краем глаза он не замечал никого рядом с мальчиком, некому было защитить его от косматой ярости Лотсо.

Лотсо накинулся на мальчик, Яков Витальевич по-животному взвыл. Совместная тяжелая туша повалило хрупкое тело мальчика на шероховатый асфальт. Старческие удары смягчились шерстяным материалом Лотсо, но все же были достаточно сильными, что у мальчика пошла кровь и он заплакал навзрыд. Вскоре на шум сбежались прохожие, некоторое время просто стоящие, в незнании нужного свершения. Кто-то ринулся оттаскивать Якова Витальевича, двое парней, у них это вышло с трудом. Какая-то женщина подняла мальчика за спину и принялась вытирать его лицо влажными салфетками. Лотсо продолжал брыкаться, изнуряя свой рот попытками уподобиться естественному природному рыку.

Очнулся Яков Витальевич уже в обезьяннике, без Лотсо. Было холодно, а надзиратель раздражающе бренчал связкой ключей.

elf Tag

Когда за твоими действиями не следят боги.

Марк Травник

«Гипергенезис Q-Balls в структуре Вот-бытия»

Хилый сквозняк еле-еле пробирался сквозь щели в оконной раме, с которой отшелушивалась краска. Разнообразный свист был практически неразличим для человеческого уха, своими частотами напоминания пугалку от собак. На столе, подобно свежевыпавшему снегу, распластался тонкий, в несколько миллиметров толщиной, слой пыли. Он был настолько однородный, настолько избежавший любых возможных проплешин, что, казалось, произрастал из самого стола, а ни не был следствием отсутствия эксплуатации рабочей поверхности. Иоганн Вильгельмович редко его использовал; в кабинете книги не читались, обедать он предпочитал в кафе на первом этаже, а заполнять бумаги лежа на диване, подперев коленями деревянную дощечку. Иоганн Вильгельмович мечтал о настоящем столе, а не столо-содержащем-продукте, которым и являлся этот черный кусок ДСП. Он мечтал о столе как из американских фильмов про бизнесменов, сотворенном (слово «сделанный» было недостойно этих предметов роскоши) из эбенового дерева или, там, карельской березы. Иоганну Вильгельмовичу казалось унизительным даже касаться собственного стола, словно он доедает крошки, упавшие при производстве чего-то настоящего. В свободное, да и будем честны, и в рабочее время он любил листать карточки товаров на маркетплейсах с премиальными моделями столов.

За его спиной стоял массивный шкаф из неизвестного материала, оставшийся еще от прошлого арендатора. У него имелось всего две поли, на нижней из которых таращились припухлые разноцветный папки с документами, а на верхней ветхие тома, среди которых мелькали следующие фамилии: Выготский, Пиаже, Роджерс, Маслоу, Бандура, Гальтон и Дэвенпорт, название с книги последнего стерлось. Шкаф нависал над спиной Иоганна Вильгельмовича, словно готовясь в прыжке напасть на хозяина, но спиной тот опасности не замечал.

Дверь открылась, запуская одутловатого, поникшего Якова Витальевича в глубины кабинета. В воздухе чувствовалась сигаретная вонь и запах передержанного кофе, урна полнился от упаковок с характерными надписями: «Импотенция», «Зависимость», «Ампутация» и, конечно же, «Мертворождение». Яков Витальевич торопливо поздоровался и сел на темно-зеленое кресло, стоящее напротив стола Иоганна Вильгельмовича. Никто не торопился начинать разговор, Якова Витальевич из-за волнения, Иоганн Вильгельмович из-за того, что не мог понять кто перед ним находится.

– Так, собственно, – Иоганн Вильгельмович потратил некоторое время, чтобы подобрать необходимые слова. – Вы кто такой?

– Алясин, Якова Витальевич, у меня записано на сегодня…

– Насколько у вас записано, Алясин?

– На полтретьего.

– Но сейчас только три Алясин.

– В очереди никого не было, и я решил, если раньше начнем, то раньше и закончим. Или мне уйти и дождаться своего времени?

Иоганн Вильгельмович показательно вздохнул, проник сквозь окуляры к своим глазам, сжал их и выдохнул.

– Ладно Алясин, сидите уже, начнем сейчас. Вы по какому поводу пришли?

– Вот, держите, у меня направление, – ответил ему Яков Витальевич, передавая серую бумажку.

– Не тратьте мое время, скажи все своими словами. Мало ли, что вам понаписали.

– Своими словами?

– Да, скажите, зачем вы сюда пришли, Яков Витальевич.

Звук собственного имени немного вернул Якова Витальевича в чувства. Но вот действительно, почему он здесь? Почему пытается донести да этого, плоховыбритого парня, который годится ему в сыновья, какую-то свою жизненную ситуацию? Неужели диплом возлагает на него подобные права? В любом случае, выбора кроме как открыться ему, у Якова Витальевича не наблюдалось. Ладони вспотели и он поспешил обтереть их о свои темно-серые джинсы, что не ушло от бдительного надзора Иоганна Вильгельмовича. Казалось, что он фиксирует каждое микродвижение своего гостя, хоть и все внешние качества кричали о его незаинтересованности в ситуации. Возможно это и называется «профессионализмом».

– Хорошо, я все расскажу. – Яков Витальевич постарался поудобнее расположиться на ветхом кресле, однако громогласный скрип аннулировал возложенное на мебель доверие. – Несколько дней назад, случился один инцидент…

– Стойте, стойте! Кто же так рассказывает! – перебил его Иоганн Вильгельмович, все еще не демонстрирующий заинтересованность. – Во-первых, не торопитесь, время у нас есть и вряд ли все закончится одним сеансом. Во-вторых, начинайте с самого начала.

– Что вы имеете по под этим ввиду? Я не совсем понимаю, что значит начало.

– Обрисуйте мне обстоятельства в которых вы находились за несколько дней до «инцидента», ваше эмоциональное состояния, положение в семье и на работе, взаимоотношения с коллегами и руководством. Все что угодно, а потом, когда все предпосылки и причины будут на своих местах, можете уже ошарашить меня содержанием этого чудного слова «инцидент». Договорились?

– Я попробую, – смущенно ответил Яков Витальевич.

– Пробуйте, и помните, что нет правильного способа рассказывать, есть только ваш собственный.

Яков Витальевич воодушевился дружеской атмосферой, непроизвольно источаемой стилем общения Иоганна Вильгельмовича. Когда он еще только шел на прием, то был настроен к нему крайне антагонистически, с исконно русским желанием «отстрелятся и все». Однако Иоганн Вильгельмович заставил его переосмыслить собственный приход в этот кабинет.

– Уже как несколько лет я работаю аниматором в парке развлечений «Огонек», что на проспекте Независимости. Особо на зарплату не жалуюсь, немного конечно, но на меня одного хватает. Условия труда, до последней недели тоже меня устраивали. Живу один, семьи нет, с коллегами стараюсь не контактировать. Так вот…, теперь могу переходить к ситуации?

– Если считаете нужным, Яков Витальевич.

– Значится, последние две недели на улице стояла невероятная жара, просто неописуемая, а я работал в плотном, душном шерстяном костюме розового медведя. Я множества раз просил у начальства каким-либо образом организовать в нем проветривание, но каждая моя просьба игнорировалась. Но в последний день, именно что в день «инцидента», я не выдержал. У меня закружилась голова, пошло какое-то помутнение сознания, и…

– И что?

– Ну это немного странно, – испуганно ответил Яков Витальевич.

– Поверьте мне, в этом кабинете было столько странностей, что я уже ничему не удивлюсь. Конечно не совсем этично будет заметить, но так, между нами, у меня как-то был мужчина, бывший военный, который уверял, что видел огромного рака, которого местные считали божеством, представляете?

– Огромного рака?

– Именно! Так что не беспокойтесь о том, чтобы показаться странным. Рассказывайте все как есть.

– Хорошо, в общем, мне показалось, что костюм медведя который я на себе носил, начал со мной разговаривать.

– Медведь начал с вами разговаривать?

– Да.

– И что он вам говорил? – проявив небольшую заинтересованность, наклонился ближе к Якову Витальевич Иоганн Вильгельмович.

– Честно говоря, я уже не помню. Возможно что-то про справедливость и неравенство.

– Так, значит это и есть «инцидент»?

– Не совсем.

– Так в чем же он тогда?

– После того как Лотсо, Лотсо – это имя медведя, начал со мной говорить, я потерял контроль над собой. И…, и мое тело, набросилось на стоящего недалеко маленького мальчика. – Яков Витальевич заметно поник, казалось что он вот-вот расплачется. – Мои собственные кулаки били его по лицу и шее, я ведь мог убить его, доктор… Мне очень стыдно, я бы очень хотел перед ним извиниться, но мне выписали судебный запрет на приближение. Иоганн Вильгельмович, мне так стыдно и так страшно, вдруг это повториться?

Услышав эти признаки явного девиантного поведения, возможно основанного на помешательстве и потере контроля над телом или даже сознанием, Иоганн Вильгельмович уже не сдерживался и явно начал проявлять заинтересованность. Он снял свои окуляры и приземлил их на книжную полку. Ему хотелось подойти к Якову Витальевичу и положить руку ему на плечо, но он понимал, что для этого еще слишком рано.

– Вы пытались осведомиться о состоянии мальчика после инцидента?

– Много раз, но каждый раз мне препятствовали. Я очень надеюсь что с ним все хорошо, мне стыдно перед ним, перед его семьей, перед собой и перед Богом, за то, что я позволил себе такое.

– Ситуацию я понял, но для чего вас сюда послали?

– Так как заявление не было написано, то никакого дела в отношении моего проступка вестись не будет, но начальник настоял на том, что если я хочу продолжить работу, то мне нужна будет справка от психолога. Поэтому я и здесь.

– А сами вы как думаете? Нужен ли вам психолог?

– Я не знаю. Честно говорю вам Иоганн Вильгельмович, я не знаю, я просто хочу, хочу чтобы такое больше никогда не повторилось. Не из-за возможных для себя последствий, а из-за…

– Из-за стыда, верно? Вам больно от того, что вы совершили.

– Да, вы правы.

– Хорошо, давайте тогда постараемся нащупать причину, заставившую ваше тело действовать подобным образом. Я перескажу произошедшее, а вы дополните если я что-то опущу. Договорились?

– Да.

– Вы появились на работе в жаркий летний день, надели костюм медведя и вышли на смену. Пока все верно?

– Не совсем, перед тем, как надеть костюм, я еще раз попробовал добиться от начальника улучшения условий труда. Дело в том, что костюм не сдали в химчистку на выходных, и мне пришлось бы ходить, в извините меня, в насквозь провонявшем костюме.

– Ага. И начальник не захотел вас слушать?

– Не совсем. Он выслушал, но отмахнулся от меня.

– Значит отмахнулся. И вы все-таки надели зловонный костюм и отправились на смену, правильно я понимаю?

– Да, все было так, – оживленнее ответил Яков Витальевич.

– Вам было жарко, у вас кружилась и болела голова, вы чувствовали тошноту. И в тот момент, когда ваше сознание максимально ослабло, вы услышали голос Лотсо. Голос, наверняка заставивший вас напасть на мальчика.

– Не знаю, я совсем не помню, как так вышло.

– Если вы не помните, то это уже говорит о том, что в тот момент вы не владели собственным сознанием, именно из этого факта я делаю вывод, что вас контролировал Лотсо. Вы со мной согласны.

– Думаю это разумно.

– Тогда как вы думаете, кто виноват в этой ситуации? Перечислите по возможности от самого виноватого, к самому невинному в порядке убывания вины.

– Так, в порядке убывания вины. Ну я естественно, потом наверное начальник.

– И все?

– Вроде как все, больше мне некого обвинить.

– А как же Лотсо и мальчик.

После этих слов дружеская атмосфера в кабинете значительно ушла на спад. Яков Витальевич никак не ожидал услышать что мальчик в чем-то может быть виноват. Эта мысль врезалась в его мозг, подобно клешне краба разрывающей червя. На секунду Иоганн Вильгельмович, родивший ее стал ему отвратителен. Но понимая, что никаким другим путем он справку не получит, Яков Витальевич остался сидеть на месте.

– Что вы имеете ввиду, говоря о вине мальчика? – чуть ли не криком, спросил у него Яков Витальевич.

– Вы не правильно меня поняли. В ситуации участниками являлись трое человек, вы, начальник и мальчик. Я ни разу не сказал, что мальчик в чем-то виновен, я лишь просил поставить их в ряд по убыванию вины. Заметьте, каким интересным образом вы стараетесь выгородить этого мальчика из ситуации, словно его вовсе и не было. Но если его не было, то и вины на вас никакой не лежит. Ваша задача признать его существование, как и признать свою причастность к произошедшему.

– Я ее полностью признаю! Ни на секунду я не говорил, что невиновен.

– Допустим. Вернемся к членам ситуации. С вами и мальчиком все понятно, поговорим о начальнике. Как вы считаете, насколько процентов он виноват в сложившейся ситуации?

– Ну может на процентов тридцать, или и того меньше.

– Всего на тридцать? – незаметно погасив язвительную победную улыбку, переспросил Иоганн Вильгельмович.

– Вы считаете что меньше?

– Отнюдь, я считаю что, большая часть вины лежит как раз на вашем начальнике. Только задумайтесь, если бы он проявил свое участие и заботу по отношению к вашей ситуации, то всего этого бы не было вовсе. А исполнителем самого «действа» мог стать совершенно любой человек. А сейчас на вас пытаются повесить всю вину, хотя начальник повинен куда больше вас.

Речь Иоганна Вильгельмович вновь удиви Якова Витальевича, только уже в обратную сторону. За прошедшее время он ни от кого не слышал о том, что не является виновным в этой ситуации. Все клеймили его виноватым. Услышать же обратное было соизмеримо с получением божественной благодати лично из рук ангела.

– И поэтому я хочу вам сказать, что чтобы избавиться от стыда и чувства вины, вам нужно осознать, что никакой вашей вины и не существовало. Во всем виноват ваш начальник, не обеспечивший для вас подобающие условия труда. В принципе, если бы мы находились в США, вы бы могли его засудить, но у нас вряд ли. К сожалению.

– И что вы хотите этим сказать? Даже если я решу, что в действительности ни в чем не виноват, как мне избавиться от угрызений совести? И как гарантировать то, что такое больше никогда не повториться?

– Чтож, этот вопрос уже посложнее, – Иоганн Вильгельмович заметно приосанился, выравниваясь как струна на своем кресле и посмотрел точно в глаза Якову Витальевичу. – Есть один способ, но он связан с некоторыми, скажем так, не особо этичными методами.

– Какой такой способ?

– За годы своей плодотворной практики, я выявил ровно два источника психологических проблем, из которых, подобно корням дерева, уже отпочковываются все остальные девиации. Первую из них я назвал корневищем. Долго рассказывать про нее я вам не буду, это не ваш случай, но в общих чертах, цитируя бессмертного Фрейда, «все проблемы из детства», и с ним тяжело не согласиться. Гораздо интереснее ваш случай, и имя его источника – рессентимент. Насколько бы идеи Ницше не были заезжены или неприменимы в сфере психологии, мой опыт показывает что более верного слова не подобрать. Суть истока заключается в бесперебойной зависти или немощи по отношению к инородной персоналии. В вашем случае, к начальнику. Из-за того, что вы оказались полностью бессильны перед ним, вам пришлось потворствовать его желаниям, ущемляющим ваше достоинство. А это не свойственно нам, как произошедшим от животных. Ваше естество было подавлено, без борьбы, именно из-за этого Лотсо, ощутив слабость, захватил ваше сознание. Вы понимаете?

– Нет! Я не считаю себя глупым человеком, но даже я понимаю что то, что вы говорите смахивает скорее на эзотерику, чем на науку! Вы серьезно утверждаете, что у ростовой куклы розового медведя есть какая-то власть надо мной? Вы сумасшедший! – Уже готовясь вставать, прокричал Яков Витальевич.

– Вы можете со мной не соглашаться, но таким способом никакой справки вам не видать, и тем более, никакого душевного спокойствия. Единственный ваш выход из этой ситуации – это выслушать меня до конца, и принять мою точку зрения. Иначе вам никогда не вернуться на работу. Вы можете посчитать, что я поступаю очень неэтично, но это неважно, в борьбе за душевное здоровье своих пациентов я готов пойти на все что угодно.

В кабинете повисло негранёное напряжение, некому было его разорвать. Иоганну Вильгельмовичу хотелось закурить, но он не мог позволить сделать себе этого первым. Яков Витальевич не курил вовсе, хотя в этой ситуации не помешало бы. Он снова потел, ситуация напоминала «инцидент», но голоса Лотсо слышно не было. Он все еще контролировал себя, но от этого становилось только хуже. Он не знал что думать, тяжесть выбора легла на его плечи. Иоганн Вильгельмович буквально шантажировал его этой справкой, заставляя пойти на попятную, в этом он был схож с начальником. Сделать выбор в этой ситуации, равносильно как выбрать между Сциллой и Харибдой.

– Я не знаю, что вам ответить… – рассеяно пролепетал Якова Витальевич.

– Согласитесь, и все будет решено.

– Хорошо, – тихо ответил ему Яков Витальевич.

– Отлично, тогда запомнить, выбейте у себя на подкорке то, что вам необходимо сделать. Но сам метод мне не говорите, это будет лишним. Ваша цель в том, чтобы восстановить свою силу по отношению к начальнику, вновь ощутит власть, которая возникает между борющимися обезьянами до того, как нога Адама ступила на землю. Надеюсь вы меня понимаете. Вы должны захватить его пространство, вербально или физически доминировать над его естеством, заключить его личность в свою также, как с вами поступил Лотсо. Ведь не будете спорить, что во время инцидента оказались в его власти? Точно также вам следует поступить и с начальником. Еще раз повторюсь, метод неважен, важна суть, субстанция, содержащаяся в ваших действиях. Сожмите всю свою волю в кулак, подобно тому, как давление старается сжать воду и остается с носом. Но вода напряжена, она готовы вырваться, взорваться, окропив каждого приближенного своим телом. Тоже должно произойти с вашей волей. Она должна разлететься в разные стороны, сбить всех близстоящих как ураган в Канзасе. Вы должны стать доминантом, поглотив чужие стремление в себя, в вашем случае стремления вашего начальника. Включите его в себя и преодолейте рессентимент перед ним. Все в ваших руках, Яков Витальевич, в ваших крепких, мужских руках. – Иоганн Вильгельмович встал из-за стола, подошел к Якову Витальевичу, и все-таки положил руку ему на плечо.

От прикосновения наставника, по телу Якова Витальевич пробежала дрожь, практически двенадцати бальная. Его трясло и штормило, но пот прошел. Он был воодушевлён и готов исполнить наказ Иоганна Вильгельмовича. Словно какой-то инородный, но такой приятный и облагораживающий воинственный дух вселился в его тело. Но в этом не было и следа Лотсо, дух лишь дополнял и воспылял то, что уже было в Якове Витальевиче. Дух усилял его собственные сильные стороны, и прятал в дальний шкаф слабые.

Яков Витальевич взглянул на своего подельника с непередаваемыми эмоциями. Но оба поняли друг друга и Иоганн Вильгельмович убрал руку. Больше поддержка Якову Витальевичу не требовалась. Психолог подошел к своему столу, и быстро начеркал справку о профпригодности.

dreizehn Tag

Я бы поверил в это, не будь у нас одной особенности: чудовищной жажды быть всем, которая, подобно титану Этны, яростно рвется наружу из тайников нашей души.

Фридрих Гельдерлин

«Гиперион»

Пока чайник стремился упорно противился нагреванию, Яков Витальевич забросил тройку яиц в кипящую воду сотейника. Парадоксально, но у него никогда не получалось отварить яйца правильно. Сколько бы времени он их не удерживал в кипятке, все равно они выходили недоваренные. Яков Витальевич надеялся на то, что хотя бы этот день, последний, окажется успешным.

Би-би-кей уже заглотил диск с Догвиллем и принялся переваривать. Яков Витальевич решил не тратить время на общее содержание фильма, и сразу перемотал на момент, где отец Николь Кидман приезжает за ней в городок. Диск неподатливо завращался, события сменяли друг друга на скорости 5x, теперь это походило больше на слайд-шоу, чем на фильм. И вот искомый момент наступил, черная машина заезжает в Догвилль. Чайник как раз вскипел. Яков Витальевич заварил себе очень сладкий зеленый чай, яйца решил подержать еще.

Яков Витальевич не смотрел фильм или на экран пузатого телевизора, казалось, что он смотрел куда-то сквозь их синтез, куда-то в метафизические пространства, где крутят совсем другие фильмы, и каждый просмотр в действительности дарит ровно те же впечатления, что и первый. Его нутро уже воротило от игры Николь Кидман, хоть на экране она навечно оставалась молодой и прелестнейшей из всех блондинок. Яков Витальевич боялся опошлить ее христосский образ просмотром другого кино, каких-нибудь Бандитов на велосипедах или Бангкок Хилтон. Все-таки Николь Кидман должна остаться в Догвилле навсегда. Яков Витальевич допил чай, некоторые липкие капли засалили его подбородок. Приготовленных яиц он так и не дождался.

За окном тарабанил дождь, все были при зонтах, один лишь парень, уплетающий крекеры прямо из своего рюкзака не боялся падающих капель. Яков Витальевич испытал некоторые признаки катарсиса наблюдая за ним, все-таки, до чего смелый человек – пробежало у него в голове. Яков Витальевич, вдохновившись, решил не надевать дождевик, распространяя свое чувство власти куда дальше людских воззрений, прямиком в беззаконное небо, туда, где даже Боги не регулируются.

Дождь ощущался приятно, как омовение матери, как нечто такое, сохранившееся лишь на подкорке. Касание Бога, дыхание матери, аккуратный шелест плаценты за ухом и Николь Кидман. Идти оставалось недолго, но каждый шаг отдавался вереницей размышлений. Иоганн Вильгельмович предупреждал о таких свойствах мозга, мол когда ты решился совершить некое переломное действо в своей нити судьбы, то мозг, всяческими способами, работая полностью на автомате, старается тебя переубедить. Этакий внутренний предохранитель от возможного перелома судьбы. Но важно в этим моменты забыть о Cogito, и просто делать. Делать без оглядки на доводы или аргументы, просто следовать решению, что было принято Яковом Витальевичем некоторое время назад. И он очень старался ему соответствовать.

Не более чем через сорок минут, во взоре Якова Витальевича предстали ворота парка «Огонек», даже сегодня он не опоздал на смену, хоть работать не планировал. Сейчас мыслей в голове не было, приходилось концентрировать дыхание, подобно непальским монахом, чтобы отгонять от себя размышления. Этакая завершенная ступень осознанности, Яков Витальевич полностью находился в происходящем с ним моменте, как в тот раз с Лотсо, только в одиночестве и самоуправленстве. Неспеша он вновь зашел в раздевалку, вынул костюм Лотсо, надел его, оставляя голову розового медведя на шкафчике.

Косолапость достигла своего апогея, идя по коридору, Яков-Витальевич-Обезглавленный-Лотсо шатался, подобно буйку в середине бурной реки. Шел он медленно, ощущая каждый шаг, стараясь не анализировать свои намерения. Из кабинета начальника вновь слышался манерно-крикливый разговор по телефону, в этот раз Яков Витальевич вошел без стука.

– А? – отвлекшись от разговора, спросил начальник, – Алясин? Принесли справку наконец-то?

– Да, и сейчас вы ее подпишите, – сказал Яков Витальевич, обрывая дальнейшее повествование.

***

Дождь промочил волосы, те податливо упали на лоб. Власть текла по его венам. Что? Да-да, все было именно так, насколько бы это ни было антибиологично. Некий властный субстрат, растворившись среди тромбоцитов, приобрел субстанциональную форму, и начал перемещаться вслед течению крови. Кстати о крови. Та присутствовала не только внутрях, но и снаружи, на руках, теле Лотсо и несколько капель попало на щеку. Казалось, в соблюдении концепции, Якову Витальевичу должно было стать противнее от того, что кровь более слабого касалось его тела. Но подобных чувств не было. Он был сильнее, спору нет, но чувствовал себя еще более жалко. Если рассуждать таким же методом, то во время инцидента, он был сильнее мальчика, хоть и слабее Лотсо и начальника. Но сейчас он на вершине цепи, каждый слабее его, но ему все также плохо. Яков Витальевич вскинул голову, в надежде получить небесное омовение от более метафизической структуры.

Рядом проходила девушка с зонтом, направив свою руку поодаль, она защитила голову Якова Витальевича от канонады падающих капель. Он завизжал.