Читать книгу: «Час Пик»
Остановись. прохожий! Под этим камнем не прах, а семена. Их польют дожди, и они прорастут. И однажды, Час пик, автобус снова придет за нами.
– Из дневника жителя Припяти, найденного в 1996 году
Пролог: Двадцать шестое апреля
Часть 1. Последний автобус
26 апреля 1986 года, 14:00. Город Припять, остановка «Проспект Строителей».
Автобусов было много. Они стояли в три ряда вдоль проспекта – желтые «ЛиАЗы», синие «ЛАЗы», зеленые военные «Уралы» с брезентовыми тентами. Люди лезли внутрь, толкались, плакали, тащили чемоданы, узлы, клетки с попугаями, велосипеды, детские коляски.
Милиционеры с красными повязками на рукавах надсаживали глотки:
– Быстрее! Быстрее! Без паники! Только документы и ценности! Никаких вещей! На три дня уезжаете!
Никто не верил в три дня.
Черное облако на севере росло, закрывая солнце. Воздух стал каким-то тяжелым, металлическим. У многих першило в горле, но никто не обращал внимания – некогда было.
Седьмой автобус от остановки, синий ЛАЗ-695 с номером 14-51 ВЧЕ, стоял с открытыми дверями. Водитель, дядька лет сорока с усталым лицом и папиросой в зубах, курил, нервно оглядываясь на север. В салоне уже было полно народу – человек тридцать, не меньше.
– Давай, давай, заходи! – покрикивал он на тех, кто медлил. – Места еще есть!
Водительская дверца открылась, и в кабину влез парень лет семнадцати. Худой, вихрастый, в школьной форме – пиджак коричневый, брюки темные, рубашка белая. Только галстук пионерский на месте, и значок на груди.
– Дядь Миш, возьмите! – затараторил он. – Я с вами! Я помогать буду! Сумки таскать, бабушек подсаживать!
Водитель – Михаил Иванович, или просто дядь Миша – глянул на него.
– Ты чей?
– Я из сорок третьей школы. Лешка меня звать. Я все умею! Возьмите, дядь Миш!
– А родители где?
– Мамка… – Лешка запнулся. – Мамка не хочет ехать. Говорит, ничего страшного, завтра все наладится. Осталась в квартире, цветы поливает.
Дядь Миша сплюнул.
– Дура баба. Ладно, прыгай в салон. Только не отсвечивай. И чтоб без фокусов.
Лешка влез в автобус.
В салоне было душно, пахло потом, бензином и еще чем-то сладковатым – то ли духами, то ли дымом, тянущимся с севера. Свободных мест не было. Лешка протиснулся в конец, сел на пол у задней двери, поджал ноги.
Напротив него сидела старуха в цветастом платке. В руках она держала кошелку, из которой торчали головки лука и торчал любопытный нос кота.
– Тоже один? – спросила она.
– С мамой, – буркнул Лешка.
– А где мама?
– Дома осталась.
Старуха покачала головой, но ничего не сказала.
Автобус тронулся.
Лешка смотрел в окно. Город уплывал назад. Школа №3, где он учился. Стадион, где гонял мяч. Двор, где висели качели. Дом, где осталась мать.
Она стояла на балконе пятого этажа и махала рукой. Маленькая, в ситцевом халате, с мокрой тряпкой в руке – поливала цветы.
Лешка прижался лбом к стеклу, замахал в ответ.
– Мама! – крикнул он, но стекло было толстым, а автобус уже сворачивал за угол.
Больше он ее не видел.
Часть 2. Возвращение
На выезде из города колонну остановили. Военные в защитных костюмах, в противогазах, с автоматами. Дозиметры в руках трещали, как кузнечики.
– Проверка! Всем выйти! Документы наготове!
Люди вываливались из автобусов, строились вдоль дороги. Военные поливали колеса какой-то жидкостью из шлангов, проверяли каждого дозиметром.
Очередь дошла до Лешки. Военный в противогазе поводил прибором вокруг него, посмотрел на шкалу.
– Чисто. Проходи.
Лешка отошел, но не сел в автобус. Встал в стороне, глядя назад, на город.
Там, над крышами, поднималось черное облако. Оно росло, заслоняло небо. И вдруг Лешке показалось, что он слышит голос. Материнский.
«Лешенька… Вернись… Я одна… Помоги…»
Он дернулся, прислушался. Нет, тихо. Только ветер шумит да дозиметры трещат.
– Садись в автобус! – крикнул военный.
– Сейчас…
Он сделал шаг к автобусу. Потом еще один. Потом остановился.
Развернулся и побежал. Назад, в город.
– Стой! Куда?! – заорали сзади, но Лешка уже влетел в лесополосу, петляя между соснами, падая, поднимаясь, снова бежа.
Он бежал долго. Через лес, через поле, через пустые улицы. Город был мертв. Ни людей, ни машин, ни звуков. Только черный снег сыпался с неба – крупными хлопьями, оседал на землю, на дома, на деревья.
Вот его дом. Подъезд. Пятый этаж.
Дверь в квартиру открыта. Лешка вбежал.
В прихожей никого. В комнате никого. На кухне – мать.
Она стояла у окна и смотрела на черный снег. В руке – тряпка, которой она только что протирала подоконник. На подоконнике – цветы. Герань, фикус, алоэ. Все в черной пыли.
– Мама! – закричал Лешка. – Ты зачем осталась? Там же…
Мать обернулась. Лицо у нее было спокойное, даже счастливое. Глаза блестели.
– Сынок, ты вернулся! А я думала, уехал. Смотри, как красиво. Снег идет. Черный, пушистый. Никогда такого не видела.
– Мама, это не снег! Это сажа! С реактора! Там радиация! Надо бежать!
– Куда бежать? – мать улыбнулась. – Здесь дом. Здесь цветы. Здесь ты. Куда же бежать?
Она подошла, обняла его. Руки у нее были горячими. Очень горячими.
– Мама, у тебя температура.
– Это от счастья. Ты вернулся.
– Мы уходим. Сейчас же.
Он схватил ее за руку, потащил к двери. Она не сопротивлялась, но шла медленно, оглядываясь на цветы.
Внизу, во дворе, было пусто. Они пошли пешком к мосту. Лешка тащил мать, а она все оглядывалась, улыбалась чему-то.
На мосту через Уж их встретил патруль.
– Стоять! Дозиметр!
Военный поднес прибор к матери. Прибор заверещал, зашкалил.
– Триста рентген! – заорал военный. – Она ходячий труп! Отойдите!
Лешку оттащили, мать оставили на мосту. Она стояла и смотрела на сына. Улыбалась.
– Я скоро вернусь, – сказала она. – Ты только жди.
Солдаты затолкали Лешку в машину, увезли.
Мать осталась на мосту. Одна. Под черным снегом.
Больше он ее не видел.
Часть 3. Десять лет одиночества
Лешку привезли в Киев, в закрытую больницу на окраине. Три месяца он лежал в отделении радиационной терапии. Пил йод, глотал таблетки, сдавал кровь каждые два часа. Волосы выпали, но потом отросли заново. Зубы шатались, но удержались. Организм молодой, справился.
Выписали его в августе. Справка: «Годен к труду, ограничения – наблюдение у онколога раз в полгода».
Денег не было. Документов не было – сгорели где-то в эвакуации. Родственников не было – отец погиб на станции в ту ночь, мать пропала, бабушка умерла еще до аварии.
Он мыкался по общагам, по подвалам, по вокзалам. Потом нашелся дядька – дальний родственник по отцовской линии. Оформил опеку, дал фамилию, прописку, паспорт.
Так Алексей Коваленко (по отцу) стал Алексеем Петровичем Сидоренко (по дядьке).
Дядька был следователем прокуратуры. Устроил племянника в юридический техникум, потом в институт. Лешка учился – цепко, зло, отчаянно. Знал: если не выучится, сдохнет на улице.
В 1991-м, в двадцать два года, он уже работал в прокуратуре. Помощником следователя. Носил бумаги, писал протоколы, ездил на места преступлений.
А по ночам ему снилась мать.
Она стояла на мосту и улыбалась. Черный снег сыпался с неба, оседал на плечах, на голове, на ресницах. Она не стряхивала его. Стояла и смотрела на сына.
– Я скоро вернусь, – говорила она. – Ты только жди.
Он ждал десять лет.
Часть первая: Мертвые письма
Глава 1. Следователь Горелов
26 апреля 1996 года, 22:00. Город Киев, улица Владимирская, здание прокуратуры.
Вадим Петрович Горелов сидел в кабинете один. Свет он не включал – сидел в темноте, пил коньяк прямо из горла и смотрел в окно. За окном была ночь. Обычная киевская ночь. Фонари горели, машины ездили, люди куда-то шли.
Сегодня была дата. Десять лет.
Горелов помнил тот день хорошо, хотя старался не вспоминать. Двадцать шестое апреля, воскресенье. Он тогда был молодым лейтенантом, только вернулся из Афгана, работал в военной прокуратуре. Утром позвонили: «Срочный выезд, Чернобыль».
Он приехал туда через неделю. Город был пуст, дома заколочены, на улицах – военные в респираторах. Его отправили в комендатуру, дали задание: расследовать причины аварии.
Два года он копал. Два года собирал документы, допрашивал свидетелей, писал отчеты. В 88-м дело закрыли. Сказали: «Хватит. Всех виновных наказали. Забудь».
Он не забыл.
Знал, кто на самом деле виноват. Знал, какие решения принимались в те ночные часы. Знал и молчал. Потому что если бы заговорил – убили бы.
Сейчас он был старшим следователем по особо важным делам. Сидел в этом кабинете, пил коньяк и смотрел в окно.
В дверь постучали.
– Войдите.
Вошел дежурный – молодой лейтенант с испуганным лицом.
– Вадим Петрович, тут это… труп.
– Трупы в два часа ночи, – Горелов убрал бутылку в ящик стола. – Где?
– На Подоле. У заброшенной церкви. Странный какой-то.
– Странный – это какой?
– Убитый – мужик лет пятидесяти. Документы при нем: техник с Чернобыльской АЭС. В отставке с девяносто первого. А в руке… – Лейтенант запнулся. – В руке детская игрушка. Пластмассовый зайчик. Старый, советский.
Горелов замер. Коньяк неприятно кольнул в желудке.
– Поехали.
На месте работала следственная группа. «Уазик» с мигалкой, пара ментов в штатском, врач в засаленном халате, понятые – два пьяных мужика из соседнего дома. Труп лежал у стены церкви, накрытый простыней.
Горелов откинул край.
Мужик как мужик: лысый, в очках, в дешевом плаще, ботинки стоптаны, руки в мозолях. Обычный советский работяга на пенсии. Только лицо перекошено ужасом так, что не узнаешь – будто перед смертью он увидел что-то страшное.
– Причина смерти? – спросил Горелов.
Врач – старый, усталый, с трясущимися руками – пожал плечами.
– Инфаркт. Сердце не выдержало. Но перед этим его чем-то напугали до смерти. Следов насилия нет. Ни синяков, ни ран. Чистый труп.
– А это? – Горелов показал на игрушку, зажатую в руке мертвеца.
Зайчик был старый, облупившийся. Пластмассовый, с отломанным ухом, с выцветшими красками. Таких в восьмидесятых продавали в каждом детском магазине за рубль сорок.
– Зажат в руке. Трупное окоченение. Не разжать, хоть режь.
Горелов наклонился, всмотрелся в лицо убитого. Что-то знакомое мелькнуло. Где-то он уже видел эту лысину, эти очки, этот испуганный рот.
– Документы дайте.
Мент протянул паспорт. Горелов прочитал фамилию, и коньяк окончательно дал о себе знать.
Коваленко Степан Иванович. 1945 года рождения. Бывший главный инженер смены на четвертом блоке Чернобыльской АЭС.
Тот самый, кто подписал наряд на проведение испытаний в ночь с 25 на 26 апреля.
Тот самый, кто нажал кнопку «АЗ-5».
Тот самый, кто в 88-м был признан «невиновным ввиду отсутствия состава преступления».
– Вот же сука, – выдохнул Горелов. – Через десять лет догнало.
– Что догнало? – не понял мент.
– Совесть. Или что-то похуже.
Он присел на корточки, взял зайца. Попытался разжать пальцы трупа – бесполезно. Мертвая хватка.
– Игрушку в морг, с вещдоками. Завтра с утра ко мне эксперта.
– Какого?
– Лучшего. Который по Зоне.
Глава 2. Эксперт из Припяти
27 апреля 1996 года, 10:00. Киев, прокуратура, кабинет Горелова.
Лиля вошла без стука.
Горелов поднял глаза и чуть не присвистнул. Молодая, лет двадцати пяти. Короткие светлые волосы, серые глаза, собранные в кулак губы. Одета просто: джинсы, свитер, куртка-косуха. Но взгляд… Взгляд у нее был такой, будто она уже все знает про этого мужика с коньяком и ему не верит.
– Лилия Викторовна? – уточнил Горелов.
– Просто Лиля. – Она села без приглашения, закинула ногу на ногу. – Где заяц?
– Здрасьте, я – следователь Горелов. Приятно познакомиться.
– Где заяц? – повторила Лиля.
Горелов вздохнул. С такими работать трудно, но интересно. Он выдвинул ящик стола, достал пакет с игрушкой.
Лиля взяла пакет, повертела в руках, поднесла к свету, понюхала.
– Из Припяти, – сказала она.
– Откуда такая уверенность?
– Такие продавались только в нашем универмаге. Партия была экспериментальная, с подсветкой. Видите дырочку в животе? Там батарейка была. А вот тут, – она перевернула зайца, – штамп. «Экспериментальный цех, 1985». Такие игрушки делали только для нашего города. Подарок от шефов.
Горелов присмотрелся. Точно, дырочка, штамп.
– Сколько таких игрушек продали?
– Сто штук. В апреле восемьдесят шестого. За две недели до… – Она замолчала, отвела взгляд.
– Вы там жили?
– Жила. Мне было десять. Мы уехали в первый день. А бабушка… бабушка не захотела. Осталась.
– Нашли?
– Нет.
В кабинете повисла тишина. Горелов достал коньяк, налил себе и ей.
– За упокой, – сказал он.
Лиля выпила залпом, не поморщившись. Поставила стакан на стол.
– Что с мужиком? – спросила она.
– Инфаркт. Но перед смертью он с кем-то встречался. Кто-то дал ему зайца. Или он сам нашел. Но испугался так, что сердце не выдержало.
Лиля взяла паспорт убитого, прочитала.
– Коваленко… – протянула она. – Это же тот…
– Тот самый. Главный виновник, если копать. Или козел отпущения. Смотря как судить.
– И кто его так?
– Не знаю. Но это уже второе убийство за месяц.
Лиля подняла брови.
– Второе?
– Первое было третьего апреля. Тоже бывший работник станции. Тоже сердце. Тоже с игрушкой. Только тогда была матрешка. Я не придал значения, списали на возраст. А теперь…
Он разложил на столе фотографии. Два трупа. Две игрушки. Заяц и матрешка.
– Есть закономерность, – сказала Лиля. – Оба из Припяти. Оба работали на станции в ту ночь. Оба умерли с игрушками из моего города.
– Вашего?
– Моего. Он всегда мой. Даже мертвый.
Она встала, подошла к окну. Долго смотрела на улицу.
– Знаете, что я думаю? – сказала она, не оборачиваясь. – Я думаю, что это не убийства. Это казнь. Кто-то мстит им за то, что они сделали.
– Кто?
– Тот, кто остался в городе. Тот, кто не уехал.
– Там никого нет. Зона закрыта, фон зашкаливает.
– А если есть?
Горелов молчал. Он знал, что в Зоне бывает всякое. Сам видел вещи, которым нет объяснения.
– Надо ехать туда, – сказала Лиля.
– Куда?
– В Припять. Искать того, кто это делает.
– Вы с ума сошли? Там фон, там военные, там…
– Там бабушка, – перебила Лиля. – Там ответы.
Она повернулась, посмотрела ему прямо в глаза.
– Я десять лет ждала. Десять лет не знала, жива она или нет. Теперь появился шанс узнать. Я поеду одна, если надо.
Горелов посмотрел на нее долгим взглядом. Молодая, упрямая, отчаянная. Таких он любил. Таких в Афгане брали в разведку.
– Черт с вами, – сказал он. – Едем.
Глава 3. Знакомые лица
Они въехали в Зону через три дня.
Горелов договорился с военными – старые связи помогли. Оформили пропуска как «комиссия по расследованию несчастных случаев на производстве». Бумаги липовые, но военным было плевать – начальство подписало, значит, езжайте.
Уазик с гражданскими номерами пропылил по разбитой дороге, миновал КПП, проехал через мост и въехал в город.
Лиля молчала всю дорогу. Смотрела в окно. Горелов курил, выпуская дым в щелку.
– Расскажите, – попросил он. – Как это было. Для вас.
Лиля помолчала, потом заговорила. Голос ровный, как у диктора.
– Мы жили на проспекте Дружбы народов, дом 5, квартира 23. Папа работал на станции, мама – в детском саду воспитателем. Бабушка сидела с нами. Мне было десять, брату семь.
Она сглотнула.
– Утром двадцать шестого мы проснулись от грохота. Папа сказал: «Что-то на станции». И ушел. Больше мы его не видели. В обед пришли военные. Сказали собрать вещи на три дня. Мама собрала нас, посадила в автобус. А бабушка… бабушка сказала: «Я старая, куда я поеду. Я здесь останусь, цветы полью». Мы уехали. А она осталась.
– И больше не видели?
– Нет. Через год нам выдали справку: пропала без вести. Мама искала, ездила в морги, в списки, к военным. Никто ничего не знал. Сгорела, сказали. Вместе с городом.
– А вы не поверили?
– А вы бы поверили?
Уазик въехал в город. Солнце пробивалось сквозь облака, освещая серые коробки домов. Тишина стояла такая, что звенело в ушах.
– Вот он, – сказала Лиля. – Мой дом.
Они остановились у пятиэтажки. Лиля вышла, постояла, глядя на облупившуюся стену. Потом решительно вошла в подъезд.
Горелов за ней.
Подъезд вонял мочой и плесенью. Стены расписаны граффити – современные сталкеры оставляли автографы: «Здесь был Вася 1994», «Слава сталкерам!», «Кто прочитал, тот лох».
Квартира 23 на втором этаже. Дверь сорвана с петель, валяется в коридоре.
Лиля вошла.
В комнате все было перевернуто. Шкафы взломаны, вещи разбросаны, на полу – тряпки, бумаги, осколки посуды.
– Сталкеры, – сказал Горелов. – За артефактами лазают.
– Нет, – Лиля покачала головой. – Сталкеры берут ценное. А здесь искали бумаги. Смотрите.
Она показала на выдвинутые ящики письменного стола. Бумаги валялись на полу – старые письма, открытки, документы, фотографии.
– Кто-то искал что-то конкретное. И не нашел.
– Или нашел.
В углу комнаты стоял старый телевизор КВН – маленький, круглый, с линзой. Накрытый салфеткой с вышивкой. Салфетка была чистая. Слишком чистая для тридцатилетней пыли.
Лиля подошла, сняла салфетку. Под ней лежала фотография.
Черно-белая, старая. Группа людей в военной форме и штатском – человек двадцать. На обороте надпись: «Комиссия по расследованию причин аварии на ЧАЭС. Сентябрь 1986».
Лиля перевернула фотографию, всмотрелась в лица.
– Это он, – сказала она, ткнув пальцем в одного. – Коваленко. Это второй, с матрешкой. А это…
Она замерла.
– Что?
– Это мой папа. Живой. В комиссии по расследованию. Через полгода после того, как мы получили извещение о смерти.
Горелов взял фотографию. Точно. Мужчина в военной форме без погон, с усталым лицом, с глубокими морщинами. Стоит во втором ряду, смотрит в камеру.
– Ваш отец был в комиссии?
– Получается, был. И ничего нам не сообщил. Ни жене, ни детям. Просто исчез.
– Или ему не дали сообщить.
Лиля спрятала фотографию в карман.
– Теперь их убивают, – сказала она. – Всех, кто был на этом фото. Коваленко уже мертв. Второй мертв. Кто следующий?
– Надо найти список.
– Список у меня. – Лиля похлопала по карману. – Идемте. Надо найти того, кто выжил.
Они вышли из квартиры. На лестничной площадке Горелов оглянулся.
В окне напротив, через двор, в одной из квартир горел свет. Тусклый, желтоватый.
– Там кто-то есть, – сказал он.
– Сталкеры, – ответила Лиля. – Или призраки.
– Призраки свет не жгут.
– А эти жгут.
Они пошли к машине. Свет в окне погас.
Глава 4. Сидоренко
Они нашли его через неделю. В психушке под Васильковом.
Григорий Макарович Сидоренко, бывший капитан КГБ, в 86-м отвечал за эвакуацию документов из зоны и за составление списков погибших. Теперь сидел в палате для буйных, смотрел в стену и разговаривал с покойниками.
Главврач – толстый, лысый, в мятом халате – долго не хотел пускать.
– Он опасен, – бубнил он. – Иногда бросается. Кричит по ночам. Говорит, к нему приходят.
– Кто приходит? – спросила Лиля.
– Мертвые. Он их видит. Разговаривает с ними. Мы пробовали лекарства – не помогает.
Горелов показал ксиву.
– Прокуратура. Дело государственной важности. Пустите.
Главврач вздохнул и повел их по длинному коридору, мимо зарешеченных окон, мимо дверей с номерами, мимо санитарок с усталыми лицами.
Сидоренко сидел в палате на кровати, скрестив ноги по-турецки. Лысый, тощий, в казенной пижаме с чужого плеча. Увидев посетителей, улыбнулся беззубым ртом.
– А, следователь пришел! – закивал он. – И девочка из Припяти! Здравствуйте, Лилечка! Я вас помню. Вы на велосипеде катались во дворе. Красный такой велосипед, польский, с багажником.
Лиля вздрогнула.
– Откуда вы знаете?
– Я все знаю, – Сидоренко подмигнул. – Я же в КГБ работал. У нас досье на всех было. Даже на детей. Вы, Лилечка, в третьем классе учились, по математике тройки были, зато по рисованию пятерки. Любили рисовать цветы. Бабушка ваша, Анастасия Ивановна, всегда говорила: «Художницей будет».
Лиля побледнела.
– Вы и бабушку знали?
– Знал. Мы в одном доме жили. Она в совете ветеранов работала, я к ней заходил иногда. Хорошая женщина. Жаль, погибла.
– Она не погибла! – выкрикнула Лиля. – Она пропала без вести!
– Пропала, – согласился Сидоренко. – Для вас пропала. А для нас – погибла. В списках значится.
– В каких списках?
Сидоренко посмотрел на нее долгим взглядом. Потом перевел глаза на Горелова.
– Вы по делу Коваленко? – спросил он. – И Петренко? Их убили.
– Откуда вы знаете?
– Он приходит по ночам. Забирает тех, кто виноват.
– Кто – он?
– Мальчик. Леша. Или уже не Леша. Тот, кто не уехал.
Лиля и Горелов переглянулись.
– Расскажите, – попросил Горелов, садясь на табурет. – Подробно.
Сидоренко откинулся на подушку, закрыл глаза.
– В тот день, двадцать шестого, мы работали без остановки. Составляли списки эвакуированных, списки погибших, списки пропавших. Тысячи людей. А потом пришел приказ: составить отдельный список. Тех, кто остался в городе. Кто отказался ехать. Кто спрятался в подвалах. Кто не успел.
Он открыл глаза.
– Мы составили. Около трехсот человек. Старики, больные, упрямые дураки, которые не поверили. Их бросили там. Не стали эвакуировать. Сказали: «Фон зашкаливает, все равно умрут, не тратьте ресурсы».
Лиля сжала кулаки.
– И моя бабушка была в этом списке?
– Была. Я помню. Анастасия Ивановна, дом 5, квартира 23. Отказалась от эвакуации, осталась с цветами.
– И вы ничего не сделали?
– А что я мог? – Сидоренко развел руками. – Я выполнял приказ. Я был маленькой пешкой в большой игре.
– А мальчик? – спросил Горелов. – Леша?
Сидоренко вздрогнул.
– Леша… Он особый. Он не в списках. Он вернулся. В тот же день, когда уехал. Вернулся за матерью. Нашел ее на мосту. Она уже светилась, но была жива. Солдаты забрали его, а ее бросили. Он видел это. Видел, как мать остается одна. И запомнил всех. Всех, кто был рядом. Всех, кто мог помочь и не помог.
– И теперь он мстит?
– Не мстит. Забирает. Он говорит, что они там, внизу, в коллекторе, живы. Что грибница сохранила их. И что они ждут. Час пик, когда все автобусы уходят. Он забирает нас, чтобы мы воссоединились с теми, кого бросили.
Сидоренко вдруг схватил Лилину руку, сжал до боли.
– Твоя бабушка жива, девочка. Я видел ее. Во сне. Она сидит в автобусе и поливает цветы. Белые цветы, красивые. И ждет тебя.
Лиля выдернула руку.
– Это бред, – сказала она. – Галлюцинации.
– Может быть, – Сидоренко улыбнулся. – Но он приходит не только во сне. Он приходит наяву. Я видел его вчера. Стоял вон там, в углу, и смотрел.
Все посмотрели в угол. Там никого не было.
– Скоро моя очередь, – продолжал Сидоренко. – Я чувствую. Он придет за мной. И я пойду. Потому что там моя жена. Она тоже осталась. Тоже в списках.
Он заплакал. Тихо, беззвучно.
– Идите, – сказал он. – Ищите профессора Барабаша. Он в Москве. Он знает, где вход. И берегитесь Леши. Он не злой. Он просто хочет, чтобы все были вместе. Как раньше.
Они вышли из палаты. Главврач ждал в коридоре.
– Ну что? Помог?
– Помог, – Горелов кивнул. – Скажите, а он давно так?
– С девяносто первого. Как вышел на пенсию. Раньше нормальный был, а потом поехал. Говорит, голоса слышит из Зоны.
– Может, не голоса? – тихо спросила Лиля.
– Что?
– Ничего. Едем в Москву.
Глава 5. Профессор
Профессор Игорь Семенович Барабаш жил в Москве, в высотке на Котельнической набережной. Дорогая квартира, дорогая мебель, дорогая жена – молодая, накрашенная, с собачкой болонкой на руках.
Он встретил гостей настороженно, но впустил. Провел в кабинет – огромный, заставленный книгами, с портретами ученых на стенах.
– Из Киева? Из прокуратуры? По делу Коваленко? – спросил он, усаживаясь в кресло. – Я уже слышал. Ужасная смерть. Сердце, говорят.
– Сердце, – подтвердил Горелов. – Но перед смертью он держал вот это.
Он положил на стол зайца. Профессор побледнел так, что даже губы побелели.
– Откуда это?
– Из его руки. Не разжал.
Барабаш долго молчал. Потом встал, подошел к бару, налил себе виски. Выпил залпом, налил еще.
– Я знал, что это случится, – сказал он. – Знал, что они придут.
– Кто – они?
– Те, кто внизу. В коллекторе. Под городом.
Лиля подалась вперед.
– Что там?
– Нечто. – Барабаш сел обратно в кресло. – Я был в комиссии в восемьдесят седьмом. Мы спускались в коллектор. Хотели достать тела. И нашли… нашли не тела.
– Что?
– Жизнь. Грибницу. Огромную, разветвленную, пульсирующую. Она обвила автобус, проникла внутрь, проросла сквозь людей. Они не умерли. Они стали частью ее.
– Они живы?
– Биологически – да. У них бьется сердце, работает мозг. Но они не люди. Они – симбионты. Гриб дает им энергию, а они дают ему память. Воспоминания о жизни наверху.
Барабаш налил еще виски.
– Мы хотели все уничтожить. Залить бетоном, взорвать. Но не смогли. Грибница ушла глубоко, в грунтовые воды. Она растет. Медленно, но растет. И она помнит.
– Помнит что?
– Кто ее бросил. Кто не стал спасать. Кто составил списки, по которым одних вывезли, а других оставили умирать.
Он посмотрел на Лилины глаза.
– Ваша бабушка там, девочка. Я видел ее. В восемьдесят седьмом. Она сидела в автобусе и смотрела в окно. На ней было чистое платье, волосы причесаны. Она улыбалась. И поливала цветы. Те, что выросли из стен.
Лиля сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
– Почему вы ничего не сделали? Почему не рассказали?
– А кому? – Барабаш развел руками. – Властям? Они бы все засекретили. Людям? Они бы подняли панику. Мы решили: пусть остается как есть. Зона закрыта, никто не войдет, никто не выйдет. А они там, внизу, пусть живут своей жизнью.
– Они выходят, – сказал Горелов. – Леша выходит.
– Леша… – Барабаш вздрогнул. – Да, он особенный. Он не в автобусе, он снаружи. Он проводник. Грибница выбрала его, чтобы забирать нас. Тех, кто виноват.
– И вы следующий?
– Наверное. Я чувствую. По ночам слышу шаги. В коридоре. Легкие, быстрые. Это он.
В этот момент в прихожей что-то упало.
Все замерли.
– Жена, – сказал Барабаш. – Она ушла гулять с собакой. Там никого.
Из прихожей донесся звук. Шаги. Медленные, тяжелые. Кто-то шел по паркету.
Дверь в комнату открылась.
На пороге стоял парень лет семнадцати. В школьной форме – коричневый пиджак, белая рубашка. В пионерском галстуке. Лицо бледное, глаза черные, без зрачков. В руке он держал матрешку.
– Здравствуй, дядя Игорь, – сказал он голосом, полным тишины. – Я за тобой.
Профессор вскрикнул и схватился за сердце.
Лиля вскочила, загородив его.
– Не смей!
Парень посмотрел на нее. И вдруг улыбнулся.
– А ты… Ты Лиля. Ты из пятого дома. Я тебя помню. Ты на красном велосипеде каталась. Польский, с багажником.
– Откуда…
– Я все помню. Я память. Грибница дает мне память всех, кто внизу. Твоя бабушка тоже там. Она просила передать: цветы политы, ждем в гости.
Лиля стояла, не в силах пошевелиться. В глазах защипало.
– Она жива?
– Она живет. Не так, как вы, но живет. И хочет тебя видеть. Скоро увидитесь.
Парень шагнул к профессору. Протянул руку с матрешкой.
– Пойдем, дядя Игорь. Час пик настал.
Профессор закричал. Сердце не выдержало. Он упал на пол, замер.
Парень вздохнул, убрал матрешку.
– Жаль. Хотел, чтобы сам пошел. Теперь придется нести.
Он наклонился, взял тело на руки – легко, как пушинку. Повернулся к Лиле.
– Ты не бойся. Ты хорошая. Ты придешь сама, когда время придет. Бабушка ждет.
И вышел.
В прихожей хлопнула дверь.
Горелов выскочил следом, но коридор был пуст. Только лифт уехал наверх.
– Твою мать, – выдохнул он.
Лиля стояла посреди комнаты, глядя на пустой пол.
– Он прав, – сказала она. – Мне надо туда.
– С ума сошла?
– Может быть. Но бабушка там. И ответы там. Я еду.
Часть третья: Внизу
Глава 6. Вход
Они вернулись в Припять через три дня.
Горелов не мог отпустить Лили одну – то ли из чувства долга, то ли из чего-то другого. Он сам не понимал. Просто сел в машину и поехал.
Стояла глубокая ночь. Луна светила ярко, заливая руины серебряным светом. Город был страшен и красив одновременно.
Лиля нашла вход по рассказам Сидоренко и Барабаша. Технический люк во дворе ДК «Энергетик», заросший кустами, прикрытый ржавой решеткой. Решетка была сдвинута. Свежий срез на болтах.
– Он здесь проходил, – сказала Лиля. – Леша.
– И мы туда полезем?
– Я полезу. Вы можете ждать наверху.
– Черта с два.
Они спустились в коллектор. Та же труба, та же вода, тот же холод. Только теперь стены светились. Мягким, белым, живым светом.
– Грибница, – прошептал Горелов. – Она везде.
Они шли долго. Час, два, три. Время потеряло смысл. Ноги замерзли, фонари сели, но свет шел от стен – достаточно, чтобы видеть.
Стены были покрыты лицами. Тысячи лиц. Старые, молодые, детские. Все с закрытыми глазами, все шевелили губами.
– Они поют, – сказала Лиля.
– Что?
– Молитву. Или просьбу. Слушай.
Горелов прислушался. Из стен доносился тихий, едва слышный шепот: «По-мо-ги-те… По-мо-ги-те…»
– Сколько их? – спросил он.
– Те, кто остался. Те, кого бросили.
Потом труба расширилась. И они увидели автобус.
Он стоял в огромном зале, окруженный белыми нитями. Нити тянулись к стенам, к потолку, к воде. Автобус светился изнутри мягким, теплым светом.
Внутри сидели люди. Много людей. Рабочие в робах, женщины в платках, дети с портфелями. Все смотрели перед собой, улыбались. У некоторых лица были человеческими, у других – белыми, грибными.
– Бабушка, – выдохнула Лиля.
Старушка в цветастом платке сидела у окна и поливала цветы. Цветы росли прямо из пола – белые, длинные, красивые, светящиеся. Она повернулась на голос.
– Лилечка! – сказала она. – Пришла! А я ждала. Садись, чайку попьем.
– Бабушка, ты… ты живая?
– Живая, милая. И не живая. Но это не важно. Важно, что мы вместе. Садись.
Лиля шагнула к автобусу.
– Стой! – Горелов схватил ее за руку. – Ты понимаешь, что это?
– Это моя бабушка.
– Это гриб, который говорит голосом твоей бабушки!
– Может быть. – Лиля посмотрела на него. – Но она меня помнит. Она знает, как меня зовут. Она помнит цветы.
– Лиля…
– Я должна.
Она выдернула руку и вошла в автобус.
Сразу стало тепло. Запахло пирогами, как в детстве. Бабушка обняла ее, погладила по голове.
– Хорошая моя. Выросла какая. А я тут, цветы поливаю. Смотри, какие красивые.
Цветы действительно были красивые. Они светились, переливались, пахли медом.
– Бабушка, как ты тут?
– Хорошо, милая. Тихо. Спокойно. Все свои. Вон тетя Зина из сорок второй, вон дядя Коля с третьего этажа. Все здесь.
Лиля огляделась. В автобусе действительно сидели знакомые лица. Соседи, учителя, просто люди с их улицы.
– А почему они… без лиц? – спросила она.
– У кого лиц нет, те уже совсем там. А у кого есть – те еще помнят. Я помню, видишь? – Бабушка коснулась своего лица. Оно было теплым, морщинистым, настоящим.
– Бабушка, я заберу тебя.
– Не надо, детка. Мне здесь хорошо. А ты иди. Живи. Рожай детей. А когда придет время, мы встретимся.
– Когда придет время?
– Час пик, – улыбнулась бабушка. – Когда все автобусы уходят. Тогда и встретимся.
Из темноты вышел Леша. Он стоял рядом и смотрел на Лилины глаза.
– Пора, – сказал он. – Гостье пора наверх. Бабушка устала.
– Я не хочу уходить! – Лиля всхлипнула.
– Надо. Ты еще не готова. Ты еще живая.
Леша взял ее за руку, вывел из автобуса. Горелов ждал снаружи, бледный как смерть.
– Идите, – сказал Леша. – И запомните: мы не враги. Мы просто другие. Мы ждем. Всегда ждем.
Они пошли назад. Обернулись. Автобус светился в темноте, как маяк.
Глава 7. Возвращение
Они вылезли из люка под утро. Солнце вставало над городом, золотило верхушки деревьев, играло в уцелевших стеклах. Птицы пели. Обычное утро.
Лиля села на траву и долго сидела, глядя перед собой. Горелов курил, стоя рядом.
– Что теперь? – спросил он.
– Не знаю. Жить.
– А он? Леша?
– Он будет приходить. Забирать тех, кто в списке. Пока не заберет всех.
– А потом?
– Потом – час пик. Все автобусы уедут. И мы встретимся.
– Ты веришь в это?
Лиля посмотрела на него долгим взглядом.
– Я видела бабушку. Она была живая. Она меня помнила. Чего тут не верить?
Горелов промолчал. Он тоже видел. И не мог объяснить.
Они пошли к машине. Город просыпался – солнечный, тихий, мертвый.
Эпилог. Час пик
26 апреля 1997 года. Ровно год спустя.
Лиля сидела на кухне своей киевской квартиры и смотрела в окно. За окном шел дождь. Обычный весенний дождь.
Горелов приехал с бутылкой коньяка.
– Помянуть? – спросил он.
– Помянуть.
Они выпили молча. Потом Горелов достал газету.
– Читала?
– Нет.
– Еще трое. Из той комиссии. Все с игрушками. Все сердце.
Лиля кивнула.
– Он работает. Леша.
– Ты его оправдываешь
– Я его понимаю. Он забирает тех, кто бросил. Тех, кто виноват.
– А если он придет за тобой?
– Придет. Когда-нибудь. Я не боюсь.
Горелов посмотрел на нее долгим взглядом.
– Ты изменилась, – сказал он. – После того раза.
– Я увидела бабушку. Я увидела, что смерть – не конец. Просто переход. В другое место.
– В автобус?
– Может быть.
Они допили коньяк. Горелов ушел. Лиля осталась одна.
В полночь в дверь постучали. Тихо, вежливо.
Она открыла.
На пороге стоял Леша. В той же школьной форме, с тем же пионерским галстуком. Только глаза стали теплее, человечнее.
– Здравствуй, Лиля.
– Здравствуй, Леша.
– Бабушка просила передать. Цветы зацвели. Очень красиво. Ждем в гости.
– Я приду. Не сейчас.
– Знаю. Я просто передать.
Он протянул руку. На ладони лежал маленький белый цветок – такой же, как те, в автобусе.
– Посади на окне. Будет расти. Напоминать.
Лиля взяла цветок. Леша улыбнулся.
– Скоро час пик, – сказал он. – Все автобусы уходят. Ты готова?
– Еще нет.
– Хорошо. Мы подождем.
Он исчез. Просто растворился в воздухе.
Лиля посадила цветок в горшок, поставила на подоконник. Утром он зацвел. Белым, мягким, теплым светом.
Она смотрела на него и думала о бабушке, о Леше, о тех, кто внизу. И о том дне, когда придет ее час пик.
Она не боялась. Она знала: там, в автобусе, ее ждут.
Альтернативная концовка
Час пик настал. Десять лет спустя. 2006 год.
Лиля сидела в больничной палате. Рак. Четвертая стадия. Врачи сказали – месяц, может, два.
Она не боялась. Она ждала.
В последнюю ночь, когда дыхание стало совсем тяжелым, а сердце билось через раз, в палату вошел Леша.
– Здравствуй, Лиля.
– Здравствуй, Леша. За мной?
– За тобой. Бабушка заждалась.
– Я готова.
Он протянул руку. Она взяла ее – и вдруг оказалась в автобусе.
Там было тепло. Пахло пирогами. Бабушка сидела у окна и поливала цветы.
– Здравствуй, внученька, – сказала она. – Садись. Час пик настал.
Лиля села рядом. Автобус тронулся.
За окном проплывал город. Припять. Живая, цветущая, счастливая. Люди гуляли по улицам, дети играли в песочницах, играла музыка.
– Это тот день, – сказала бабушка. – Двадцать пятое апреля. Последний мирный день. Теперь он будет длиться вечно.
Автобус ехал по проспекту, и Лиля смотрела в окно. Она была дома.
