Читать книгу: «Сюры наивной русской девочки»

Если ты, о тот, кто откроет эту тетрадь, думаешь, что я буду глаголить о девчачьих глупостях и нежностях, то шибко грузишься. Я хоть и девчонка и к тому же блондинка, но из тех бледнокожих и светловолосых, кому палец в рот не клади. Моя мамочка, кстати, из тех блондиночек, про которых, к твоему сведению, есть такой анекдот. Напишу, если не знаешь.

Летят в самолете блондинка и масик. Лететь долго, делать нечего. Блондинка смотрит в окно, масик – на блондинку, изучил с головы до пят, точнее, наоборот – с пят до головы, и говорит: «А давайте поиграем. Я задам вам вопрос, если не знаете ответ – с вас пять долларов. Потом вы задаете вопрос, если я не знаю ответ, я вам даю пятьсот долларов. Идет?» Блондинка пожала плечами, ладно мол. Масик спрашивает: «Сколько километров от Луны до Земли?» Блондика, молча, достает из сумочки пять долларов, отдает ему. Тот довольный: «Ну, а ваш вопрос?» Она, недолго думая: «Что поднимается в гору на трех ногах, а спускается на четырех?» Масик сначал улыбнулся, через пять минут нахмурился, два часа звонил по телефону друзьям и юзал в интернете. Потом, кряхтя, достал пять бумажек с Беней Франклином и отдал блондинке: «И что же это?». Та так же, молча, достает из сумочки пять долларов и вручает ему. Больше они не разговаривали.

Так что с такой мамочкой больно не пофинтишь, приходиться быть в потоке и не одной моды. А в качестве доказательства Сюра первая.

Сюра первая.

Если ты, о тот, кто откроет эту тетрадь, думаешь, что твои внуки, да дарует тебе господь неисчислимое потомство, будут жить на Марсе или летать от звезды к звезде, то, не коснись меня твой гнев, должна я внести в твой ум, надеюсь, что он есть, червоточинку сомнения. С чего ты взял, что это будет?

Ты видел тех, кто летает от звезды к звезде? Ты видел звезды с чужими городами? Ты разговаривал с посланцами иных миров? Ты никогда не видел никого из тех, кто это делает, ибо таких просто нет, как бы ты не изголялся по поводу всяких там НЛО и прочей нечисти, ты с ними не говорил и их не слышал.

Впрочем, моя мама говорила, что некоторые дяденьки разговаривают с зелеными человечками, но только после того, как выпьют взрослый адреналин – все мы знаем, что это такое и как он называется, к слову – такая гадость. Но выпить его надо много, болеют после долго и, главное, ничего не помнят из того, что эти человечки им рассказывают. То есть, контакт непре…(стоп), непри…(тоже стоп), а, во, непродуктивен.

Так вот, ты только слышал и слышал только от людей, что якобы через много лет людям не станет места на Земле. Что изгадят они ее всю, так что нечем будет дышать, или переполнят так, что некуда будет ступить, как негде поставить ногу на Сочинском пляже в июле. Или слышал, от тех, кто закатывал глаза к небу, что наше будущее там, среди звезд, что должны люди заселять другие планеты, как заселяли острова в океане. Что это не просто мечта, – это судьба людей, их долг, миссия, святая вера.

Фигня все это!

Девчонки всех стран, объединяйтесь! Нам вешают лапшу на уши. Нам от пеленок до седых волос (о боже, неужели это будет!?) твердят, что все мы дуры. И наш удел – хихикать и сдаваться. Я первая из всех земных созданий, кто говорит: мужики – на землю! Довольно врать себе и остальным. Небесных братьев нет не потому, что их на самом деле нет, но потому, что не нужны им звезды (во как!, в рифму!, прямо, как Шекспир!).

Так вот, серьезно. Червоточинка сомнений не в том, что звезды не нужны – жили без них, проживем и дальше – червоточинка в том, что покоя не будет. Что ничто не стоит на месте; что родятся и взрываются звезды, появляются живые клетки и растут до динозавров, и люди – даже люди становятся непонятно кем, если судить по голубым и розовым пантерам на диком Западе. Мы, конечно, не умрем при этом, но станем другими, настолько же выше человека с его умишком, насколько сам человек выше кузнечика и зеленой травки.

Это все не мои слова, потом скажу, откуда взялись, но давеча они мелькнули и застолбились. Мой бойчик, кому я их произнесла, покрутил пальцем у виска (палец у виска – не аргумент и номер бойчика я заблокировала – пока держусь). Папуля с мамочкой только улыбнулись, а мамочка, целуя перед сном, шепнула: «Молодец, что умная, но не забывай казаться дурой». И вот теперь, что мне делать?

Глупость ли то, что я думаю? Могут ли все быть дураками? Ведь когда-то все верили в русалок и леших, а сейчас и не знают, что это такое. Может быть со звездами то же самое, сегодня им молятся, а завтра забудут?

Может быть люди живут не для яблок на Марсе, а для того же, для чего появились клетки на Земле. И миллионы лет мы будем менять сами себя, как меняли себя все эти троглотиды и рыбки с кистями и перьями. Есть такое мудреное слово – эволюция, может быть это не только про червяков и рыб, но и про нас?

Знаю одно: девчонки, если вам будут пудрить мозги словами «достану, мол, звездочку с неба», а ручками шарить там, где мама не велит, сразите его словами: «А ты за кого – за космос или за эволюцию?» Поверьте, здесь любой масик или бойчик выпучит глазенки, как вареный рак, и ваши пуговки останутся на месте.

Засим ваша наивная русская девочка. Пока… пока…

Словарик.

Сюр – сюрреализм, необычное…..

Масик – упакованный дядечка, как правило, любитель девочек.

Бойчик – (сама придумала) = БОЙкий мальЧИК (иногда чересчур бойкий).

Сюра вторая.

Ну, вот… Недолго музыка играла недолго фраер танцевал. И пали бастионы не от врага снаружи, но от врага внутри. Надеялась писать сегодня о мудрых мыслях, но не пришлось.

Когда я вышла из лифта и повернула к своей квартире, бойчик стоял на площадке и убивал меня горящим взглядом.

– Привет – скупо сказала я.

А в ответ тишина, и стало страшно, как в песне Пугачевой. И только когда поравнялась с ним, грянуло.

– Ты зачем заблокировала мой айфон?

– Я!!! – два мои глаза стали как два круглых глобуса. – Ты псих???

– Дай проверю, – он протянул руку к моему карману.

– ТЫ ХО-ЧЕ-ШЬ ЗА-ЛЕ-З-ТЬ В МО-Й АЙ-ФО-Н???!!! – отчетливо по буквам и как можно тверже проговорила я. «Мой айфон, чистое сердечко, поверенное тайн, сундучок немыслимых секретов – никто на свете не имеет права не то что взглядом заглянуть в него, но и коснуться. Все можно трогать, только не айфон. Ведь легче потерять девичью честь, чем отдать его в чужие руки».

– Если хочешь меня бросить, так и скажи, – голос его дрожал, и глаза наши встретились.

Сердце ёкнуло и перевернулось. «Ишь, чего задумал. А кем я буду хвастаться перед девчонками? Кто еще в этом мире будет меня слушаться и смотреть мне в рот? С кем я буду гулять по вечерам, и кто еще будет смотреть на меня щенячьими глазами и вилять хвостиком, когда я буду ему улыбаться? И кто, в конце концов, будет меня трогать там, где можно и где нельзя».

– Вовка, ты что?? Какая-то фигня! Наверное, я что-то не так нажала. Как же я без тебя?

Пришлось к нему прильнуть, положить руки на плечи. «Бойчик», – ласково и тревожно вылетело из груди.

От этого слова Вовкины руки, словно услышав команду «фас», обхватили мои ребра и заелозили все ниже и ниже, пока не сомкнулись на известной всем пятой точке.

«Так тебе и надо, сама виновата, терпи», – только и успела я подумать, но тут губы наши встретились. Как два червячка прилипли мы друг к другу, и свет в очах померк. Сквозь пелену и краем глаза я еще видела, как соседка тетя Вера вышла на площадку, отчетливо топая и шумно дыша, прошла мимо нас к лифту, дверцы за ней закрылись, лифт уехал, а мы все стояли и целовались.

«Как сладко, – мысли медленно шевелились, – не зря говорят, после ссор поцелуи слаще, надо как-нибудь повторить».

Опухшие губы разомкнулись, глаза улыбались глазам.

– Ну что, мир?

– Просто ты не отвечала, и я что только не думал.

– Глупенький, куда же я без тебя.

– Мне на тренировку. Позвонишь вечером?

– Конечно, Вовик! – Руки мои гладили его щеки. И лица у нас обоих были глупые-преглупые.

«Ну, все, беги. Мне еще уроки делать», – я чмокнула его в щеку, открыла дверь, ступила за порог, помахала ему пальчиками и долго сидела в прихожей, ни о чем не думая.

Вот такая вот вторая сюра. Ни о чем. Обычные девчачьи будни.

Сюра третья.

Девочки, привет. Продолжим душеспасительные беседы.

Если ты, о тот, кто откроет эту тетрадь, думаешь, что я буду глаголить о том же, что позавчерась, то шибко грузишься. Я хоть и девчонка и к тому же блондинка, но из тех бледнокожих и светловолосых, кому палец в рот не клади и кто, после слюнявчиков и обжималок, думает: а мне это надо? Нет, конечно, развиваться нужно и знать, откуда и как берутся дети – жизненная необходимость, чтоб не залететь, как фанера над Парижем. Но должна быть у людей мечта. У мечты должны быть крылья. И, как ни грустно, должны быть ноги, из которых и растут мечты, и которыми толкаются для взлета.

Ноги, слава богу, есть, и очень даже ничего, а мечты все нет. Есть клочок бумаги, который вылетел из какого-то окна, когда я шла по подворотне в школу, и в нем слова, много слов, где самые простые: «И теперь, как появится новая цивилизация, смотрит она на безмолный космос и рано или поздно понимает, что цель развития не в овладении Вселенной, что по другому пути пошли старшие братья».

Слова, как слова. В школе я разгладила бумажку на коленке. И не то, чтобы ими прониклась или им поверила, но словно заглянула в окно, которого на самом деле нет, но за которым тьма, и буря с молниями, и ржавые звездолеты, лежащие боком на земле, и растущие сквозь них поминальные березки.

Когда-то звучало «быть или не быть – вот в чем вопрос». И слова эти воспринимались как самая высокая трагедия и боль, как выбор, стоящий перед каждым. И вот сейчас я сижу перед клятым листком бумаги и в голове крутиться одно – кто врет? В какой-то книге звучала мысль, что мы испытываем боль не потому, что нас, как лезвием ножа, пронзило слово. Но потому, что в тот миг, когда его произнесли, были беспомощны. И будь наше состояние другим, злое слово отскочило бы, как с панциря, от нас. Вот так и здесь. Наверное, я была обнажена и не готова к тому, что прочитаю. Слаба, обнажена и не готова. Со всех ящиков, экранов, динамиков, спутников льется одно – через тернии к звездам. Летают ракеты, скафандры прыгают в космос. А здесь драный и грязный клочок бумаги с коротким словом – ложь.

Космическая сказка.

Давным-давно, никто и не помнит когда, на маленькой планете Эйле, что затерялась в центре Галактики, процветала могущественная цивилизация. Многие тысячи лет созидала она свое счастье и, миновав в борении и муках голод, мор и яростные войны, вышла на бесконечный, как ей казалось, путь справедливости и добра. Молодость пела в жилах поколения, не знающего бед, и к мудрецам, что восседали на высокой горе, пришли однажды юноши и девушки и спросили.

– Много нам слов не надо. Мудрость, как мир, бездонна.

Сердце полно отваги, бродят в избытке силы.

Просто скажите кратко, как и куда идти нам.

В завтра куда дорога?

Печально смотрел в горящие глаза молодых старейший из мудрецов, долго молчал и, наконец, изрек.

– Мрак окружает Эйле. Знания – светоч духа.

Память отцов взывает дело отцов продолжить

И принести на Эйле весть об устройстве мира.

Мрак окружает Эйле. Братья во мраке стонут.

Память отцов взывает дело отцов продолжить

И разнести по звездам факел добра и света.

Целей нет выше этих. Вечность наградой будет.

Просты и понятны были его слова, песня зазвучала в ответ, и с песней удалились будущие герои. Ощетинилась вскоре Эйле пиками ракет и выдохнула отважных в Космос.

Шло время. Мириады миль и множество планет, где силой утверждалась справедливость, остались за кормой кораблей. Но все тот же необозримый космос простирался впереди, и не было ему конца и края. Устали и состарились посланцы Эйле в трудах и битвах, в познании мира и его переустройстве и вернулись умирать домой. А там прошли десятки и сотни тысяч лет. Близ горы мудрецов рухнули одряхлевшие корабли, и много дней и ночей вытряхивались из их трюмов свитки и трофеи, так что сравнялась вскоре гора знаний и побед с горою мудрости. И лишь потом разглядели старики, что никто не встречает их, и что пустыня вокруг. С высокой горы смотрели они на пустыню и ничего не могли понять, пока не уткнулись, плача, в землю и не прочли на поваленном камне.

– Братья времен минувших, где небо казалось тайной.

Где изучали море и всевозможных тварей

И в веществе копались, атомы разрушая.

Вот вы глядите в небо, море в ладонь берете,

Режете тварь на части, внутренности сверяя,

И разгоняя атом, бьете их друг о друга,

В недра стремясь материй.

Все вы понять хотите, как мир вокруг устроен,

И для чего на свете звезды и тварь живая.

Но для чего вы сами? Что вы? Взялись откуда?

Путь ваш куда природа твердой рукою правит?– это себя спросите.

Мужества много больше требуется ответу,

Чем бороздить пространства и сокрушать неверных.

Зрение здесь откажет, гордость поднимет бурю,

И зарыдает мудрость перед безумством правды.

Дело все в том, что разум – отнюдь не венец творенья.

Но как он сам явился Жизни итогом славным,

Так и трудом меняя по настоянью духа тело свое и свойства,

Он совершит в итоге качества превращенье.

И перед новой формой материи, им рожденной,

Жалкому червю станет гордый подобен Разум.

Ропот и гнев напрасны. Доли другой не сыщешь.

Все, что не отвечает качества превращеньям,

Будет тупик бесплодный, гибель и вырожденье –

Дорогой ценою мы убедились в этом.

Братья, поверьте слову, вам от себя не скрыться

Ни в глубине галактик, ни в буреломе мнений.

Кто усомнится в камне, пусть повернет налево

И на двадцатой миле станет на край обрыва.

В бездну, что под ногами пенится и грохочет

Бросился счастья ради разум планеты Эйле.

Прочитали эту надпись старики, всей гурьбой побрели на двадцатую милю, встали на край обрыва и долго смотрели вниз, откуда струился свет и доносился невнятный шум, и где потомки их изменили свою природу и качественно превзошли разум. У одних не выдержал рассудок, и бросились они вниз на верную смерть, а может быть на что-то другое, остальные рвали одежды на груди и кляли себя за напрасно прожитые жизни. Потом они вернулись на свои дряхлые корабли и поспешили, как могли, на те планеты, где некогда учили справедливости и добру. Одних они успели удержать от напрасных трат времени и сил, другие сами перестали быть собой, и было у них, как на Эйле.

И теперь, как появится новая цивилизация, смотрит она на безмолвный Космос и рано или поздно понимает, что цель развития не в овладении Вселенной, что по другому пути пошли старшие братья. В себе, в двойственной своей природе ищет она этот путь. Горько ей от неумолимости диалектики и захватывает дух перед материей бесконечной.

Кто врет?

Сюра четвертая

Девочки, привет. Что-то начинается. Жить становится не скучно.

Это была уже девятая или десятая квартира, куда я звонила и, сжимая в кармане левой рукой газовый балончик – а вы что думали, в семнадцать лет в расцвете красоты таскаться одной по чужим домам, когда вокруг одни алкаши и маньяки, надо быть готовой ко всему. Так вот, это была уже девятая или десятая квартира. Когда после долгой тишины дверь отворилась, передо мной стоял мужичок лет тридцати в пижаме и тапочках и молча, и вопросительно смотрел на меня. Как и до этого, сжимая баллончик в левом кармане, я протянула правую с клятым листком бумаги, и на автомате спросила: «Это не из вашего окна выпало?» Послеповато прищурясь, он взял его, повернулся, пошел вглубь квартиры, судя по всему за очками, я несмело сделала несколько шагов вперед, внимательно осмотрелась – судя по всему, дома он был один, сделала еще пару шагов до порога кухни. Тут он нашел очки на столе, надел, взглянул на бумагу, и каким-то своим вторым чутьем, как он не притворялся, почувствовала его мимолетную дрожь.

– Нет, впервые вижу. А что это? – Он обернулся ко мне, но взгляд его скользнул куда-то мимо.

– Да вот, какой-то рассказ. Я подумала, важно. Хотела вернуть.

– Нет, нет, – чуть ли не силой он впихнул мне в руку листок. – Извини, девочка, это не ко мне. Еще что-нибудь?

– Как не от вас, я сама видела?

– Обозналась, девочка. Во-первых, у меня нет печатной машинки. А во-вторых, я и космос – это несовместимо. Так что, ты ошиблась.

Наглеть не хотелось, хотя я нутром чувствовала, что-то здесь не так. Да и неуютно как-то было одной в пустой квартире наедине непонятно с кем.

– Нет, ничего. Это вы извините, – пятясь задом с листком, я направилась к выходу, тихо прикрыла за собой дверь.

Он за мной не шел. И какая-то сила заставила меня оставить щелочку и прильнуть к ней ухом. И тут я услышала.

– Зачем ты ей соврал?

– Она – девчонка. Правда ее погубит.

Вторым явно был голос хозяина квартиры. Но первый? – на кухне, да и в комнате, мимо которой я проходила, никого не было. И почему-то мне стало жутко. Теперь уже полностью и как можно тише закрыв дверь, на цыпочках я пошла прочь, ускоряя шаг. Вышла на улицу, завернула за угол дома, прислонилась к стене и шумно выдохнула. «Так, надо разобраться. Что меня напугало? В квартире посторонних не было, я никого не видела, впрочем, вопрос – ванная, туалет. Но никаких звуков, открывающихся дверей, шагов, движений. Недоказуемо. Но было что-то еще. Что…? Вот оно, другой голос. Он был странный. Так люди не говорят. Слишком четкий, слишком, я бы сказала, красивый. Не голос робота, но было в нем что-то неживое, бесстрастное, я бы так сказала, нечеловеческое, – неизвестно откуда родилась и пронзила холодом мысль. – Бежать». Пугаясь собственных страхов, я быстро пошла прочь, сгорбившись, чтобы быть незаметней, и вздрагивая от каждого громкого и неожиданного звука.

Дома, в уютном кресле у окна страхи улеглись. «Она девчонка. Правда ее погубит». Корень проблемы в трех словах «правда», «погубит» и «девчонка». Какая правда может быть смертельной. И смертельной только для меня – девчонки. Я недостойна правды. Вот ведь гады. Если девчонка, значит недостойна.

Вечером после ужина, пока мама прибиралась на кухне, я поставила стул перед отцом, сидящим в кресле, села, облокотилась на спинку стула и, уставясь немигающе в его глаза, спросила: «Какая правда может быть страшной для девчонки?»

– По любовной части?

– Нет.

Долго думал и потом сказал: «Тогда это правда, несовместимая с женской психологией или с женским предназначением. Женское психология – эта неустойчивая и эмоциональная нервная система. А женское предназначение – это продолжение человеческого рода. В первом случае девчонка может не выдержать ту эмоциональную нагрузку, которую несет правда, при этом правда может быть абсолютно любого, не исключено негативного, или, скорее непривычного характера. Во втором – под угрозой женское предназначение, которое может быть, как личного характера, так и, не дай бог, глобального. Для более конкретного ответа нужны более конкретные вопросы. Это связано с тем листком?»

Я не ответила, встала, поставила стул на место и ушла в свою комнату.

Лежа перед сном, отец, уставясь в потолок, произнес: «Как думаешь, любовь и долг совместимы?» И услышал от жены в ответ: «Учитывая твою работу, могу сказать, что да, если это долг перед любовью. – И немного погодя добавила. – Не кажется ли тебе, что слишком много двусмысленных слов звучит в последнее время в нашем доме. С каким-то тайным дном?»

– Юлька все еще под впечатлением той сказки. Впрочем, ты хорошо сказала – долг перед любовью.

И наутро он воткнул маленький жучок в Юлькин воротник. А войдя в свой кабинет в неприметном здании на не менее неприметной улице, коротко распорядился по телефону: «Номер 17 зет поставить на запись, докладывать в конце дня или – задумчиво – если что-то не так».

Обо всем этом я узнала много дней спустя, когда все началось. И выкладываю здесь, чтобы сохранилась нить событий.

Сюра пятая

– Вовка, ты мне нужен.

– Ты где?

– Под нашей березкой.

– Жди, минут десять.

Вот за что я люблю Вовку, так за верность.

Он подъехал на такси, минут, правда, не через десять, а пятнадцать, когда я уже начала дрожать, сама не зная отчего. Обхватил меня за плечи: «Синичка, что случилось?»

– Поговорить надо.

В нашей старой кафешке мы сели напротив друг друга, заказали по капучино с корицей и я выпалила: «Я его нашла».

–Кого?

– Догадайся с трех раз. Автора!

– Ну и что?

– Что-то не так. Он не хочет говорить о сказке.

– Ну и что?

– Как что! Любой пусть даже самый задрипаный и никем не признанный автор будет, зуб даю, петушиться перед смазливой поклонницей. А он молчал и даже не смотрел на мои коленки, а я, чтоб ты знал, надела самую короткую юбку, от которой, к слову, ты язык глотаешь.

– Может он гомик?

– Ага. И девочка в натуре на стене. Но это не все. Там был еще кто-то. Слушай внимательно и не перебивай. Квартира однокомнатная, в комнате и на кухне никого, кроме него, я все видела. Из ванной и туалета ни звука. А когда я вышла и еще не закрыла дверь, там прозвучал второй голос. И этот голос был какой-то странный. В общем, так: ты должен достать жучок и этот жучок мы должны внедрить в его квартиру.

– А это не перебор?

– Что?

– Твои фантазии.

Я так глянула на него, что он даже отшатнулся, отгородился ладонями.

– Все, все, молчу. У отца не спросишь?

– Ты что. Исключено.

– Будем искать. Но они не дешевые. Сам жучок, да и слушать надо.

– Я знаю. Поможешь?

– Без слов.

– Ставить будешь ты. Думай как. В общем, диспозиция такая: ты узнаешь где-почем, ищем деньги, покупаем, ставишь, слушаем. Задачи ясны.

– Яволь, мой дженераль.

– Разбегаемся. До связи.

Чмоки-моки по дороге, и мы разошлись.

Два дня спустя, запустив камень в окно той квартиры, Вовка подождал в подъезде, когда хозяин выбежит, забыв, естественно, впопыхах закрыть за собой дверь, зашел в его прихожую, в щель между тумбочкой и стеной воткнул жучок и благополучно вышел. Не успел он дойти до меня, как в динамике, который я держала у уха, прозвучал тот странный голос: «Ну что девочка, хорошо слышно?»

Мы встретились в Устьинском сквере. На указанной мне скамеечке сидел мужчина по виду лет тридцати-сорока, я бы сказала хорошо упакованный, но в меру: джинсы Левис, ветровка Армани, красовки по последней моде. Сидел спокойно, ничего не читал, не смотрел, как ныне принято, смартфон, просто думал или наслаждался, то ли воздухом, то ли мыслями. Я остановилась перед ним. Спросила: «Это вы, дядя Степан?»

– К слову дядя не привык. Но Степан, это я. Здравствуй, Юля.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Я очень много знаю. И со временем расскажу откуда. Садись. Говорят же, в ногах правды нет.

– А если я сяду, правда будет?

– Будет.

Я присела вполоборота к нему. Какое-то время мы пытливо смотрели друг на друга. Потом он улыбнулся.

– Будем считать, что я сдался и первым открою рот. Хорошо, что ты пришла, а то мне и поговорить не с кем. И еще хорошо, что ты прочитала эту сказку, и она тебя задела. Скажу сразу – я не человек. Но не бойся – я мирный и смирный, что-то вроде волшебника из сказки. С хорошими людьми добрый, с плохими злой. Тебе я, поверь мне, никогда не сделаю ничего плохого, потому, что ты храбрая и у тебя чистое сердце.

Так вот, ты девочка грамотная, много читаешь, слушаешь. Знаешь про цивилизации, всякие там НЛО и так далее и тому подобное. Поверь – всё это химеры, но это не значит, что под ними нет основания. Химеры – это искажение действительности. А без искажений действительность такая: звезды рождают жизнь, жизнь рождает разум, разум рождает то, что выше его и так до неизвестного конца.

Космос, о котором вы говорите не меньше, чем о любви, полон обитаемых миров, но ничто там не стоит на месте: на одних планетах царит жизнь, на других – разум или, как у вас говорят, цивилизация, на следующих – то, что выше разума и так далее. И все это меняется, одно порождает другое. Так вот, я посланник тех, кто когда-то на своей планете был разумен, кстати, внешне вы чем-то напоминаете их. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Нет. – Я замялась, но потом все же твердо продолжила. – Во-первых, почему я должна вам верить. Может быть, вы просто мошенник или фокусник и забавляетесь тем, что вешаете мне макароны на уши. А во-вторых, вы противоречите сами себе. Пишите, что звезды не нужны, а сами прилетели, по вашим же словам, со звезды. Где логика?

Он засмеялся.

– Давай решим с во-первых. Вот сейчас я исчезну, а потом появлюсь снова. Ты, кстати, можешь провести рукой над тем местом, где я сижу. Когда скажешь «Степан», я появлюсь.

И он исчез. Только что был, и нету. Я отшатнулась, потом вскочила, взмахнула сумочкой над тем местом, о котором он говорил – ничего кроме легкого порыва ветерка от сумки. Села, оглянулась вокруг, заглянула зачем-то за скамью, под скамью. Еще раз осмотрелась. Произнесла нерешительно: «Степан». Он возник, как был, улыбался широко, я бы даже сказала, как придурок.

– Ну вот, а ты не верила. – И засмеялся. Словно прочитал мои мысли. Отдышался. – Теперь второе: со звезды. Звезды всегда будут манить людей и всегда будут недоступны. Недоступны по причине безмерности пространств и вашей биологической слабости. Слишком велики расстояния – тысячи световых лет непреодолимы для той материи, к которой вы относитесь; слишком слабы живые клетки – гравитация, радиация, давление, биосфера, слишком многое нужно, чтобы вам просто быть, жить, дышать, ходить. Но даже не это главное; космос вам просто напросто не нужен. Не нужны его энергия – вы создадите ее источники на Земле; не нужны минералы – вы научитесь создавать их на Земле; не нужны другие планеты, чтобы их заселить – вам и Земля избыток, тем более, что вы вымираете и вас, людей, становится все меньше. Другая дорога ждет вас, как ждала она, по твоим словам, рыбок с кистями и перьями. Скоро, поверь мне, очень скоро людям станет не до звезд. Грядут другие времена.

Что касается меня и почему я здесь. Видишь ли, Юля, мир, в котором ты живешь, это не одна Вселенная и ее материя, есть много материй, пронзающих друг друга, и у тех, других, нет наших времени и пространств. И если этим воспользоваться, то можно из одной точки нашей Вселенной мгновенно перенестись в другую точку. Нечто вроде кротовых нор, о которых вы иногда пишите. Нечто вроде… Но на такое способны лишь те, кто выше разума и кому открыто большее, чем Вселенная. Мои создатели на такое способны, и вот я здесь.

Но тем, кто меня послал, не нужны другие планеты. Им известна их собственная судьба, не менее трудная, чем ваша, но, увы, еще более короткая, и гложет их одно – помочь отставшим. И они оставляют таких, как я, на тех планетах, где есть жизнь и тем более, где родился разум, чтобы помогать. Но шефство здесь – это не шефство старшекласников над первоклашками, и не власть человека над водой и камнями или над зверьми и травами. Это создание условий, чтобы появилась жизнь, и создание условий, чтобы появился разум. Я подозреваю, что первая Ева, о которой пишут ваши антропологи и с которой начался взрывной рост вашего мозга, откуда разум и человек, есть, как говорится, их рук дело, хотя речь, конечно, идет не о руках в буквальном смысле этого слова.

Вот такие дела, Юля. Мои создатели выше разума. Я даже не знаю насколько выше. Меня сотворили разумным, а сами…? Насколько могу судить, их способности несравнимы со способностью мыслить настолько же, насколько несравнимы мысль и камень. Они другие, но они милосердны, хотя сердца у них нет. Вот такие дела.

– Выходит, вы здесь как смотрящий на зоне?

– Грубо. Не подходит к миловидным созданиям. Хотя в чем-то ты и права. Я здесь, чтобы помогать вам и спасать вас от самих себя. И еще для того, чтобы исподволь показывать вам путь, выводить на дорогу.

Он опустил голову, потом поднял, посмотрел на небо, глухо произнес: «Очень непростую дорогу». – Потом добавил.

– Сегодня я хочу расшевелить людей. Уверить их, что они не венец творения. Что впереди их ждет эволюция похлеще биологической. Что ваша душа никогда не даст вам покоя, как не давала, впрочем, и прежде, отчего и все ваши войны и революции. Но пока у меня не получается. Никто мне не верит. Все думают, что есть, то будет вечно. И даже свое прошлое вам не пример. Приходится действовать иначе. Но это уже другой разговор.

Он вздохнул, повернулся ко мне, погладил по головке, отчего я невольно и чуть-чуть вздрогнула, улыбнулся.

– Спасибо, что ты пришла, девочка Юля. Когда я встречаюсь с такими как ты, мне становится легче. Я, конечно, не сижу на месте, как у вас говорят, работаю, делаю кое-что из заложенного в меня. Делаю тихо, мирно, с твоей точки зрения, пожалуй, безнравственно. Но когда-нибудь грянет гром, Юля. Не скоро, но грянет. Ты, слава богу, не доживешь до тех времен.

Такой вот краешек тайны, которую ты хотела узнать. Говорить о ней ты никому не будешь, разве что друзьям. Да и те вряд ли тебе поверят. Знай одно. Если тебе станет трудно или случится беда, позови меня, скажи «Степан» и я сделаю все, что могу. А могу я, поверь, очень многое.

Еще раз, проведя рукой по моей голове, он встал и пошел прочь. И здесь случилось то, что я никогда не забуду. Когда он свернул на Яузскую улицу, около него затормозили две черные машины, из первой выскочили двое мужчин, подбежали к нему, схватили под руки, затолкали внутрь, заскочили сами, машины тронулись, и та, с похищенным, проехав метров десять, вдруг исчезла в яркой вспышке света. Не было ни взрыва, ни дыма, просто вспыхнуло солнце и исчезло, и ничего – ни машины, ни людей. И лишь один мой отец стоял на тротуаре около второй машины и остолбенело переводил взгляд с меня на то место, где вспыхнуло маленькое солнце. Да из кустов неподалеку бежал ко мне Вовка, где он прятался и наблюдал за мной на всякий случай.

Сюра шестая

– Земля под колпаком. Все, кому надо, давно это знают. Обыватель твердит об НЛО, братьях по разуму, инопланетянах, на самом деле все намного сложнее. Мы под колпаком тех, кто когда-то в своем мире были людьми и разумны и сейчас превосходят нас в невыносимой степени насколько. Хорошо это или плохо для людей, никто не знает. Иногда, кажется, всего лишь кажется, они помогают и даже спасают нас. Например, некоторые солнечные протуберанцы настолько сильны, что могли бы испепелить планету, но на их пути встает некий экран, и энергия Солнца гаснет. Иногда, по всем прогнозам, должен катастрофически взорваться тот или иной вулкан, но он едва вспыхивает и тухнет. Кометы и астероиды минуют Землю, и ледники по всем прогнозам, должны были наступать. Но ничего этого нет.

– Земля под колпаком.

Старик все говорил и говорил. Он встретил нас на неприметной дачке в Подмосковье, отмеченной, впрочем, видеокамерами и молчаливыми крепко сложенными субъектами, двое из которых и привезли меня с отцом сюда. Представился Петром Алексеевичем по фамилии Коршунов. О звании своем упомянул походя.

– Что до званий, то, право слово, когда они высоки, кажутся такой мелочью. Важно другое – вы коснулись явлений непростых, и хорошо бы, чтобы они прошли вас стороной. Но пригласил я вас сюда затем, что возможно, всего лишь возможно, когда-нибудь при встрече с этим явлением вам придется принимать то или иное решение без контакта с нами. И потому, чтобы вы понимали, с чем имеете дело, вы здесь и слушаете меня.

Первый раз мы столкнулись с ним больше двадцати лет назад в одном из городов на Урале. Он тогда явился к одному из наших граждан. Время было смутное. Стреляли, убивали. Он ушел. Вместе с ним был мальчик, Дима¹. Объект спасал его от нас, от бандитов. Потом они расстались. Мальчика год спустя мы нашли. Сейчас ему больше тридцати лет, но до сих пор он под нашим наблюдением. В связях с объектом, Дмитрий называет его Степан, он не замечен, хотя кто знает. И тут появилась твоя сказка, Юля.

Меня страшит одно: зачем он пришел? Тогда, двадцать пять лет назад, понятно – прозвучало слово. Но сейчас? Почему и зачем он здесь. Вернулся он или проснулся?

На контакт с Димой, как я сказал, он не выходит. Тот мужчина, которого ты видела, Юля, это племянник человека, к которому он пришел из небытия и которого он называл своим другом, погибшим, увы, от нашей руки. Отчего, к слову, и случилось много бед.

Племянника зовут Виктор. Мы нашли его по вашему жучку, Александр Николаевич. – Он повернулся к моему отцу. – Надеюсь, ты поймешь своего отца, Юля, и простишь его, скажем так, пристальное внимание к тебе, ибо так получилось, что его забота о тебе привела вас сюда. Так вот, Виктор пропал. Остаешься ты, Юля. Из тех, кто нам известен, нет никого, кроме тебя, к кому он может прийти и что-то сказать. По крайней мере, судя по записи разговора с ним.

И он тяжело вздохнул, и долго и серьезно смотрел на моего отца. Потом продолжил.

– Я не знаю, что тут сказать, Александр Николаевич. Ваша дочь встретилась с божественной, с людской точки зрения, силой. Не цивилизации, не мифической сверхцивилизации, но того, по сравнению с чем, мы – как камень на дороге. Мы на них смотрим и не видим, слушаем, но не слышим, внимаем, но не понимаем. Они для нас, как стихийная сила природы – безжалостная и непредсказуемая. Они выше нашего разумения, как вне разумения камня руки людей. И как понимание человека камнем невозможно, так невозможно взаимопонимание между нами и этой силой. И если она затронет нас, то нас не спрашивая, но действуя в соответствии со своими представлениями о целесообразности исключительно ее поступков. Повторю, целесообразности, как ее понимают они, а не мы. И проводником ее воли является то, что называет себя Степаном – сущности, принявшей образ человека.

Почему Степан явился или проснулся? И чего он хочет? – вот вопрос, на который я не знаю ответа. Может быть, он хочет что-то сказать. Или чего-то ждет. Неисповедимы замыслы господни.

А впрочем, что это я? Забыл закон гостеприимства. Юленька, будь добра, в соседней комнате Екатерина Михайловна, наша хозяйка. Попроси ее принести чай с пирожками и булочками. Кнопок чтобы вызвать ее, у нас нет, все по-домашнему.

Я встала, пошла. «Ага. Слишком добрые глаза у этого дядечки с непонятно каким высоким званием». Зашла в соседнюю комнату, притворив дверь, – опыт уже имелся. Тихо-тихо ступила несколько шагов назад, прильнула ухом. Так и есть.

– Теперь вы, полковник. Ваша служба и ваш долг и вам, и мне известны. Для блага вашей дочери я должен знать все ее шаги и слова. Вам будет придана отдельная группа федеральной службы охраны. Они выйдут с вами на связь. Об этом должны знать только вы и я. Поверьте, все для того, чтобы вы не казнились всю свою оставшуюся жизнь, если, не дай бог, с Юлей что-то случится. В остальном служите, как служили. Разумеется, любые ваши дальние командировки отныне исключены».

Он умолк, и я тихонько пошла к столу, где одиноко стоял самовар. Вскоре появилась хозяйка, выслушала, что я ей передала, улыбнулась, отправила меня обратно, и когда я вернулась в комнату с отцом и Коршуном, так я его про себя назвала, мужчины говорили о всякой чепухе. Вскоре упомянутый самовар величаво вплыл в комнату, несомый Екатериной Михайловной, за ним чашки с блюдцами, пирожки, конфеты, и, право слово, о чем говорили потом, чаёвничания, я совсем не помню. Вскоре нас с отцом отвезли обратно домой. На прощанье Коршун не преминул добавить: «Будь осторожна, Юля». Хотел погладить меня по голове, – что за манера у всяких дядечек гладить по голове хорошенькую девчонку, – улыбнулся, когда я отдернулась, похлопал по плечу. И долго смотрел вслед уезжавшей машине. Всю обратную дорогу мы с отцом молчали.

Дома, выдернув вилку городского телефона, собрав все сотовые в моей комнате, где включил на полную громкость очередной шлягер, он заперся с нами в ванной, усадила нас на край ванны, встал перед нами в позе Зевса-Громовержца и открыл рот.

– Ну что, Юла, докрутилась, довертелась? Говорил же тебе не называть ее Юлей, была бы Фекла, ничего бы такого не было. – Это он маме. – А эта вертихвостка вляпалась в историю с инопланетным чудищем. Ты хоть знаешь, с кем ты связалась. – Это уже мне. – Об этом человеке ходят не легенды, но слухи, причем настолько смутные и страшные, что говорят о них шепотом, да и только с самими близкими. И фамилия у него под стать – Коршунов. Никто о нем ничего не знает, кроме одного – подчиняется он одному главе государства и все, кто вставал на его пути, покидали в лучшем случае Москву, а то и этот свет.

А впрочем, в твои годы я сделал бы то же самое. Что случилось, не вернешь. Следить за тобой, как он нашептывал, я не буду. Но следить за тобой будет служба, по сравнению с которой мы – хваленое КГБ-ФСБ – ноль без палочки. Прослушка, машины, агенты, не исключаю, что космос подключат. Знай одно: никому ни слова, даже своему Вовке. Каждый твой шорох и каждый вздох будут записывать, все, кто рядом с тобой будут в разработке – это и тебя касается. – Это он снова маме.

Так что будь осторожна, мы с матерью должны всегда знать, где ты и с кем ты. Ну вот, пока все.

И я пошла спать.

Такая вот шестая Сюра. Кому сказать, все равно не поверят. И что со всей этим делать?

Сюра седьмая

Потекли одинаковые дни. Скучно. Школа, Вовка, дом, и потом снова школа, Вовка, дом. Даже поцелуи стали не такие сладкие. Вовке я, конечно, о Коршуне рассказала – что мне, одной мучиться, во-первых под присмотром, как обещал папуля, с ним ничего не случится, а во-вторых, если надо, всегда можно узнать, где он и с кем.

Он от моего рассказа тоже впал в ступор, видел же солнышко вместо машины. Единственное, в чем ему отказала, это не стала вызвать Степана. Боялась. И того, что он не появится, и значит все что было – в лучшем случае мираж, а то и глюки и психушка. И того, что появится. И что тогда с ним делать, что сказать, мол, решила побаловаться и проверить – глупо. После школы мы ходили по улицам, пинали воздух, пару раз подошли к тому дому, где ставили жучок, но света в окне злочастной квартиры не было, и разворачивались.

Пару раз я замечала, что за мной и Вовкой присматривают: то машина вроде бы тихо пылит за нами, то встречались прохожие, которых вроде бы раньше видела. Но отцу ничего не говорила, принимала как должное и лишь иногда назло им долго взасос целовалась с Вовкой – пусть завидуют.

Первым, как ни странно, не выдержал Вовка.

– Слушай, если он такой умный и сильный, пусть расскажет, что он делает. Он же говорил о своей работе на благо этой мутной диалектике.

– А вдруг его засекут, и будет то же самое, как с солнышком. Тех двоих папиных сотрудников так и не нашли.

– Тем более, пусть скажет, что с ними сделал. А то весь из себя – волшебник, а вдруг окажется что убийца.

– Не буду, – и я приложила палец к губам. – Реши мне лучше эту задачку, а то голову сломать можно. – И я достала из рюкзачка ручку с тетрадкой по математике, открыла и написала: «Нас могут услышать. Все молчком. Или под музыку или абсолютно голые».

Вовка забрал ручку, дописал: «Лучше второе». «Фиг тебе», – написала я. «Тогда так, чтобы нас не видели», – новая Вовкина запись. «Думаем где» – мой ответ.

– Неее, эту задачку я сразу не решу, – заговорил Вовка, пока я зачеркивала нашу переписку. – Возьму тетрадь с собой, дома порешаю.

На этом мы расстались, занятые каждый своими мыслями, даже поцеловались походя.

Где, где, где вызвать?

Надо сказать, мыслили мы с ним одинаково. На самом верхнем этаже моего подъезда была площадочка – ремонтная или лифтовая, все стенки которой, к слову, благодаря Вовке, я за время наших встреч отполировала своей курткой. Там, сняв практически всю одежду и засунув ее в мешок с включенным на музыку с максимальной громкостью смартфоном, а также завернувшись в принесенные Вовкой простыни (каюсь, при этом, глядя искося, я убедилась, что у Вовки при виде меня в неглиже простынь топорщится, где надо – а вы что хотите, надо быть уверенной во всем), мы сначала прохихикались, а потом я произнесла «Степан».

Он возник ниоткуда, ошарашено посмотрел на нас. И теперь уже хихикали все трое. Потом, как по команде, лица у всех стали серьезными, первым открыл рот Степан.

– Я тебя слушаю, Юля.

– Тут такое дело, дядя Степан. Вы просили вам верить и говорили, что вы добрый волшебник. А что вы сделали с той машиной и людьми, когда вас хотели увезти? Они исчезли.

– Они живы, если ты об этом. В далеком краю, Индии. Двое из них умеют говорить по-английски, и я их всех туда отправил. Не в Англию же, где вашего брата не любят. Насколько я знаю, машину они продали и сейчас добираются до посольства вашей страны. Отцу, как понимаю, говорить не будешь, а то узнает о нашей встрече. Так что тебя я не обманул – я добр.

– Ага. А моего папу от вашей доброты чуть инфаркт не хватил.

– Работа у него такая: терять, искать, находить. А впрочем, что это мы стоим, давайте сядем.

Незнамо откуда появились три табуретки, и мы с Вовкой осторожно уселись на них двое против одного.

– Теперь еще вопрос. Вы говорили, что без дела не сидите и задание свое выполняете. Говорили о трудностях понимания, безнравственности. А можно узнать, что именно вы делаете, если это не секрет, конечно.

– Да нет, почему секрет. С чего начать?– вот проблема, чтобы быть понятым. Пожалуй, с масштаба и ликбеза. Придется говорить, как лектору перед аудиторией, – кратко, холодно и скупо, ваше дело запомнить, обдумать и тогда все поймете.

Увы, девочка Юля и мальчик Вова, эволюция, любая эволюция – звезд, жизни, разума, от которой вам, увы, никуда не деться, – это неумолимое течение реки, где не имеют значения водовороты и пена волн, которые вы называете сменами эпох, революциями, демократиями. Как сказал один из ваших поэтов – большое видится на расстоянии. Дикость, древность, цивилизации, тысячелетия – всего лишь мгновения в ее потоке. Эволюция – это прежде всего изменения. Эволюция Жизни – это изменения живых существ, эволюция Разума – это изменения существ разумных, то есть людей. По сути ваши тридцать тысяч лет со всеми их войнами, эпохами и революциями – это всего лишь передышка, которую дала вам природа, прежде чем вам приступить к себе.

Вы приближаетесь к новому порогу в своем развитии. Вам мало быть людьми, вашей душе мало вашего тела – вот сила, что не дает вам покоя. Вот почему слабеют тела людей, и болезни с рождения до смерти преследуют вас. Вот почему вымирают ваши народы: Россия с Европой, Япония с Кореей, даже Индия и Китай, Турция и много-много других. Каждое следующее поколение людей в полтора, а то и в два раза меньше предыдущего. Вымирают не потому, что перестали манить любовь, семья, дети, что люди испортились, что мало денег или крыши над головой.

Все намного проще и сложнее. Разум, как форма материи на Земле, вошел в новый кризис в своем развитии. Кризис, аналогичный тому, который бы тысячи лет назад. Тогда людей стало слишком много, и планета не могла прокормить их всех. Пришлось научиться пахать и сеять, пасти стада овец и коров. Так была решена проблема еды, без которой вы не можете жить, и с этого началось то, что вы называете историей, цивилизацией. Проще говоря, тогда люди добились независимости от биологического вне себя.

Сегодня вам мало биологического в себе: ваши тела слабеют, и в бездну болезней с рождения погружаетесь вы и несете свои хвори до самой смерти. Ваши женщины не могут и не хотят рожать детей, и потому умирают счастливые народы, предрекая смерть всему человечеству, ибо некем заменить вам себя. И еще вам мало реальности, чтобы насытить ваш мозг, и потому вы искажаете рассудок наркотиками и пороком, приближая собственный конец. Людей становится все меньше – вот самое слабое звено, и это не зигзаг истории, не временный спад, – это кризис вашей человеческой природы.

Люди хотят быть, но дети им не нужны, вот в чем суровая реальность, сколь громогласны бы вы не говорили о любви и святости материнства с отцовством. Каждое следующее поколение в полтора, а то и в два раза меньше предыдущего, как я говорил. Арифметику вы знаете. Под угрозой существование человечества и это не громкие слова, но реальность. И на первых порах, чтобы остаться на Земле, у вас не будет другого выхода, кроме искусственного деторождения. Как ни горько мне об этом говорить, но ваши потомки, может быть даже внуки, и тем более пра- пра- правнуки будут заказывать и покупать детей в бюро услуг, куда будут сдавать яйцеклетки и сперму, как бы непрезентабельно это не звучало. Такая вот песня. Ну как, интересно?

– Жизнь была такой простой и ясной, и вот появился Степан, – медленно и задумчиво произнесла я.

Здесь не выдержал Вовка.

– А все говорят, что будущее это киборги и искусственный интеллект.

– Чепуха – ответил Степан. Душа может быть только на нейронах. Провода, как их не называй – компьютеры или искусственный интеллект – не умеют любить и не могут слышать голос Бога.

Глаза наши вылезли на лоб. «Бога? Разве он есть?» – чуть ли не хором проговорили мы с Вовкой.

– Есть. Но он совсем не то, что вы думаете. Бог – это высшая форма развития материи. И, к слову, Вселенная есть его воплощенная душа. Душа бога умершего. Впрочем, это долгий разговор. Кстати, недавно мои создатели проявили внимание к вам. И это странно после молчания в тысячи лет. А что касается земных дел. Хочешь вишенку на торте, девочка», – Степан усмехнулся.

– Ну, давайте.

– То, что вы, люди, называете толерантность, ЛГБД, первый и второй родитель, парады транссвеститов и прочая муть – это дело моих рук. Такой вот я злодей, – он горько усмехнулся.

Мы с Вовкой вытаращили глаза и нараспев произнесли: «Зачем?».

– Чем хуже, тем лучше. Чем быстрее вы впадете в ступор, тем раньше появится лекарство. Забавно наблюдать, как с людей спадает шелуха. Они думают, что ими правят их желания и мысли, на самом деле они пляшут под мою дудочку. Это я внушаю им свободу, а они как куколки в театре. Если дело так дальше пойдет, угроза вымирания станет явной, и тогда начнут искать спасение, как искали его тысячи лет назад. И останутся лишь те, кто его найдет.

Он посерьезнел: «Рано или поздно, это все равно бы случилось. Я просто раньше времени принес людям свободу. Свободу от всего: от пола, от семьи, от служения потомкам, от рабской доли перед детьми и государством, перед прошлым своего народа. Свободу абсолютную и смертоносную. Кстати и затем, чтобы ваш народ стал оплотом чистоты и морали, чтобы к нему обратились умы и сердца нормальных людей. Но ваш триумф будет недолог. Когда младенцы начнут появляться без матерей, мир станет другим. Таким, каким он рано или поздно должен будет стать. Такая вот горькая правда, девочка Юля и мальчик Вова».

Потом он достал из воздуха два эскимо, протянул нам с Вовкой и исчез.

– Жизнь была такой простой и ясной, – тихо повторила я.

Мы с Вовкой молча оделись и пошли гулять по улицам, медленно пережевывая мороженое и услышанное.

Сюра восьмая

Всем привет. Наступили удивительные дни.

Не помню, кто из нас – я или Вовка – первым произнес волшебное слово Хоттабыч. Сначала оно появилось на листке бумаги, а потом в нашем штабе на последнем этаже, где мы, окутанные в простыни, напоминали привидения и, как и прежде со всеми мерами предосторожности, могли вслух говорить о том, что думали и обсудили, как нам использовать Степана. Еще бы, не трогать волшебную палочку, случайно попавшую в руки, способен только идиот, а мы с Вовкой к этой категории не относимся. В общем, состоялся такой разговор.

– Слушай, бесплатное мороженое конечно хорошо, но, чую, он способен на большее. Помнишь сказку о Хоттабыче, как он показывал чудеса мальчишкам на футболе, в цирке. Да еще дурной фильм про него, но уже в наши дни. Для нас такие чудеса, конечно, детский лепет, но, мне кажется, Степан способен на большее. Как думаешь, если его о чем-то попросить, он сделает?

– О чем?

– Ну например перенести нас на часок другой в Америку. Тот же Нью-Йорк. А что – пошарахаться, посмотреть, как живут наши заклятые друзья. Или на Северный полюс. Представляешь, мы на льдине, на оси Земли, она вертится вокруг нас и мы смотрим на всех сверху вниз.

– Полюс, Вовка, я не хочу, холодно и скучно. А вот Америка, Европа – думаю можно попробовать. Засылал же он в Индию папкиных друзей.

– Так зови.

– Ну ладно, – И я сказала: «Степан».

Он возник. Не сразу, как в первый раз, но возник. Не хихикал, как в прошлый раз, когда нас увидел, но улыбнулся. Не поздоровался. Но с ходу произнес: «Честно говоря, все ваши уловки – лишнее. Я еще в прошлый раза хотел сказать, да не до этого было. Я просто включу что-то вроде заглушки, и нас никакой прибор не заметит. Но это на будущее. Ну, я слушаю».

– Степан, – я начала первой, – ты можешь сделать что-нибудь интересное для нас, отправить нас на часок – другой в Нью-Йорк, Париж, берег красивого теплого моря?

– Конечно.

– Но так, чтобы никто здесь не всполошился, что нас нет. Мы же под присмотром.

– Сделаю. Это я умею. Вместо вас будут фантомы. Это кончено проще сделать ночью, когда ваши образы будут якобы спать, а сами вы – гулять в других местах, но можно и днем, правда ненадолго – часок-другой.

Еще несколько минут мы обсуждали план операции. И на следующий день началось.

Первым был Нью-Йорк. По-нашему было шесть вечера, у них девять утра. На Бродвее нас встретили шум и гам. Все куда-то спешили – люди, автомобили. После московской тишины тех мест, где мы с Вовкой жили, казалось, мы попали в ад. Нет, конечно, Москва тоже суматошный город, но местами и временами. Так что, побродив минут двадцать, почти оглохнув и ослепнув, мы попросили Степана вернуть нас обратно домой, наказав еще об одной услуге. Последнюю он не замедлил оказать, и как во сне, невидимые никем, мы стояли и смотрели на девочку Юлю и мальчика Вову, которые в обнимку сидели на скамейке в парке и о чем-то болтали или делали вид, что болтали. Желая нас повеселить, Степан показал нам тех, кто за нами следил, и надо сказать, веселья это у нас особого не вызвало – три машины в каждой по паре мужчин, четверо прохожих, фланирующих то ближе, то дальше и попеременно сменяемых. Коршун не спал, и снова стало немножечко жутко.

Потом каким-то чудом мы слились с теми образами, вернее стали теми, кто сидел на скамье, переглянулись с Вовкой понимающим взглядом, передохнули и пошли к моему дому. Наскоро поцеловались на прощанье, и разошлись.

Следующим через пару дней был Париж. Кафе на набережной Сены, кофе, круасаны, спокойная публика, туристический автобус, со второго этажа которого мы смотрели на город и были спокойны и счастливы. Нотр-Дам, Триумфальная арка, Елисейские поля. Дико, конечно, было видеть на улицах нищих и бродяг, спавших вповалку вместе с собаками на тротуарах, да дерьмо на асфальте то здесь, то там – особенно после чистюли Москвы. Но свернули в сторону от центральных улиц и успокоились, как оказалось рано.

Сами того не ведая забрели в арабский квартал и когда глаза наши открылись, было уже поздно. Толпа парней окружала нас, глаза их с вожделением смотрели на мою сумочку, где, благодаря Степану, лежала по тамошним понятиям неплохая сумма денег, и не успела я ничего сообразить, как кто-то вырвал ее из моих рук и побежал. Вовка рванул за ним, ему подставили подножку, загоготали, начали пинать, я рванула к Вовке, на ходу сообразив крикнуть «Степан».

Что было потом – не расскажешь. Какой-то вихрь пронесся над толпой, мельтешение рук, ног, лиц, и когда мы с Вовкой поднялись на ноги, вокруг лежали тела парней с окровавленными лицами, перебитыми руками и ногами. Все это шевелилось, и взгляды, которые мы встречали, были направлены на стоящего рядом с нами Степана и исполнены дикого животного ужаса. Степан протянул мне сумочку, сказал: «Пойдемте отсюда»,– и, расшвыривая ногами лежащих, повел нас прочь. Сзади раздались какие-то звуки, мы оглянулись, в нас летели камни, которые исчезали в ярких вспышках света, как давешняя машина. В руках Степана, незнамо как, возникли два огромных пистолета, раздались выстрелы, две машины сзади нас взорвались и загорелись. Потом еще взорвалось что-то вроде бомбы или гранаты. И стало тихо и безлюдно.

Неделю мы с Вовкой приходили в себя. Но бес приключений не давал покоя. И на этот раз мы выбрали Рим.

Кто не был в Риме, тот не видел красоты мира. Храмы, сосны, Форум, Ватикан, сам воздух, который придавал неизъяснимые краски и очарование всему, что встречал взгляд. О Риме не рассказать словами – его надо видеть, слышать, обонять. И я дала себе слово, когда стану взрослой, обязательно приеду сюда и не один раз.

А потом мы полюбили Испанию. Маленький городок Камбрильс южнее Барселоны приютил нас. По два-три часа мы бродили по пустынным пляжам, маленьким улочкам, то безлюдным, то полных беспокойных туристов и вальяжных испанцев, обедали в ресторанах на набережной с их великолепной морской кухней и радовались солнцу и морю, в еще холодные волны которого я входила порой по колено. Стояла, блаженно щурилась, подпрыгивала при слишком высокой волне и кричала Вовке: «Я хочу здесь жить». На что он невозмутимо бормотал: «Сонное царство». В ответ я пинала море, стараясь, чтобы брызги попадали на Вовку. Оно отскакивал, и мы заливались хохотом.

О том, где мы тогда были, и что с нами было, можно говорить до бесконечности. Но подходил к концу последний класс школы. Надо думать о взрослой жизни, куда мы неминуемо вступали. И наши экскурсии пришлось на время прекратить. Знать бы тогда, что ждет впереди.

Сюра девятая

Конец года, последний звонок, экзамены, ЕГЭ и прочая мутотень, о чем и писать неохота. Когда вся эта чехарда закончилась, перед поступлением в ВУЗ выпал месяц отдыха, и отец решил исполнить свою давнюю мечту и прокатиться по Золотому кольцу России, исполнив заодно родительский долг – приобщение меня к славному прошлому страны. Честно говоря, в поход я собралась с удовольствием – устала. Устала от зубрежки, недосыпания, слов мутного Степана, и даже с Вовкой перед поездкой попрощалась наскоро – прижалась головой к его груди, чмокнула, слабо улыбнулась, пошевелила пальчиками на прощание и медленно побрела к дому.

Потом были Владимир, Суздаль, Иваново, Кострома, их соборы, монастыри, крепости. Селфи, отели и удивительный покой на сердце, когда однажды мы заночевали в машине, свернув в сумерках на проселочную дорогу, и в тех же сумерках проснулись и встречали восход солнца. Для жителя города это было как в сказке. Вставало солнце, и медленно поднимался туман, зыбкие сосны выходили, как в сказке, из тьмы, и звонко пели птицы над головой, обещая знойный полдень. И был то, как оказалось, последний светлый миг в моей и многих других жизней.

На полпути к Ярославлю из полудремы меня вырвало чертыхание отца. Ничего не понимая, я спросила: «Ты что, пап?» – И сердце мое опустилось, когда встретила его потеряный взгляд. И дрожь прошла по телу, когда увидела я, что не держали его руки руль, а машина сама управляла собой. Сунув руку под сиденье, отец достал пистолет, который, оказывается, взял с собой в поездку, сунул его за пояс брюк, похлопал меня по руке и с окаменевшим лицом произнес «Будем ждать». Тем временем машина свернула на лесную дорогу и, проехав метров двести, остановилась. Впереди стоял Степан.

Медленно вышли мы из машины, встали рядом друг с другом, отец сжал мою ладонь. И здесь случилось то, чего никто из нас не ожидал. Медленно, словно во сне и не по-человечески – не сохраняя равновесие, как сделал бы любой из нас, Степан опустился на колени и глухо произнес: «Люди, я принес вам горе». – И опустил голову.

Долго стоял он так, на коленях. Потом встал и пошел вглубь леса, рукой пригласив нас следовать за ним. Сидя на поваленном дереве, он долго молчал. Мы с отцом стояли перед ним. Потом заговорил.

– Мне пришел сигнал, что через сотни лет Галактика войдет облако стабильности, которая стоит на ее пути во Вселенной. Еще через тысячу лет в это облако погрузится ваша солнечная система. При этом повысится устойчивость физических структур – радиоактивных элементов и крупных органических молекул. Это приведет к гибели всех биологических структур – растений, животных, людей. Всех без исключения. Может быть, какие-то простейшие организмы смогут приспособиться, изменив свои генетические коды, и тогда эволюция жизни начнется сначала, но тому, что живо сейчас, помочь невозможно. Те, кто меня создал, нашли способ спасти на планете разум. Не жизнь и людей, но разум. Нейроны отличны от биологических клеток, и их еще можно спасти. По сути, ваша эволюция перепрыгнет через десятки миллионов лет. Скоро они придут сюда, чтобы предложить вам выход. Насколько я могу судить, речь идет о нескольких днях. Что они принесут, я не знаю. Вам следует быть готовыми ко всему.

Он еще раз посмотрел потеряно на нас и исчез.

Вернувшись к машине, мы долго молчали. «Бред какой-то – сказала я – с чего мы должны ему верить. Солнце светит, сосны растут, облака плывут. Чепуха. Не верю».

– Верить или не верить, это дело второе. Первое – надо позвонить – возразил отец. Он достал телефон, набрал номер, включил громкую связь.

– Товарищ генерал, говорит полковник Звягинцев, отец Юли, мы недавно у вас были. Речь шла о Степане.

– Слушаю – раздался голос Коршуна.

– Три минуты назад состоялась встреча с объектом. По его словам ему дали понять, что через сотни или тысячи лет край Галактики войдет в некую зону стабильности и это приведет к гибели жизни на Земле. По его словам его создатели прибудут сюда, чтобы спасти разум. Не людей, но разум, так он сказал. И добавил, что мы должны быть готовы ко всему.

– Где вы, полковник?

– Шоссе Р-132 не доезжая деревни Анисимово перед Ярославлем.

– Езжайте к Ярославлю. Вас встретят и сопроводят ко мне. Машину ведите аккуратно, не спешите. Все время будьте на связи.

Не выключая телефон, отец тронул машину, не торопясь выехал из леса и так медленно поехал в сторону города. Встретив мой недоуменный взгляд, пояснил: «Рисковать нельзя. Все может быть очень серьезно».

На въезде в город нас встретили. Повинуясь жезлу инспектора ГАИ, мы остановились около трех полицейских машин. Подбежавший, судя по звездочкам на погонах майор, козырнул, представился, спросил: «Полковник Звягинцев»?

– Так точно.

– По заданию ФСО мы будет сопровождать вас до Москвы. Там вас встретят. Нам открыта зеленая улица.

Что такое зеленая улица я поняла лишь тогда, когда впереди нас на бешеной скорости ехали две милицейские машины, завывая сиренами и сверкая мигалками, и еще одна неслась сзади. Все встречные и попутные автомобили сворачивали на обочину и останавливались. А наша кавалькада неслась посреди шоссе, и постепенно тревога вползала в сердце. То здесь, то там на краю дороги попадались патрули полиции, стоящие на вытяжку и отдавая честь, все перекрестки на пути были заблокированы, а города и поселки, через которые мы пролетали, казались застывшими: люди и все те же стоящие на обочинах машины полицейские, легковые и грузовые.

При въезде в Москву наш конвой, не останавливаясь, сменился, и уже в сопровождении, по меньшей мере, пяти машин мы доехали до домика генерала.

Он стоял на крыльце, и лицо его было мрачным. Молча он провел нас в известную по прежнему визиту комнату, встал около стола, требовательно взглянул на отца.

– Говорите со всеми подробностями.

Отец прокашлялся и начал: «В десять часов сорок минут на полпути от Костромы до Ярославля наша машина перестала слушаться руля. Заехала на лесную дорогу. Когда остановилась, впереди стоял объект. Мы вышли, встали перед ним. Он долго молчал, потом опустился на колени и произнес: «Люди, я принес вам горе». Потом указал нам следовать за ним и в лесу сказал, что получил послание его создателей, в котором сообщалось, что наша галактика в скором времени войдет в некое облако стабильности. Это, по его словам, точнее полученному сообщению, приведет к повышению устойчивости физических элементов, в том числе крупных органических молекул, расположенных в биологических ДНК. По этой причине жизни на Земле и вместе с нею людям грозит гибель. Его создатели якобы нашли способ сохранения человеческого разума. Не людей, но разума или нейронных сетей – это он повторил. Еще добавил, вскоре они прибудут на Землю, чтобы что-то сделать. И что сам он не в силах нам помочь. Потом исчез».

Долго стоял Коршун, опираясь на стол руками, потом пошел к куче телефонов, поднял трубку красного из них и произнес: «Товарищ президент, говорит генерал Коршунов. Объект вышел на девочку, о которой я вам говорил, ей и ее отцу сообщил, что планете грозит беда, и его создатели скоро прибудут сюда, чтобы спасти разум. Не людей, но разум, так он сказал».

Какое-то время еще он стоял, прижимая трубку к уху, слушал, потом положил ее на место, обернулся к нам: «Едем в Кремль, все вместе».

Снова кавалькада, из тех же пяти машин, вой сирен, мельтешение огней на крышах автомобилей, усталость и горькое предчувствие всамделишной беды, которой не будет ни конца, ни края.

Нас встречали серьезные дяденьки в строгих черных костюмах. «Как денди лондонский одет» вспомнилась мне невесть откуда всплывшая в памяти фраза, при взгляде на них, когда мы шли по кремлевским коридорам, нигде не задерживаясь, даже перед последней дверью. Известный всему миру человек встретил нас посреди кабинета, поздоровался со всеми нами за руку, даже со мной, предложил сесть за стол и, словно вторя Коршуну, произнес: «Расскажите все подробно, пожалуйста».

Отец повторил все, что раньше говорил на дачке в Подмосковье. «Ты можешь что-нибудь добавить, – обратился ко мне президент. Я отрицательно покачала головой. – А твои впечатления, о чем думала, что показалось, когда его слушала?» – продолжил он.

– Нереальность – ответила я. – Как во сне. Хотелось проснуться. И еще не верилось.

– А – он запнулся -… Степан? Каким он был? Как всегда?

– Нет. Другой. Прежде он был мягок, а здесь окаменевший. А когда говорил, как будто думал о чем-то другом.

– Можно ли ему верить? – взгляд хозяина прошелся по нашим с отцом лицам.

– Не знаю – ответил отец. – Слишком страшно, и то, и другое.

– Да… Все слишком. А ты, Юля, можешь ли ты пригласить его сюда?

– Не знаю. А надо? Ведь он… а здесь… – И я обвела взглядом кабинет.

– Надо. Нужна ясность.

– Хорошо, попробую. –

Я ненадолго замолчала, а потом произнесла: «Степан». – Минуту спустя, снова: «Степан, пожалуйста».

Долго, очень долго ничего не происходило. То один, то другой из нас обводил взглядом кабинет, а потом снова опускал глаза, но вот в углу комнаты появилась серая дымка и медленно, словно нехотя сгустилась до облика Степана, который стоял, молча глядя на меня. Мы все встали, подошли к нему, остановились в шагах трех-четырех.

– Степан – с тобой хотят поговорить, – прошептала я.

– Зачем? Я все сказал.

– Это…

– Я знаю, кто это. С ними мне говорить не о чем.

– Но это важно.

– Юля, когда ты склоняешься в лесу над муравейником, тебе нет дела, кто там главный муравей.

После долгого молчания заговорил хозяин кабинета.

– Почему мы должны вам верить? О спасении или использовании людей идет речь – вот в чем вопрос? Может быть те, кто выше нас, хотят питаться нашими мыслями и чувствами, как мы питаемся мясом животных и зернами трав? Знаете ли вы, что на самом деле нас ждет?

– Я не верю тому, что вы говорите. Вы питаетесь мясом, потому что сами состоите из мяса. Но души ваши питаются теми мыслями, которые вы себе создаете. Те, кто выше вас, в вас не нуждаются, чтобы быть.

– Вера – это не знание. Это атрибут его отсутствия и предпочтений. Вы предпочитаете верить, потому что так проще вам. Но почему мы должны вам верить?

– Мне все равно, верите вы или нет. Я сказал, что должен был сказать. У тебя есть личные просьбы, Юля?

– Что нам делать? Всем нам?

– Что бы вы ни делали – все бесполезно. Ничто ни от кого не зависит. Все в божьих руках.

– А когда они придут?

– Не знаю. Не думаю, что долго. Может быть даже дни. У них другое время.

И он пропал.

Хозяин кабинета долго стоял, склонив голову. Потом подошел к одному из телефонов, поднял трубку, произнес соедините меня с господином… Через две-три минуты мы услышали.

– Здравствуйте господин президент. Я не могу не сообщить вам. По непроверенным данным в течение ближайших дней или недель на Земле возможно появление инопланетной цивилизации. По тем же данным Земле угрожает космическая катастрофа, и они прибудут спасти человеческий разум. Не людей, но разум – так звучало. Источник этой информации должен быть известен вашим компетентным органам по событиям конца прошлого века на нашем Урале. Вам подтвердят. Я намерен сообщить вам, господин президент, что принимаю все меры в обеспечении безопасности своего народа. Они ни в коей мере не несут угрозу вашей стране. Надеюсь, когда вы получите подтверждение о существовании источника информации, вы свяжетесь со мной. Я полагаю, что только наши две страны, господин президент, способны понять, что происходит и взять ответственность на себя.

Потом он распорядился вызвать немедленно к себе министра обороны и знаком дал понять нам, чтобы мы ушли.

Когда в дверях я обернулась, он сидел, неподвижно уставясь в окно, и лицо его было серым-серым.

Перед тем как усесться в машину и ехать обратно, Коршун попросил нас прежде заехать к нему на дачу. Всю дорогу он молчал, а в доме перед знакомым самоваром, тщательно подбирая слова, заговорил.

– Я слишком долго работаю по этой теме, слишком многое читал, разговаривал с людьми от колдунов до академиков и думал, думал, думал. Я не льщу себя надеждой, что сам я великого ума, но во мне невольно сложилось впечатление или ощущение предопределенности происходящего с нами в отношениях с той силой, которая воплощена в сущности, подносящей себя под известным вам обликом и именем. Она, на мой взгляд, вступает в контакт или, точнее говоря, благоволит не просто к тем людям, которые отмечены, на мой взгляд, благородством, но к тем из них, кто чуток, кто способен ощущать непредставимое, воспринимать сверхъестественное не как нечто ужасное, от которого следует держаться подальше, но как не то чтобы близкое, но угадываемое и способное к контакту.

Наверное, я говорю слишком много слов, да толку в них нет. Есть другое. Есть тонкие таинственные связи меж контуром и запахом цветка сказал один поэт. Есть тонкие таинственные связи между силами, которые выше нашего понимания, и нами, нашим рассудком, нашей способностью чувствовать непостигаемое. Одним словом, Юля, возможно, ты способна к чувственному восприятию реальности, предощущению событий и оценке их. Я, конечно, подниму на ноги всех экстрасенсов, от которых, честно говоря, я не вижу никакого толку, колдунов и шаманов, некоторые из них, к слову, обладают даром предвидения. Разбужу всех этих самовлюбленных и, к сожалению, бестолковых в данном вопросе профессоров и академиков, чтобы попробовать угадать, что нас может ждать. Но к тебе, Юля, у меня особое внимание. Какой-то внутренний голос шепчет мне, что то, что происходит с тобой, все это неспроста. И дело даже не в так называемом Степане, но, боюсь этого слова, – в том, кто или что стоит за ним и знает о тебе.

Будь внимательна и осторожна. И большая просьба к тебе любые свои ощущения, настороженность, предчувствия сообщай, пожалуйста, мне. Все может быть очень серьезно, любая мелочь может стать огромной.

Не верится, – глухо продолжил он. – Как ты там говорила, Юля. Солнце светит, сосны растут, птички поют. А где-то там, в глубине неба на нас наползает ужас. Дай бог, чтобы это было неправдой.

Надо же, мы думали, что мы владыки Неба. Что посадим яблони на Марсе. Что истребим всю нечисть во Вселенной и воспитаем тех, кто младше нас. А оказалось, что мы – кузнечики, и те, кто нас обогнал, вершат нашу судьбу по своему усмотрению.

И уже не нам, но как бы про себя и еле слышно он добавил.

– Когда боги спускаются на землю, люди падают ниц. Тварная ничтожность перед небом, охватывает жалкий человеческий разум.

– Впрочем, достаточно. Вот тебе, Юля, мой телефон, – он протянул визитку с короткими словами «Коршунов Петр Алексеевич» и номером телефона. – Звони в любой время дня и ночи. От нас, как говорится, ничего не зависит. Будет жить, как жили. И встречать то, что будет, как сможем.

На этом мы расстались. Генерал проводил нас до нашей машины и распорядился сопровождать нас с той же сиреной и мигалками. По дороге домой я уснула, привалившись к отцовскому плечу.

Сюра десятая

Два дня было тихо. Ничего не происходило, новое не появлялось. Как всегда где-то были пожары, где-то наводнения, одни страны готовились воевать, другие воевали, люди пахали землю, стояли у станков, бегали по магазинам, ругались и мирились, танцевали и пели песни. На второй день, когда предки были на работе, не в силах нести в себе доставшийся груз, я позвонила Вовке.

– Привет.

– Привет.

– Ты один?

– Да.

– Что делаешь?

– На компе играю.

– Жди. Скоро приду.

Тщательно одевшись и заглянув для уверенности в календарик, я вышла из дому, купила по дороге пирожные и, спустя минут пятнадцать, пришла к Вовке. Чмокнувшись в прихожей, прошли на кухню, где за чаем с пирожными я все рассказала.

– Как ты думаешь, что будет, Вовка?

– Непонятно. Может это блеф? Все же тихо и спокойно.

– Сейчас да, а завтра? И вообще, как все это началось, все идет наперекосяк. Не так, как обычно. Как будто кто-то дергает за веревочки, и мы пляшем.

– Степан?

– Может и он. Вдалбливает нам в голову всякую ересь, а мы рты разинули.

– Но ведь он сущность, как говорил тебе Коршун, притворяется человеком. А раз он сущность, а не человек, может быть, он говорит правду.

– С таким же успехом и неправду. С чего мы должны ему верить? Если он сущность, значит он из другого мира и ему, по сути, какое дело до нас.

Мы сидели за столом друг напротив друга. Перебрасывались ничего не значащими словами, от которых в этом мире ничего не зависело, но постепенно, потихоньку руки наши скользили по столу друг к другу, потом сплелись, на лицах появились улыбки, не сговариваясь, мы встали и пошли в Вовкину комнату. Там в кресле я села к нему на колени, прижала к себе его голову и тихо гладила, пока он гладил мои плечи, руки, колени. Поцелуи становились все жарче, мысли туманились и последнее, что я помню, это как я стала снимать с Вовки майку, а он расстегивать пуговки на моей блузке. И потом в кровати, сбросив на пол одеяло, я впервые ощутила тяжесть Вовкиного тела, его копошение где-то там внизу и легкую боль, когда он вошел в меня. Когда Вовка успокоился, мы еще долго тихо лежали, словно прислушиваясь к себе, потом взглянули в глаза другу. «Ты как?» – спросила я. «Я ничего не понял»,– ответил Вовка. «Я тоже» – прошептала я. И мы захихикали, прижавшись лбами друг к другу, как два барашка. Потом встали, сходили в душ, простыню со следами греха и во избежание дурных коллизий, я скомкала и спрятала в рюкзачок, чтобы по дороге выбросить. Попили снова чай, где Вовка, чуть не поперхнувшись от охватившей его внезапно мысли воскликнул: «Слушай, а вдруг? – глаза его вперились в меня. Отчего я только улыбнулась и ответила: «Все нормально, сегодня можно», – про себя, как взрослая женщина, подумав, – «Вот они мужчины, сначала делают, а потом думают, а мы должны все предусмотреть».

Потом мы снова пошли в комнату, где все повторилось, но уже медленно, как бы прислушиваясь к каждому движению, ощущению, впитывая их и запоминая. И еще долго, уже одевшись, я сидела у него на коленях и ни о чем не думала, пока Вовка целовал меня и гладил, мимоходом произнеся: «А знаешь, у тебя глаза стали голубее, чем раньше. Я ведь не зря называю тебя синичкой, потому что у тебя глаза синеватые. А сейчас ты стала еще синичней», – на что щелкнула его по лбу.

Я шла домой и мысли и сердце были полны воспоминаний о новых ощущениях и новой «я», которой я стала и мимоходом мелькнула мысль, что теперь я готова к тому, что предрекает Степан. И даже если случится что-то самое страшное, я знаю, что такое любовь.

Вечером, дома, все было вроде бы как обычно, но я не раз ловила на себе внимательный мамулин взгляд, никак не реагируя на него. И в зеркале, мимо которого никогда не проходила спокойно, внимательно посмотрела в свои глаза и убедилась, что Вовка прав – они стали голубее. «Это потому что я стал взрослая», – подумала я.

А на следующий день взорвался интернет. Как всегда за завтраком после того, как предки ушли на работу, я открыла в смартфоне последние новости и застыла: везде было одно и тоже: с неба спускался огромный белесый шар.

Сюра одиннадцатая

Всюду было одно и то же: с неба спускался огромный белесый шар. Неисчислимы отклики «инопланетяне, цивилизация» неслись отовсюду – из России, Европы, Америки, Китая. Сфера – сразу прозвучало это слово и закрепилось. Бесчисленная муть вылезла из всех щелей в интернете, и тысячи провидцев и пророков стали возвещать о конце света – одни, о эре благоденствия – другие. И только несколько человек на Земле знали, вернее догадывались, что все это означает, и страшились того неизвестного и неотвратимого, что нас ждет.

Огромный белый шар, искаженные восторгом и страхом лица мелькали на экране телевизора, но другие картины, сменяя друг друга, росли и пропадали перед моими глазами.

И видела я, как бурлил первозданный бульон в морской пене и росли, распадались на части и снова росли животворные капли. Как сплетались они в невыразимые цепи и появлялись кораллы, водоросли и рыбы. Как выползали эти водоросли и рыбы на песок и камни, судорожно цепляясь за негостеприимную твердь. Как росли и постепенно вздымались к небу травы и деревья, и ящерицы вырастали в динозавров и учились летать по небу. Как черная мгла однажды закрыла солнце, и пало все, что было живое, кроме мелких грызунов. Как неисчислимую поросль породили последние – крупную и мелкую, и обезьян среди них.

И как спустились однажды с неба белые шары и через многие-многие годы поникли зеленые травы и высокие деревья, замедлили птицы свой полет и уныло ложились на прежде ласковую землю без сил могучие слоны, храбрые львы и юркие муравьи. И жизнь исчезла.

И видела я, как вставали на ноги жалкие обезьяны, как толпой налетали они на диких зверей ради куска мяса, и стучали камнями о камни, добывая огонь. Как научились они говорить и думать, строить дома, пахать землю и пасти животных ради того, чтобы жить. Как шли они племя на племя и народ на народ, чтобы победитель меньше пахал, и сеял, и пас скот. Как росли великие города, и плавились их камни в пламени войн. Как все сильнее становился человек и научился плавать по морям и летать по небу. И как пронзил он небо ракетами и окружил планету роем антенн, объединивших все человечество.

И как спустились однажды с неба белые шары, и через многие-многие годы рассыпались гордые города, утратили смысл высокие мечты, и как из последних сил шли люди к белым шарам и пропадали в них. И люди исчезли.

«Вовка», молнией пронизал мысль. Взяла телефон, позвонила. Трубка долго молчала. Наконец раздался голос.

– Привет.

– Привет. Ты видел?

– Конечно. Мы с пацанами смотрим. Слушай, выходит он был прав. Я тут пацанам рассказал – что теперь скрывать – они в шоке.

– Ты хоть понимаешь, что это, если это правда

– Он же сам говорил – тысячи лет. Нам хватит.

– А другим? Ты хоть понимаешь, что это конец. Что здесь не мультики, не сказки. Что все напрасно, что было, что есть, все бесполезно. Мне страшно, Вовка.

– Что будет, то будет. Но сидеть и ждать, так нельзя. И потом, мало ли что он говорил. Так что, во-первых, не хнычь, а во-вторых, не горюй. Надо просто думать, что делать. Ну, пока, у нас дела. Да, как ты?

– Нормально. Даже не верится.

– Мне тоже. Надо же, мы стали взрослые, – это он уже прошептал, чтобы мальчишки не слышали. – Ну ладно, пока.

Потом позвонила мама. В голосе страх и тревога.

– Ты как, Юленька?

– Нормально.

– Ты видела…?

– Конечно.

– И с тобой все хорошо?

– Мама. Со мной все хорошо. Я такая же, как и все. И если со мной это началось раньше, чем с другими, это не значит, что я особенная. Просто жутко, пророчество сбывается. Одно утешает: всем миром падаем в пропасть. Они еще этого не знают, но скоро узнают.

– Наверное. А я до отца не могу дозвониться. Все время короткие гудки. И из рук все валится. Домой бы пошла, да подумала, если все разойдутся по домам, тогда совсем все рухнет. Главное дома делать нечего, только ждать неизвестно чего. Но, наверное, все-таки приду – будем ждать вместе.

Она пришла где-то через час. И мы сидели и смотрели на эти шары, которые спускались в Европе, Африке, Китае и Индии, и у нас под Воронежем. Звонили то отцу, то Вовке, но никто не отвечал. От отца в обед, правда, пришла эсемеска – «со мной все хорошо, не волнуйтесь. Пишите, как у вас дела. Мы все в запарке, позвонить некогда».

А Вовкин телефон всегда отвечал противным голосом: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Спать с мамой мы легли вместе. Ночью раздался писк моего смартфона. Вместе с мамой мы со страхом смотрели на экран, где в вацапе от Вовки было написано.

– Синичка. Говорить не могу, мы в засаде. Сейчас с пацанами пойдем на прорыв к Сфере. Она окружена солдатами, но мы нашли проход. Мы все о ней узнаем, и когда вернусь, я все расскажу тебе. Не волнуйся. Люблю. Все будет хорошо.

Я тут же нажала кнопку вызова – ответа не было. Написала, путая буквы, «Вовка не делай этого, стой, пожалуйста. Ради меня стой». Но значка о получении сообщения не было. А я все писала и писала «Вовка, Вовка, Вовка».

А Вовка молчал.

Утром, не сговариваясь, мы пошли с мамой к Вовкиным родителям. Опухшие глаза его матери и каменное лицо отца встретили нас и были ответом на непрозвучавший вопрос. Как и нам, он написал им, что с друзьями едет к Сфере, и потом тишина. И так было во всех домах его друзей, которые они обошли.

А Вовка молчал.

Потерянные, с черными тенями под глазами мы с мамой, вернувшись домой, наконец-то дозвонились до отца. С облегчением вздохнули, когда услышали его голос и успокоились, узнав, что через час он приедет домой.

Первым делом, после того, как уткнулась головой в папкино плечо и отшмыгала носиком, я проревела: «Папка, Вовка уехал с мальчишками в Сферу, и всю ночь молчит. Я боюсь. Как он там?».

Ничего не ответил отец, лишь переглянулся с мамой, вздохнул вместе со мной и ответил, что никто ничего не знает. А если кто и знает, то это генерал. Попробуй позвонить, если дозвонимся.

Со страхом смотрела я на карточку с номером телефона, которую Коршун дал мне на прощание. Боялась. Пока ничего не знаешь, есть надежда, что все обойдется, а вдруг Коршун убьет эту надежду. Молча протянула телефон и карточку отцу. Он все понял, набрал номер. Поздоровался, объяснил, почему звонит, потом включил громкую связь, и я услышала колос Коршуна.

– Юля, ты меня слышишь?

– Да дядя Петя.

– У тебя все нормально?

– Да, вот только Вовка?

– Я понял. Когда было сообщение?

– В три часа ночи, минут пять-десять четвертого. Я сейчас посмотрю на вацапе.

– Не надо, достаточно. Вчера мы окружили Сферу кольцом из ближайшей дивизии. Многих переловили, кое-кто ускользнул. Я разберусь, когда найдем, узнаешь. И еще Юля. Ты не могла бы выйти на связь со Степаном. Что он может сказать начет Сферы. Да и с Володей может быть поможет, ничего нельзя отвергать.

– Я попробую, дядя Петя.

– Вот и хорошо. А потом позвони мне. В любом случае позвони.

Выключив телефон, я глубоко вздохнула, как перед прыжком с трамплина в воду, и произнесла: «Степан». Ничего. Снова: «Степан, пожалуйста». Снова ничего. Говорить не хотелось. Я просто написала Коршуну, что Степан не приходит. Дождалась получения двух галочек в вацапе и медленно пошла в свою комнату, где уселась в кресло, прижав колени к подбородку. И плакала, плакала, плакала.

Вечером ко мне пришли отец с мамой. Обняли меня с двух сторон. На мой вопросительный взгляд отец ответил, что Вовку пока не нашли.

Вовка… Вовка … Вовка…

Сюра двенадцатая –

Он появился в нашем классе где-то ближе к новому году. Его девятый Г расформировали, учеников распределили по оставшимся, его определили к нам в девятый А – элитный класс, который есть в каждой школе. Честно говоря, никакого внимания он не привлек ни моего, ни других. Единственное, что помню, в первый же день он сломал лыжи на уроке физкультуры и плелся за нами, пока мы скользили по лыжне. Ничем не выделялся, я его и в упор не видела, единственное – смотрел он на меня как-то испуганно, а может это мне так казалось. В компаниях бы тих, с девчонками на классных вечеринках не танцевал, остроумием не блистал, в отличники не годился. Как-то раз, когда все прощались после катка, где мы катались почти всем классом, подошел ко мне и спросил, может ли проводить меня домой, на что я лишь молча покачала головой в разные стороны и отправилась восвояси, услышав вдогонку «жаль». И во второй раз также после катка в конце зимы попросил меня о том же. На что я, даже не помню почему – настроение видно было такое, – молча пожала плечами, «ладно мол» и он тихо побрел рядом, искоса посматривая на меня.

– Слушай, тебе же домой в другую сторону, вдруг вспомнила я. – Родители же выступят.

–Да нет, они нормальные. Просто спросят, почему так долго.

– И что скажешь?

– Что тебя провожал.

– Надо же велика работа. Кстати, коль напросился, понеси коньки.

– Давай. – Он сказал это так радостно, что мне стало смешно.

– Слушай, Вовка, а почему ты получил сегодня третью двойку по истории. Неужели так трудно выучить?

– Да нет, нетрудно. Просто историю не надо учить, ее надо понимать, надо знать не то, что было, а почему это было.

– А ты знаешь?

– Знаю.

– И почему?

– Потому что труд противен человеческой природе. Я еще не знаю, почему противен, но когда-нибудь узнаю. Понимаешь, ведь все эти войны, революции – это не для торжества справедливости, а для того, чтобы победители жили за счет побежденных. Возьми тех же коммунистов у нас. Они свергли царя, чтобы царствовать самим. А когда это у них не получилось, продали нашу страну со всеми потрохами. Только сейчас все как-то устаканивается, да и как долго еще будет.

– А война, а космос? Это же все при коммунистах.

– Не было бы их, не было бы и войны. Они раскололи людей. А так жили бы все страны одним миром по одним законам, не делились на правых и левых.

– И откуда ты такой умный, – не выдержала я.

– А я Ленина читаю, – он гордо улыбнулся.

– Ну да? Он же самый махровый коммунист?

– Ну и что. Он еще и философ. У него есть книга «Материализм и эмпириокритицизм». Ты знаешь, за вечер могу осилить только одну страницу, раз по десять перечитываю, пока пойму. Но зато потом мозги работают, будто их смазали. Хочешь, докажу, что бог есть, а потом, что его нет. И все это будет с железной логикой.

– Нет. Не надо. Ты лучше скажи, почему ты ко мне привязался?

Он долго молчал, потом еле слышно выдавил: «Ты не такая».

– Какая не такая? Страшная что ли?

– Ты что наоборот, – он поднял на меня глаза все с тем же испуганным выражением. – Как будто с Луны или другой звезды.

– Как это?

– У тебя движения не как у всех. Иногда, кажется, что ты должна упасть, а ты стоишь. И голос у тебя; у других звонкий, а у тебя тревожный, какая-то легкая хрипотца.

– И давно это с тобой? – с каким- то страхом спросила я.

– С третьего взгляда.

– Как это с третьего?

Он вздохнул как перед расстрелом, заговорил: «Первый раз просто увидел, что что-то с тобой не так. Потом в коридоре на перемене. А когда в третий раз – стал думать о тебе. Еще тогда, в Г классе».

На счастье мы подошли к моему дому и наспех, наверное, боясь того, что может произойти дальше, я выхватила из его руки пакет с коньками и со словами: Ну все, пришли, спасибо, пока», – быстренько пошла домой.

Дома за ужином не утерпела – что скрывалось за Вовкиными словами было понятно, – я спросила отца.

– Пап, а за что мужчины любят женщин, ну или мальчишки девчонок.

Он, недолго думая, ответил так, что мы с мамой поперхнулись.

– За широкие бедра и высокую грудь. А если при этом и личико приятное – вдвойне повезло.

– Засранец, – медленно проговорила мамочка. – Вот значит, за что ты меня полюбил.

– Это не я, это гены, подсознание.

– Знаю, где прячешь ты свои гены.

– Тихо, – у отца, в кои-то веки, прорезался командный голос. – Психологи давно определили, что в основе половой любви лежат половые инстинкты и не знать этого тебе врачу – стыдно. Отчего, вы думаете, искра вспыхивает между людьми – оттого что мозг дает сигнал: вот она – мать твоих детей. Или вот он – отец моего ребенка.

– Выходит, если у меня широкая попа и большая титьки, – это уже я встряла в перепалку, ибо предки могли шутливо пикироваться до утра, – я достойна любви? А если нет, то нет?

– Все у тебя в норме, если ты о себе. А когда подрастешь, вижу, будешь похожа на маму, и все мужики будут завидовать твоему будущему мужу. Что касается любви, то, что я прежде сказал, всего лишь первый сигнал. А потом в дело вступает душа. Здесь все сложнее, но хороший пример у тебя перед глазами, – и он, ткнув пальцем в сторону мамочки, широко ей улыбнулся.

С тех пор так и пошло. Вовка шел за мной – вдали – я не подавала виду, что его вижу, и не звала. Но потом привыкла и когда однажды не заметила его вихрастую голову после уроков позади себя, всполошилась, забегала глазами и вздрогнула, когда услышала рядом его голос: «Ты что-то потеряла?»

– Ой, напугал, идиот. Откуда ты взялся?

– Так, шел по другой стороне.

– Ну ладно, – я успокоилась, передохнула. – Раз ты здесь, давай погуляем. Домой неохота.

И мы пошли, плечом иногда касаясь другого плеча. И молчание было каким-то нетягостным, и взглядами, которые мы бросали друг на друга, мы поменялись – он смотрел на меня мягко и ласково, а я на него испуганно.

Зашли так далеко от дома, что возвращаться пришлось на автобусе. Там впервые наши лица сблизились, и я услышала слово «Синичка». Не поняла, спросила: «Что ты сказал?» Он ответил: «У тебя глаза иногда синие-синие. И сама ты как птичка – непоседливая. Поэтому синичка. И еще, когда я утром просыпаюсь, из пылинок в солнечном зайчике, от ветра из форточки складывается слово «Юля» и входит в меня. И внутри загорается лампочка и становится светло и тепло. А потом я иду в школу, и все продолжается».

Вечером, нырнув к маме в постель – отец, как порой бывает, дежурил сутки – я спросила: «Мам, папка вот говорил о любви, как мужчина. А как это по-женски?»

Она улыбнулась, прижала мою голову к себе: «А если по-женски – то ничего ни лучше, ни хуже этого нет. Это просто сладкая боль. Слаще ее нет ничего на свете, и больнее ее тоже ничего нет на свете».

После этого мы с Вовкой начали целоваться.

Я лежала и вспоминала все те слова, поступки, движения, мысли – чем жила я последний год. И страшная тревога и боль за пропавшего Вовку разрывали мне сердце.

Вовка… Вовка … Вовка…

Сюра тринадцатая

Когда утром я встала с постели, где лежала всю ночь одетая, первое, что увидела – листок бумаги на столе, которого там прежде не было.

Не ожидая ничего хорошего, я взяла его в руки и прочла.

Юля! Девочка!

Прости, что не могу прийти к тебе и помочь. По-вашему, я умираю. Я стал ненужным и силы мои кончаются. Меня хватило только на это письмо, и когда ты будет его читать, меня, наверное, уже не будет. Я стал ненужным. Теперь я знаю, что значит умирать в расцвете сил и лет. Когда, казалось, все только начинается. Но ты, Юля, не горюй. У тебя еще есть выход и может быть ты, если решишься, пойдешь к своему другу в тот новый мир, который вы должны были построить через миллионы лет. Спасибо тебе за все и прощай. Держись.

Степан.

Молча я протянула записку маме, когда та пришла ко мне. Даже не позавтракав, мы оделись и пошли к храму. Но даже дойти до него не смогли. Море людей, стоящих на коленях, окружали высокие стены, головы и руки их тянулись к золотым куполам, голос священника, громогласно усиленный динамиками разносился окрест.

– Помолимся братия, ибо готовит нам Бог испытание…

И вместе со всеми, опустившись на колени, вслед за ним произносили мы вещие слова, вошедшие в кровь с рождения.

– Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да приидет Царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

и остави нам долги наша,

якоже и мы оставляем должником нашим;

и не введи нас во искушение,

но избави нас от лукаваго.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.

Аминь.

И долго стояли на коленах. Но уже не к куполам – к небу были подняты глаза наши. И вспомнились мне слова Коршуна, оказавшиеся пророческими: «Тварная ничтожность охватывает жалкий разум людей, когда Небо спускается на землю».

Не помню, когда и как мы вернулись домой. С трудом проглотив насильно сунутый мне в рот кусок хлеба с колбасой, я свернулась калачиком на кровати и лежала без мыслей, без слез.

Отец, придя в обед с работы, о чем-то говорил с матерью, потом вдвоем они вошли ко мне, сели на кровать по краям от меня и, положив мне на плечо руку, отец сказал, что Коршун не нашел Вовку. И что те, кто входит в нее, не возвращаются. Он встал и ушел, а мама улеглась рядом со мной, обняла как в далеком детстве и лежала со мной до самой ночи.

А еще через два дня Вовка стал мне сниться.

Мы гуляли с ним по ночной Москве. Баловались, разговаривали. Иногда заходили в круглосуточные забегаловки, пили кофе, смотрели друг на друга. И целовались, целовались до умопомрачения. Я рассказывала ему, как прошел мой день, что было и чего не было из того, что я ожидала. А он говорил мне о Сфере. О том, что там его душа как вольная птица. Что он летает незримо над землей и видит все, что происходит. Что он может переселиться в любое сердце и стать тем, кто это сердце носит – мужчиной и женщиной, взрослым и ребенком, испытывать его чувства, говорить его слова. И все это, не взирая на цвет кожи, знание языка.

И еще мы любили друг друга, неистово и где только можно. На скамейках, спрятанных в тени деревьев, на нашей лифтовой площадке, в темных подворотнях. Любили так, словно каждый миг мог стать последним.

Я просыпалась утром счастливая. Мои губы еще хранили прикосновение его губ, кожа – прикосновение его рук, уши – звучание его слов, глаза – его лицо и его любящие глаза. Но однажды в страхе я закричала: стоя утром перед зеркалом в ванной я увидела на моей шее засос, поставленный Вовкой. Встревоженная мама вбежала ко мне, увидела, что видела я, обхватила меня. И на ее плече я билась в истерике, без конца повторяя: «Мы целовались во сне. Это было только во сне. Что со мной, мамочка?»

Отец, немедленно извещенный, позвонил через час и, как мог, успокоил нас. Как его заверили светила психологии и психиатрии такое бывает. Стигматами называют это в медицине, раны на теле от духовных, чаще всего религиозных переживаний, связанных с именем Христа. Я не стала говорить ему о снах, о том, как помню Вовкины прикосновения.

Но я позвонила Коршуну и все рассказала. Меня привезли к нему на известную дачу. Он встретил меня, сидя на ступенях крыльца, я уселась рядом и рассказала о снах, о прикосновениях, о Вовкиных рассказах. Все, что только могла вспомнить

– Я подопытный кролик, дядя Петя, Да?

– Ты не одна такая, – ответил генерал. – Все, кто попадает в Сферу, является во сне к живущим. Уверен, к своим родителям Володя приходит также. Разве что реже и встречи эти не столь насыщены, как с тобой. Тебя он любит. Они, те, кто там, сохранили свои души, что собственно и говорил тогда Степан. А мы? – мы не знаем, что делать и как нам жить теперь.

Мы стараемся отговаривать тех, кто идет в Сферу, говорим о жизни земной, об отцах и матерях, о детях, о любимых. Кто-то слушает, кто-то нет. Единственное, что мы не допускаем, это выстрелы в Сферу. Каюсь, в первый день мы сами открыли огонь. Вызвали танки и открыли. Через мгновение от этих танков и танкистов ничего не осталось. Три кордона стоят вокруг нее, созданы три прохода и три дороги, где круглосуточно дежурят психологи. На каждой дороге поставили часовни, и святые отцы отпевают вживую уходящих. Но люди все идут и идут, больные и здоровые, с детьми и умирающие. Они думают, что там рай, но рая там нет. Там просто на новой ступени все те же распри, любовь и боль.

В Европе и Америке вход свободен. В Китае по уходящим бьют из пулеметов. Но каждую ночь до половины солдат, что окружают тамошнюю Сферу, сами уходят в нее.

Люди делятся на тех, кто остается людьми, и тех, кто устал и не хочет ими быть.

Единственное, чем могу помочь тебе, Юля, – это поставить слежку за тобой, , как бы грубо это не звучало. Тогда через несколько дней мы сможем узнать, где ты настоящая на самом деле – спишь или гуляешь с Володей. Ставить? – он устало посмотрел в мои глаза.

Я только кивнула головой в ответ. Ставьте, мол.

Через три дня он позвонил и сказал, что я везде настоящая.

– Ты спишь, и на самом деле это ты, когда ты спишь. И ты ходишь с Володей по ночам, разговариваешь, целуешься. И это тоже ты – настоящая, живая. Над нами не ставят опыт, Юля. Нас просто делают другими. Наверное, когда боги спускались к первобытным зверям и учили их растить хлеб, они тоже несли страх и ужас. Но так появились люди. Наверное, с нами происходит то же самое, кем-нибудь мы да станем.

Вот и все, что я могу сказать. Больше я ничем помочь не могу. Прощай Юля, и да поможет тебе Небо.

– Прощайте, дядя Петя. Спасибо.

Сюра четырнадцатая, последняя

Но мы встретились.

Через три месяца, обреченно глядя на две полоски индикатора беременности, я не смела поднять глаза на маму, которая сидела рядом со мной и так же, как я, молчала.

– Это Вовка. Только Вовка – еле слышно промолвила я. – Мы любим друг друга.

Она обнимала и гладила меня и ничего не говорила.

– Мама, а вдруг во мне не человек?

– Нет. Не смей так думать. Не смей. Так не бывает.

– Не смей. Так не бывает. – Сказал и генерал Коршунов, когда приехал после моего звонка. – По-человечески это чудо, Юля, и значит, все будет хорошо. Те, кто пришли к нам, не несут нам зла. Просто мы не знаем, что они несут, и потому боимся. Что касается нас, мы сделаем все, чтобы у тебя все было хорошо.

На следующий день соседка тетя Вера пришла прощаться. Сказала, что ее квартира понадобилась для каких-то государственных соображений. – При этом она пытливо переводила глаза с меня на маму и обратно. – И что ей выделили такую же в пределах Садового кольца. Через два дня она съехала, а в ее бывшую квартиру занесли какие-то шкафы, коробки, ящики. И вскоре там появились две женщины. Сам Коршунов приехал представить их – акушерку и гинеколога. С того дня два человека, меняя друг друга, дежурили там постоянно. Меня полностью обследовали, оказалось, что во мне мальчик, каким-то образом ухитрились взять ДНК с ребеночка, и подтвердили, что в нем Вовкины ДНК.

«Я думаю, что это неспроста, – говорил генерал. – Иногда мне кажется, что все, что происходило и происходит с тобой, не случайно, Юля. Что у Неба на тебя большие планы. И тебе и твоему будущему сыну в этих планах, возможно, отведена особая роль».

Богородица – услышала я после одного из обследований в соседней квартире. И снова я молча плакала, и с мамой, и с Вовкой, когда встретилась с ним ночью во сне.

«Я не хочу. Я хочу быть просто мамой. Хочу с ним баловаться и быть строгой. Я не хочу ему судьбы Христа», – твердила я. А они лишь объясняли мне, что не было никакого Христа, что все это выдумки. Я стараюсь им верить, и боюсь, что они ошибаются.

Я знаю одно, когда мой сыночек подрастет, я напишу ему письмо, где расскажу о себе и его отце. И оставлю маленького Вовку папуле и мамочке, а сама уйду к большому Вовке, если он будет по-прежнему по ночам приходить ко мне. И даже если не будет, я уйду в Сферу искать его, и сделаю все, чтобы найти. Потому что так получилось, что наша детская игра с Вовкой в любовь оказалась самым светлым, самым ярким и самым счастливым мгновением, которое только и может быть в жизни и ради которого стоит жить.

А может быть, уйду к нему вместе с маленьким Вовкой.

Небо, почему горька милость твоя?